Ольга Литаврина

Пока мы рядом (сборник)

Пока мы рядом

Созидающий башню сорвется,

Будет стремителен лет,

И на дне мирового колодца

Он безумье свое проклянет.

Разрушающий будет раздавлен,

Опрокинут обломками плит.

И, всевидящим небом оставлен, —

Он о муке своей возопит.

А ушедший в глухие пещеры

Или к звездам тихой реки,

Неожиданно встретит пантеры

Наводящие ужас зрачки.

Не избегнешь ты доли кровавой,

Что земным предназначила твердь.

Но молчи: несравненное право —

Самому выбирать свою смерть.

Н.С. Гумилев

Глава 1

Сотников

Понедельник. 27 августа

Все в этот день, как нарочно, шло через пень-колоду. С утра я, Кирилл Сотников, журналист столичной газеты «НМ» – «Новости Москвы», с трудом продрав глаза после вчерашнего «мальчишника» по поводу возвращения из отпуска, убедился, что особенно торопиться мне незачем. В редакцию я уже опоздал и придется придумывать очередные «объективные» причины, а говоря проще, заниматься враньем, чего в последнее время – увы! – и так хватало в моей жизни.

Врать я разрешал себе в основном женщинам, тем, которые особенно мне досаждали: просто хотелось избежать лишних истерик.

По отношению же к любимому делу я старался свести вранье до минимума. Поэтому я все же начал поторапливаться. Наспех перехватив чая с бутербродом (никогда не любил кофе), я выбежал из дома, надеясь быстренько домчаться до работы на своем еще вполне приличном «Лендкрузере». Но «пень-колода» упорно брала свое: невезуха продолжалась. Машина не завелась, выяснять причину было некогда, и мне, избалованному кожаным салоном, пришлось тащиться в метро, как какому-нибудь среднему московскому инженеру.

В итоге в редакции я появился поздно, в скверном настроении и с «особенной» головной болью (каждый раз наутро после дружеских посиделок казалось, что она болит как-то особенно невыносимо). Молча, перекинувшись только грустным кивком с коллегами, пробрался в свою клетушку. Вся наша большая редакционная комната была разделена тонкими перегородками на мизерные клетушки, где умещались только компьютерный стол и два стула и где подчас неплохо работалось под постоянное и привычное общее жужжание, как в июньском улье. Но сегодня мне не хотелось ни включать компьютер, ни листать рабочий блокнот, поскольку сдавать материал, договариваться об интервью, тем более ехать на место событий я был решительно не способен. «Пень-колода» не оставляла мне ничего другого, кроме тупого сидения перед компьютером и ожидания грозного селекторного окрика главредши.

Но сегодня меня подстерегал совсем другой окрик. Точнее, не окрик даже, а тихий стук каблучков от входной двери и нетерпеливый голос дружбана по совместным гулянкам Дениса Забродина – Дэна, – чья клетушка сообщалась с центральным входом:

– Кирюха! Ты все еще никак не въедешь? Тут к тебе…

Я вынырнул из угрюмого оцепенения, посмотрел сначала на соответственно помятую после вчерашнего физиономию Забродина, а потом… Я еще толком и не понял, кто стоит в дверном проеме, как внутри сначала все замерло, а потом горячая кровь плеснула прямо в мозг, закололо в сердце и в висках – на пороге стояла моя первая любовь, смысл моей юношеской жизни – Майка, Майя Миленина, Златовласка, одноклассница, точь-в-точь такая, как в нашу последнюю встречу, – тоненькая, хрупкая, легкая. Что-то в ней всегда было особенное, от чего захватывало дух, как от купания в ледяной воде.

Я тряхнул головой и протер глаза – но видение не исчезало. Наоборот, Майка, шестнадцатилетняя Майка Миленина, подошла и оказалась совсем близко, как будто и не было прошедших с той поры лет и я снова смогу пригласить ее на танец, как тогда, на выпускном…

И, только придя в себя, я осознал, что чудес не бывает, что мне скоро стукнет сорок семь, а подошедшая девушка, хотя и поразительно похожа на Майку, в чем-то неуловимом совсем другая – чуть другие черты лица, рост, а главное, глаза – холодно и жестковато смотрящие глаза абсолютно незнакомого человека.

Хорошо, что я не успел к ней обратиться. Совладав с собой, я предложил ей садиться и представился:

– Кирилл Сотников, «Новости Москвы».

– Элизабет Сименс, – чопорно и холодновато ответила гостья.

– Простите, чем обязан? – спросил я, уже догадываясь, кто эта удивительная гостья.

– Я сегодня из Лондона, господин Сотников, – продолжила девушка на довольно чистом, но с легким неопределимым акцентом русском, – вы, наверно, удивились, увидев меня. Мы с мамой очень похожи… Были похожи, – хмурясь, поправилась она, – я – дочь Ричарда и Мэй Сименс. Девичья фамилия моей матери Миленина. Вас я таким и представляла по фото. Нечто страшно важное заставило меня приехать, и именно к вам. Если нетрудно, пойдемте посидим в удобном для разговора месте, и я полностью вас информирую. Вам не запрещают отлучаться из редакции?

– О, конечно, нет! Я весь в вашем распоряжении!

Я все никак не мог отделаться от дежавю, хотя и помнил утром в зеркале свою физиономию невыспавшегося сорокашестилетнего холостяка! В лучшие дни дамы давали мне всего сорок, но рядом с этой девочкой я в любом случае выглядел эдаким «папиком». Впрочем, сейчас было не до себя. Все вчерашнее мгновенно забылось, я заторопился, как влюбленный мальчик, опрокинув стул, рассыпая бумаги, – скорее подать руку, скорее увести ее отсюда, где все клетушки словно замерли от любопытства и где она смотрелась так неожиданно и чуждо со своей неуловимо-иностранной манерой осторожно смотреть на собеседника и холодно подавать лишь кончики пальцев.

На Страстном бульваре, где находилась наша редакция, милые местечки теснились на каждом шагу, и совсем рядом – самая старая кафешка, «Сластена», где подавали отличные пирожные и кофе и где я не был с самого детства, так как с детства же абсолютно равнодушен к сластям. Сейчас мне не придумалось ничего лучшего для девушки, чем это местечко!

Мы выбрали самый отдаленный столик. Мне так хотелось подольше задержать ее руку в своей, и мы слегка замешкались возле ее стула. И тут Элизабет потянула руку к себе, и снова, как в редакции, прямо глядя мне в лицо материнскими глазами, произнесла тихо и жестковато, сразу ставя все на места:

– Господин Сотников, нам с вами предстоит сугубо деловой разговор. Времени у меня мало, так что не будем отвлекаться.

Слегка обескураженный таким холодным обращением, я, продолжая чувствовать себя старым и нелепым с этой совершенно спокойной девушкой, неловко плюхнулся на свой стул и заказал кофе и пирожные, стараясь незаметно рассмотреть ее как можно подробнее.

Сердце постепенно успокоилось, и я уже понял, что, невзирая на редкостную красоту и очевидное сходство с матерью, она и в самом деле была существом отдельным, в особенности в манере поведения и в выражении глаз. У Майки глаза были золотисто-зеленые, широко открытые и доверчивые, как бы вбиравшие в себя прихотливый рисунок мира. А у этой совсем молоденькой девочки цвет глаз даже трудно было определить, так как на меня она почти не смотрела. На мир вокруг – тоже. Глаза ее были устремлены внутрь, в себя, и оттого она казалась отстраненной и как бы всему чуждой. Словно отгорожена от всего невидимой, но прочной стеной. И это странным образом меня успокоило и поставило все на свои места. Да, мне давным-давно не шестнадцать, я уже не юнец-студент на свадьбе моего друга с Майкой, а преуспевающий известный журналист, любимец публики (женщин в особенности), имеющий большую холостяцкую квартиру, престижную машину, мужественную внешность и, как думали многие, неуживчивый, злой и циничный характер.

Окончательно придя в себя, я не спеша закурил и даже довольно нахально уставился на Элизабет – ничего особенного, обычная лондонская штучка, хотя что-то трудноуловимое все-таки не давало мне вести себя в обычной нагловато-флиртующей манере. А она, казалось, ничего не замечала. Сидела напротив меня, уставясь в чашку с кофе, и была так серьезна и даже печальна, что с меня окончательно слетели гонор, высокомерие и ерничество.

– Господин Сотников, чтобы вам стала ясна суть моей просьбы, уточню некоторые детали. Сколько лет вы не виделись с моей матерью?

– Более двадцати лет.

– Тогда, возможно, вам неизвестны некоторые подробности ее жизни. Знаете ли вы, например, что она сделала отличную карьеру фотомодели, прошла строгий кастинг, участвовала в международных показах и ушла с подиума семнадцать лет назад, по настоянию мужа, преподавателя Оксфорда Ричарда Сименса, уже беременная мною?

– В общих чертах от общих друзей… – уклончиво ответил я.

– В таком случае позвольте начать с самой сути. Думаю, нет нужды говорить, что я выбрала именно вас не случайно и что, независимо от вашего решения, сегодняшняя наша беседа должна остаться между нами?

– Как вам будет угодно, мисс Сименс.

– Итак, к сути моей просьбы. Сегодня моей матери должно было быть уже сорок шесть лет. Уверяю вас, хотя я и кажусь иногда совсем глупенькой девочкой, я неплохо разбираюсь в людях. После сорока лет моя мать перестала меняться. Даже мне она казалась совсем молодой, как будто время для нее остановилось. Поэтому, надеюсь, вы узнаете ее на фотографии, которую она просила отдать вам, если… если что-то случится.

– Что-то случится?.. – удивленно спросил я. Девочка не ответила. Открыв сумочку, она достала фото и протянула мне. Я увидел Майку в белом свадебном платье, такую красивую, что рядом с ней терялась любая женщина, – и особенную именно потому, что она как будто не осознавала своей красоты, не придавала ей значения. И словно она что-то знала, и знание это таилось там, внутри, в этих чуточку грустных, но все еще доверчиво раскрытых миру золотисто-зеленых глазах.

Задохнувшись, я быстро перевернул фотографию. На обороте Майкиным летящим почерком было написано: «Киру на память. Я так любила вас всех – Веньку, Стаса и тебя!», а внизу полузачеркнуто: «Если меня не будет…»

Пока я снова справлялся с сердечным удушьем, девочка, так же отстраненно и жестковато, продолжила:

– Я привезла вам эту фотографию именно потому, что моей матери, самого близкого мне человека, больше нет. На днях в нашем оксфордском особняке, окруженном охраной, она была обнаружена мертвой, и есть основания предполагать, что это было убийство. Единственным утешением для меня было бы знать, что убийца наказан.

Ее голос слегка дрогнул. Но она справилась с собой:

– Мы не собираемся вмешивать в дело лондонскую полицию, тем более что есть основания подозревать в убийстве ваших соотечественников. Ваши стражи порядка нам тоже не нужны. Вы – единственный, кто может провести нелицеприятное журналистское расследование и выявить убийцу, кто бы он ни был и какой бы пост ни занимал. Это я и прошу вас сделать. Наказание останется нам – мне и моему отцу…

Ее голос опять дрогнул, но и тут храбрая девочка взяла себя в руки.

– Средства для проведения расследования у вас будут неограниченные. Сегодня же мы с вами откроем счет и будем переводить на него любые суммы. Поверьте, в деньгах мы с отцом не нуждаемся…

Она помолчала, потом в третий раз за все это время взглянула мне прямо в глаза, и я увидел, как побледнело и осунулось ее лицо, как она еще юна и беззащитна и как страшно услышать ей мой ответ. Она сжала руки и выдержала мой взгляд.

– Итак, согласны ли вы найти – здесь или за границей – человека, который убил мою мать?

Никакой игре места здесь уже не было. Разом исчезли холод и отстраненность между нами. И когда я твердо выговорил: «Да!» – я услышал, как уже не «лондонская штучка», а маленькая, хрупкая, нуждающаяся в защите девчушка – дочь моей единственной любимой, Майки Милениной, – с облегчением перевела дух.

Глава 2

Бесс

Вторник. 28 августа

Я – человек несуеверный. В приметы и знамения не верю, а усредненные гороскопы и гадания из прессы кажутся мне просто ловким способом «обирания простачков». Но я абсолютно убежден в существовании некоей, как в книгах Айрис Мердок, «сети рока», объективной череды событий, не всегда зависящей от нашей воли, и верю своему внутреннему голосу, «голосу сердца», интуиции, если хотите.

Впервые я услышал «голос сердца» после окончания школы, когда в жизни нашей дружной троицы – я, Венька Ерохин, или Вэн, Стас Долбин – вновь появилась Майка. Она вернулась в наше последнее дачное лето, случайно заехав к тетке в наш ведомственный дачный комплекс в Краскове, куда родители с первого класса со спокойной душой отправляли нас на все лето под присмотр большой семьи коменданта.

И когда мы все вместе, с мамой Стаса, Майкиной теткой и Майкой, возвращались вечером с железнодорожной станции в наш комплекс «Звездочка», я впервые услышал свой внутренний голос, звучащий отчетливо и печально. Голос этот был, собственно, беззвучен, я не слышал слов, но точно знал, что он хочет сообщить мне. А он, невзирая на мою сумасшедшую мальчишескую радость от присутствия Майки, кстати, такую же радость я читал в глазах друзей, говорил, что эта девочка, на которую я боялся даже посмотреть, рядом с которой самые немыслимые красавицы из фильмов, жизни и книг казались «страшилками», эта девочка никогда не будет со мною рядом и что это дачное лето не повторится в нашей жизни.

И я услышал это так ясно, будто бы со стороны увидел и себя – высокого спортивного паренька, русоволосого и сероглазого, героя дворовых девчонок, увидел Стаса Долбина, уже тогда широкоплечего, коренастого, стриженного «под бобрик», чье лицо красила только открытая улыбка, Веньку Ерохина, кудрявого, светлого, как Есенин. И – Майку, собиравшую в придорожной траве свои любимые разноцветные дикие гвоздички, такую недостижимо близкую, с чуточку грустными зелено-золотыми глазами.

Впоследствии я приучил себя безусловно доверять внутреннему голосу, или интуиции, которая в отличие от гороскопов и гадалок никогда не ошибалась.

Я слушал его и тогда, когда следующим летом поступал в МГУ на журфак и не добрал полбалла, – голос четко сказал, что я все-таки буду зачислен. Я слышал его, когда начал встречаться с девицами, выбирая самых «престижных», и когда некоторым из них – самым красивым – я еще на первом курсе позволил приобщить себя к таинству плоти. А вскоре, при очередной встрече, независимо от того, кончалась или не кончалась она торопливой, втайне от матери, постелью, – я ясно понимал, как Шестопалов в фильме «Доживем до понедельника», что «есть ошибка в курсе корабля» и что ни одна из этих признанных красавиц не поможет мне не то что забыть, а хотя бы слегка затенить особенный облик Майки Милениной, недостижимо близкой, с букетом диких гвоздичек в руках…

Внутренний голос заставлял меня холодно хмуриться на собственной случайной свадьбе, соглашаться с женой, которую я терпел, когда она говорила об опасности ранних абортов. Он предупреждал меня всякий раз, когда я очертя голову кидался в очередную крайность, а из крайностей, собственно, и состояла вся моя жизнь.

И вот теперь, в этот самый момент, когда я твердо произнес свое: «Да!» – я столь же твердо знал, что, во-первых, главредша, никак не желающая забывать нашей короткой случайной связи, ни за что не отпустит меня во внеочередной отгул, да еще связанный с этой редкой красоткой (она, кстати, видела ее, когда мы шли к выходу из редакции); во-вторых, если заняться этим расследованием всерьез, придется забросить все дела, все публикации, связи, скандалы, тусовки – и через месяц-два мои модные имя и перо перестанут быть на слуху и, соответственно, пользоваться спросом. В-третьих, у меня, конечно, имелись кое-какие связи в охранительных структурах, но удастся ли мне воспользоваться ими для расследования, сказать трудно. Со Скотленд-Ярдом же я и вовсе знаком только понаслышке. А что, если это и впрямь убийство и меня просто оттеснят от расследования те, кому это по долгу и положено?

Все эти и множество других доводов теснились у меня в голове, а внутренний голос холодно твердил, что я никому не доверю расследование гибели Майки. Я вывернусь наизнанку, зароюсь так глубоко, как понадобится, и буду, если нужно, не спать, не есть, летать в Оксфорд, Лондон и обратно, добираться до самых верхов и подставлять свою непутевую голову, но отвечу на вопрос, заданный мне мелодичным голосом хрупкой иноземной девчушки и чуть печальными зелеными глазами на свадебной фотографии.

Итак, дорогой читатель, я взялся за расследование по просьбе английской подданной Элизабет Сименс, или Бесс, как она просила называть себя. В тот же день мы открыли вместе с нею счет в Сбербанке, и я получил изрядную сумму наличными.

А сегодня, во вторник, с утра сижу на телефоне и дозваниваюсь до нашей главредши, заранее зная ее реакцию.

Глава 3

Три мушкетера

Среда. 29 августа

Как странно в этих дневниковых записях обращаться к читателю, как будто я пишу их не для себя самого, чтобы отмечать любые мелочи в ходе расследования! Но, видно, журналистская жилка во мне неистребима. И какая, собственно, разница, пишу ли я для себя, или для Майки, или для Веньки и Стаса, которых я не видел – дай бог памяти – уже несколько лет, – или для этой милой, сдержанной английской девочки. Важно, что я погрузился в это дело с головой, как погружался в детстве в любимую книгу, и уже не могу отступить.

Бесс остановилась в «Космосе». Мы договорились встретиться у нее сегодня, в среду, но прежде мне нужно было отпроситься у главредши, моей бывшей пассии Мариши, а так как и редакционные, и мобильные телефоны были наглухо заняты, пришлось ехать самому в редакцию.

С Маришей, Мариной Марковной Суровой, я столкнулся при входе в редакцию и сразу же напросился к ней в кабинет. По ее лицу я видел, что она уже знает про Бесс и знает, о чем я хочу говорить. Лицо этой сорокавосьмилетней ухоженной женщины было некрасиво нахмурено, и на нем легко читалось начало разговора: девица ей не понравилась – слишком молода и слишком красива! – отпускать меня с ней ей решительно не хотелось, да и редакционные дела требовали, как обычно, моего внимания и присутствия. Поэтому и речи о дополнительном отпуске быть не может.

В кабинете, спокойно глядя на ее умело подкрашенное лицо, так и не ставшее мне родным, я сразу приступил к делу:

– Мариша, все, что ты скажешь, я знаю заранее. Поэтому не трать зря времени. Мне некогда объяснять, но, если ты не дашь мне отпуск, придется увольняться – такой случай.

Мариша наморщилась еще сильнее и с видимым усилием, так, что слегка дернулись губы, спросила:

– Кир, неужели ты из-за нее? Ведь на носу день города, сдача закладки Четвертого кольца, праздник 1 сентября? Отдать все Дэну Забродину, чтобы тебя сразу списали? Она хоть понимает, чего это стоит? И кто она тебе? Неужели я для тебя настолько незначима и незначительна, что даже простого правдивого слова не заслуживаю?!

Мариша наклонилась и принялась рыться в сумочке, разыскивая носовой платок. Я не выношу женских слез, не умею ничем утешить плачущую женщину, чувствую себя беспомощным и начинаю злиться.

Я раздраженно протянул ей заготовленное заранее заявление и отчеканил:

– Марина Марковна, подумайте и сообщите мне о вашем решении. Отменить я ничего, к сожалению, не могу. Погибла женщина, которую я любил. Меня просят найти убийцу. И я его, черт побери, найду! Вот и вся правда, а сейчас, извините, мне отчаянно некогда.

Я посмотрел ей в лицо, показавшееся чужим и старым, положил на стол листок и осторожно прикрыл дверь ее просторного кабинета.

Мне отчаянно хотелось увидеть Бесс. К тому же она должна была рассказать мне все подробности и обстоятельства смерти Майки.

Лето в этом году выдалось необычно жарким. Когда я вышел из душного метро на станции «ВДНХ», мне захотелось перелететь на крыльях небольшой путь до прохладного, даже несколько сумрачного, вестибюля «Космоса». Мы уговорились с Бесс встретиться прямо у входа, но вестибюль был пуст, и мне пришлось подойти к смазливой дежурной на ресепшене.

– Да, да, – закивала с дежурной улыбкой белокурая раскрашенная куколка. – Вас, мистер Сотников, действительно ждали.

– А что случилось? Где мисс Сименс? – с подступившей тревогой поинтересовался я.

Девушка, все еще улыбаясь, посмотрела на табло с ключами, сняла один и протянула мне:

– Ей пришлось срочно отъехать. Она просила дождаться ее в номере. Номер триста три, третий этаж, от лифта по коридору налево.

– Как отъехать? – Я постарался взять себя в руки, но, видимо, на моем лице что-то мелькнуло, и куколка, уже без улыбки, заученно повторила:

– Отъехать с сопровождающим. Вы не волнуйтесь, она обещала скоро вернуться. Сказала, что это минутное дело. Просила передать, что только заберет… – куколка чуть помедлила и так же заученно продолжала, глядя в свои записи: – Заберет досье господина Долбина.

– Как?!

– Досье господина Долбина, – куколка подняла на меня глаза с видом примерной ученицы, ожидающей от учителя пятерки. Ничего, кроме как взять ключи и подняться в номер, мне теперь не оставалось.

И только в номере Бесс я обессиленно опустился на диван, уже не борясь с тревогой. Я не знал, что и думать. Девочка никого не знает в Москве! С кем же она согласилась поехать? Почему уехала, не дождавшись меня, даже не предупредив по телефону? А впрочем, кто я такой, чтобы меня предупреждать и со мною советоваться? Может ли она мне доверять и почему она доверилась мужчине, с которым уехала? Откуда он узнал о ней? И какое отношение ко всему этому имеет мой старинный кореш Стас Долбин? Кроме, правда, того, что он был женат на Майке…

В любом случае мне ничего не оставалось, кроме как дожидаться Бесс. К счастью, в номер она с мужчиной как будто не поднималась, так что приготовленные на столе бумаги предназначались для меня. А бумаг – фотографий, журнальных статей, писем, даже заметок, исписанных Майкиным летящим почерком, – было предостаточно. И именно они были сейчас единственным, что могло заставить меня заглушить тревогу и ослушаться внутреннего голоса, призывавшего к немедленным действиям.

Я поудобнее устроился за столом и принялся не спеша раскладывать бумаги в хронологическом порядке.

…И наше прекрасное и ужасное детство заполонило казенный и претенциозный гостиничный номер «Космоса»…

Мы подружились со Стасом и Вэном в первом классе. Наши с Вэном семьи жили тогда на улице Серафимовича, в доме два. В том самом знаменитом трифоновском Доме на набережной, где первые этажи были почти сплошь украшены мемориальными досками и куда в свое время Сталин, «для компактности», заселял семьи правительства и партии. Про себя я всегда называл этот дом «правительственным гетто». Вообще, я чувствовал себя чуждым этим столичным высшим кругам, не любил их и не уважал «коммунистического наследия». Возможно, это было влияние моего отца, вошедшего в элитарную семью матери со стороны и ненадолго и каким-то образом попавшего под каток репрессии. Довольно долго имя его было в нашем доме под большим запретом, и запомнился он мне только благодаря большой фарфоровой статуэтке – пограничнику с собакой, – присланной мне на пятилетие, и после развода длительной болезни матери. Мать я лет до семи почти не видел, в основном навещал ее в больницах, где пахло лекарствами и строго запрещалось шуметь и бегать.

Так что в школу я собирался с большой радостью, надеясь, что там-то уж разверну свою энергию и неуемную, по мнению родных, фантазию.

Школа находилась через дорогу, на набережной, которая тогда называлась набережной имени французского коммуниста Мориса Тореза. Раньше, как говорили, в этом здании был Институт благородных девиц, и школу постоянно грозились закрыть из-за «опасности обрушения». Здание, правда, стоит и до сих пор, но, когда я учился в третьем классе, школу все-таки закрыли и нас перевели в Лаврушинский переулок, рядом с любимой Третьяковкой. И там в пятом классе мы впервые встретили Майку… Впрочем, давайте все по порядку.

Итак… Мы с Вэном жили в Доме на набережной, а Стас с матерью обитал напротив, с другой стороны Каменного моста, в нелепом кургузом желтом доме на перекрестье путей. Дом этот каждый год собирались сносить, но, как и здание нашей первой школы, он здравствует и до сих пор. Причин сдружиться у нас было вполне достаточно.

Во-первых, выражаясь языком собаководов, мы имели «сходство родословных». Со Стасом нас объединяло то, что и его, и меня наши матери растили без отцов, из-за чего даже долгое время были дружны (правда, моя мать всегда держала какую-то невидимую планку повыше головы простоватой и неухоженной Стасовой матери. Зато Стас, в отличие от нас с Вэном, получал от своей матери столько любви и заботы, что и нам двоим, будь мы ему родными, досталось бы с лихвой). А Вэн, Венька Ерохин, хотя и жил в нашем правительственном «курятнике» и даже имел как мать, так и отца, оказался самым обделенным из нас троих (даже четверых, включая Майку), так как ребенком в семье Ерохиных он был приемным, а настоящих своих родителей не знал совсем.

Во-вторых, учились мы все весьма средне, правда, по разным причинам. Долбину и Майке школьные предметы давались с трудом (Майке, как девчонке, – связанные с математикой, а Стасу с его неповоротливыми мозгами – все, где приходилось думать). А мы с Вэном охотно занимались тем, что любили, а именно: историей без заучивания дат, английским без перевода со словарем, литературой не по программе и русским – в плане совместного написания «пиратских рассказов». Все же остальные предметы мы попросту списывали, а при ответах кое-как выкручивались за счет юмора и памяти. В то же время, не желая огорчать родителей, все мы, по идее, нацеливались на вузы, по возможности престижные. Это заставляло нас все-таки дотягивать до приличного и необходимого в то время «среднего балла» аттестатов. А значит, требовало времени и сокращало наши свободные часы, вечно занятые всевозможными проделками и озорством. Здесь мы тоже не доходили до крайности: сдерживала боязнь быть изгнанными из школы – нашей престижной элитарной специализированной английской школы номер девятнадцать, носившей имя совершенно непостижимого для нас, но считавшегося страшно народным Виссариона Григорьевича Белинского. Ни тогда, ни теперь я так и не узнал, какое, собственно, отношение к образованию имел сей, как нас уверяли, «неистовый и передовой» критик, но в 1977 году школа его имени была окончена. Мы покинули ее стены (правда, с неплохими в итоге аттестатами) так естественно, что ни у кого ни разу потом не возникло желания отметить очередную годовщину окончания школы в любезном сердцу кругу одноклассников.

Из десяти проведенных в школе лет мне запомнилось довольно мало. В пятом классе, когда нашу троицу только-только влили в класс, где училась Майка, я украл у учительницы английского игрушку – пупса размером с ладонь в детских одежонках – и собирался подарить Майке, как вдруг пропажа пупса обнаружилась, и мы, все трое, вдохновенно врали, что видели в коридоре какого-то таинственного незнакомца. А когда мне со скандалом пришлось-таки вернуть пупса, Майкина тетка запретила ей даже приближаться к нам.

В седьмом классе мы на спор все втроем сократили окольный путь до дома, пройдя по Москве-реке напрямик по еще слабому льду поздней осени. Стас провалился, и хотя мы с Венькой не только вытащили его, но и самостоятельно добрались до противоположной пристани и выиграли спор, дома нас ожидал большой скандал, Стас долго болел воспалением легких, а моя мать впервые сама ходила к маме Стаса, умоляя не писать заявление в милицию. В восьмом мы, уже вчетвером, вначале даже с одобрения родителей, увлеклись книгами Брет Гарта и Фенимора Купера, а с ними и североамериканскими индейцами, впервые начали блистать свободными пересказами по-английски «Песни о Гайавате» и с гордостью делали надрезы на руках для братания кровью, даже придумали себе звучные имена. Я назывался Брэйвхарт – Отважное Сердце, Долбин – Вайтмастэнг – Белый Мустанг, а Майке досталось мелодичное имя невесты Чингачгука – Уа-та-Уа – Тише – о, тише! Правда, в итоге в конце восьмого класса все предметы, кроме английского и литературы, мы сдали на позорные тройки, и это окончательно переполнило чашу терпения Майкиной тетки, которая забрала ее из нашей школы и запретила общение с нами окончательно.

Глава 4

Сердца четырех

Было где-то около половины пятого. Я так и сидел у стола, сервированного коньяком и фруктами, не замечая времени, когда из спальни раздался резкий телефонный звонок. Я кинулся к телефону, ударился коленом о вычурную тумбу, схватил трубку, но услышал голос не Майкиной дочери, а дежурной с ресепшена:

– Господин Сотников? Вас просили подождать еще часа три-четыре.

– Кто?! Кто просил? Почему не позвонили мне напрямую?

– Не волнуйтесь. Вас как раз и просили не волноваться. Передали, что мисс Сименс вернется или свяжется с вами в течение указанных часов.

– Благодарю, – хмуро ответил я, понимая, что ничего сверх этого не узнаю. Судя по всему, Бесс звонила не сама. Тогда почему звонивший не представился? Почему она не назвала ему номер моего мобильного телефона? А если полного доверия он не заслуживал, тогда как она могла уйти с ним, не дождавшись меня? При этом не зная никого в Москве? Хотя почему – никого. Кроме меня, она знала и Долбина – ведь она упомянула на ресепшен о его «досье». А раз знала его, значит, знала, как это опасно, ведь Стас давно уже широко известен в особых, узких авторитетных кругах!

Я открыл бутылку коньяка и плеснул на дно одного из двух бокалов. В любом случае Бесс сейчас вряд ли есть на кого надеяться в Москве, кроме меня. По крайне мере, в связи со Стасом. А значит, в оставшиеся три часа мне необходимо взять себя в руки, сосредоточиться и попытаться пройти путь, которым мы пришли к позавчерашней встрече, с самого начала. Пройти для того, чтобы в дальнейшем не совершить никакой ошибки. Ведь искать здесь эту девочку некому. Пока там ее папаша Ричард поинтересуется ею, пока заработает наша неповоротливая правоохранительная система, время будет безнадежно упущено. Поэтому-то, Брэйвхарт, любая мелочь в твоих воспоминаниях поможет понять, кто мог опередить тебя в «страшно важном», как сказала эта девочка, деле. Надо еще понять, как включиться в эту гонку, если не победителем, то хотя бы на равных.

И я продолжил разматывать свой «горестный свиток», который все равно уже не в силах был оставить на полпути.

Итак, я был Отважным Сердцем, Долбин – Белым Мустангом, Майка – красавицей Уа-та-Уа, а Ерохин, конечно же, Зверобоем и Верной Рукой, другом индейцев. Такими мы были в нашей тайной от взрослых самостоятельной жизни.

Я уже упоминал, что нас сближала с самого знакомства известная «неправильность» наших семей. «Неправильными», непривычными были и мы сами.

Недаром я с детства не могу слышать любимое выражение моей матери – «человек не нашего круга». Да, мы были не «их» круга, мы отторгали этот узколобый ханжеский «круг» так же, как и он нас, и мы создали свое собственное нерушимое братство – братство чистых сердец, верности и чести, братство единственной любви и единственной, неповторимой дружбы – таких, о которых мы только читали в любимых книгах и тогда еще наивно надеялись сохранить…

Не удивляйся, читатель, что я замучил тебя отвлеченными материями, так пока и не приступая к главному – к этим фотографиям и бумагам на столе, возле хрустальной вазочки с фруктами, от которых мне даже почудился знакомый Майкин запах – золотисто-зеленой свежескошенной луговой травы.

Не удивляйся и сразу приготовься к тому, что за оставшиеся три часа я так и не притронусь к этим щемящим сердце бумагам. Причину ты узнаешь позже. А пока пройдемся еще немного путями нашей юности – возможно, узнав нас, действующих лиц этого невыдуманного детектива, ты сумеешь быстрее и лучше меня ответить на все запутанные вопросы…

Люди привлекали мое неутомимое внимание с самого детства. Когда мне только исполнилось шесть, в конце лета мы дольше всех задержались с возвращением в Москву из Краскова. Вот тогда мне и взбрело в голову втайне от бабушки попробовать силу своей детской харизмы и самостоятельно найти попутчиков, чтобы вернуться в Москву одному и без денег.

На мой взгляд, предприятие это удалось лучше некуда. Я совершенно беспрепятственно прокрался мимо комендантского домика за ворота, успешно дошел до станции и мгновенно обаял в ожидании электрички маму с дочкой моего возраста, которые довезли меня до самого нашего дома на улице Серафимовича и всю дорогу усердно потчевали очень вкусными крупными вишнями. Я с удовольствием рассказывал душераздирающую историю о том, как преданно ухаживаю за больной бабушкой на даче и самостоятельно доставляю из Москвы нужные лекарства. Возможно, они купили бы даже и сами лекарства, но я соврал, что рецепты хранятся дома, и с благодарностью распрощался с ними. Поздно вечером я явился к испуганной матери и продолжил свое вранье, уверяя, что приехал с бабушкой, что она задержалась и подойдет, но позже…

Правда, радость от собственной храбрости и находчивости продлилась недолго. На следующее же утро мать отпросилась с работы и отвезла меня обратно в Красково, под бдительное бабкино око. И запомнилось мне не сочувствие и жалость к старенькой сухонькой бабке и соседям, которые почти до утра искали меня возле станции и по берегам извилистой речки Пехорки, а довольно неприятное открытие, которое пришлось мне сделать в конечном итоге. Открытие это я сделал чуть позже, когда вместо радости по поводу чудесного спасения мать и бабка принялись обсуждать варианты моего наказания – от запрета на встречи с друзьями до полной изоляции дома и перевода документов в другую школу. И даже не это особенно сразило меня, а то, как во время разговора мать и бабка толкали меня одна к другой, повторяя: «Это же твой сын, ты его и забирай, мне он не нужен!», «Это и твой внук, ты его так воспитала, забирай сама!».

Я, конечно, поверил в свою полную ненужность им и впервые понял, что человек на свете одинок. И что для близких я – только объект постоянных поучений и совсем не похож ни на кого из них, кроме, может быть, таинственного отца, так что имею все шансы вырасти таким же ни на что не способным изгоем. Видимо, поэтому отношение к родным, не исключая матери, так и осталось у меня отчужденным и недоверчивым, совсем не таким, каким оно было, к примеру, у Стаса.

Правда, природного моего интереса к людям это происшествие не убавило. Наоборот, постоянно и строго судимый в собственном семействе, я раз и навсегда избавился от привычки кого-то судить и наставлять. Слава богу, в моей профессии эта привычка совершенно излишняя. Люди не перестают притягивать меня такими, какие они есть, со всеми своими грехами и пороками, без которых они были бы пресны и безлики. Я не навязываю людям себя, напротив, я готов часами выслушивать их исповеди при условии полной искренности. Возможно, именно эта черта во мне и привлекает женщин – мое внимание к их внутреннему миру они принимают за другое чувство, а моя боязнь обидеть их заставляет бесконечно затягивать скучные, однообразные связи…

Что же до тех, кого я действительно любил, – они были со мной так недолго, что даже сейчас мне невыносима мысль, что в реку нашей юности никак нельзя окунуться дважды…

Ладно, пусть хотя бы этот коньяк оживит мою горькую память. Наш союз «сердец четырех» состоял из Стаса, жившего в нелепом домике напротив Дома на набережной, и нас – Веньки, Майки и меня, – отторгнутых узким кругом «правительственных детей», живущих в нашем доме.

Венька Ерохин был действительно похож на Есенина, еще не оглушенного сокрушительной славой «московского повесы». Жилось ему нелегко – его вечно шпыняли за то, что он «босяк безродный», «подкидыш» и «не ценит своего счастья». Но ни до него, ни после я не встречал человека, который так умел бы радоваться. Настроение Веньки практически никогда и ни от чего не портилось. Если его не пускали гулять – он радовался тому, что может сидеть дома и придумывать новые сюжеты для наших похождений. Если обзывали «безродным» – радовался, что настоящая его мать, конечно, не такая кислая и унылая, как приемная Валерия Васильевна. Если погода была плохая, Венька с радостью оставался у меня или у Стаса, а когда нас выгоняли из дома – с удовольствием строил в тогда еще заросшем Репинском сквере шалаш. Он радовался, глядя на Майку, и, думаю, больше меня и Стаса любил ее. Любил не для себя, а для нее самой. Мы тогда, конечно, все ходили в атеистах, но Венька действительно любил нас – всех троих – по Библии, как самого себя. Так же, как в себе, ему не все и не всегда в нас нравилось, и так же, как в себя, он в нас верил – верил, что ни один из нашей четверки не предаст ни дружбы, ни любви. Так оно и было до тех пор, пока мы были все вместе. Пока в восемнадцать лет Майка скоропалительно не выскочила замуж за Стаса и столь же скоропалительно не разошлась с ним…

Но это уже другая история. А мы вернемся в нашу девятнадцатую школу и в наш бесшабашный восьмой «А».

Вторым в нашей четверке был, конечно, Стас Долбин. В наше братство «отверженных» попал он, видимо, потому, что в классе его не признали. В нашем восьмом «А», где в основном учились те самые «правительственные» детки, Стас с его крестьянскими корнями, простоватой мамой и непрестижным желтым домишкой, который периодически порывались сносить, оказался даже не белой, а просто туповатой и ограниченной «вороной». И только в нашем «особом» кругу он прижился, только мы ценили его прямоту, необычную физическую выносливость и добрый, простоватый и беззлобный юмор. С нами Стас был именно таким, каким мы его видели. И если бы не Майка, он охотно мирился бы со вторыми ролями. Только ради нее он после восьмого класса перевелся в спортивную школу и почти забросил наше наивное детское братство ради большой спортивной карьеры. А когда понял, что и в спорте не нахватает звезд с неба, пробился на телевидение каскадером, выполняя уникальные трюки, за которыми мы с Венькой следили с замиранием сердца. Именно здесь наконец Стас нашел себя, стал лучшим и все-таки покорил нашу Златовласку. А мы… К тому времени мы все стали соперничать друг с другом и были уже не так близки, как раньше.

После их свадьбы мы отдалились еще сильнее. Не знаю, как Вэн, а я совершенно не воспринимал Майку женой кого-то другого. Или, вернее, не мог воспринимать Майкиного мужа как нашего прежнего Стаса.

Должно быть, с «Есениным» происходило то же самое – он с головой погрузился в учебу и работу. Он окончил Ленинский педагогический, работал учителем в подмосковной школе, где ему дали служебную комнату. Он очень хотел перебраться куда-нибудь от Валерии Васильевны. И наконец ему это удалось. Несколько раз я встречал его имя в газетах. Писали, что он работает над авторской методикой преображения ребенка через Слово, сначала восторгались, потом безжалостно ругали, потом восторгались снова…А год назад однажды я получил приглашение, пришедшее в самый неудачный момент: я как раз собрался лететь в очередную «горячую точку» и уже занес в редакцию сумку с вещами. На глянцевой твердой открытке незнакомым каллиграфическим почерком было выведено: «Уважаемый господин Сотников! Имеем честь пригласить Вас от лица руководства на открытие Центра реабилитации наркозависимых по адресу: Красково, поселок «Звездочка». Надеемся, Вы сумеете отметить в прессе значение этого благотворительного центра под патронажем лично Главы администрации Московской области г. Громова». Под текстом так же каллиграфически было выведено: «Директор Центра Ерохин В.С.»

Я дважды перечитал открытку и хотел уже швырнуть ее в корзину для бумаг, как из селектора над редакционными клетушками раздался бодрый голос Мариши: «Господин Сотников! Командировка отменяется. Нас просят выслать человека для освещения церемонии открытия какого-то моднейшего реабилитационного центра. Директор, кажется, твой друг, так что будь добр, обеспечь нас чем-нибудь «жареным» из наркоманского быта. А в командировку полетит пусть лучше Забродин, у него моджахеды получаются рельефнее. Того и другого срочно жду в кабинете».

И я опять попал в «сети рока», описанные Айрис Мердок, и мне предстояло увидеть Веньку, а значит, и Стаса, и Майку… Даже сейчас мне трудно и страшно вспоминать все, что тогда случилось…

…Резкий стук в дверь прервал мои воспоминания. Я мигом оказался у двери, но вместо долгожданной Бесс, маленькой и беззащитной Бесси, за дверью оказалась совсем не маленькая и уж тем более не беззащитная дежурная администраторша с профессионально-любезным выражением немолодого лица:

– Господин Сотников? Мы очень просили бы вас спуститься и сдать ключи от номера. Мы, к сожалению, считаем нежелательным нахождение гостей в номере после двадцати трех часов. А сейчас уже двадцать два тридцать!

Надо же, как незаметно пролетело время! А мне так не хотелось уходить, ведь Бесс могла позвонить в любое время!

– Не беспокойтесь, господин Сотников, – продолжала администратор, словно читая мои мысли, – оставьте свои координаты, и мы передадим любую информацию на ваше имя. Бумаги можете забрать с собой, у вас еще полчаса времени. И, разумеется, в случае необходимости завтра днем милости просим! А сейчас позвольте проститься.

И администратор, одарив меня еще одной дежурной улыбкой, закрыла дверь.

Ну что ж, мне ничего не оставалось, как допить коньяк и собрать разложенные на столе бумаги Майки. Правда, заглянув на всякий случай в спальню, я с огорчением убедился, что в номере, кроме Бесс и меня, все же кто-то побывал: под той самой вычурной тумбочкой, о которую я давеча ушиб колено, неожиданно слабо сверкнул бело-черный мобильник, свирепо чем-то расплющенный. Скорее всего, каблуком…

Я решил оставить мобильник на прежнем месте и с папкой в руках спустился в вестибюль.

Девушке на ресепшене я продиктовал все номера своих телефонов, взял с нее слово, что любая информация от мисс Сименс будет передана мне незамедлительно – хоть днем, хоть ночью, и вскоре вновь очутился в метро, теперь уже полупустом. Именно это обстоятельство и позволило мне заметить человека, как-то очень последовательно придерживающегося моего маршрута: за мной перешел улицу, спустился в метро, сел неподалеку и сразу же прикрылся газетой. Непримечательный такой человечек…

Выйдя из метро и чуть поплутав по улицам, я окончательно убедился, что, как и Бесси, попал под пристальное наблюдение. Теперь за мной шли два человека. И только желание помучить «их» подольше заставило меня войти в квартиру и остаться в ней до утра.

Весь следующий день я планировал посвятить поискам Стаса.

Глава 5

Долбин

Ну а пока я еще не отключился на своем холостяцком диване, ты, мой читатель, узнаешь наконец причину, заставляющую меня оттягивать знакомство с бумагами, что оставила мне Бесс Сименс. Надеюсь, посвящая тебя в суть дела, я смогу избежать связанной с этим головной боли и бессонницы.

Однажды на нашей большой кухне в Доме на набережной – это было в шестом классе, когда четверка – я, Вэн, Стас и Майка – особенно была слитной и дружной, – я нашел подготовленные на выброс старые бумаги моего отца. Там была и затертая фотография – я сразу сунул ее в карман! – где они с матерью были совсем молодыми, а главное, такими красивыми, какими я никогда их и не представлял. Еще были какие-то письма, которые мне тогда не пришло в голову спрятать, а главное, исписанные рукой отца странички со стихами поэта, о котором я тогда ничего не знал и о котором в то, еще советское, время не принято было упоминать. Имя его я запомнил сразу – Николай Гумилев. Первые прочитанные строчки – из стихотворения «Лесной пожар» – запомнил на всю жизнь:

Ветер гонит тучу дыма,

Точно грузного коня.

Вслед за ним неумолимо

Встало зарево огня.

Вот несется слон-пустынник,

Лев стремительно бежит.

Обезьяна держит финик

И пронзительно визжит…

Образы этого стихотворения так поразили меня – особенно визжащая обезьяна, – что я спрятал эти записи. Сама случайность и неожиданность этого открытия накрепко отпечатала имя Гумилева в моей памяти. Правда, когда мать выбрасывала остальные бумаги, я ненароком задал ей вопрос об этом поэте, она холодно заявила – с таким же выражением лица, с каким говорила, что «этот человек не нашего круга», что Гумилев – белогвардейский офицер и в 1921 году был расстрелян за «подрывную деятельность». Такие сведения только разожгли мое любопытство. Разумеется, наша четверка разузнала о Гумилеве все, что возможно – было возможно! – и выучила все найденные мною стихи.

И если всех остальных встреченных за мою жизнь женщин я, как герой фильма «Доживем до понедельника», считал «ошибкой в курсе корабля», то с Майкой все было по-другому. У меня так же, как у Гумилева, Николая Степановича, который действительно был расстрелян, «… сердце прыгало, как детский мячик. Я, как брату, верил кораблю. Потому, что мне нельзя иначе. Потому, что я ее люблю…».

Тогда я даже и не видел, как она хороша. Не видел, так как долго не решался как следует всмотреться в нее. Но только с ней у меня захватывало дух, по телу бежали страшные и приятные мурашки. Подобное чувство я испытал тогда уже не первый раз – впервые оно возникло у меня в шесть лет и было связано с девочкой из Краскова, от которой осталось в памяти только имя – Маша Короткова.

Воспоминаний о Майке Милениной и о моих друзьях я всегда боялся. Собственно, это никакая и не тайна: боялся я не самих воспоминаний, а связанной с ними (хотя и не всегда возникавшей) душевной боли, от которой не было спасения.

Как в рассказе Чехова «Припадок», она приходила в какой-то момент и буквально доводила меня до безумия (к счастью, временного) ощущением невозвратимой потери.

Начиналось всегда одинаково.

В какой-то момент, просматривая свои детские записи, давние письма друг другу, разглядывая старые фотографии, особенно летние, красковские, я вдруг совершенно отчетливо видел перед собой то место нашего поселка, которое мы тогда, в последнее лето, поклялись запомнить… Время останавливалось. Рядом с собой я видел забор нашей «Звездочки». Я окунался в плотное дрожащее марево летнего зноя. По колкому ковру из тысяч сухих еловых иголок я подходил и садился на одну из двух садовых скамеек вокруг прямоугольного деревянного стола с процарапанными навеки буквами «К.+М.», «С.+М.», «М.+В». Вокруг стола и скамеек росли большие старые ели, такие густые и высокие, что заслоняли небо – высокое, прозрачно-голубое, волшебное, – небо нашего детства. И, как тогда возле Майки с букетиком диких гвоздик, я остро ощущал, как это радостно и бесценно – и этот зной, и запах еловых иголок, и скамьи, и некрашеный прямоугольник садового стола… Бесценно, потому что потеряно навсегда…

Но настоящая душевная боль поднималась позднее, когда за этой картинкой из прошлого появлялась другая…

Между нашим Красковом и следующей станцией – Малаховкой – параллельно железной дороге петляла пешая тропа, то теряясь в высокой траве луга, то обходя деревянные дачные заборы. В одном месте она шла по краю высокой опасной осыпи, рельсы блестели внизу, а дачные заборы вплотную подступали к ней сверху. Этот крутой песчаный откос находится примерно на полпути между Красковом и Малаховкой. Он был нашей любимой «спортивной» площадкой, разумеется, тайной от родных, не позволявших нам даже выбираться за забор «Звездочки». На этой «тренировочной площадке» мы укрепляли мышцы и блистали храбростью перед Майкой, прыгая с тропинки прямо на дно песчаного карьера, а потом с усилием карабкаясь вверх по оползающему песку. Майка смотрела на нас со дна карьера. Там каким-то образом была установлена пара больших качелей. Храбро слетев вниз, мы получали в награду позволение покачаться рядом с ней, на соседней доске.

И самой невыносимой картинкой моей памяти было так и оставшееся единственным в жизни мгновение полного счастья – здесь, на качелях, глядя в обжигающие золотисто-зеленые глаза, махая руками вслед дальним поездам и ловя ответные взмахи из окон. Ни до, ни после я не испытывал ничего похожего…

Этому чувству не нужно было ни успеха, ни славы, ни денег, ни даже ответной любви. Оно просто было, появлялось ниоткуда и исчезало в никуда.

За свою уже не очень-то короткую теперь жизнь я ощутил и забыл множество чувств, связанных с завершением большого труда, успехом в карьере, получением или проигрышем денег, близостью с женщинами. Я отдал бы все их, чтобы только вернуться к этим простеньким детским картинкам. Такой полноты жизни я больше не испытывал и знал, что не испытаю ни разу в будущем, как будто тогда у моего сердца кончились силы, а я так и не сумел их восстановить.

Детская, нерассуждающая, ничему и никому не обязанная сила радости исчезла, а душевная боль осталась. И эта потеря делала эту боль такой невыносимой, что от нее не спасали ни алкоголь, ни снотворное. От нее хотелось просто бежать, бежать чисто физически, не боясь ни машин, ни уличных драк, – любое событие, любая физическая боль были лучше этой тоски, расползавшейся от сердца и, как при тяжелой болезни, ломившей все тело. Спасало только сознание, что через какое-то время она пройдет сама собой.

Так что я не придумал ничего лучше, как постепенно допить оставшееся в доме спиртное, разобрать бумаги Бесс, уже не боясь самых горьких и страшных воспоминаний, и отдаться на волю тоскливой бессонницы в надежде, что утром беспокойство о доверившейся мне хрупкой иностранной девочке поставит меня на ноги. А пока…

В восьмом классе тетка действительно перевела Майку в другую школу. И это неожиданно сплотило нашу троицу еще сильнее. В каком-то смысле Майка всегда стояла между нами. Мы знали: выбери она одного из нас – и наше братство распадется. Двоим отвергнутым останется зализывать раны, а избранник заплатит за счастье потерей открытой и прямой дружбы нашей юности. И все же, чтобы быть с ней, каждый из нас готов был заплатить любую цену.

В одном из рассказов Александра Грина герою предлагают изменить время своей жизни: он должен выбрать отрезок времени, в который хотел бы вернуться в прошлое. Правда, оставалось неясным, попадает ли он на эти годы в прошлое или в будущее. Герой, как сделал бы и я сам, выбирает время своих встреч с единственной любовью – Ольгой Невзоровой. Но вместо прошлого каждый раз оказывается в будущем. Сначала на больничной койке, а потом – не просыпается совсем… Я мог вернуть прошлое только на фотографиях; но если бы представился реальный выбор – наверное, потому меня так и поразил гриновский рассказ, – я, как и герой рассказа, хотел бы быть с Майкой Милениной или не быть совсем…

Стас после восьмого тоже перешел в спортивную школу. А мы с Венькой после уроков полюбили лабораторию при кабинете биологии. Там стоял замечательный скелет, на плотный картон были наклеены засушенные колоски и травы, в банках застыли заспиртованные лягушки… А раскладывая в тематическом порядке огромные биологические таблицы, мы узнавали о непонятном происхождении человека, о различии рудиментов и атавизмов и, как доказательство этому, часами рассматривали изображение знаменитого, заросшего собачьей шерстью человека, Адриана Евтихиева.

Мы еще не расстались с нашим наивным, прямодушным детством. Мы путешествовали к острову сокровищ и досочиняли «Похищенного» и «Катриону».

Разумеется, мы готовились к поступлению в институты, и хотя не слишком радовали успехами учителей и родителей, но все же не доставляли им и особых хлопот, в отличие от Майки и Стаса.

Но об этом подробнее. Стас из своей спортивной компании выбирался к нам теперь гораздо реже и, как нам казалось, без особо большой охоты. Он сильно вырос и возмужал, казался взрослее и увереннее нас. Странный горьковатый осадок оставляли у нас с Венькой короткие встречи с ним и – на днях рождения – с его мамой, Антониной Петровной. Нам казалось, что наш Вайтмастэнг, наш сильный, веселый, надежный Портос уже никогда не будет прежним, что из нашего рыцарского книжного мира он ушел в другой мир, не признающий законов, построенный на каких-то иных ценностях, жестокий и равнодушный.

Мы с Венькой опасались за Стаса и не могли принять его грубоватых новых «корешей», слишком «моднявого» прикида, вранья и шальных денег, полученных якобы «за соревнования». Антонина Петровна была во всем согласна с нашим отношением ко всему этому, но сын с некоторых пор, видимо, и с ней привык обращаться, как с нами, – небрежно и свысока, держа невидимую, но четкую дистанцию.

И все же Стас почему-то нуждался в нас. Может быть, уже тогда, в отличие от нас, он понимал, что это братство будет единственной ценностью в нашей жизни и его стоит беречь. Он звал нас на соревнования, в которых принимал участие, писал со сборов смешные мушкетерские письма. А когда начал выезжать за границу, привозил всякие подарки и сувениры.

И только тогда, в июне, когда Стас с Майкой пришли в нашу девятнадцатую на выпускной, и я, и Ерохин без слов поняли, кого выбрала наша Златовласка.

Этим летом мне впервые пришла в голову мысль, что любую муку человек вправе прервать добровольным уходом. Я помню, как четко стояли у меня перед глазами дрожащие буквы на листке бумаги: стихи, переписанные моим отцом: «Но молчи: несравненное право – самому выбирать свою смерть…» Я, помню, продумал и способ ухода – уехать из Москвы и замерзнуть в большом красковско-томилинском парке, заснуть в снегу, баюкая себя мыслями о лице с золотисто-зелеными глазами… Но было долгое лето, потом осень. Я незаметно включился в круговорот всяческих комиссий и экзаменов, не добрал полбалла на журфак и тут же определился на филфак. Все это я делал почти механически, в угоду матери, которая давно распланировала мое будущее. Чтобы не зависеть от нее, я выбрал заочное отделение. Пришлось устраиваться на работу, и вся эта круговерть помогала мне скоротать время до зимы, а зимой я встретил свою первую женщину, уехал от матери, стал таким же взрослым, как Стас, и всерьез вознамерился забыть Майку…

Самым страшным для меня и, думаю, для Веньки празднеством стала свадьба Стаса и Майки…

А вот и они – свадебные фотографии. Вот пьяные в дымину, через силу улыбающиеся в объектив я и Вэн. Вот сосредоточенный Стас и почему-то грустная Майка, в белом платье, такая… Такая, что мы боялись даже смотреть на нее.

Такая, что стоило мне опять увидеть фотографии, и невыносимая душевная боль разогнала хмель, сбила меня с ног и погребла под собою. Я знал по опыту – от этого нет спасения, нет сна и нет никакого иного дурмана, чтобы остаться в рассудке. В первый раз, когда я скатился в нее, как в снежную лавину, это закончилось койкой в ЛТП (нынешней наркологии), белой горячкой и полной потерей личности – я избавился от тоски вместе с самим собой. Долгое «собирание» себя по кусочкам запомнилось мне на всю жизнь.

Я смотрел, как за окном серело утро, и не находил средства от тоски.

Звонок мобильника буквально спас меня – голос Бесс был именно то, что было мне сейчас нужно.

– Слушаю?! – бешено заорал я в трубку.

– Привет, Сотник! – низкий хрипловатый «приблатненный» басок меньше всего походил на колокольчик доверившейся мне беззащитной девчушки. – Думаю, ты уже понял, что Бесси у нас. Условия ее передачи тебе предстоит уточнить у твоего кореша Стаса. И поторапливайся, пока она цела. Обращаться в ментовку бесполезно, а ей это будет стоить отрезанного ушка. Ты ведь не захочешь подвергать бедняжку таким испытаниям? Где нас найти, Стас сообщит тебе сам. Срок тебе – чем быстрее, тем лучше. Поторапливайся…

– Кирилл Андреич! – услышал я в трубке по-настоящему растерянный голос Бесс. Она хотела добавить еще что-то, но голос прервался, как будто ей зажали рот, и тут же связь прервалась. Я еще пытался кричать в трубку, что на все согласен и прошу только помочь мне найти Стаса, но, поняв, что меня уже никто не слушает, чуть не разбил мобильник об пол. И вспомнил тот дорогой бело-черный аппарат, грубо раздавленный каблуком…

Это на меня подействовало. Я вернулся в действительность и сразу приступил к действиям.

Глава 6

Семейные связи

Как раз на сегодня я уже наметил встречу с моей матерью. Многолетняя, хотя и не близкая, подружка Антонины Петровны Стасовой, она вполне могла помочь мне в поисках.

Тоненькая английская девочка с Майкиным лицом находилась в опасности, и это действовало на меня лучше всякого допинга. Есть мне не хотелось, в рот, кроме крепкого чая, ничего не лезло. Я привел себя в порядок, позвонил матери, что приеду, и помчался на родственную встречу.

Пока я нахожусь в дороге, еще немного предыстории…

У нас с матерью – одинаковые отчества. Кирилл Андреевич и Полина Андреевна. Собственно, в этом и заключается почти единственное сходство между нами. Все остальное в матери всегда было для меня непонятным и чуждым, как в песне беспризорников: «Родила меня не мать, а чужая тетка!»

Мать, видимо, переносила на меня свои чувства к моему отцу: любви, если она и была вначале, я не застал, зато мне достались постоянное осуждение и некое враждебное любопытство: что еще я могу выкинуть по наущению отцовских неуправляемых генов и откуда воспоследуют новые неприятности?

Такой я запомнил ее в нашей огромной квартире в сталинском доме, где на моей памяти уже не было отца. Одну комнату в ней занимала мать, другую – так же единолично – дед, бывший референт Кагановича; третья, большая гостиная, – служила местом сборищ знакомых матери, «людей нашего круга», детей членов правительства. Полянских, Лукьяновых и других… А еще одну, самую маленькую и неудобную, занимали мы на пару с бабкой, редким человеком в моем семействе, воспринимавшим меня как равноправного члена семьи, а не разболтанного приблудного приживала. Еще я запомнил детские страшные сны в этой комнате и постоянную гнетущую атмосферу огромной холодной квартиры, словно впитавшей тревогу и страх ее бывших хозяев. Кто знает, как пришлось им оставить свое жилище? Запомнился мне лифт, так называемый «черный», поднимавшийся прямо в кухню, в отличие от «белого», обычного лифта в подъезде, длинные коридоры со множеством встроенных шкафов и шкафчиков и просторная ванная, где иной раз утром обнаруживался объект постоянной травли – крупный кожистый черный таракан размером с жука-носорога. Только в южных странах встречал я впоследствии нечто подобное.

Семейное гнездо давило на меня своими размерами, пустотой и негостеприимством. Даже с лучшими друзьями – Майкой, Вэном и Стасом – мы предпочитали собираться или в сумрачном голом дворе возле нашего тринадцатого подъезда, или – еще лучше! – в скверике напротив Дома на набережной. Репинский сквер – там, на высоком пьедестале, красовался памятник Репину с холстом и кистью, задумчиво глядящему на наш тот самый зимний переход на спор через Москва-реку по льду. Как только мы со Стасом тогда не провалились!

А когда я уже учился на заочном и параллельно подрабатывал в Центральной государственной библиотеке (тогда – имени Ленина), произошло событие, которому я обязан окончательным разрывом с «отчим домом».

В особый читальный зал с редкостными оригинальными изданиями – радостью и мечтой библиофилов – я устроился не столько для студенческого прокорма – мы отлично питались стараниями бабки, замечательной хозяйки и кулинарки, – сколько для свободного доступа к чтению всяческих раритетов. Почти половину рабочего дня я проводил между книжными стеллажами, за стоящим там крошечным рабочим столиком, неотрывно вчитываясь в своего любимого Гумилева, совершенно неизвестного мне Есенина и труднодоступных тогда зарубежных писателей – Апдайка, Сэлинджера, Пристли и Фолкнера. Вторую, никчемную на мой взгляд, половину дня я сидел в читальном зале и носился по заявкам читателей с тяжеленными подборками книг.

Коллектив нашего читального зала полностью состоял из женщин, хотя и разного возраста, но в большинстве своем незамужних. Для них, наоборот, общение с читателями было самой приятной частью работы с далекими перспективами. Даже я неоднократно слышал легенду о том, как «Раечка, которая сейчас в декрете», познакомилась прямо в этом зале с будущим мужем, доктором наук, как ему особенно милой и трогательной показалась ее фигурка в сером библиотечном халате и маленькие ножки в шлепанцах. Всю вторую половину дня читатели обсуждались, оценивались, а между книжными рядами устраивался парикмахерско-косметический салон с целью надежного пленения докторов наук и профессоров.

Сначала на мне, как на потенциальном женихе, тоже попытались было проверить коготки. Но мне казалось, что на всех них – и молодых, и старых – лежал густой налет библиотечной рутины, а серые библиотечные халаты и шлепанцы не вызывали ничего, кроме отвращения. Поняв это, они тут же ополчились на меня. Проявив чудеса изобретательности, коллеги действительно в конце концов сумели сделать мою жизнь невыносимой. А когда последовал вызов на ковер к начальству (тоже женщине, кстати) за непозволительное чтение «антисоветской литературы» в течение рабочего дня, терпение мое лопнуло.

В день выдачи зарплаты, перед самым Восьмым марта, чтобы по-настоящему отомстить, я подобрался к сумочке моей самой зловредной гонительницы, выкрал у нее всю наличность и спрятал деньги между книгами прямо над ее рабочим местом.

Два дня ее утробные рыдания и показное сочувствие злорадных подруг наполняли меня гордостью восторжествовавшего правосудия. Как Шерлок Холмс, я участвовал в расследовании, а когда оно зашло в полный тупик и распухшая «харизма» врагини уже начала вызывать жалость (я и не знал тогда, что она живет на одну скромную библиотечную зарплату!), я признался в содеянном и торжественно вернул похищенное. Разгорелся страшный скандал. Коллектив возопил, что недаром подозревал меня во всех смертных грехах. Срочно созвано было производственное собрание, на которое вызвали мою мать и, приняв ее слезливые извинения, обещали дела не возбуждать (только позже я узнал, какой это было липой!), но в качестве одолжения разрешили мне, как опозорившему звание советского библиотекаря, написать по-хорошему заявление об уходе.

Разумеется, по дороге домой мать пыталась вовлечь меня в бурю своих эмоций. Мне было жаль ее, было, конечно, стыдно – я чувствовал себя преступником. И в то же время отчетливо понимал, что никогда не смогу объяснить матери свою собственную точку зрения на все это и пора мне, чтобы перестать приносить всяческие неприятности, отрываться в самостоятельную жизнь.

Вечером этого же дня меня ждал тяжелый разговор с обычно молчаливым дедом. Дед заявил, что я опозорил не только звание библиотекаря, но и все наше семейное гнездо на улице Серафимовича, доставшееся нам благодаря его огромным заслугам, и что мне здесь, как и в коллективе читального зала, больше не место.

Наутро я собрал вещи и переехал в общежитие. Правда, официально мне, как заочнику и москвичу, места не полагалось. Но когда я напряг-таки силы и обаял комендантшу (сорокалетнюю незамужнюю тетку, кстати, прямую, незлобную и по-человечески мне симпатичную), у меня не только отпали проблемы с жильем до конца учебы (а захотел бы – так и дольше!), но и образовалась хоть и крохотная, но отдельная комнатушка. Где именно она, Раиса Петровна, вскоре и сделала меня мужчиной. Женщиной она оказалась не ревнивой и все мои многочисленные грехи списывала на «молодое дело». Зато бескорыстно подкармливала, обстирывала и привечала меня, так что все эти годы была мне по-своему ближе, чем даже родная мать.

Хотя почему «даже»? В доме на улице Серафимовича я с тех пор никогда не был, лишь регулярно встречался в Репинском сквере с любимой бабкой.

Без меня умер дед. Бабка пережила его ненадолго. А тут как раз грянули новые времена. Оставшись одна и потеряв, видимо, надежду на личную жизнь, мать сдала квартиру фирме «Макдоналдс», за что по договору не только получила отдельную жилплощадь, но и выплату четырех-пяти тысяч долларов ежемесячно. Богатство только обострило ее природную жадность: она захватила с собой нашу старенькую приходящую няню – тетю Нюшу, все домашние хлопоты поручила ей, сама же затворилась в «однушке» на Нагорной улице, ни с кем не общалась, в квартиру впускала только меня (постоянно жалуясь мне на «маленькую пенсию» и сама себе веря), да и то не чаще раза в два-три месяца, а так – ограничивала общение телефоном. Раньше мать тратила все свое время на бесконечные телефонные разговоры. Теперь, когда они сделались платными, она предпочитала писать знакомым и в особенности мне длинные запутанные письма, жалуясь, что никак не сможет выслать обещанный подарок внучке, ведь цены страшно взлетели, а она с трудом копит на «счастливую старость».

Старость пришла, и довольно давно, а счастья что-то не наблюдалось. И теперь, как ехидно уверяли моя дочь и моя бывшая жена, ей оставалось только «копить на золотой гроб». Не исключаю, что именно так она и поступала.

Вот и дом, где добровольной затворницей живет моя мать. И вот я, блудный сын, звоню в неурочное время в дверь материнской «однушки» на Нагорной, такой же чужой для меня, как и этот старческий жеманный голос за дверью:

– Кто там? Это ты, Кирилл? – как будто мы не условились заранее и это мог быть кто-то другой.

Мать проводила меня в комнату. На столе стояли чайные чашки и вазочка с сушками «от тети Нюши». Мать села напротив, вглядываясь в меня с жадным интересом – интересом к текущей мимо нее, ускользающей и пугающей жизни.

В детстве мать казалась мне красивой. И я не помню, когда впервые вдруг начал замечать, как медленно застывает на ее лице, опуская углы рта, поджимая губы, чуть выдвигая нижнюю губу вперед, выражение брезгливого недовольства людьми и жизнью. Для меня она всегда была неумолимым и неподкупным судьей. А судей, как правило, боятся и избегают – любить их нельзя…

Матери не нравилось, что я помню и люблю своего отца. Не нравилось, что дома я ни с кем не общаюсь, а только читаю книги. Не нравились мои друзья. Не нравился выбранный мной факультет, моя работа в библиотеке, закончившаяся, по ее выражению, «полным провалом». Ей не нравился мой общежитский образ жизни (хотя моим уходом из дома она как будто даже была довольна – она оставалась единственной наследницей огромной правительственной квартиры). Ей не понравилась моя жена, а дочь, свою внучку, она и вовсе не причислила к «людям своего круга».

И все же, при всем отчуждении между нами, я постоянно чувствовал к ней смутную жалость. Жалость и какую-то неопределенную недосказанность между нами. Я никогда не мог сказать ей, какой пустой и ненужной представляется мне ее жизнь и как я рад, что вырос непохожим на нее.

И ради чего она так обустроила свою жизнь? Ради сиюминутной сомнительной выгоды предать любовь – и уже не встретить новую. Разочароваться в семье, в сыне, не иметь никакого дела и никакой привязанности, которым можно посвятить свою жизнь… Впрочем, одна привязанность – сильнейшая! – у нее была: привязанность к «золотому сундуку». Эта привязанность (в прямом смысле слова – мать не клала деньги на книжку и боялась выйти из дома – вдруг ограбят?) разлучила ее с невесткой, со внучкой (со мной только добавила холоду), даже честнейшую тетю Нюшу, которой – правда, на словах – мать обещала квартиру, она учитывала в каждой копейке, нередко доводя ее до слез. Тетя Нюша не раз хлопала дверью, но в конце концов возвращалась. Эта привязанность заключила мать в невидимую золотую клетку, и под конец жизни пленнице становилось там все страшнее. Я с жалостью чувствовал, как мать неосознанно бьется в своем заключении, пытаясь за кончик хвоста, как радужную птицу, задержать пролетевшую мимо жизнь.

Сейчас она сидела напротив и с интересом смотрела на меня, не решаясь спросить прямо – зачем я явился, да еще так неожиданно? Чтобы отвлечь ее внимание, я завел разговор на любимую тему:

– Мама, я получил за последние статьи – помнишь, про события на Дубровке? – большую премию. Вот, решил занести – ты говорила, у тебя там долг за квартплату?

Кислое лицо ее сразу же разгладилось и заулыбалось, как будто даже помолодело.

– Вот спасибо, Кирилл Андреич! – шутливо сказала она. – Сейчас отложу Нюше за квартиру. Ты сам как? Как работа? Ты мне продлевай подписку и на «Новости Москвы», и на остальное, что я люблю. А то теперь и поговорить толком не с кем. Я даже сама стала писать и посылать в газеты. Удивляюсь, почему меня до сих пор не напечатали – хотя бы в «Моей семье»? Они там, говорят, и призы разыгрывают, и гонорары присылают за хорошие статьи.

– Слушай, – воспользовался я моментом, – так ты бы хоть в гости кого пригласила – из старых подружек? Вот, например, Антонину Петровну… Как она поживает, не знаешь? А то давай вместе к ней заедем, посидим. Вы о своем, а я о Стасе поспрашиваю.

Несколько секунд мать глядела на меня с непередаваемым выражением лица, вдруг утратившего свое обычное «светское» жеманство. Она вроде даже хотела заплакать и одновременно боялась дать себе волю. С таким лицом она и ответила:

– Кирюша, да разве ты не знаешь? Разве Стасик тебе не писал?

– О чем это? – давящая тревога сжала мне сердце.

– Я-то поехать не смогу, мне дом не на кого оставить. А тебе надо бы. Да и Стасик, наверное, будет. Или, кажется, не будет, поэтому и просил меня приехать… Постой, куда же я дела письмо? Заказное… Нюша специально с почты принесла…

– Да что случилось, мама?

– Ну как же, ведь Антонина Петровна умерла. Завтра похороны. До больницы-то она мне звонила, а потом только Стасик два раза писал. Сейчас я письма поищу!

– Какие еще письма?! Во сколько и где похороны?!

– Завтра, значит, на Троекуровском кладбище. В двенадцать. Участок я не помню, но это где похоронены наши бабка с дедом, в том же ряду. Это уж Стасик выбил для матери, сейчас это дорого стоит. Ты бы, если поедешь, заодно и наши могилы прибрал, проверил, все ли там как надо: мы ведь, если что, можем рядом еще местечко оформить. Мне, как дочери, положено… Там вокруг все люди нашего круга…

Больше слушать ее я не мог. Бедная Антонина Петровна! Простая, безыскусная, всегда как будто немного робевшая с моей матерью, она, не рассуждая, посвятила жизнь самому главному – любви и преданности. И кто знает, какую страшную цену пришлось ей заплатить за это…

На остаток премии я купил строгий черный костюм, огромный букет с четным числом белых до голубизны высоких роз и широкую алую ленту – «От нас всех». Она узнает, от кого.

Приходилось опять ждать до завтра. Девочка моя, беззащитная Майкина девочка, как уберечь тебя от жестокого мира? Как облегчить непосильную ношу на хрупких полудетских плечах – груз обвинений, сомнений и загадок, связанных с жизнью и смертью? Жизнью и смертью Майки Милениной, букетиком диких гвоздик и качелями, возле которых кончились силы моего сердца…

Глава 7

Некрополь

Четверг. 30 августа

Конечно, утро четверга я встретил на Троекуровском кладбище. Мне и в голову не пришло взять родительницу с собой, настолько я привык к ее добровольному заточению. Впрочем, сегодня я очень порадовался этому – если на кладбище уместно такое чувство, как радость. Мне необходимо было побыть одному, постоять у могил деда и бабки и подготовить себя к последней встрече с милой, терпеливой и доброй Антониной Петровной, в каком-то смысле заменившей мать всей нашей троице.

Троекуровский некрополь каждый раз подавлял меня своим благообразием, холодным порядком и даже некой механической, угрюмой красотой. Если на кладбище в Щербинке, где лежала другая моя бабка, с его беспорядочным нагромождением маленьких и бедных могильных оград с типовыми искусственными венками, смерть представала жалкой, скученной и однообразной, то здесь, на Троекуровском, участки были большими, сухими круглый год. Оградки, венки и даже скамеечки перед крестами или памятниками – добротно-изысканными, а люди, обитавшие в этом «городе мертвых», – более значительными и даже заслужившими посмертные почести. Поэтому я в очередной раз поймал себя на мысли, как не на месте «чувствовала себя» среди этих генералов и дочерей министров моя простая деревенская бабка Марья Караганова. Наверно, так же будет «чувствовать» здесь себя простая вдова заводского рабочего Левки Долбина – Антонина Петровна.

Оттого и могилку ее хотелось искать не как нашу, фамильную, на главной аллее, в виду центрального входа, а где-нибудь в уголке, у забора.

Но, видимо, Стас вылез-таки из кожи, чтобы достойно упокоить мать. Ее участок оказался почти рядом с нашим, я зря только сделал огромный круг и опоздал на церемонию прощания. Несколько незнакомых старушек и старичков в черном, открытый гроб у могилы и оратор, заканчивавший заказную речь:

– Ветеран труда, отдавшая все силы на производстве. Москвичка в первом поколении, заботливая жена и самоотверженная мать… от лица коллектива… от профсоюзного комитета… от районной управы… Скорбим вместе с тобой, дорогой Станислав Львович!

Я подошел к оратору совсем близко. Грянул похоронный оркестр. Началось прощание. Ни одного знакомого лица. И почему-то нет Стаса, которого я рассчитывал увидеть здесь наверняка.

Я приподнял свои розы и наклонился над гробом: «Антонина Петровна, наша тетя Тоня, прощайте! В отличие от наших близких, вы никогда не судили нас, а всегда умели понять и простить. Вы – наш самый внимательный слушатель, наш старший товарищ, и только вам мы могли признаться во всем и всегда попросить совета. Мы знали, кто может разделить наши детские беды и на чью помощь можно рассчитывать безусловно. Если бы не вы, мир стал бы для нашего братства еще жестче и равнодушнее, и кто знает, надолго ли хватило бы чистых, наивных, доверчивых и благородных уз нашей дружбы? Поэтому вы всегда будете с нами, такой, какой остались на свадебной фотографии сына, молодой, счастливой и словно лучистой, рядом со сосредоточенным сыном и драгоценной невесткой…

Думая об этом, я не сразу вгляделся в лицо на атласной подушке. Я вообще не выношу смотреть в лица умерших – они навсегда зачеркивают милый живой облик. Но тут я неожиданно и резко вздрогнул – скорее даже содрогнулся – и неловко огляделся по сторонам, не шокирует ли это серые чопорные лица вокруг? Но нет, все смотрели равнодушно, как плохие актеры, исполняющие давно заигранные роли. Я взглянул в лицо «тети Тони» еще раз и, так и не решившись на последний поцелуй, выбрался из толпы и вплотную подошел к простому кресту с табличкой, куда намеревался повесить свою красную ленту. Да, крест был обычный, православный. И табличка обычная, пока еще деревянная, без фотографии, но с четкой надписью закругленными буквами:

Долбина Антонина Петровна 19… – 20…г.

Ты дарила мир нам – с миром и покойся.

Это было уже слишком! Я положил к подножию креста розы, сдернул тетрадную страничку, наполовину заклеившую подпись на табличке, хотел было выбросить, но смял и сунул в карман, туда же сунул и свою алую ленту и, ни с кем не прощаясь, пошел прочь от этого пошлого и кощунственного фарса.

Неожиданно сильно похолодало. Зарядил противный простудный дождь, тут же разогнавший «прощальную» толпу. Я вернулся к бабке и деду, опустил ленту на бабкин холмик и снова увидел перед собой лакированный светлый гроб и лицо на атласной подушке, серое и сморщенное, как гриб, которое даже после смертельной болезни, даже после стольких лет разлуки никак не могло быть родным и знакомым лицом Антонины Петровны. Это была не она, и не было Стаса, и никого – никого из знакомых! Но оркестр, но речь, но табличка! Я почувствовал, что ноги больше меня не держат; присел на скамеечку возле памятника бабке и достал чекушку, приготовленную в память тети Тони. Вместе с нею выпал из кармана смятый тетрадный листок. Я машинально поднял его, разгладил… И прочел:

«В пятницу, в час. «Звездочка». Скамейка под елями».

Глава 8

Без названия

Пятница. 31 августа

Как всегда, четкое указание к действию тут же мобилизовало мои силы. Я сунул в карман недопитую чекушку и тетрадный листок, осторожно прикрыл калитку и поплелся к автобусной остановке напротив помпезного входа-выхода. А добравшись до нее, поблагодарил сам себя за терпение, с которым уже целую неделю обходился без своего железного коня. Ведь с остановки просматривалась вся дорога от кладбища, пустынная сейчас из-за дождя. И никак нельзя было скрыться серенькой неприметной фигуре, что не могла себе позволить пережидать дождь, ведь ей необходимо было держаться неподалеку от меня!

И я понял, что завтра буду добираться до места встречи тоже своим ходом и во что бы то ни стало оторвусь от чьего-то навязчивого внимания. А пока я совершенно спокойно довел «серенькую фигурку» до своей двенадцатиэтажной башни у метро «Тульская» и охотно пригласил бы в квартиру, если бы не знал, что окажу этим медвежью услугу – ведь он был так уверен в своей невидимости и неуловимости!

И весь вечер, и почти всю ночь я невольно ждал звонка от девочки, о которой не забывал ни на минуту, начиная с понедельника. Я, наверное, вообще не заснул бы, но надежда, что завтра я обязательно узнаю нечто важное, и желание поскорее приблизить это завтра помогли мне спокойно, не поминая Антонину Петровну и не сомневаясь в ее здравии, допить обезболивающую чекушку и провалиться в беспокойный, прерывистый сон.

Утром, правда, я чувствовал себя гораздо бодрее – про мобилизацию сил я уже неоднократно упоминал. Дождь, зарядивший, казалось, надолго, прошел, было довольно прохладно, но солнце сияло вовсю. Словом, прекрасная погода для загородной прогулки!

В сопровождении ставшей уже привычной «серенькой» фигуры я доскакал на метро до станции «Выхино» и вышел на железнодорожную платформу. Действуя скорее на уровне подсознания, я специально затесался в ожидании электрички в плотную толпу энергичных дачников, решив максимально затруднить работу моего неуловимого серого друга. Я давно заметил этого человека. Он сейчас старался притереться ко мне как можно ближе. Я наклонился, якобы поправить шнурки на ботинках, затем неожиданно близко заглянул ему в лицо. Был он в сером плаще и в кепке, черты лица невыразительные, светлые брови и ресницы. И глаза – размытые, блекло-голубые, бегущие от моего взгляда. Теперь я уж никак не выпущу его из поля зрения! Это лицо и эта серая невзрачная фигура уже мелькали за мной в очереди в билетную кассу: я специально громко попросил билет до Шатуры.

Касаясь плечами, мы дождались очередной электрички (на первую мы оба не попали). Завидев открывающиеся двери, я стремительно рванулся вперед – мой попутчик следом. Этот маневр я продумал заранее: влетел в вагон, якобы случайно зацепившись в дверях. Когда он и еще кто-то входящий за мной протолкнули меня вперед, я «неловко» повернулся и опять оказался лицом к дверям. Услышал: «Электропоезд следует… со всеми остановками. Следующая станция —… Осторожно, двери…» Двери поехали друг к другу; я отжал их и прыгнул обратно. С железным лязгом двери тут же плотно захлопнулись, и я ехидно помахал «серенькому» с платформы. Специально, чтобы мой «попутчик» думал, что я скрыл свой настоящий маршрут.

Я же без проблем втиснулся в следующую, подошедшую довольно скоро электричку и доехал до милого Краскова. Все получилось, как я и ожидал. Я спустился с платформы совершенно один: меня больше не сопровождали.

Выйдя к дороге, я сразу остановил машину и попросил довезти меня до «Звездочки». Вообще-то идти было приятно и недалеко, но, как и год назад, я сознательно не хотел видеть, какой стала наша красковская дорога за эти годы.

Правда, зеленый забор «Звездочки» внешне остался почти таким же, лишь на воротах красовалась выпуклая надпись: «Реабилитационный центр «Звездочка».

После прошлогоднего праздника открытия для меня не были неожиданными перемены внутри. Прежние деревянные дачные домики, где мы с семьями проводили лето, подремонтировали и утеплили. Одни остались прежними, жилыми, другие переоборудовали под учебные классы, чтобы находившиеся в Центре дети не отставали в учебе. Другие, непохожие на нас дети выбегали в этот момент из тесных классов, спешили в главный корпус на Большой аллее, где мы словно еще вчера гоняли на велосипедах и преследовали вечерами жуков-оленей, крупных и твердокожих, как тараканищи из моей московской квартиры на улице Серафимовича. А за главным корпусом прятался в общем мало изменившийся дом коменданта, стояли клетки с кроликами, зеленели клумбы и грядки, а вдоль забора рос все такой же густой яблоневый сад, на который мы набегали каждое лето.

Я видел Веньку всего лишь в прошлом голу. Но наша встреча на открытии Центра была как будто скомкана официальной суетой. Так что я заново погружался в яркие краски клумб с золотыми шарами, в сосновый запах нового высокого крыльца, в радостную открытую улыбку Веньки Ерохина и в свою, ответную, радость от нашей встречи. Никто нас не торопил, не толпился вокруг и не мешал нам спокойно приглядываться друг к другу. Венька похудел и слегка ссутулился. В кудрявых есенинских волосах пробилась седина. И все же слово «постарел» к нему не шло. Венька был человеком «вне возраста». Если наше старшее поколение – моя мать, Майкина тетка, Венькина Валерия Васильевна, наконец, – люди своего круга – вглядывалось в жизнь враждебно и с неприятным удивлением, как в ядовитое насекомое, то Веньке с самого детства она щедро дарила радость, которую мы и делили по-братски. А теперь, с годами, она, эта радость, ушла глубоко, но никуда не делась, как будто Венька упрямо берег ее, защищал от напастей и всяческой агрессии…

Через минуту мы оба словно бы вернулись в тепло и надежность нашей дружбы – в круг нашего тайного братства.

– Ероха, дружище, – начал я с ходу, – объясни, пожалуйста, что это?

Венька взял из моих рук смятый тетрадный листок и ответил, не удивляясь:

– Это от Стаса, Кир!

– От Стаса? А что ты знаешь об Антонине Петровне? О Майке? О том, почему его разыскивают?

– Идем в дом, – ответил Вэн, и я невольно огляделся по сторонам.

Никто не следил за нами…

Зайдя за хозяином в «большую» комнату, как мы ее называли, я убедился, что Вэну известно многое, если не все. Во-первых, на столе стыл кофе и стояла бутылка нашего любимого «Мерло». А во-вторых, за столом как ни в чем не бывало развалился наш Вайтмастэнг, Стас Долбин, как мне казалось, виновник этих самых настоящих «индейских приключений».

Стас молчал. Венька разлил вино, и я так же молча уставился на давнего кореша, который тогда, год назад, на открытии Центра, появился на «шестисотом» «мерсе» и показался мне цветущим, уверенным в себе, непререкаемым хозяином жизни.

Сейчас, вглядевшись в него, я внутренне дрогнул, как тогда, перед фальшивой «Антониной Петровной». Очень дорогой костюм, золотое кольцо с печаткой и цепь, поблескивавшая за воротом рубашки, теперь до странности не вязались с его лицом. Нет, Стас не был пьян, он просто «отпустил» свое лицо – и оно показалось мне таким потерянным, таким горестно одиноким и незащищенным, что я забыл о своих невзгодах. Я понял, что сделаю все, что потребуется моему другу, нашей детской вере в людей, Веньке с его тайной радостью и – девочке, доверившей мне память матери и свое отчаянное сердечко…

Стас и Ероха поняли меня без слов. Особо болтать было некогда.

– Ты «хвост» сбросил? – Голос Стаса не дрожал и звучал как обычно.

– Обижаешь, начальник, – попытался пошутить я.

– Значит, сюда пока не придут.

– А что с Антониной Петровной?

– С матерью все в порядке. Она, слава богу, не знает о своих «похоронах». Главное, чтобы об этом узнали те бычары, что тебе звонили, и не пытались выйти на меня через нее. Просто Вэн нашел родную тетку – тетю Тоню – и отправил ее организовывать оздоровительный детский лагерь на Кипре. Ты еще не был на Кипре, Кир?

Я погрозил Веньке кулаком:

– Мог бы и позвонить! Думаешь, и без вас мало неприятностей?

– Кир, все твои телефоны прослушиваются. Именно поэтому они и вышли на Бесси, – извиняющимся тоном сказал Вэн.

– А, так вы и про нее знаете? Так что же это за «досье Долбина», Стас? Кто держит девочку и почему? Как мы можем помочь ей? Не трепом же, надеюсь?

Стас подобрался – я знал, что его, как и меня, мобилизует действие.

– Я очень хотел бы рассказать тебе все грамотно, Кирюха, но сейчас не время. Короче. Думаю, и ты, и Вэн знаете, что после ухода Майки я не смог отказаться от дружбы с «авторитетными кругами». К тому времени я стал каскадером высокого класса, отлично водил машину, неплохо стрелял, владел навыками нескольких боевых искусств. Моим новым «друзьям» все это очень пригодилось. А я уже жил по принципу «чем хуже, тем лучше». Тебе это знакомо, Кир? Тем более намечался один проект, плотно связанный с Англией, куда собралась уезжать Майка. Так я и жил – по инерции. Женился еще раз, развелся. По просьбе жены написал отказ от сына. Майку видел только издали – не уверен, что она меня и замечала. А год назад, когда мы с вами встретились здесь, я как будто вынырнул на поверхность. Вэн помог – приоткрыл одну страшную тайну. – Он помолчал, потом подвинул ко мне какую-то папку. – Все подробности – здесь. Прочти и подумай, что с этим можно сделать. Короче, я решился закрыть один очень дорогостоящий проект, который зависел от моей информации. Не исключаю, что именно из-за этого и пострадала Майка. А ее девочку взяли в заложницы, чтобы заставить выдать спрятанный мною ценный груз. Сделаем так: пока не вычислили «Звездочку», ты, Кир, возвращайся назад и жди их звонка. Скажи, что ты меня нашел и согласен на все их условия, но требуешь прямого обмена на месте встречи. Волнуйся, настаивай, это их убедит. Когда условитесь о встрече, позвони Вэну на этот мобильник… Запомнил номер? Теперь сожги листок.

Я чиркнул зажигалкой, освещая лица старых друзей, – и время остановилось. Мы снова были все вместе, и остальное было неважно, и что бы ни происходило с нами за эти годы, наполненные надеждами, обещаниями, потерями, – ничто не смогло заменить нашей дружбы, возвращенной нам в память Майкиной любви. К кому из нас – было уже неважно…

Я так и не зашел к скамейкам под елями. Мне сейчас не хотелось вспоминать наше детство и испытывать знакомую столь пронзительно и больно ностальгию. Я был не в детстве, я был в настоящем: с моими друзьями, с Майкой, с Бесси, которая обратилась ко мне за помощью. Я доехал до станции на машине, а потом, в электричке и метро, заставлял себя не открывать драгоценную папку – ведь «серенький» человек каким-то образом снова оказался напротив меня в метро.

И только вернувшись домой, я вместо ужина плеснул себе водки, поставил бутылку рядом и уже не отрывался от записей Стаса, прикладываясь к бутылке.

«Привет, Кир! Никогда не любил писать письма, думал, между мужиками все ясно: да – да, нет – нет! А теперь, в заточении у Вэна, три дня не отрываюсь от стола. Пишу коряво, путано, но ты меня поймешь – обязательно нужно, чтобы именно ты все понял и мы не наделали кучу ошибок. Так что наберись терпения, кореш.

Помнишь, как мы встретились в первом классе – и мы втроем, и Майка, и все остальные? Наша английская спецшкола была вроде как и районной, но из всех двадцати первоклашек семнадцать оказались из Дома на набережной, и только трое – дочь сторожа и дворника Анжелка Янович, которая жила в привратницком домике у входа, я и Дроня Пихлак – трус и пройдоха, лебезивший перед всеми, – пришлые со стороны, «уличные» дети. Не знаю, как те двое, а я ощутил это сразу – со мной никто не сел рядом, девочки косились и фыркали на мою лучшую белую рубашку и заботливо обернутые мамой книжки. И мне сразу захотелось быть, как все они, быть лучше их – и в смысле положения, и достатка. Захотелось, чтобы моя мама не работала, как Полина Андреевна, и изредка приезжала за мной, как противная Майкина тетка Евгения Евгеньевна, прозванная нами Женькой, или Ж-2, на роскошной новой машине. И я еще тогда пообещал себе, что всего добьюсь сам – благо учителя все еще гнали нам пургу про страну равных возможностей, всеобщее счастье и прочий подобный порожняк.

Потом я подружился с тобой и Вэном, бывал у вас дома и долго еще не верил себе, что «не все то золото, что блестит» и что для счастья нужно что-то большее, чем бабло и связи. Не знаю, как назвать мое отношение к вам. Наша бескорыстная дружба, как и любовь моей матери, спасла меня от черствости и злобы. О Майке не стоит и говорить… Мы поклонялись ей, все трое, и то, что она совершенно искренне не делала различия между нами, окончательно помогло мне поверить в собственные силы. И лишь желание кому-то что-то доказывать осталось во мне неистребимым. С вами я был таким, какой я есть, – а перед окружающими представал таким, каким меня хотели видеть.

Учиться лучше всех я не мог. До конца школы я запомнил, как мать, унижаясь, носила подарки директрисе за мое пребывание в «элитных стенах», и знал, что на благодарность за учебу в вузе ее не хватит. Преодолеть конкурс самостоятельно было нереально. И я пошел, как тогда мне казалось, по единственно возможному пути: я надеялся на спортивные победы и знал, что если я и выберу большой спорт, то проскочу экзамены по запросу спортивного общества вуза.

До самого окончания нашей «спортивки» я действительно выкладывался на полную катушку. Не вылезал со сборов, почти забросил учебу, отдалился от вас и Майки. Но я старался хоть в чем-то стать первым, стать для нашей четверки надежной защитой и наконец-то заставить вас – и особенно Златовласку – от души мной гордиться!

В ущерб занятиям я на удивление быстро добрался до кандидата в мастера (я играл – ты знаешь – в престижный большой теннис). В команде я был на хорошем счету и даже несколько раз на областных соревнованиях с каким-то замиранием сердца слышал, как меня («Дол-бин! Дол-бин!») поддерживают зрители. Помнишь, Кир, как у нас тогда все было замечательно? Я готовлюсь сдавать на мастера спорта, Майка с отличием оканчивает модельную школу, вам утром с Венькой в день выпускного торжественно вручают аттестаты с проходным для любого института баллом…

А вечером мы собрались в нашем актовом зале, такие счастливые от встречи и от ожидания (блин!) прекрасного будущего, максималисты, вершители своих судеб. Весь наш класс, в особенности девчонки, толпился вокруг нас с раскрытыми ртами. Майку то и дело приглашали танцевать учителя, и я впервые почувствовал себя своим в этом надменном классе, и даже на ступеньку выше. А когда мы с Майкой танцевали последний вальс, мы молчали. Я потом спрашивал ее – почему?

Мы просто вспомнили последнее лето в Краскове. Помнишь, Кир, наши походы в Малаховку по петляющей над обрывом тропинке? Мы тогда остановились на полпути и стали прыгать с обрыва по осыпающемуся песку, помнишь? А Майка качалась внизу на качелях, и тот, кто прыгал смелее всех, мог спуститься к ней, и качаться на соседней доске, и близко-близко смотреть в ее лицо, и махать проходящим поездам; и просто светило солнце, и из окон махали в ответ – и это было таким счастьем, которое ничего не стоило, но и сейчас я отдал бы за него все на свете…

Майка только спросила: «Помнишь наши качели?» – а я кивнул в ответ. Может быть, поэтому так и закончился тот выпускной? Мы просто убежали в пионерскую комнату, закрылись там и целовались до одурения, и когда все случилось, я уже знал, что сумею уберечь Майку от любого зла и буду вкалывать, чтобы она и наши дети ни в чем не нуждались…

С вами следующий раз мы увиделись на нашей свадьбе.

Глава 9

Майя

Что о ней говорить? Отчетливо помню унылые пьяные рожи, твою и Венькину. Помню мою мать, разом помолодевшую и совершенно счастливую; и еще отчетливее помню свое ощущение, не отпускавшее меня, – мне вдруг стало ясно, что привязанность ко мне Майки не имеет с моим безумием ничего общего и мало чем отличается от доверчивой дружбы с тобой и с Вэном. Только наплевать мне было на это – каждый день, проведенный с ней вместе, стоил для меня всей остальной жизни. И то, что мы тогда отдалились от вас, было понятно. Между собой мы, наоборот, сблизились неразлучно – меня даже физически тянуло постоянно держать ее за руку. Конечно, я готов был жить ее жизнью, способствовать ее модельной карьере, быть всегда и во всем рядом и на подхвате. Но этого оказалось мало; чтобы уважать себя, я должен был быть уверен, что моя (пока еще маленькая) семья ни в чем не нуждается. А Майке нужны были все новые и новые туалеты, украшения, рекламные проспекты и дорогущие портфолио. Сама она не придавала этому никакого значения. Ты ведь знаешь, Кир, что именно этим она потрясала – такая немыслимая красота и такое полное отсутствие обычного самодовольства по этому поводу. Красотой своей она просто останавливала взгляды, а держала чем-то совсем другим – что-то было внутри ее, в глубине, и приковывало крепче любой красоты.

И даже я со своей безумной любовью никогда и в мыслях не мог назвать себя ее хозяином. Разве может человек обладать самой душой красоты? Напротив, я и не помышлял ни о чем подобном, я готов был раствориться в своей любви, добиваться всего, что нужно для ее все новых и новых побед на подиуме.

Что мне оставалось делать? В чистом спорте больших, а особенно регулярных, денег не заработаешь. Обрести имя, которое работало бы на меня, я еще не успел. Я отказался от себя, чтобы обеспечить имя Златовласке…

Пришлось устроиться каскадером. Здесь оплата зависела от сложности и опасности выполняемых трюков. А поскольку мне ничто не было так страшно, как потеря Майки, то именно в этом качестве я довольно быстро приобрел известность. Я пропадал на работе целыми днями и научился всему, что требуется от профессионала высокого класса, – навыкам рукопашного боя, прицельной стрельбе, научился классно водить автомобиль, отрываться от погони, закладывать самые немыслимые виражи. Наверное, ни один тогдашний боевик, коих снималось в изобилии, не обошелся без моего участия. Меня ценили. И я ценил возможность хоть раз в день видеть Майку, спать с ней, быть единственно родным ей человеком. Я каждое утро удивлялся, что мы опять проснулись вместе, хотя и не мог подавить тревожное чувство – я ведь знал, что повезло мне ненадолго… Но я очень хотел, чтобы все это продлилось еще день, еще и еще…

Сначала я думал, что Златовласка просто не хочет иметь детей. Я был заранее согласен с тем, что не время приостанавливать ради ребенка ее крутую карьеру. Но она как-то вдруг сама заговорила об этом…

Я и сейчас помню этот разговор. Майка неожиданно рано тогда вернулась из Дома моделей, с большого показа, который мы с мамой смотрели по телевизору. Моя мама специально приехала поздравить нас, ведь газеты писали, что все финалисты показа в скором будущем поедут представлять нашу страну в международном мире моды. Ты же знаешь, Кирюха, братан, как тогда сложно было стать «выездными»!

А когда Майка вошла, чуткая мама Тоня сразу смутилась и засобиралась – таким нерадостным, осунувшимся и больным показалось нам Майкино лицо с темными кругами под глазами… Я видел, что мать волнуется, но удерживать ее не стал – мне самому хотелось узнать, что произошло.

Майка присела на стул у накрытого стола, и не успел я закрыть входную дверь – хватила полный бокал шампанского, потянулась ко мне и заплакала так горько, что я даже не стал ее расспрашивать. Я все гладил Майку по голове, как ребенка, а она бессвязно жаловалась, что никогда не завидует подругам… хочет только глубже подчеркнуть красоту представляемых костюмов, в которых дефилирует по подиуму. Что этого почти никто, кроме самих модельеров, не понимает. Все стараются перещеголять друг друга, бешено завидуют любому успеху и гадят, могут подпилить каблук или насыпать перца в трусы. А сегодня Людка Красникова, как бы по своей доброте, предложила ей шикарный лосьон для лица, после которого пришлось вызывать «Скорую» и колоть лошадиную дозу антигистамина (Майка пояснила мне, что это противоаллерген), иначе к моменту показа ее лицо превратилось бы в раздутую багровую подушку…

А дальше, уткнувшись мне в плечо, она бормотала, что это противно слащавое общество, все эти богатые полумужики-полубабы, которые правят бал на конкурсах красоты и предоставляют места в показах только через бесконечные постели, никогда не примут ее. Ведь если всем позволить идти ее путем, независимым путем под крылом богатого и неслабого мужа, то куда тогда деваться им самим? Но ведь иным путем идти не стоит… И что пора уже сделать передышку, может быть, попробовать действительно подучиться за границей, попробовать найти мир, где правят не посредники, а сами кутюрье, настоящие таланты. Ведь именно им нужно, чтобы модель подчеркивала красоту их вещей, а не только свою красоту, отлакированную на подиуме… Вот тогда она и сказала, что хочет ребенка.

Майка полночи тогда проплакала. Я утешал ее и все-таки был счастлив – я так хотел, чтобы в нашей семье появилось ее продолжение, но просто не смел мешать ее карьере…

Но, Кир, опять, как всегда для меня, все оказалось совсем непросто.

Всю положенную после того показа неделю отдыха мы почти не вылезали из постели. Мать я успокоил, объяснив, что Майка просто устала от этой бешеной работы и готова обзаводиться потомством. Та, как и я, воспарила и старалась не докучать молодым излишним вниманием.

Неделя прошла, прошел и следующий месяц, в котором мы специально и грамотно подгадали «детородное» время, и еще один, и еще… И наконец известный профессор, на прием к которому я с огромным трудом записал Майку, объяснил мне, что ей предстоит длительное лечение. На Западе в ее случае дают семидесятипроцентную гарантию успешных родов.

И снова мы пытались угадать «детородное» время. Чтобы заработать на лечение, я вкалывал, как проклятый, а Майка пропадала на показах, надеясь все же попасть за границу и пройти там более доскональное обследование. А время шло. И я знал, предчувствовал, что его у нас очень мало…

Чтобы заработать на семью, мы с моим товарищем, каскадером, организовали нечто вроде «полуразрешенного» кооператива. Тогда, в 83-м, законы, ты помнишь, были вполне еще советскими. И при всей тогдашней неразберихе на «Мосфильме» получать деньги напрямую было сложно и довольно опасно. Но разве я мог думать об этом, Кирюха! Все получилось – а это главное. Я смог пролечить Майку здесь, у лучших специалистов, и смог проплатить все нужные взятки, чтобы ее включили в группу, отправляемую по обмену опытом к «зарубежным друзьям». И даже более того – договорился, чтобы после этого самого «обмена» ее еще подержали там на стажировке…

О себе я, как ты понимаешь, не думал. Мне было гораздо важнее помочь моей любви, чем себе.

А Майка из-за того, что она не может иметь детей, совсем упала духом, стала замкнутой и мрачной. Что-то чужое возникло и стало расти между нами. Я не находил слов, чтобы защитить нашу раненую любовь, и все больше зарывался в работу. Но вскоре наш кооперативчик накрыли, и понадобились огромные деньги на адвоката, и реальный «авторитетный чел», Йося, обещал дать деньги, но попросил за эту сумму об одной услуге. Он так и выразился тогда, улыбаясь и глядя прямо мне в глаза:

– Речь идет об очень небольшой услуге. Вы ведь отлично стреляете, верно?

Об этом я не мог и никогда уже не смогу рассказать Майке. У меня появились свои тайны. И это окончательно отдалило нас друг от друга. Так что, собираясь на эту долгожданную стажировку, она вдруг сказала в предпоследний день:

– Стас, а я ведь, пожалуй, вернусь не скоро. Детей от меня нет, деньжищи уходят, как в воду, а теперь с тобой и вовсе не поговоришь ни о чем. Я же знаю, ты запутался, и знаю, что должна тебе помочь. А значит, мне нужно закрепиться там, и начать зарабатывать, и по-настоящему пролечиться, и вытащить тебя. Ведь сам ты уже не вылезешь. Только тогда я смогу приехать. А сейчас я – вам всем – здесь без надобности.

И она подсела ко мне, и так близко оказалось ее милое лицо с золотисто-зелеными печальными глазами, так близко и так страшно далеко, что я уже не мог удержать и не мог ни от чего уберечь ее. Она была еще здесь, но уже за чертой своей, отдельной от меня, жизни. А я только смотрел на нее – и плакал… Можешь ты это понять?..

Ну что, наболтал я много, но теперь уже подхожу к самому главному. Майка уехала. Писать и звонить друг другу мы не могли, так уж сложилось. Любая весточка от нее, кроме весточки о возвращении, была для меня лишней болью, и она это знала. Не знаю, писала ли она вам с Венькой, но уверен, что до прошлого года, когда все мы встретились на открытии Венькиного Центра, в Москву она не приезжала – это я бы почувствовал сразу, как и любую беду, случившуюся с нею. За ее карьерой я, думаю, как и вы, следил по прессе. Вот уж никогда не верил, что сделаюсь регулярным читателем журналов о моде! Мы все знали, что и в Европе ее неоднократно признавали моделью года. Она уехала в 1985 году, ей было двадцать пять лет. За следующие пять лет ее карьера не раз сравнивалась светскими репортерами с карьерой другой звезды, кумира наших родителей – Региной Збарской. Ей многие завидовали. А наша верная троица знала «секреты» ее успеха: Майка была именно той моделью, о которой мечтает каждый мастер. Кроме своей щемящей красоты, цепляющей так сильно оттого, что сама она не придавала ей никакого особенного значения, она стремилась подчеркнуть не «себя в искусстве, а искусство в себе». Она показывала именно красоту костюма, придуманного мастером. Потому-то показы с ее участием регулярно получали призы и пользовались бешеным успехом. Естественно, за ней гонялись все модельные агентства, ей назначали самые звездные гонорары (бабла срубала немерено), и в той же Англии, где она осела, нашлось множество спонсоров, жаждущих помочь ей с открытием собственного Дома моды.

Помнишь, Кирюха, тогда, в 90-м, Венька рассказывал мне, что тебе даже «выбили» загранкомандировку, чтобы ты написал о ней? Это после того, как прошел слух, что «лучшая модель мира – мисс Миленина – на пике своего успеха отказывается от модельной карьеры и уходит из мира моды». Кажется, ты даже был тогда на ее шикарном «брачном торжестве» с этим самым Сименсом? Словом, про эту ее жизнь ты, наверно, знаешь больше, чем я.

А чтобы добраться наконец до моего «досье», продолжу еще немного о себе. Ты и сам знаешь, Кирка, что прожить со Златовлаской всю жизнь и тем более – дурацкие слова! – «владеть ею» и стать ее «каменной стеной» – не мечтал никто из нас. Это все равно что поймать солнечный зайчик. Так что я благодарен ей за те счастливые шесть лет, которые она смогла провести рядом со мной. В конце концов, за то, что она вообще была в нашей жизни. Поэтому и не было у меня никакого «чувства потери» – как можно потерять то, что никогда не было твоим? Просто после короткого времени с ней настало длинное, бесконечное время без нее, которое я должен был прожить хотя бы ради моей матери. Не знаю, как это объяснить тебе, но с уходом Майки моя жизнь не кончилась – просто из нее ушла радость. Я не мог общаться с вами, потому что сразу вспоминал Майку. В остальном все шло лучше некуда! Жизнь была наполнена событиями, да такими, что скучать вроде не приходилось. Поскольку терять мне было нечего и хотелось, чтоб «чем хуже, тем лучше», я не отказывался от «маленьких поручений» авторитетного знакомого. Так что денег мне на все хватало, правда, «хватать» уже просто было не на кого. Мы переехали из нашего желтого домишки, который не снесли и по сей день. Я купил две прекрасные квартиры – двухкомнатную на Бакинской улице себе и однокомнатную рядом, на Севанской, моей «маме Тоне», отремонтировал их и обставил – мать не могла нарадоваться. Уже через два года, в 87-м, женился. Правда, по новому паспорту, потому что развод с Майкой так и не оформил. Но кого теперь этим удивишь?

Знакомить тебя и Веньку со своей Мариной, и тем более звать вас на «торжество» я не стал. Почему – сейчас узнаешь, хотя мать этим была крайне огорчена, да и «зажать» мероприятие все равно не удалось: Маринкина родня и мои новые кореша не дали. На них-то мне, правда, было наплевать. А с матерью…

Кир, знаешь, что ощущает человек под местным наркозом? Допустим, тебе обезболили зуб. Ты понимаешь, что это твоя десна, но не чувствуешь ее. Так было и со мной.

Когда мы были все вместе, чувства и ощущения просто одолевали меня. По отношению к вам с Венькой я ощущал безусловное доверие, тепло, восторг, преклонение и преданность. По отношению к Майке – тут и говорить нечего, сам знаешь. Наши любимые места я и сейчас вижу ясно, как на картинке. Я радовался за каждого из нас, страдал от вашей – и вообще от чужой – боли, выходил из себя и готов был в лепешку расшибиться, чтоб уберечь вас от любых врагов.

А тот день, когда мы прыгали с обрыва на песчаную осыпь и мне дважды удалось просто покачаться на качелях рядом с Майкой и помахать проходящим поездам, – день моего самого полного счастья, до высот которого уже никогда не допрыгнуть моему сердцу.

Не слишком ли красиво я разговорился, Кирюха? Ничего, сейчас поймешь все. С отъездом Майки я потерял не саму ее – она всегда была свободна. Я не потерял ее любовь – ее теплые чувства ко мне, как и ко всем нам, остались теми же. Я навсегда потерял свою собственную любовь и свою радость. И вот тебе пример. Собрались мы с корешами после моей удачной охоты, авторитет собрал нас в «своем» ресторане – сидим, пьем лучший коньяк, жрем фирменные закусоны, здоровые парняги уважительно хлопают меня по плечу, шикарные девицы заглядывают в глаза, стелются официанты, авторитет смотрит с интересом – чувствую себя реальным королем! Все так, как хотелось в детстве, я полностью в шоколаде, совесть совсем не мучает, даже есть, понимаешь, какое-то удовлетворение – вот только радости от этого нет! Совершенно никакой нет радости, сколько ни выпей. Есть тяжелая похмельная скука и – понимаешь, Кир? – горечь, будто я ничего не приобрел, а потерял. Потерял что-то самое важное, чему нет имени и без чего жизнь, как без щепотки соли, – лишилась вкуса.

Смотрю на «телочек» за столом и вижу – любая продается. А заплачу побольше и получу вон ту, за соседним столиком, которая заглядывает в глаза своему спутнику и не обращает на нас ни малейшего внимания! Могу купить путану, Кир, а могу – «порядочную», зрелую бабу или девочку, чтоб под себя подстроить. И все это не стоит даже одного жеста Златовласки – легкого касания тонкой рукой, который доставался мне совершенно бесплатно, как приз в спорте, но унес все силы моего тела и души.

Я как-то разом стал усталым и старым и не знал, чем заглушить эту непроходящую усталость от жизни…

Попробовал жениться – мать просватала девчонку, дочку своей заводской подруги, говорила, что девочка хорошая, скромная, не избалованная и всему у нас научится. В это время мать вообще часто и подолгу гостила у меня. Мне нередко хотелось просто посидеть с ней рядом, ухватиться за соломинку в трясине, затягивающей меня.

Девочка была лет на пять моложе меня, невысокая, худенькая, волосы светлые, как я люблю. Звали ее Мариной.

И я ходил с ней рядом, пробовал держаться за руку, надеялся, что я у нее первый, что она меня любит честно.

И свадьбу мы сыграли, как положено. Был кое-кто из корешей, полно ее родни, две-три подруги моей мамы. Столики в ресторане «Обломов» в Замоскворечье ломились, молодая просто светилась… и единственное, что мне запомнилось, – это стоявший на возвышении огромный аквариум с рыбками. На него я и пялился весь вечер – все глядел на этих самых заморских рыбок, которых никто не спросил, как им этот дико орущий ансамбль, круговерть цветомузыкальных бликов и пьяных рож… Они, как в беззвучном крике, тыкались носами в стекло, хотели сказать нам что-то – и не могли…

Наверное, я сам виноват, что женился без любви и жил с ней. У меня словно ампутировали сердце. Не скажу, что Марина была мне противна – нет, она старалась особо мне не докучать. Иногда, особенно в постели, с ней было приятно. Мне нравился созданный ею уют в доме. И не так уж я был занят, что на нее совсем не оставалось времени. Просто желание ее видеть и особенно слышать возникало редко и с течением времени – все реже, а постоянным было желание держаться на расстоянии. Пусть ей будет хорошо, могу даже часок в день и пообщаться, но не больше. Больше общаться было просто незачем и, как мне казалось, не о чем.

Я даже и сына ей заделал, чтоб не скучала. Пусть лучше по детским консультациям ходит, чем дома сидеть или по салонам красоты и фитнес-клубам шляться. Пока она ходила беременная, у меня даже жалость какая-то к ней проклюнулась. Мать от нас просто не вылезала – вот и хорошо. А теще я бывать у нас запретил. Когда родился наш Колян, я после долгого перерыва буханул со вкусом и впервые ощутил себя и впрямь кому-то нужным.

И вот тут-то, почувствовав себя в роли незаменимой матери, моя Марина и начала потихоньку проявлять характер. То была как мышка, не слышно ее и не видно, а тут начала выговаривать: почему я так поздно, почему всем в палате на рождение детей шубы норковые подарили, почему то да се?.. И не жалко мне было денег на шубу, и приходил я поздно как раз для того, чтобы на нее заработать. Но когда за этой волной пошла следующая: почему не помогаешь моей матери? Почему твоя от нас не выходит, а моей и на порог заказано? Когда уж до сына пыталась меня не допускать – мол, заросший, грубый, пьяный, – отношения медленно, но верно и непоправимо портились. Тем более что к своему Кольке я сильно привязался. Жена даже ревновала меня к нему.

Пришлось еще больше зарыться в работу, бывать дома еще реже и стараться не показать, что все в ней теперь меня раздражало: плаксивый голос, голова вечно в закрутках, старые халаты, серые ночнушки, нытье, что мало приношу денег, и доводившее меня до безумия вечное «вот другие мужья»…

Зато «в деле» меня ценили. Когда я куда-то зарывался – хоть в спорт, хоть в «работу», – во мне включались и интуиция, и смелость, и даже какая-то нешкольная сообразительность. Авторитет – уже согласный на простое человеческое обращение Йося, – окончательно приблизил меня к себе, уверял, что только мне может доверять (в чем был не так уж и не прав). С «должности» одноразового киллера я пошел выше. Мы «перестроили» и упростили режим охвата торговых точек, отсекли лишние звенья, вложились в кое-какие по-настоящему прибыльные проекты (типа производства наших автоматических теплогидроионизаторов, обогнавших дорогостоящий импортный климат-контроль). Правда, мне наперебой угрожали. Или подкупали, отчего предыдущие «замы» и отпочковались от Йоси, прежде чем благополучно сыграли в ящик. И когда наконец пошла долгожданная сверхприбыль, довольный «папа» вызвал меня и посвятил во все тонкости самого важного нашего дела. Из-за него-то мне и приходилось и постреливать, и запугивать, и даже сдавать ментам «кого надо». Или – «кого не надо». А так как было это все в «лихие 90-е», то ко времени нашей прошлогодней встречи Йося и сам приказал долго жить. Знаешь ведь, в нашем деле не заржавеет! И все карты остались у меня на руках. У меня и у нашего Партнера. Карты беспроигрышной игры в наркотрафике, где исходной была редкая галлюциногенная травка из-под «райцентра» Маналы в предгорьях Тибета, а на выходе – целая сеть бойких наркоточек по вокзалам и ночным клубам…

Вот уж наелись мы шоколада – и я, и моя Мариша, и мой наивный и доверчивый Колян, всегда глядевший мне в рот, не слушая шипения матери и тещи! А потом моя дражайшая приоделась, наняла домработницу и обнаружила, что она «молодая красивая женщина и не нуждается в моем внимании». Это ее слова! Марина разошлась со мной, когда Колька пошел в школу. Вышла замуж за своего любовника, а я продолжал давать деньги на сына. А в 97-м, когда убили Йосю и довольно сильно постреляли за нашим «карточным столом», я уступил ее настоятельному скандальному требованию: официально отказался от сына и разрешил любовнику усыновить его и записать на свою фамилию. Да еще и обставил все так, как будто Колька и в самом деле был не моим сыном. Я тогда очень боялся за Коляна, он у меня единственный, и я надеялся: вырастет – поймет…

Итак, Кирюха, у меня в руках, в моей колоде, прописан весь путь – от производителя до потребителя. Скажу еще: так как товар природный и по месту произрастания не особо ценится – по дороге набегают такие проценты, что ни с каким другим «дуревом» не сравнится. Да и по воздействию несравнимо. Человек, владеющий им, может «казнить или миловать» половину столичной тусовки. До прошлого года канал работал четко, я только отслеживал, как мог, чтобы «дурь» не попадала на молодежные дискотеки и поступала небольшими партиями – это, правда, и задирало цену на нее.

Что случилось после открытия Венькиного Центра, я тебе объясню при встрече. А пока знай: в прошлом году я заблокировал этот канал. Поставщик не знает никого, кроме меня. Покупатель тоже больше ни с кем работать не будет. Сейчас обе стороны думают, что кого-то «приостановили», и на всякий случай затаились в страхе. Но, похоже, кто-то из них – или Поставщик, или Покупатель – нащупывает обходные пути и пытается меня нейтрализовать. А моя задача – обрубить и того и другого. То, что случилось с Майкой, – тоже из этой цепочки. И Бесс они держат, чтобы надавить на меня. А может быть, на тебя и через тебя – на меня. Понял, какое-такое «досье» Стаса? Будь очень осторожен, Кир, полагайся только на нас с Вэном. А там – где наша не пропадала! И самое главное, никому не доверяй…»

На этом месте раздался резкий телефонный звонок.

Глава 10

Узы брака

Мистер Сименс

Суббота. 1 сентября

Звонили на мой домашний телефон, и звонок был каким-то настойчивым, как по мобильному роумингу. Правда, тогда мне было не до оценок. Я мгновенно схватил трубку.

В том, что звонит Бесс или звонят по ее поводу, сомнений у меня не было. Поэтому я довольно долго не мог врубиться, чего хочет от меня мужской голос с неуловимо иностранным акцентом на другом конце провода.

– Мистер Сотников? Это мистер Сотников, Москва? Пожалуйста, говорите громче. Я звоню из Англии, Оксфорд. Вы понимаете? Вам хорошо слышно?

– Я слышу вас.

– Мистер Сотников, меня зовут Дик, Дик Сименс. Я живу в Оксфорде и работаю руководителем кафедры университета, кажется, это так по-русски… Кстати, ведь мы с вами виделись, когда вы приезжали в Англию. Несколько дней назад к вам выехала моя дочь, Элизабет, Бесси… Видите ли, нас постигло большое несчастье – моя супруга и ее мать скончалась. Бесс убедила себя в том, что должна расследовать обстоятельства ее смерти. Она очень молода и очень наивна, и, хотя я был категорически против, она меня не послушала. Тем более что после смерти Мэй наша дочь получила и определенную финансовую самостоятельность. Я не верил и не верю в ее идеи, но, разумеется, никак не могу оставить ее без помощи. Она поехала к вам, мистер Сотников, почему-то уверенная, что вы ей поможете. Надеюсь, она не ошиблась? Надеюсь, у вас с ней все в норме, без проблем? Скажите, как ее дела, как она устроилась в чужой стране, довольна ли своим приездом? И когда она собирается обратно?

В разговоре воцарилась пауза. Сначала я обрадовался, что хоть кто-то сможет подключиться к моим поискам и разделить мое волнение. Но тут же подумал: а вправе ли я вот так, по телефону, выплескивать на человека все, что случилось? Сименс немолод, ему теперь должно быть что-то около шестидесяти, – вдруг с ним что-то случится? Да и что он сможет предпринять – там, на другом конце провода? Обратится в полицию? Но ведь именно о том, что никуда не надо обращаться, и предупреждали похитители Бесс. Что же все-таки лучше всего сделать?

– Алло, алло! Мистер Сотников, я вас не слышу! Возможно, я должен перезвонить? Ответьте, пожалуйста, я страшно волнуюсь!

Еще бы! Я подождал еще немного, колеблясь. Желание поделиться с кем-нибудь, хотя бы посоветоваться, было непреодолимым. В конце концов, он лучше знает Бесс и подскажет мне, что делать. Да и жизнь этой девушки несопоставима с чьими-то испорченными нервами – моими ли, его ли, в конце концов, зарвавшихся королей из Стасовой карточной колоды…

Я постарался говорить спокойно, четко и предельно аккуратно:

– Господин Сименс? Вы правы, это я, Кирилл Андреевич Сотников, школьный приятель вашей жены. Мы с вами когда-то, теперь уже давно, виделись. Достаточно ли хорошо вы говорите по-русски, чтобы понять меня по телефону? Не слишком ли я тороплюсь?

– О, многоуважаемый мистер Сотников, говорите совершенно свободно! В свое время я заканчивал Университет дружбы народов, русский язык – моя специальность. Вы обратили внимание, как хорошо Бесс объясняется по-русски? Я специально занимался с ней!

– Обратил, конечно, хотя мы мало общались. Я, правда, думал, что занималась с ней миссис Сименс…

– Что вы говорите? Мало общались? Простите, я понял вас правильно? Вам что-то могло помешать? Надеюсь, не «первый отдел», как в советские времена?

– Нет, конечно… Все это пройдено и забыто, мистер Сименс! Хотя… возможно, и лучше было бы встретить только такое препятствие – мы и забыли, насколько оно серьезно…

– Мистер Сотников, я знаю русский в совершенстве, но сейчас я не всегда могу вас понять. Я правильно вас понял: вы говорите, что со стороны «первого отдела» нет никаких препятствий?

– Как и нет никакого «первого отдела», каким он был в пору нашей юности! Буду говорить откровенно, господин Сименс! К сожалению, уже на второй день после приезда Бесс некие люди решились изолировать ее от всякого общения. В настоящее время ваша дочь находится у них в руках. Взамен им нужны документы нашего друга. Я делаю все возможное. Очень надеюсь, что именно сегодня смогу назначить им встречу. Необходимо, чтобы вы поняли меня правильно, мистер Сименс: одним из требований захватчиков было исключение всяких контактов с органами правопорядка. Думаю, это касается и вашей полиции…

В трубке явственно послышался какой-то треск, и наступила тишина. Я даже подумал: что, если немолодой «завлаб» – или, как там у них – «завкаф», – и впрямь завалится прямо у телефона… Мне стало страшно даже лишний раз окликать его…

И вдруг я услышал сказанное совершенно другим голосом, без особых эмоций, кратко, тоном человека, привыкшего отдавать приказы:

– Я понял вас, мистер Сотников. Смею вас заверить – можете на меня во всем положиться. Записываю адрес. Вылечу ближайшим рейсом и доберусь до вас сам.

Положив трубку, я впервые за эту неделю почувствовал настоящее облегчение. Теперь я не просто ждал звонка от похитителей – со мной были и мои друзья, и такой, по-видимому, решительный и надежный человек, каким оказался отец девочки.

«Мы сами накажем его – я и мой отец», – я вспомнил, как Бесс сказала это, – и впервые подумал, что ее врагам не позавидуешь, причем независимо от участия уже упомянутых мною «органов».

Я сгоряча хватил целый стакан водки и неожиданно вырубился. Все поплыло у меня перед глазами. Я схватил бумаги Стаса… и очнулся только утром.

Я кинулся приводить себя в порядок. А потом решил прибрать все касающиеся Бесс и Майки бумаги. Майкины бумаги я свернул в трубку и сунул в большую напольную вазу, где пылились декоративные ромашки, сделанные из настоящих подсохших лепестков, плюша и проволоки – любимое украшение бабки, доставшееся мне по наследству. А когда хватился записок Стаса – не нашел их ни на столе, ни по ящикам и тумбам. Я успокоил себя тем, что четко помнил: вчера спьяну я вроде специально надежно припрятал их, чтобы потом, в безопасности, дочитать…

Сколько раз потом я ругал себя и свою дурь, и эту глупую пьянку в одиночку, и это похмельное самоуспокоение. Ну почему я не отыскал и не дочитал записки Стаса утром? Ведь времени у меня было достаточно? Почему, в конце концов, не набрал Венькин номер, не оставил ему какое-нибудь сообщение о своих планах? Ведь в ожидании Сименса у меня опять проклюнулось стойкое чувство близкой опасности – пришлось даже запить кофе рюмочкой, чтобы приглушить его. А это-то и стало моей самой большой, точнее непоправимой, ошибкой!

Правда, узнал я это значительно позже. А пока полностью «отлакировал» свой внешний вид и буквально прилепился к телефону, ожидая хоть каких-то сведений о Бесс, и мысленно поторапливал Сименса включиться в наш дальнейший план.

Я был готов к встрече с англичанином (не нашел только бумаги Стаса, но твердо знал, что деться им здесь просто некуда), чувствовал, что он появится очень скоро. Больше всего я хотел бы так и прождать его, не выходя из дома, в нетерпении услышать Бесси (или о Бесси), но понимал, что или свихнусь, или допьюсь до того, что к моменту приезда ее отца буду нетранспортабелен. А какой от меня в этом случае толк? И могу ли я позволить вычеркнуть целый день из наших поисков?

Так что я предпочел захватить свой мобильник и заняться делом, благо изобретать особо ничего и не понадобилось: следовало, в конце концов, разобраться с поломкой моего «железного коня», который мог пригодиться мне и Майкиному благоверному.

Я вызвал эвакуатор и спустился к ракушкам во дворе, набирая мобильный моего давнего приятеля Славки Каурова, с которым я общаюсь с тех самых пор, как впервые поломался на приобретенной по случаю подержанной «девятке». Было это ни много ни мало аж в 92-м. Я тогда вернулся из Англии с целой серией «звездных» репортажей о «скандальной заминке» в карьере супермодели, на пике славы принявшей решение «оставить подиум для золотой клетки в особняке преуспевающего супруга». Там были интервью с Майкой и Сименсом; сплетни привезенной из России домработницы по поводу возможного прибавления в семействе; мнение ряда блестящих кутюрье, что все готовы ждать возвращения миссис Сименс через любой угодный ей срок. Наконец, обидные пожелания не спешить отрываться от семьи и не торопиться обратно – от ее счастливых соперниц.

В мире моды имя Милениной, впервые назвавшей себя «миссис Сименс», вызывало в то время действительно такой ажиотажный интерес, что мои публикации прошли «на ура», сделали мое имя известным.

С легкой Майкиной руки я и в самом деле пошел в гору и получил солидное место замглавного в энергичных, молодых, хотя тогда еще мало популярных «Новостях Москвы».

А Славка Кауров подвизался старшим механиком в каком-то заштатном автосервисе. И попал я к нему, когда после банкета по случаю новой должности уселся поддатым за руль и, кажется, вписался вместо поворота в дерево (я, правда, до сих пор весьма смутно помню случившееся). К счастью, добрался я до дома благополучно на такси, а машину наутро по-тихому перегнал к Славке. Славка был нем, как рыба, вернул мне тачку как новенькую (правда, желание ездить под хмельком у меня отшибло напрочь), и с тех пор за любым ремонтом я старался обращаться только к нему.

Кауров, будучи и впрямь отличным мастером и трудягой, рос по службе практически вместе со мной, так что теперь уже на него работал другой старший механик и по его команде вертелся нехилый сервисный центр «Кунцево», куда я готов был гонять с любого конца Москвы.

Прозвонившись, я узнал, что шеф, Кауров, временно приболел простудой, но прикрепил меня к тому самому старшему механику Лексеичу, который, в чем я и не сомневался, сделает все в лучшем виде.

Чтобы не занимать мобильник, я пообещал все объяснить при встрече, подогнал эвакуатор к своей ракушке, и мы все вместе отправились в знакомый моему железному другу «пункт первой помощи».

Лексеич встретил меня всегдашней хитроватой улыбкой, поторопил занять подъемник, пока никто не заехал, и, усадив рядом с кофейным автоматом, спешно нырнул в свои рабочие помещения.

Вот теперь, сидя перед окном в нехитром магазинчике-кафешке с банкой «Ред Булла» и пластиковым стаканчиком чая, я несколько успокоился и попытался собрать все варианты событий в логическую схему.

Вариант номер один: если похитители позвонят до приезда Сименса, нужно назначить им встречу, известить Вэна и ехать туда всем вместе.

Второй вариант: если они не позвонят, можно опять-таки задействовать Сименса и выловить незаметного человечка за моей спиной. Я почти не сомневаюсь, что нам он все расскажет.

Вариант третий: просто встретиться с Вэном и Стасом и еще раз продумать все шаги.

И, наконец, вариант четвертый, на мой взгляд, самый никчемный. Просто порасспрашивать Сименса обо всем, что ему известно о гибели жены, и не предпринимать пока никаких шагов в ожидании вестей от противника. Не могут же они не давать о себе знать, пока не получили то самое, ради чего и была похищена «английская девочка»!

Все эти варианты мне и предстояло обсудить с Сименсом, а возможно, и не с ним одним. Главное, чтобы при любом развитии событий не навредить доверившейся мне девочке. Хотя вроде бы куда уж больше вредить!

День, как скучающий пешеход, продолжал двигаться не очень спешными шагами. Прошло время обеда – когда я нервничаю, то совершенно не могу есть и, видимо, от этого не слишком толстею. Так что мне вполне хватило бутербродика с красной рыбой, который я, не замечая вкуса, запил чашкой опять же чая.

Из производственного отсека показался озабоченный Лексеич. Заверил, что «работенка плевая», но за всем приходится стоять в очереди – полно клиентов, так что раньше вечера вряд ли они успеют.

Я был рад уже и тому, что сделаю все одним разом, так что подбодрил Лексеича, дескать, лучше поздно, чем никогда! А когда расплачивался за обед, меня осенило, что финансов на ремонт, и тем более на прием Сименса, может и не хватить. И я благополучно смотался в наш с Бесси банк и, как заправский Корейко, без проволочек получил не такую уж и маленькую сумму – ах, мудрая девчушка, как хорошо, что ты тогда сразу же положила на счет деньги!

Зато, когда я вернулся, мой конь был уже в порядке – всего-то засорился топливный фильтр, и Лексеич, получивший «наградные», в очередной раз посоветовал мне не заправляться где ни попадя («Эх, Лексеич, и на старуху бывает сам знаешь что!»). Я снова, так сказать, обрел крылья. Было всего лишь где-то около семи, когда мой «Лендкрузер» солидно подкатил к родным пенатам.

Скамеечка для любопытных старушек у нас стояла не прямо у подъезда, а чуть поодаль, в маленьком палисадничке с чахлой городской клумбой, и последние несколько лет довольно часто пустовала. То ли погода не располагала к общению, то ли соседи не вызывали у пресловутых старушек любопытства, то ли, наконец, сами ряды этих старушек за протекшие годы ощутимо поредели.

И когда я вошел в палисадник, закрыв за «верным конем» ракушку, на лавочке находился всего один человек, правда, не такой уж и старый и явно иностранного вида. И хотя выглядел он не так импозантно, как в далекие 90-е, не узнать его я не мог.

Моя мать и ее прислуга имели на многое разные взгляды, но их симпатии к певцам эстрады странным образом частично совпадали. Например, обе они постоянно слушали певца Юлиана еще до того, как он куда-то канул. Только благодаря этому обстоятельству я и мог отметить его в безликой массе.

Так вот, мистер Ричард Сименс весьма походил на этого глубоко несимпатичного мне «деятеля искусств».

Он был высок ростом, с неплохой фигурой, если бы не тяжеловатая нижняя часть. В уложенных стилистом темных кудрях пробивалась живописная седина. Лицо округлое и тяжеловатое, темные, будто подкрашенные глаза и брови, толстые губы со сладкой улыбкой, – все в нем сражало слабый пол наповал неотразимой, на мой взгляд, женоподобной, вальяжностью.

За годы, прошедшие после нашей встречи, он стал еще увереннее в себе и еще вальяжнее. И живописнее – этакий старенький плейбой. И мне он улыбался так же сладко, как при первом знакомстве в Оксфорде.

Как и при первом знакомстве, мне пришлось подавить смутное чувство опасности, непроизвольно возникавшее при общении с ним. Мне казалось, что опасение и недоверие к нему у меня связаны с его положением счастливого мужа женщины, которую я так несчастливо неразделенно любил.

Я, в свою очередь, постарался широко улыбнуться ему:

– О-о-о, хэлло, мистер Сименс! Удивительно, как быстро вы добрались! Рад вас видеть!

– Я тоже очень-очень рад, многоуважаемый мистер Сотников!

Еще немного, и мы бы принялись обниматься прямо возле клумбы с бархатцами.

Впрочем, терять времени нам не следовало. Чтобы не вести Сименса к себе, я предложил ему зайти в расположенный неподалеку «Макдоналдс». Кстати, я и сам несколько проголодался. Гость согласился и без всякого чванства принялся за макчикен и филе-о-фиш на этот раз с ненавистным мне кофе. Так что мы вместе и довольно оперативно заморили червячка, и обаятельный мистер Сименс приступил к делу:

– Дорогой Кирилл, если позволите так вас называть. Пока мы безвольно ждем звонка от киднепперов, постараюсь по возможности ввести вас в курс дела. Я хочу рассказать все то, что собиралась рассказать вам Бесси.

Он помолчал, потом вздохнул и заговорил снова:

– Последний раз мы с вами виделись в самое счастливое для меня время. О такой женщине, как мисс Миленина, я действительно мечтал всю жизнь.

Он снова умолк, подыскивая слова.

– Видите ли, мистер Сотников, я родился в Оксфорде, и родился лет на десять с лишком раньше вас. Мой отец, член научного совета университетской кафедры Бенджамен Сименс, был, что называется, чистокровным англичанином. Мою мать он вывез из Дели, плененный ее красотой, такой же редкой, как и красота моей жены. Но счастья это ей не принесло. Бедная Лакшми-рани, тоненькая, как тростиночка, оторванная от своих корней, от жаркого солнца и волшебства индийской природы!

Он вздохнул, сокрушенно покачал головой и продолжил:

– Когда я родился, мама была еще совсем молода, еще сохраняла милую беззаботную веселость. Но уже привыкла, как и я впоследствии, делаться как можно незаметнее дома и зависеть от меняющегося настроения отца – замкнутого и деспотичного, истинного сына холодной и хмурой Англии. Я тогда не понимал, почему мы редко бываем в гостях? Почему маме только дома изредка разрешалось носить прелестные индийские сари? Почему нас никогда не навещала моя родная бабушка миссис Сименс, а мы бываем у нее так редко – только под Рождество – вдвоем с отцом и почти не говорим о матери? Вообще с матерью мне было всегда легко и свободно. Мы вместе читали письма от ее родни, которой не разрешено было приезжать к нам, – они были написаны на ломаном английском и были такими любящими, искренними и теплыми! Вообще все, исходящее от матери, было теплым и полным любви, а вот родные со стороны отца меня как будто принимали не всегда и не полностью. Как будто и моя мать, и даже я когда-то в чем-то непоправимо провинились перед ними. Возможно, самим фактом своего существования.

Мы жили в Оксфорде в небольшом двухэтажном особнячке с палисадником. К тому времени, когда я пошел в школу, в доме уже четко наметились две половины: в нижнем этаже – половина матери, где всегда веяло теплом и уютом, полы устилали мягкие индийские ковры, готовились особые вегетарианские блюда индийской кухни, острые и пряные, согревавшие изнутри. Комнаты наверху занимали отец и его прислуга. Туда я поднимался для занятий, а также во время редких визитов отцовской родни. Наверху всегда было холодно, и зимой, и летом, хотя топили там нормально. Там запрещалось играть и бегать, запрещалось заходить в кабинет отца, и жить следовало строго по английскому расписанию: брекфаст, ланч, файф-о-клок, диннер. Была бы моя воля, я совсем бы не появлялся в верхних комнатах. А вместо этого, к моей тревоге, чем старше я становился, тем невозвратимее жизнь удаляла меня из любящего, теплого, такого милого и близкого индийского мира матери в неумолимый мир английской строгости.

Поступление в университет было мечтой всех моих одноклассников.

В школьной системе ценностей самое высокое место занимали дети богатых родителей, ученики с высшим ай-кью – или, как я, дети преподавательского состава, словно продолжающие фамильную традицию. Моего отца уважали и директор, и учителя: я с детства привык думать, что пойду по его стопам. В школе же я приучился неосознанно стесняться своего не чистого английского происхождения. Все, что составляло тайную радость моей жизни: мелодичный язык, буйные краски, прихотливые кушанья, наивная древняя эротика, наконец – мы с Лакшми-рани обсуждали картинки в Камасутре уже с 6 лет! – в жизни англичан или совсем отменялось, или было под запретом и считалось грехом.

И именно из-за этого стеснения я с самого детства заставлял себя тянуться к строгому пуританскому миру моего отца и загонял как можно глубже то, без чего, как выяснилось впоследствии, жизнь моя – именно моя, такого, какой я есть! – теряла всякий смысл. К сожалению, в детстве часто доверяешь мнению большинства, не понимая, что не может быть никакого большинства и меньшинства в рассуждениях о мире души – ведь в этом мире, как в природе, нет ничего одинакового, и дикий цветок ничуть не менее красив и ценен, чем ухоженная садовая роза. Как горько мне сегодня рассказывать вам об этом!

Он опять помолчал, словно что-то припоминая.

– Так вот, учась в школе, я все больше и больше отдалялся от матери. Вместе с отцом мы занялись английским закаливанием, утренними пробежками, и к третьему классу из темноволосого смуглого толстячка я превратился в стройного романтического английского мальчика, разве что с легкой примесью вовсе, может быть, не индийской, а, к примеру, шотландской крови.

– Это страшно радовало моего отца и все семейство Сименс, и их одобрение позволяло мне не придавать особого значения грусти и тревоге моей матери. А когда в пятом классе на семейном совете отец предложил отдать меня в закрытую престижную школу для мальчиков и я увидел, как побелело лицо всегда теперь печальной Лакшми-рани, то, вместо того чтобы кинуться к ней и зарыться лицом в легкие складки ее светлого сари, важно приосанился и кивнул.

Присутствовавший на совете дядя, брат отца, рассказал нам историю, которую я и теперь не забыл – такой дикой она мне кажется.

– Дики, не знаю, помнишь ли ты своих кузенов? – начал дядя. – Один раз я приезжал с ними к вам домой на Рождество. Мой старший – твой кузен Фил. Поскольку до руководства Оксфорда я, как и твой отец, не дослужился, то все надежды возложил на Фила. А чтобы в детстве он налегал на науки, а не проводил время в никчемных развлечениях с одноклассниками, я в первом классе сделал ему подарок: на день рождения подарил фунт – целый фунт стерлингов! И с тех пор каждый день рождения, каждый год дарил ему по фунту, но при этом всякий раз просил принести мне все остальные – проверить, не растратил ли он их на какие-нибудь безделки! И с тех пор каждый год Фил приносил мне свои сокровища и складывал в копилку уже не только мои фунты, но и все подарки от родни – все до пенса! Это позволило ему не отвлекаться, заниматься только учебой. И сейчас он уже учится второй год в университете, а на скопленные денежки снимает квартирку и ни в чем не зависит от нас с матерью! Вот это настоящий Сименс!

– Эту историю я слышал уже не раз. И каждый раз она поражала меня полным идиотизмом: желать своему ребенку полностью отказаться от всех радостей жизни, не купить компас для походов, спиннинг для рыбалки! В конце концов, не купить подарок понравившейся девочке! И все это только для того, чтобы жить в дурацкой «квартирке», а не в шумном и взбалмошном студенческом общежитии, где мне было бы – лучше некуда!

Таким образом, я лишний раз убеждался, до чего «ненастоящий Сименс» был я сам. А школа для мальчиков убедила меня в этом окончательно.

Не удивляйтесь, мистер Сотников, что я так подробно описываю свои семейные тайны. Времени у нас в ожидании решающего звонка, как я понимаю, предостаточно. А мне, хоть я и не журналист, всегда казалось, что настоящее журналистское расследование, в отличие от полицейского, – это не просто цепочка фактов, расставляющая человеческие фигуры, словно на шахматной доске. Журналист, не беря на себя роль охотника или судьи, показывает причины явлений, сам оставаясь в тени, высвечивает тайные движения души человеческой, переплетение мыслей и чувств, например, обыкновенного мальчишки из, в общем-то, заштатного английского городка, которые, выстраиваясь в непостижимую нашему скудному уму и нашей житейской логике цепь событий, ведут…

Сименс вдруг замолчал, и лицо его приняло выражение привычной, застарелой душевной боли, такое неожиданное для всего его самодовольного облика. Потом продолжал:

– Да-да, не удивляйтесь моей откровенности, глубокоуважаемый мистер Сотников. В свое время вы узнаете и ее причину, и обстоятельства выбора именно вас моим собеседником… или, лучше сказать, соратником? Пока же не будем отвлекаться от того самого плетения цепочки событий. Итак, в пятом классе я был отдан отцом в закрытую частную школу для мальчиков, ставящую целью подготовку своих воспитанников в Университет.

В нашем городишке все было подчинено Университету. Все двухэтажные особнячки в округе, подобные нашему, или принадлежали семьям преподавательского состава, или сдавались внаем иностранным студентам. Все достопримечательности так или иначе были связаны с Университетом, от старинной английской часовни, которую обязательно демонстрировали иностранцам, до прекрасного экспериментального ботанического сада на факультете естественных наук, где были собраны редчайшие растения со всего света. Во всех парикмахерских владели самыми современными молодежными стрижками, а все более или менее смазливые девушки заранее готовились к знакомству не менее как с преуспевающим ученым. Университет так или иначе был целью жизни всего нашего замкнутого узкого мирка. Поэтому естественно, что, вырастая и стремясь в настоящее мужское сообщество, я все больше отдалялся от матери и все менее интересовался ее мнением на этот счет. А ей, должно быть, без меня стало совсем одиноко в нашем, как у Диккенса, «холодном доме». Бедная Лакшми-рани! Какой, наверно, одинокой и ненужной сделалась ее жизнь рядом с надутым, чопорным мужем, все реже спускавшимся из своих комнат, и задиристым, упрямым сыном, все дальше уходящим от нее в закрытый мир суровых мужских забав!

Так я сужу теперь! Тогда же, когда по окончании пятого класса я вернулся домой, втайне страшно скучая без своей маленькой Индии на первом этаже, без теплого рая бесконечных материнских забот, – меня ожидал удар, от которого я так и не смог оправиться. Моя мама, милая матушка, готовая отдать мне жизнь, Лакшми-рани, чья любовь казалась мне такой незыблемой, чье постоянное, верное ожидание скрашивало мне казенные школьные будни, единственная тайная радость в моем суровом и замкнутом мужском взрослении, – мать моя покинула нас! Покинула навсегда, без надежды на возвращение, просто вернулась в свою чудесную страну, оставив меня в отцовском кругу одного, без поддержки и опоры! Тогда я не понимал, как тяжело ей было оставаться одной в нашем доме, как ранило ее мое показное, детское пренебрежение при отце и одноклассниках, какой ненужной она чувствовала себя, целый год не получая весточки от ленивого и черствого сына! Да, я не понимал этого и винил ее во всем, тем более что, видимо, все же уязвленный в своем самолюбии отец поддерживал меня в моих несправедливых, неумных нападках! Я не стал писать ей, не отвечал на ее письма – и чем больше меня тянуло к ней, чем отчетливее я понимал, что вместе с ней лишился, точнее сказать, сам лишил себя, целого мира нерассуждающей любви, красоты, добра и радости. И все более ожесточался. А чем дальше я убеждался, что не встречу среди знакомых девчонок, а впоследствии среди сухопарых университетских девиц хоть сколько-нибудь на нее похожую, тем более озлоблялся против всего женского племени. В этом поддерживал меня и отец, видимо, отчасти переживший нечто подобное. Но это не привело к близости между нами. По-прежнему рядом с ним я чувствовал себя студентом, вытянувшим незнакомый билет, по-прежнему боялся показать себя «ненастоящим Сименсом».

Моя мать, как ни пытался я изгнать ее из своего сердца, оставалась со мной, и оттого все оставшиеся годы в школе я провел, как вы говорите, по принципу «чем хуже, тем лучше». Да, там царила страшная… как это по-русски? Дедовщина. Чуть что, приходилось пускать в ход кулаки. Но отцовская муштра наделила меня физической силой, а злости было столько, что, когда мной овладевал гнев, со мной боялись связываться даже самые грубые воспитатели. Естественно, я вскоре стал вожаком и неустанно травил тех, кто слабее, как будто хотел отомстить им за утраченное счастье, за свою любовь к матери, казавшуюся мне слабостью.

Через пять лет, в 68-м, к моменту окончания школы отец привел в дом мачеху – сухую морщинистую деву, дочь своего начальника по службе. Я протерпел ее все лето, занимаясь как проклятый до начала вступительных экзаменов, а осенью сдал их все по высшему разряду и с облегчением переехал в желанный университетский кампус, в общежитие выбранного мной факультета лингвистики.

Первый курс, считающийся самым тяжелым, я одолел без проблем просто потому, что, кроме учебы, заниматься мне было нечем: у меня не было дома, никакой привязанности. И я в душе молился высшим силам, чтобы сохранился интерес к моей науке. В особенности меня в то время увлекали древние языки, казалось, впитавшие мудрость давно ушедших народов. Я хотел уйти в их мир и не возвращаться в свою искалеченную действительность. А потом пришло известие о смерти мамы…

Я шел от жилого корпуса по направлению к библиотеке, когда увидел пожилого преподавателя, бегущего ко входу в общагу. Он показался мне странно знакомым. Отец с детства внушил мне, что мужчина должен двигаться спокойно, говорить вдумчиво, решения принимать не спеша, но окончательно, а всякая излишняя суета служит основной чертой немужского пола. И все-таки я замедлил шаг, а преподаватель оглянулся – и я невольно вытаращил глаза, так как теперь у меня уже не было сомнений, что бежал именно мой чопорный отец!

Вместо того чтобы подняться в комнату, мы самым нелепым образом топтались во дворе, обмениваясь самыми нелепыми словами, пока их смысл наконец не дошел до моего сознания. Ну и смешными, должно быть, мы казались!

– Папа! – окликнул я его и сделал шаг навстречу.

– О, Дики!

– Папа, в чем дело?

– Дики, Дики, я не хотел тебя тревожить, не хотел даже распечатывать письмо. Не знаю, что на меня нашло… Вот и Милли, она его сразу хотела сжечь…

– Сразу сжечь, папа? Какое письмо?

– Твоя мама, сынок…

И вдруг я все понял. Я подошел вплотную к отцу и увидел, как он дрожащими руками сжимает пенсне… Боже мой, а как же он мог бежать с этими стеклами на носу? И еще увидел – все это в одну минуту, – какой он уже сгорбленный, старый, такой же одинокий, как я. Увидел, что он так же, как и я, любил мою мать и, как я, тянулся к ее приветливому теплому миру, стыдился этого и, как и я, боролся с клеймом «ненастоящего Сименса». Что жизнь без нее и для него оказалась лишенной смысла, но если у меня еще была надежда – на науку, на неожиданную встречу (быть может?), – то у него такой надежды не было. И его наука, и его женщины не стоили потерянной им любви…

В эту минуту – на эту минуту – мы и стали по-настоящему родными людьми. Но минута прошла – мистер Сименс надел пенсне – и я понял, что мы никогда не сможем сказать друг другу всего. Он не сможет признаться, что всю свою жизнь обманывал меня образом настоящего мужчины, жестокого и самоуверенного Беовульфа-супермена, а я – что разгадал этот обман. Отец молча подал мне письмо, повернулся и пошел из кампуса: ему было стыдно передо мной, и я знал, что этот стыд разлучит нас до конца дней.

Сейчас я так ясно вижу эту минуту, как будто нет прошедших после нее лет. Но тогда такой неожиданный образ отца промелькнул и исчез в памяти. Потеря не соединила нас, как никогда не соединяла и общая привязанность. Неровные строчки письма на ломаном английском, написанные уже едва знакомым почерком моей далекой индийской бабушки, расплывались у меня перед глазами: я плакал на виду у всех, и меня нисколько не волновал тот факт, что я утратил «сдержанность джентльмена»!

Потом я посмотрел на дату, на адрес – и понял, что не успею на похороны. Ну что ж, приеду хотя бы к месту упокоения ее праха, в милую моему сердцу страну, и больше не вернусь сюда, в холодное и безжалостное святилище науки!

Я попрощался со всеми, собрал необходимые вещи – не стал забирать документы только за неимением времени – и через час был уже в пути. Я ехал в селение недалеко от Маналы, селение, знакомое и вам тоже, ведь именно там провел свои последние дни русский художник Николай Рерих… Черт, никак не вспомню его названия…

Голос Сименса задрожал. Но он коснулся салфеткой глаз и продолжил:

– Похороны в Индии – дело недолгое. В большинстве случаев – погребальный костер и плач близких. Этим у нас и ограничилось. Когда я вошел в двухэтажный деревянный домик, до которого добирался больше суток, мне никто не удивился. Несколько человек в черном молча сидели на циновках; с одной из них поднялась сухонькая старая женщина в темном сари, обняла меня, и мы долго, не стесняясь, плакали вместе. На другой циновке, покачиваясь, курил кальян еще не старый мужчина – я узнал, что это новый муж матери.

Вот и все ее – вот и все наши – близкие. Правда, в Индии это понятие размыто – близкими могут быть и друзья, и ближайшие соседи, и люди, объединенные общей целью, как верующие, индуисты или кришнаиты. Так что долгое время в память о матери в хижине сидела толпа народу.

И эта молчаливая толпа с одинаковыми темными лицами, и вся эта деревушка отпечатались в моей памяти навсегда.

Глава 11

Фэнтези

– Деревушка спускалась уступами по склону горы. На самом верхнем, открытом восходящему солнцу, располагался дом Рерихов. Это большой, по местным меркам, двухэтажный бревенчатый дом, с обширными верандами, садом и гостиницей для паломников, преимущественно русских. Рядом две христианские могилы – Николая и Елены, – фотографии и надписи на памятниках, низенькие скамеечки перед каждым памятником.

К вечеру того же дня я сидел у этих могил и с тех пор навещал их ежевечерне. Мне казалось, что именно здесь, рядом, упокоилась душа моей матери. Я плакал, надписи на памятниках расплывались, и я ощущал себя на могилке матери, клал перед собой ее фотографию и погружался в свое милое детство, в свою маленькую теплую Индию на первом этаже холодного отцовского дома. Я разговаривал с Лакшми-рани, она утешала меня в невзгодах, и понимание ее жизни и смерти впервые приблизилось ко мне. Нет, она никогда не предавала меня, скорее я сам оттолкнул ее своим мужским эгоизмом, сам разбил красивую шкатулку, где нам было тепло и уютно вдвоем… И я молился не знаю какому богу, и просил прощения у моей бедной матушки, и знал, что она давно простила и меня, и отца, и что благословение ее пребудет со мною…

Мне было хорошо в этой удивительной деревушке. Человек здесь мог побыть один, и никто не мешал ему, никто не лез с советами и липким любопытным вниманием, как в университетском кампусе. Мне нравились пыльные улочки, на которые ни разу за время моего пребывания не пролился дождь; мне нравился источник в пещере, куда бабушка посылала меня за водой, и вода там была такой холодной, чистой и сладкой, совсем не такой, как в Оксфорде. Мне нравилось ходить к большому утоптанному футбольному полю, окруженному деревянными скамьями, где подростки с азартом гоняли мяч, а по праздникам собирались лучшие окрестные команды. Мне нравилось приманивать диких обезьян, которые по утрам, на рассвете, собирались к дому Рерихов полакомиться угощением. Мне нравилось иной раз подниматься по каменным ступеням в чащу горного леса, где находилась община кришнаитов, привечавшая людей любой национальности…

Именно там меня и утешили этой тайной травкой, которую здесь называют «фэнтези», такой скромной на вид и такой коварной в воздействии.

Сначала, после первой пробы, я ничего не почувствовал – никакого наркотического дурмана, никаких глюков или прихода, о котором взахлеб болтали в кампусе.

Но где-то на третий раз ощутил ту самую изюминку, что придавала фэнтези такую ценность. На третий раз я неожиданно поборол свою депрессию, а затем и все чувства, отравившие мою юность. Я больше не жалел, что рос как дерево с двойными корнями. Исчезли и детский мой страх перед отцом, и исступленная любовь к матери, сменившаяся страшной обидой. Я приобщился к некой тайной мудрости и вернулся в детское состояние влюбленности во все на свете: в эту нетронутую природу, в доставшиеся мне знания, в возможности, которыми располагал. Мне казалось, что впереди – чудесная жизнь, великие свершения, которые оправдают и надежды отца, и горестную судьбу матери. Я верил, что впереди еще мне встретится любовь, так неожиданно оставившая меня в детстве, и радость, для которой растила меня моя милая незабвенная Лакшми-рани…

И при этом я как-то незаметно перестал помогать бабушке, оставил ей все заботы по хозяйству и целыми днями сидел с последним мужем матери и молча потягивал кальян. Так тянулась золотая нить моей жизни – бесценная и неуловимая фэнтези…

Я провел возле дома Рерихов чуть больше года. Я вообще бы, пожалуй, не вернулся в Оксфорд, если бы однажды бабушка не подала мне догнавшее меня в моем запредельном покое письмо отца, словно искра, ожегшее мои английские чувства.

Отец писал, что со времени моего отъезда его здоровье ухудшилось, начались приступы астмы, что Милли его не понимает и не придает ничему значения, а сам он чувствует, что может не дотянуть до следующей весны. Поэтому он хотел бы, пока еще в силах, уладить все бумажные дела, записать на меня все наследство, а возможно, успеть еще погулять на моей свадьбе – о внуках он уже даже и не мечтает! Словом, просит меня приехать побыстрее, так как для него нет большего огорчения, чем знать, что наш оксфордский домик, «стоивший нам с твоей мамой таких трудов», достанется далекой и чужой родне Милли.

Все это, особенно насчет свадьбы и потомства, было так непривычно в устах моего отца, всегда державшего невидимый барьер между нами, что я понял: здоровье и впрямь его тревожит, и ехать следует немедленно.

Ах, как мне не хотелось уезжать из нашего ветхого домишки с открытыми верандами, от бабушки, которая, я знал, уже никогда меня здесь не встретит!

Больше того, я знал, что уезжаю от радостной, беззаботной, ласковой и милосердной Индии с ее тысячелетней мудростью в чопорный ханжеский мирок профессорских семей Оксфорда, пустой и завистливый к чужому успеху. Уезжаю навсегда, как будто закрываю и заколачиваю дверь в комнаты матери на первом этаже нашего неслаженного дома – закрываю и остаюсь наверху, где нет ни тепла, ни света, ни милосердия, ни сострадания. Нет сердца, а есть лишь академический интеллект, чванливый и равнодушный.

Но это было сильнее меня. Это было заложено во мне даже не с молоком матери, а с живой клеточкой отца. Я не мог бороться с этим – со смыслом жизни всего семейства Сименс, всего университетского городишки.

Я должен был завоевать Оксфорд, должен был покорить его, положить на обе лопатки, стать самой яркой звездой на его небосклоне – чего бы это мне ни стоило. И даже обретенную мной волшебную траву, несущую исцеление страждущим и утешение отчаявшимся, я решил привлечь к исполнению своего далекого от утешения и сострадания плана.

Я вернулся. И снова окунулся в мир сплетен и интриг. Я восстановился в альма-матер. Правда, теперь не было необходимости селиться в кампусе: во-первых, мой отец действительно сильно сдал и нуждался в моем присутствии, а во-вторых…

Бесценная травка, не стоившая ни гроша в бедной материнской деревеньке, здесь волшебным образом оказалась нарасхват – цивилизованный мир так нуждался в утешении и ласке! Как будто невидимые силы способствовали мне в достижении цели, за которую я согласен был заплатить любую цену!

Мне без помех удалось наладить поставки. А так как я и сам под воздействием благословенной травы находился в постоянной эйфории, был добр, участлив, обаятелен и неутомим в науке, в спорте, даже в любви (разумеется, ничего общего не имеющей с настоящей), то я враз сделался душой оксфордского кружка, куда входили и мой отец, и отец Милли. Дамы наперебой принялись жалеть меня и опекать буквально во всем («Бедный мальчик, он понес такую потерю!»), преподаватели завышали оценки и смотрели сквозь пальцы на все мои шалости («Мальчик больше года был в трауре!»), отец наконец-то мог гордиться мною, и было так приятно доставлять радость этому единственному близкому мне человеку! Я говорю «единственному близкому», хотя вся немногочисленная родня Сименсов за время моей учебы перебывала у нас в доме многократно!

Это был и дядя, приведший тот ужасный пример с фунтом стерлингов; и бабушка, буквально зачастившая в наше «холостяцкое гнездо» – так она называла его, невзирая на присутствие в общем терпимой для нее Милли. Впрочем, теперь это «гнездо» было не узнать. Мы надстроили еще этаж, обзавелись многочисленной прислугой, наш дом стал самым шикарным в Оксфорде; в комнатах моей матери на первом этаже, которые я запретил трогать, ежедневно наводили порядок; наши с отцом горничные были смазливые и вертлявые, как я и любил.

Словом, за эти несколько учебных лет я сделался душой студенческой компании, своим в преподавательской среде, богатеем и самым завидным женихом во всех «домах нашего круга». Через три года я с отличием защитил диплом магистра. Я неоднократно ездил в Россию на языковые стажировки, я повидал мир. Словом, я стал гордостью своей семьи и упокоил одинокую старость отца и бабки; я устроил ей пышные похороны, а впоследствии так же похоронил и отца в шикарном фамильном склепе на старом университетском кладбище. Я достиг всего и ни в чем не нуждался. И только тут понял, что поставленная мною цель ничтожна и бессмысленна, что не стоило тратить жизнь на признание в скучной, ограниченной и даже косной среде; что понятие «нашего круга» – не более чем соломинка, за которую цепляются люди, не имеющие собственных взглядов и собственного мнения, чувствующие себя своими только в толпе, в стае. С горечью я вынужден был признать, что цена, которую мне пришлось заплатить за успех, неизмеримо больше этого жалкого успеха и что я достиг бы гораздо большего, если бы зарылся в свою науку, не выходя из дому, ни с кем не общаясь, слывя чудаком и неудачником…

Правда, понял я все это гораздо позже и не сразу, а в течение долгих десяти лет, пока дослуживался до вожделенного в нашей среде звания декана – декана факультета лингвистики. А может быть, понимание это совпало и с тем, что начались трудности с поставками моей волшебной помощницы, и это отвлекло меня от опостылевшей повседневной суеты и рутины. Отвлекло, иначе я бы не смог больше выдержать…

А тогда как раз настал решающий 85-й, все мне поднадоело, я не знал, чем развлечься, и как-то забрел на показы мод вместе с очередной своей пассией – дочерью сослуживца, разумеется.

И там, в самом конце, на показе работ никому не известного российского модельера, увидел… Ее.

Лицо Сименса страшно побледнело – мне показалось, что он сейчас упадет. Я не успел даже вскочить, как раздался звонок его мобильника. И пока он говорил, лицо и голос его стали такими, какими, видимо, были, когда он повторял за мной адрес. Лицо и голос человека, которого опасно иметь врагом и невозможно – другом. Он сказал в трубку всего несколько слов и обернулся ко мне, снова «надев» улыбчивую любезность:

– Ну что ж, многоуважаемый мистер Сотников, я сильно задержал вас. Вы уж соблаговолите простить мои стариковские чудачества. Поверьте, это тревога за дочь, воспоминания… Впредь обещаю быть предельно кратким. А теперь – покорнейше благодарю вас за внимание и не смею более злоупотреблять им. Поеду к себе в гостиницу, а завтра утром жду вас – и очень надеюсь, что с новостями.

Я оглянулся – в самом деле, никого, кроме нас, вокруг уже не было. Я предложил подбросить Сименса до отеля, но он решительно воспротивился и тут же поймал такси. А у меня мелькнула мысль, что, может быть, этот непонятный человек просто не хочет, чтобы я знал его адрес?

Мелькнула… и тут же пропала.

Глава 12

Рокировка

Понедельник. 3 сентября

Домой я добрался без приключений. Правда, краем глаза заприметил как будто свет в своих окнах – они как раз выходили во двор. Но, протерев глаза, решил, что ошибся.

И напрасно. Дверь я открыл своим ключом. Правда, ее несложно было отжать «специалисту» – было бы желание. А оно было, как говорится, налицо. Все в квартире было перевернуто. Шкафы раскрыты, вещи валялись на полу – никто даже не потрудился скрыть следы своего пребывания здесь. Денег и секретных материалов я в своей квартире сроду не держал – так что могло у меня понадобиться незваным визитерам?

Впрочем, я знал, что. По дороге от «Макдоналдса» я вспомнил, где оставил записи Стаса. Я тупо засунул их в папку с надписью «Редакционные материалы», которую для конспирации оставил на самом видном месте – на подоконнике – и дополнил обычной редакционной «макулатурой».

«Макулатура» оставалась на месте. Даже сухие цветы с рулоном Майкиных бумаг уцелели. А вот записей Стаса не было. И как раз на самом важном месте я вчера рухнул в постель, не в силах справиться со смятением, охватившим меня, и так и не дочитав бумаги Стаса с того места, которое начиналось словами: «И самое главное – не доверяй…»

Я сокрушенно принялся за «генеральную уборку» – подсознательно, видимо, хотелось «очистить» квартиру от липких следов чужих лап. Я убрался, прилег и незаметно заснул.

А утром раздался звонок, которого я ждал, считай, почти неделю. Был уже следующий понедельник с того самого, когда Бесс обратилась в нашу редакцию.

А дальше все шло по много раз проигранному в моей голове сценарию. Хрипловатый баритон указал место и время встречи, четко оговорив, что «Бесс будет возвращена только в обмен на досье Стаса… или на самого Стаса», – он хохотнул, и трубку сразу положили. Я, разумеется, тут же набрал номер Вэна – и наша троица двинулась в путь. После минутного колебания я позвонил и Сименсу – все-таки помощь в непредвиденной ситуации! – и был приятно удивлен его бодрым откликом и тем, как быстро он уяснил ситуацию и место нашей встречи.

Уже по пути на место я сообразил, что так быстро разобраться в маршруте мог только тот, кто не раз бывал там. Странно… Но я успокоил себя – в этом нет никакого криминала, ведь встреча назначена в глухой подмосковной деревушке без названия по Киевскому шоссе. Там находился домик Майкиной тетки, так и не доставшийся ей в наследство, – тетка пережила племянницу. Успокоившись на этой мысли, я сел за руль и двинулся. Я плохо знал дорогу, но решил, что везти Бесс обратно лучше будет на машине, и постарался – благо в понедельник народ двигался в основном к Москве, а не из нее, – минуя пробки, удачно вписаться в знакомый мне из детства – по 304-му автобусному маршруту от станции «Юго-Западной» – путь к бывшему совхозу «Птичное» – конечной остановке этого маршрута.

Я старался слишком не гнать, но машины словно расступались перед моим верным «Крузером» – я пролетел и Апрелевку, и Крекшино, и Толстопальцево, и десяток других остановок с незапоминающимися названиями – и наконец въехал на пятачок возле остановки «Птичное». Дальше автомобильный маршрут был мне неизвестен, тетка пользовалась каким-то объездным, а наша компания, когда приезжала сюда, перла напрямки через лес: всего час-полтора ходу по узкой тропе – и мы на месте.

Действуя как заведенный, я поставил машину возле церковной ограды, замкнул сигнализацию и, вскинув на плечи рюкзак, где якобы лежали материалы Стаса, спустился под горку к последнему домику у дороги и углубился дальше в лес…

И снова я вернулся на двадцать лет назад. Шел по лесной тропке с моими друзьями, чтобы вызволить из дачного заточения и увезти в Москву наказанную теткой Майку, и ели то наступали на тропинку, то редели, оставляя небольшие полянки с нетронутыми опятами на пнях. А под конец, перед выходом из леса, было болото, и приходилось идти осторожно, прыгая с кочки на кочку, а потом нырять в овсяное поле с колючей стерней, за которым уже виделся Майкин «карцер» – древний деревенский домишко с участком в десяток с небольшим соток. И мы взбегали на крыльцо, где в неожиданно жаркий осенний день роились толстые жадные осы. Мы кое-как открывали ржавый замок – за выбитые окна тетка могла и порешить в одночасье – и двигались со своей феей обратно. И когда оказались на опушке, у выхода из леса, было уже темно. Мы решили, что автобусы теперь вряд ли ходят, поэтому быстренько обустроили шалаш, развели костерок, чтобы его дым отгонял комаров – и заночевали прямо в лесу, сумасшедшие от своей самозабвенной дружбы и всепоглощающей любви…

…И я с друзьями сидел и пел таежные песни возле этого костра до тех пор, пока не прошел через болото и не увидел, что теткина деревенька преобразилась, обустроилась – и только дом тетки, на отшибе, остался таким же, как и был, лишь стал еще более приземистым и старым. И еще одна новость – теперь у дома, видимо, было двое хозяев – во всяком случае, и дом, и участок делились на две половины с двумя крыльцами и калитками. Возле одной из которых стоял Венька и махал мне рукой.

Я продрался через бурьян, такой же, как тогда, и вскоре был у калитки.

– Ну что, Вэн? Где Бесси?

– Кирюха, они, видимо, ждут тебя. Нас со Стасом как будто и не заметили – если ты, конечно, не перепутал место.

Все это Вэн сообщил, ведя меня в дом. А там, возле печки, уже сидел Стас. Я взглянул на часы. До назначенного времени оставалось пятнадцать минут. Строго по инструкции я снял рюкзак и вынес его на крыльцо перед входом. Потом уселся рядом со Стасом и решил посвятить ребят в курс дела.

– Как только они позвонили, я сразу связался с вами и двинулся в путь. Кстати, у меня есть приятная новость. Раньше похитителей мне дозвонился отец Бесси!

– Что? – вскинул голову Стас. – Дозвонился? Откуда?

– Из Англии, конечно! Но, как только я рассказал ему о пропаже, он сразу…

В домишке было темновато, но я тотчас увидел, как вытянулись лица моих друзей.

– Кир, – медленно произнес Стас, глядя мне в глаза, – ты разве не читал мои записки?

И тут стало совсем темно. На окнах с лязгом захлопнулись железные ставни, а дверь со скрипом распахнулась, – и в комнату вошел мистер Сименс.

Слащавая улыбка покинула его лицо. Теперь он был таким же, как при нашем расставании в «Макдоналдсе», – человеком, которого опасно иметь врагом и невозможно – другом.

– Позвольте, мистер Сотников, закончить мне самому. Мы так душевно пообщались вчера, что мне не хотелось бы оставить свой рассказ неоконечным. Вчера меня прервал звонок моих помощников. Сегодня помешать мне некому, так что времени у нас предостаточно. Какие-то детали неизвестны вам, какие-то – вашим друзьям. Может быть, после того как все мы войдем в курс дела, получится какое-то совместное решение. Тем более что необходимый кворум налицо. Нет, видимо, досье Стаса – но есть сам Стас. Нет с нами Бесси – но она здесь, в соседней комнате, и только от вас зависит, сможете ли вы с ней увидеться.

Сименс зажег и поставил на стол толстенную свечу. Когда я увидел лица друзей, мне стало ясно, что дела наши плохи. Никто из нас не произнес ни слова. Да и что было говорить? И по мере продолжения рассказа Сименса тупое отчаяние, отражавшееся на их лицах, овладевало и мной – отчаяние и безнадежность. В отличие от них, мне только еще предстояло узнать все…

– Ну что ж, молчание – знак согласия. Чувствую, что нашел в вас всех по-настоящему заинтересованных слушателей. А потому продолжу, как говорится по-русски, с чувством, с толком, с расстановкой. Пришло время затронуть самую болезненную тему моей личной жизни – в той части, что касается нас всех…

Я встретил Мэй на одном из показов, где находился с дочерью сослуживца, которую наше сообщество дружно прочило мне в жены. И именно в этот день она вышла на подиум в прелестном индийском сари из коллекции известного дизайнера.

Когда я увидел ее, у меня сдавило горло. И прошлое стремительно вернулось ко мне. Это была моя мать – такая, какой она осталась в моем детстве, такая, какую я безнадежно искал всю жизнь, – и не в моей власти оказалось изменить что-либо в последовавших затем событиях.

Разумеется, я сделал ей предложение. Я готов был бросить все и уехать с ней куда угодно, но этого, к счастью, не понадобилось. Я стремился погрузиться в ее мир, старался предугадывать ее желания. Чтобы быть к ней ближе, я влился в суетный и склочный мир актрис, моделей и просто выездных светских, как говорит молодежь, «тусовщиц».

Сначала Мэй даже не могла воспринимать меня серьезно – так, очередной богатый «папик» в восторженной свите, где были и помоложе, да и, пожалуй, посостоятельнее. Но если ты готов отдать душу на завоевание одной-единственной женщины, рано или поздно добьешься от нее внимания. На пути к сердцу Мэй судьба преподнесла мне подарок: в тот единственный раз, когда мы вместе приезжали в Россию, я познакомился с ее двоюродной сестрой и теткой – кажется, Эжени? Тогда я и встретил в ее окружении бывшего мужа Мэй. Стас никогда не рассказывал вам об этом, мистер Сотников? Зря, зря вы не дочитали его записи. Я надеялся просто узнать Мэй получше, если подружусь со Стасом, и был приятно удивлен открывшимися возможностями наших чисто деловых отношений.

Да, господин Сотников. Зная точно о том, что никто из вас не выберется отсюда, я могу говорить прямо: с появлением в моем кругу Стаса весьма оживился рынок покупателей моей бесценной индийской травки. Она шла по каналам того самого второго мужа матери, которого я увидел за кальяном в деревушке рядом с домом Рериха. И обходилась мне эта травка почти даром – ведь я там был свой, там покоилась самая нежная опора моей жизни. Может быть, это кощунственно звучит, но… Иногда мне казалось, что дух матери и осеняет все эти поставки. А в вашей стране, неумолимо катящейся к рыночным отношениям, я нашел такой спрос, какой и не снился нашему сонному провинциальному Оксфорду! Начинал я, правда, с Йоси, но постарался побыстрее вывести его из игры – мне нужен был человек, на которого можно положиться, как на самого себя! А Стас, в котором я встретил ту же любовь, что обрушилась и на меня, не смог бы ее предать. Да и проведенная им «перестройка», расширение и одновременно минимизация точек сбыта пришлись, когда «товар» шел маленькими партиями, но бесперебойно, мне как нельзя кстати. Фунты стерлингов хлынули ко мне рекой, и я смог предложить Мэй такую карьеру, от которой ей трудно было отказаться. Именно мои деньги и прославили ее и в самом деле незаурядный дар. К тому же я снова вернулся к травке и обрел утерянные обаяние и уверенность в себе. Подружки Мэй вились вокруг меня стаями. А она? Она нашла во мне опору, которую искала. Она тогда стремилась к вершинам карьеры и знала, что без крупных вложений этой вершины не достичь и что я ничего от нее не требую и не потребую взамен. А потом она пресытилась всем, что дает карьера модели, и оказалась в тупике. Вернуться побежденной она не могла. К тому же пришло, видимо, время тихой семейной жизни. В 90-м году она забеременела – и дала согласие стать моей женой.

Ах, какая пышная, какая красочная свадьба состоялась в моем тихом сереньком городишке! Приглашены были и коллеги, и бывшие сокурсники с женами, и, разумеется, журналисты. Все сверкало и гремело, по улицам проехала торжественная свадебная процессия. Я был невыразимо счастлив, но мне почему-то врезалась в душу Мэй, такой, какой она была на том помпезном торжестве – худенькая, хрупкая, какая-то растерянная и как будто чуждая всей окружающей роскоши, с печальными зелено-золотистыми глазами, точь-в-точь Лакшми-рани в незнакомой ей самодовольной обстановке английского особняка. Из всего окружающего изобилия она была самым ценным, да что там, единственным сокровищем. А кем был я для нее? Не знаю…

Сименс сбился и опустил голову, чтобы не показывать нам своего лица. Потом снова поднял глаза и заявил, уже другим голосом:

– Пока достаточно для раздумий, не так ли, мистер Сотников? Возможно, завтра все узнают продолжение. Правда, это скорее зависит от мистера Долбина. Мне нужно его досье. Чем быстрее я получу его, тем быстрее вы получите Бесс. Спешить нам некуда, но девочка находится далеко не в самых комфортных условиях, ей нелегко – так что долго думать тоже не советую. Если завтра господин Долбин не надумает отдать досье, мы начнем действовать. Первой уберем Бесс, потом остальных – по очереди. Если получим досье – все можно переиграть. Кормить вас, разумеется, не будут, а вода – в чайнике на плите, ее хватит на два дня. Возможно, вам удастся уговорить мистера Долбина быстрее. В самом крайнем случае – попробуем расшифровать окончание отданных вам, Кир, записок. Поработаем до завтра, а вы – все – подумайте.

Сименс вышел, и тяжелый ключ тут же скрежетнул в замке.

Глава 13

Изменчивое счастье

Толстая свеча, оплывая, горела на ободранном старом деревенском столе, а мы, снова вместе, сидели вокруг, и наше прошлое бесшумно скользнуло в эту темную комнату. Нас снова было трое, мы снова собрались, чтобы помочь Златовласке, вызволить ее из плена – только все сейчас было гораздо страшнее, чем тогда, в детстве.

Я отчаянно встряхнулся и посмотрел в глаза ребятам, доставая из-за пазухи припрятанные Майкины бумаги.

– Господа мушкетеры, у меня есть одно предложение. Чтобы определить тактику и стратегию дальнейших военных действий, нам следует как можно точнее уяснить суть происходящего. Итак, Сименс – наш враг, которого я, как дурак, навел на место встречи.

– Не обольщайся, Кирюха, – усмехнулся Стас, – место встречи он сам же тебе и назначил. Сименс – мой бывший кореш по «дуревой» цепочке, мой поставщик вплоть до прошлого года. За мной уже давно следили – с тех пор, как я свернул свою деятельность. Досье с явками и паролями стало для них единственной целью, а моим спасением. Стоило им получить все в свои руки – меня бы тотчас убрали. Не знаю, была ли в курсе Майка тогда, в 1986-м, когда я приезжал насчет оформления развода и познакомился с кругом, куда входил Сименс. Она тогда говорила, что связывать себя ни с кем не собирается и официальный развод ей ни к чему. А вот Сименс принял меня с большой радостью – я и не знал тогда, что он уже давно работает с моим «авторитетным друганом» Йосей!

В следующий раз Йося отправил меня к Сименсу примерно в 1993 году. В то время Майка уже сидела дома с Бесси на руках и радостно рассказывала мне о том, как ты три года назад приезжал в Англию. Ещё бы, я, как и все, следил по газетам за «стремительным финишем звездной карьеры Майи Милениной»! Моя Мариша ехидно замечала тогда: «Что-то уж очень быстро Миленина как стала звездой, так и зашла – не иначе, как через чьи-то постели»! И мне даже лень было давать ей по ушам и выслушивать злобный визг в Майкин адрес.

Правда, пообщаться мы тогда толком и не успели. Майка была занята бебиком, а мне так не хотелось, чтобы она поняла реальную причину моего визита! Ведь Йося уже выделил мне прочное место в «дурной» цепочке, и я располагал полной информацией – откуда, куда, каким образом, кто засвечен, а кто в тени. В дальнейшем, во время моей «домашней перестройки», я и здесь навел порядок – какие-то звенья убрал, какие-то сократил, увеличил вместимость, уменьшил количество перевалочных точек. Словом, взял все в свои руки.

Так что без меня Сименс уже не сможет работать. А я твердо намерен эту работу прервать. Так как до конца мои записки ты, Кир, не дочитал, то скажу коротко: в прошлом году, у Веньки на открытии, я узнал нечто такое, что заставило меня покончить со своим каналом фэнтэези любой ценой. Даже если это цена жизни.

Стас замолчал.

После небольшой паузы заговорил Венька:

– Ребята, давайте наметим ближайший расклад. Попробуем найти еще свечей, чтобы хватило до утра. Давайте просмотрим записи Майки. Ведь, мы так и не выяснили причину ее гибели. Попробуем разобраться, а там, может быть, и получим подсказку, что нам делать.

Мы дружно принялись шарить по полкам, и, разумеется, свечи нашлись. Никогда не любил читать вслух, но при таком освещении это был единственный способ донести до друзей самые важные моменты записок.

…И вот Златовласка вошла и села рядом с нами, и все мы оказались на той скамье у забора, где под нами стелился ковер густой хвои, а на зеленой краске стола белели наши «С+М», «В+М», «М+К».

«Милые мои спутники! То, что я пишу сейчас, – не письма, не дневники, а случайные наблюдения и мысли, которые возникали в долгие часы моего безделья и, может быть, помогут вам понять и простить мой последний поступок. Вам и моей Бесси.

Чтобы мне и самой понять себя – начну издалека. С самой ключевой точки наших общих воспоминаний – с Дома на набережной.

Как и мы все, я с детства привыкла причислять себя к людям, по выражению тетки, «не нашего круга». О моих родителях Евгения Евгеньевна никогда толком не упоминала, кроме случаев, когда хотела наказать меня. «Приблудное отродье», «это у тебя от них», «да, не пошла ты в нашу семью» – были ее любимыми присловьями. С большим трудом я выстроила в голове нашу «родословную»: квартира в Доме на набережной принадлежала нашему деду, которого под старость сняли с правительственной должности и отправили на периферию заведовать почему-то Шебекинским химкомбинатом, производящим моющие средства. Бабку я не застала, а дед женился вторично и оставил московскую квартиру своим дочерям – старшей, Женьке, и младшей, Галине. Старшая после института не поехала за женихом по распределению, а нашла себе другого, поближе. Но порушенная любовь превратила ее из девушки в рано постаревшую, насквозь фальшивую ханжу. Что же до младшей, то есть до моей матери, то она, напротив, уехала-таки за женихом поднимать хозяйство далекого узбекского города Алмалыка, где оба они и сгинули. Я родилась там, а лет в пять они отправили меня в Москву.

Мне всегда было жаль, что я так мало помню о матери и об отце. Почти все детство я провела рядом с теткой, которую про себя всегда называла Женькой, или, как мы с вами позже, Ж-2, и своей двоюродной сестрой Ленкой, родившейся за полгода до меня от Женькиного приличного московского мужа.

Еще помню, как мы ездили в коммуналку на площади Ногина навещать бабульку, сестру деда, о которой Женька рассказывала, что та была медичкой, закончила высшие женские курсы, слыла весьма передовой и образованной, но личной жизни так и не устроила и потому доживает теперь старой девой. Эта бабушка долго разглядывала нас при свете зеленой настольной лампы – почему-то меня дольше, чем Ленку, – и, глядя на меня, все приговаривала: «Какая красавица девочка растет… Вся в нашу мать, в нашу морозовскую породу…»

Женька, в отличие от бабушки, всегда называла меня отродьем и любила как бы невзначай отметить мои недостатки: «Майка, что-то у тебя руки все в цыпках, как у гусыни, – ты что, варежек не носишь?»

Или: «Майка, у тебя раньше волосики были кудрявые, а стали прямо пакля паклей!»

И во всем остальном тетка тщательно отслеживала невидимую границу между мной и Ленкой: и друзья у нее были «нашего круга», а у меня – «все уличные», и шмотки заграничные из командировок привозились только ей, а мне строго-настрого запрещалось даже прикасаться к ним. И деду в его редкие приезды о Ленке рассказывалось самое хорошее: «Девочка спокойно учится, готовится в Тимирязевскую академию». А про меня: «Тройки по математике, никчемное модельное училище, никакого высшего образования».

А самые большие скандалы возникали почему-то на почве мест общего пользования. В старших классах, учась в модельном, я вынуждена была уделять себе много внимания – то маски для волос, то бигуди, то ванночки для рук и ног – и, стараясь не беспокоить семейство, залезала в ванную среди дня, чтобы не мешать никому. У Женьки это почему-то вызывало ярость, и она не ленилась в обед приезжать с работы и бешено долбить в хлипкую старенькую дверь, требуя, чтобы я «немедленно выметалась!».

Но зачем об этом? И тогда, и теперь Женька вызывает во мне не страх, не злобу, а постоянную жалость – несчастный человек, своими руками погружающий во вражду и скуку свою жизнь, жизнь своей дочери, у которой разрушила первую любовь с человеком «не их круга», и, казалось бы, мою… Но я всегда знала, что самое главное в себе, самое живое, самостоятельное и счастливое, сумела уберечь от этих липких рук.

Я верила, что моя прабабка и моя мать были красавицами, хотела быть похожей на них – и стала!

Наверное, если бы не наша дружба, я совершенно потеряла бы веру в свои силы. А тут – получилось наоборот. Моя уродливая домашняя действительность и наш с вами теплый мир привели меня к неутомимому поиску красоты и правды – и в душе своей, и в нашей верной дружбе, и в окружающем мире. Уже с первого класса, с момента, когда я начала осознавать глубинный разлад в своей семье, мы с теткой и двоюродной сестрицей жили как будто в параллельных мирах. Я всегда занимала позицию обороны, стремясь не пустить их в свой внутренний мир. Помню себя в шестом классе. Я иду зимним вечером за хлебом, в мороз, без шапки и в легких кроссовках, упорно твердя стихи любимого нами Гумилева:

Сады моей души всегда узорны.

В них ветры так легки и тиховейны.

В них золотой песок и мрамор черный,

Глубокие прозрачные бассейны…

К счастью, родня не особо доставала меня примерно лет до четырнадцати – до того момента, когда возникла необходимость прописывать меня на вожделенную жилую площадь. Вот тут-то Ж-2 взялась за меня всерьез. После восьмого класса перевела меня в другую школу и решительно запретила общаться с вами.

В этой другой школе я продержалась ровно год, и впечатления получила такие же, как от однократного, но двухсменного пребывания в пионерском лагере: впечатление царства огульной, стадной тупизны и какой-то торжествующей серости. Правда, именно там, в театральном кружке, случайно попавшие к нам действительно интересные ребята – вожатые из Университета дружбы народов, того самого, где стажировался и неведомый мне тогда, подающий надежды Дики Сименс, – посоветовали мне поступать в модельную студию. В то время еще не было столь частых теперь школ фотомоделей, да и сама профессия манекенщицы считалась не особенно престижной. Бегать на занятия приходилось в свободное от учебы время – а было его тогда не так уж и много. В восьмом классе, правда, эта самая беготня и помогла мне вынести монотонные будни нашей непритязательной советской школы. А вот в десятом, экзаменационном, предпаспортном, тетка опять взялась за меня всерьез. Под предлогом близких выпускных экзаменов отменила всякое общение с вами, даже телефонное. В модельной школе появляться запретила, а летом и вовсе заперла на даче – и не на той милой, ведомственной даче в Краскове, где я могла бы отдохнуть и повидать вас по-настоящему, а на появившейся наконец-то купленной на сбережения. Помнишь, деревянный домушка в восьми километрах лесом от совхоза «Птичное». Именно тот, откуда я была так романтически похищена вами уже в начале августа. И это похищение, и ночевка в лесу, о которой тетка до сих пор только догадывается, в итоге привели к очередному скандалу в нашем благородном семействе. Мне тут же был предъявлен ультиматум, и в сентябре я появилась в модельной школе, чтобы забрать документы. Забрать документы – именно оттуда, где мне впервые в жизни действительно хотелось учиться!

Предварительно пришлось занести учебники в библиотеку, и хотя я толком никогда их и не штудировала, мне вдруг так жалко стало расставаться и со «Сценическим движением», и с «Хореографией и пластикой», и даже с неожиданным Станиславским, с «Моей жизнью в искусстве», что я буквально расплакалась на глазах у пожилой интеллигентной библиотекарши Натальи Васильевны, с которой мы за прошедший год прямо-таки сдружились.

Чуткая Наталья Васильевна увела меня в подсобку, и мы, устроив обеденный перерыв, разговорились так, как никогда еще мне не удавалось побеседовать с важными и недоступными взрослыми людьми. Она рассказала мне, что живет одиноко, без родственников и детей, вместе с мужем, заведующим университетской библиотекой, в доме сотрудников МГУ на станции «Университет». У них двухкомнатная, довольно большая квартира, и в случае полного моего разлада с теткой она охотно приютит меня на некоторое время.

Это предложение стало для меня настоящим подарком!

Я спокойно вернулась к тетке, собрала свои нехитрые вещи, любимые книги и объявила, что бросить любимое дело я не могу, а потому до окончания школы поживу у подружки – «ты ее не знаешь…». Буду иногда звонить, заранее приглашаю на выпускной и на все родительские собрания. Я ожидала крика и истерики – тетка всегда громогласно рассуждала на людях об «ответственности, которую взвалила на свои плечи» и о «том единственно достойном человеке», которому наконец-то сможет передать меня из рук в руки. Но зрителей рядом не было, кроме Ленки, которая в счет не шла, и реакция Ж-2 оказалась на удивление спокойной. Мне даже показалось, что она испытала некоторое облегчение (тогда я еще не думала о трудностях с пропиской).

От денег я отказалась – мне и впрямь кое-что перепадало на редких любительских показах, а Наталья Васильевна о деньгах и не заикнулась. Итак, я хлопнула тяжеленной дверью нашего помпезного мраморного подъезда.

В семье Натальи Васильевны я впервые попала в атмосферу любви. Ее муж Владимир Олегович и она любили друг друга и своих зверей (у них было три кошки и две собаки), многие с радостью приходили к ним в гости, никто никого не осуждал, не пилил, всем было легко и просто, и у меня впервые начало получаться что-то и в учебе, и в модельной профессии.

Этот высокий солидный дом напротив нового здания цирка я помню до сих пор. Это было первое место, куда меня по-настоящему тянуло, где мне было с кем посоветоваться и к кому обратиться за помощью. Правда, и здесь я все-таки оставила между собой и этим миром невидимую стену – я уже никого по-настоящему не впускала к себе.

Самые искренние привязанности и самая чистая радость остались там, на скамьях под густыми елями, и на высоких качелях, летящих, как у Грина, в «блистающий мир»…

Может быть, поэтому Наталья Васильевна и Владимир Олегович так и не решились меня удочерить. Нам было хорошо всем вместе, но стена все-таки оставалась. Она оставалась такой же, когда через год, добившись вполне приличного среднего балла аттестата – 4,75, я со слезами простилась и с ними, и с университетским гнездом, – и с головой погрузилась в любовь Стаса. Мне в жизни так не хватало любви, меня так мучила неуверенность в себе! Мне так не хватало всех вас, хоть и казалось, что, предпочтя Стаса, я неизбежно теряю вас двоих. К тому же обострилась проблема с жильем: тетка как-то ухитрилась прописать меня «без права на жилплощадь». У Натальи Васильевны начинался ремонт, ютиться мне уже было негде. А Стас сразу снял комнату – тогда это было почти чудо! – и можно было готовиться к свадьбе без суеты и спешки.

И еще одно. После окончания школы, чтобы устроиться в Дом моделей и попасть на престижные кастинги, мне пришлось с головой окунуться в мир модельного бизнеса, где было душно от пудры и румян, темно от накладных шевелюр и ресниц и липко от масок и жирного крема. Девицы закатывали истерики, манерничали и ломались. Но и мужчины в мире моды были какие-то вертлявые, с расплывчатыми бабьими чертами и бегающими глазками. Здесь было вдвойне душно от сладковатых запахов их парфюмов и противно от их сальных, похотливых взглядов и рук. Придя домой, сразу хотелось бежать под душ и долго смывать с себя всю эту грязь.

А Стас как раз возмужал, был по-мужски сдержан и немногословен, от него веяло подлинным мужским началом, давно изгнанным из наших гримерок. А его любовь, как и вся наша дружба, была такой, что смывала любую грязь – и в ней я растворяла свою душу. Так что Стас стал той опорой, вокруг которой я обвилась, как лиана.

Вместе с ним мне было легко идти вперед. Я знала, что одержу победу на любом кастинге, пусть даже не совсем честном. Знала, что его власть и уверенность не позволит никому претендовать на меня. Я старалась не рассказывать ему о мелких подлых происках, чтобы не навлекать грозу на завистливых дурочек. А уж если и вырывалось что-то насчет какого-нибудь аллергенного лосьона – я могла не сомневаться, что они об этом горько пожалеют.

Как ему удавалось все это и чем приходилось за это платить? Я старалась отогнать от себя эти мысли, уверить нас обоих, что все будет хорошо, что вот-вот я достигну настоящего успеха, и мы наконец-то сможем ни от кого не зависеть…

Да, ни от кого и ни в чем не зависеть – было моим главным желанием. И ради него предстояло еще многим поступиться.

Наталья Васильевна с Владимиром Олеговичем продолжали приглашать нас, уже вместе со Стасом, в гости. После ремонта их квартира посвежела и помолодела, а сами они, наоборот, старели и угасали. На свадьбу мы их почему-то не пригласили. Зато во главе стола восседала Ж-2 со своим неувядаемо кислым лицом и рассказывала внимательно слушавшей матери Кира, сколько сил и нервов она в меня вложила и как не хотела отдать «этому – без образования и карьеры». Она совсем забыла, что, во-первых, была счастлива отдать меня первому встречному, а во-вторых, что «этот – без образования», был верный и любимый Кирюхин друг, с которого Кир во многом брал пример.

Впрочем, они с Полиной Андреевной, кажется, нашли общий язык. А Наталья Васильевна, по-моему, на меня обиделась. А потом завертелась модельная работа, мы как-то отдалились друг от друга, до самого страшного 1984 года, когда друзья вызвонили меня после показа с известием о том, что Владимир Олегович скончался от инсульта.

А когда мы со Стасом приехали навестить и поддержать славную Наталью Васильевну, в их квартире на Ломоносовском уже не было ни одной собаки, ни одной кошки и всем распоряжалась совершенно незнакомая юркая женщина с хохлацким выговором. Наталья Васильевна узнала меня только через полчаса, а Стаса не узнала совсем. И я впервые подумала, что, решись мы все тогда на удочерение, я бы уже никогда их не оставила и не пришлось бы ей доживать свои дни с незнакомыми и, видимо, недобрыми людьми, а нам (и такая мысль все же мелькнула) со Стасом так пригодилось бы теперь это жилье. Я, правда, тут же одернула себя, но, когда прощались, снова взглянула в непонимающие глаза маленькой седенькой старушки в кресле и ощутила знакомый мне казенный холод в осиротевшей квартире…

Глава 14

Дети подземелья

А после свадьбы все пошло своим чередом, «квартирный вопрос», естественно, лег полностью на плечи Стаса. Никогда не прощу себе, что не улучила времени сразу поговорить с ним о возможности жизни вместе с его мамой, Антониной Петровной, в их скромной «двушке» в желтом доме возле Каменного моста. У меня было чувство, что Стас всегда будто немного стеснялся перед нами из-за своей квартиры, ставившей его в один ряд с Анжелкой Янович и Дрюней Пихлаком. Если бы он знал то, что всегда знала я, с какой радостью мы, все трое, променяли бы наши так и не ставшие родными престижные квартирищи на тепло и уют их с матерью угла!

Но что теперь делать, все случилось так, как случилось. Сначала мы провели медовый месяц в Прибалтике, в каком-то кемпинге, а после вернулись в наше новое жилье.

Наверное, у всего нашего изгойского братства так мало нашлось по-настоящему близких родных и друзей, что мы все с детства приучились ценить и беречь нашу, как казалось взрослым, случайную дружбу. И ведь так или иначе – она и впрямь определила нашу жизнь!

Поэтому только сейчас я могу сказать правду о добытом такими трудами, многими ухищрениями и усилиями нашем жилье. Сказать могу только сейчас, а без слов мы со Стасом почувствовали все с самого первого дня, может быть, именно это ужасное место и заставило его бросить большой спорт и браться за самые отчаянные, но зато дорогостоящие трюки…

Этот «угол» так и не стал нашим, хотя мы старались обустроить его, согреть нашим теплом. Даже какие-то печальные строчки складывались у меня при прощании с новым местом:

Мы были здесь. А впрочем – разве были мы?

Мы вправду что-то строили вдвоем?

Все обернулось баснями ли, былями,

Отгородилось… Поросло быльем…

Хотя и сейчас у меня перед глазами этот убогий двухэтажный домик по Бакунинской улице, возле метро «Бауманская». Приземистый и какой-то заброшенный и грязный – один, уцелевший среди новых домов. В нем на двух этажах располагались четыре коммунальные квартиры, где по огромному знакомству мы и заняли две комнаты, в одной из которых – в углу – даже поместились ванна и унитаз! Горячей воды, разумеется, не было и в помине. А когда я впервые увидела нашу коммунальную кухню, общую с соседом-таксистом, жившим у любовницы и появлявшимся здесь только для пьянок и дебошей, мне, чистенькой московской девочке, выросшей хотя и без любви, но в порядке Дома на набережной и университетского дома, показалось, что все это происходит не со мной. Я смотрела на все это будто со стороны. Со стороны видела небольшие тусклые окошки, огромную замызганную плиту с черной сковородой, отваливающуюся краску и грибок на стенах. И еще – выделенные нам кривоногий столик и две бедные полочки с облезлыми кастрюлями и щербатой посудой.

В наших собственных комнатах, куда милая мама Тоня привезла свой любимый двуспальный раскладной диван, а моя тетка пожертвовала старый рукомойник с полочкой, оказалось немногим лучше. Правда, эта квартира считалась в доме холостяцкой и неухоженной. Но, побыв раз или два в коммуналке напротив, двоих еще не старых домовитых женщин, под их занавесками и ковриками я чувствовала все тот же самый дух из «Детей подземелья».

Лет семь назад я прочла модные рассказы Улицкой. И в ее рассказе «Девочки» я встретила историю, похожую на нашу тогдашнюю жизнь: две благополучные подружки поехали как-то сами, на трамвае, навестить безрукую сестру учившейся с ними, кажется, дочки уборщицы. И в какой дикий для них мир попали девочки на рабочей окраине, где эта безрукая сестра не вынимала изо рта «Беломор» и, не убирая свой угол, целыми днями сидела на подоконнике, выставив свое уродство в ожидании подаяния…

Доставшаяся нам жилплощадь для меня навсегда осталась воплощением именно такого, дикого и уродливого, мира.

И все же, взяв себя в руки, храбро улыбаясь Стасу, я драила наши дощатые полы и отгораживала изящной китайской ширмой убогий «санузел». Не обращалась ни к кому с просьбами и даже ухитрялась выкраивать из семейного бюджета деньги на якобы «фирменные» одежки, стараясь маскировать в них собственные неуклюжие ручные швы. Помню, как я продала наши обручальные кольца, чтобы купить демисезонное пальто для свидания в Нескучном саду с руководителем отборочной группы. И помню свою радость, когда свидание прошло на высоте, а руководитель оказался на удивление порядочным человеком и, как и обещал, пока имел возможность, приглашал меня на все показы, не требуя какой-либо «отдачи».

Помню и еще один случай – простите меня, ребята! – когда Стас вернулся домой навеселе, отметив большую премию, приволок даже газету со статьей, где упоминалось его имя. Кажется, «Каскадеры – союз мужественных». Как Стас рассыпал деньги у нашего ложа, а ночью, во время близости, на меня так резко накатило отвращение к этому «подземелью», что я сорвалась в «санузел», зажимая рот. И стало совершенно ясно, что наш брак этой конуры не выдержит.

Но я все-таки потянула еще, старясь поменьше бывать дома и надеясь накопить денег на человеческое жилье. Пока не произошло некое событие, после которого Стас уехал на целый день, а вернувшись, показал мне квитанцию о внесении первичного взноса в жилищный кооператив в Ясеневе – на деньги, занятые у Йоси.

На Бакунинской же произошло следующее. В пятницу вечером на кухню ввалилась пьяная компания во главе с соседом Виктором. На его квазимодское рыло я не могла смотреть без страха. С ним была довольно потрепанная, но ушлая дамочка, сразу полезшая ко мне знакомиться. Дамочка представилась Раей и громогласно объявила, что с Виктором «временно не жила, а теперь будет жить снова», так что советует нам потеснить свои чайники и кастрюльки.

– Да и вообще, – заявила дамочка, подмигивая мне подбитым глазом, – вместе нам с тобой, Маня, будет веселее. А то знаешь как, днем-то здесь вроде и ничего, а вот ночью! Сама небось замечала, тараканы уж больно черные да громадные. Ночью спишь, а они над тобой по стенке: «Шш! Шшш!» – могут и на кровать залезть. А один мне спросонья упал в ухо, полез, да в прическе запутался – замучались, еле достали. Я-то их не боюсь, но брезгую. А ты как?

Вглядевшись в мое лицо, Раечка растерялась и убралась в комнату Виктора.

А дальше я ничего толком и не помню. Тараканов я боюсь до дрожи, причем чем они больше, тем мне страшнее. Маленьких мы потом изводили и в Ясеневе. Большого я увидела только раз, в теткиной квартире – он попал в ванну и шуршал там, стараясь вылезти. И хотя я запомнила его надолго, но у тетки было не так страшно. Там все-таки была сестра Ленка, сама Ж-2 и домработница, и все дружно обрушились на мерзкую живность. А здесь! Наш диван стоял у самой стены! Не помню поэтому, слышала ли я в ту ночь шорох и видела ли хоть мельком что-нибудь, но всю ночь заставляла Стаса перетаскивать с места на место диван, наливала воду в тазы и опускала в таз с водой каждую диванную ножку. А закрыв глаза, невольно представляла, как черный тараканище все-таки забирается на диванную ножку и ползет прямо по нашему одеялу…

Утром, глянув на мое лицо, Стас отодвинул завтрак и ушел. У меня тряслись руки, я проплакала весь день до вечера, благо не было никаких показов. А на следующий день мы уже паковали чемоданы. На душе у меня было радостно и одновременно страшно совестно перед Стасом: вступительный взнос в ЖСК равнялся трем тысячам, и это при зарплате каскадера в двести рублей. Я не могла не думать, чем ему придется заплатить за этот кредит…

И все же с переездом в Ясенево наша жизнь вроде наладилась. Светлая, веселая квартирка в доме три по улице Паустовского была из моей действительности. Да и сводить концы с концами, к моему удивлению, стало намного легче. Правда, Стас не смог скрыть, что вынужден теперь «подрабатывать» и у Йоси, но нам наконец-то стало хватать и на нормальный ужин, и на мои костюмы, и даже на регулярные поездки в любимую нами Юрмалу.

Вот тогда я и ощутила «головокружение от успехов», как говорила Ж-2. В самом деле: мне предоставили постоянную работу в Доме моделей, регулярно отбирали в зарубежные группы и за это не требовали никаких постельных эпизодов и взяток. Остальные девушки, хоть, видимо, и строили втайне козни, открыто мне гадить не решались, зная, что постигло хозяйку аллергенного лосьона и другую девицу, регулярно доносившую о моем «развратном» поведении начальству.

Помимо этих закулисных интриг, все-таки у меня была моя любимая работа. Я старалась сама найти особую красоту в представляемой мной одежде и показать ее так, что костюм становился как бы живым. Я знала, что красива, но всю жизнь как-то стеснялась этого своего дара. Мне хотелось, чтобы, глядя на меня, женщины не завидовали отменному «товару», запечатанному в отменную «упаковку», а обнаруживали, что этот костюм может и их самих сделать такими же красивыми.

Даже у нас в стране, в нашей легкой промышленности, нашлись люди, сумевшие понять мою идею. Но мне уже было тесно. Я почувствовала себя мотыльком, летящим на огонь. Мне хотелось в мир. Я знала, насколько повышаются продажи моделей, показанных мною, и хотела предложить свое мастерство кутюрье западного рынка. Я мечтала найти человека, умеющего создавать одежду для украшения не избранных, а для любой женщины, приходящей на показы. Я хотела найти человека, который оценил бы мой подход к показу, работать совместно с ним, подавать ему идеи, как сделать принцессу из любой Золушки. В конце концов, ведь и сама я стала из Золушки принцессой.

В общем, мне захотелось учиться за рубежом. В то время шли переговоры с известным лондонским Домом моделей о стажировке русских манекенщиц. Все еще было зыбко и неопределенно, но мне очень хотелось попасть хотя бы в списки стажерок.

Тогда я и начала понимать, как неторопливо расходятся берега нашей со Стасом жизни. Чувство мое к нему не менялось, он по-прежнему был лучшим другом, самым верным и самым близким, но отказаться от своей безумной идеи я не могла. И это несмотря на его неподдельное участие и внимание! А его смешные и трогательные подарки на все праздники! Любовно обставленная – в основном им – квартира… Все это и множество других мелочей, свидетельствующих о его любви, вместо того чтобы радовать, становилось мне в тягость.

А тут еще дети… Хоть мое женское время и шло, мне казалось, что еще слишком рано заводить ребенка, так что кое-какие «неполадки» в моем организме меня тогда не слишком огорчили. Но, видя, как расстраивается Стас, я не возражала против курса лечения. Из клиники я постоянно звонила в студию, чтобы держать под контролем «выездной» список. Я честно соблюдала режим. Но в итоге мы так и не добились желанного для Стаса результата. Вот тогда я поняла, что это самый серьезный довод в пользу нашего расставания.

Зарубежная стажировка все-таки стала реальностью. Мои грандиозные планы были близки к осуществлению. Эх, мушкетеры, ну кто же мог мне сказать заранее, что все так получится? И что я никогда не смогу забыть лицо Стаса, такое, каким оно было в последний день перед моим отъездом. Лицо настоящего мужчины и большого спортсмена, который так и не смог добраться до самого важного в своей жизни рекорда…

Глава 15

«Мисс Джин Броди…»

Это ведь именно ты, Кирилл, в свое время приобщил нас к самым интересным переводным книгам. А новинки в журнале «Иностранная литература» – помнишь? И это ведь именно там я прочла незатейливую повестушку о незамужней двадцатипятилетней училке английского по имени Джин Броди. Повестушка давно забылась, а мисс Джин Броди так и осталась в памяти. Она любила повторять, что она чертовски мила и как приятно ей осознавать себя «в самом расцвете лет». И название повести было «Мисс Джин Броди в расцвете лет».

В повести было буквально описано мое самочувствие во время отъезда. Мне ведь и исполнилось в тот год двадцать пять. До слез жаль было Стаса и его потерянную любовь, мучительно жаль было всего нашего окончательно распавшегося содружества. Я оставалась совсем одна. Одна в незнакомой стране, без дома, без близких, без нашей четверки. И все же я несла в душе радость и устремленность к какой-то долгожданной и уже недалекой цели! Впервые я чувствовала себя свободной, никому не обязанной, уверенной и красивой. Словом, я была на прямом пути к главному в моей жизни.

И внутренний голос пел во мне именно об этом, и в этом заверяла меня невидимая цепь событий и, словно сама собой, притягивала ко мне нужные обстоятельства и нужных для моего успеха людей. Не удивляйтесь, что я так много говорю о себе – такой я и была в то время, немного зацикленной на себе и своих свершениях, как в стихах любимого Гумилева, тоже верившего, что «жизнь – его подруга, коврик под его ногами – мир!».

Мне до сих пор кажется, что в Лондоне в то время никогда не было дождя. В душе у меня сияло солнце, и солнце должно было сиять вокруг! Нас, «обменных» стажерок из России (тогда еще СССР), поселили в крошечной гостиничке на Бейкер-стрит, той самой, где неподалеку находится знаменитая квартира Шерлока Холмса и доктора Ватсона. Странно, только теперь мне пришло в голову ее русское название – улица Бакалейщиков. Самая обычная узкая лондонская улочка. В Лондоне мы провели всего три дня с участием в шести показах, где, конечно, я имела успех. После этих показов некоторые из нас остались в Лондоне, а другим пришлось сразу отправляться обратно. На Западе ценили и время, и деньги.

Но даже за эти три дня я ухитрилась самостоятельно, пользуясь разговорником и картой, посетить самые известные места: разумеется, квартиру Холмса, которая, правда, ничем мне не запомнилась. Затем побывала в галерее восковых фигур мадам Тюссо. А вот эта галерея меня совершенно поразила. Сначала исторические красавицы, например французская фаворитка короля мадам Дюбарри, спавшая в кружевном пеньюаре на кушетке. А под конец привели в ужас и остались в памяти до сих пор страшные камеры со всякими маньяками и убийцами. Особенно запомнилась воспроизведенная во всех деталях сцена казни известного преступника на электрическом стуле, повторявшаяся каждые несколько часов, вплоть до фонограммы ее записи… Казнь поразила меня своей равнодушной жестокостью, а ее воспроизведение – отсутствием цели: зачем «оживлять» и самих преступников, и их страшную смерть? Или это была просто прихоть старушки Тюссо, и здесь добившейся кинематографической зрелищности? И уж совсем не произвела на меня впечатления длинная галерея политических деятелей.

На следующий день, уже уверившись в неплохом знании английского и во власти своей внешности над молодыми лондонскими полицейскими, я без труда нашла Британский музей. Он был так велик, что даже за неделю осмотреть все залы не представлялось возможным. Поэтому я ограничилась самым интересным – посмотрела экспозицию древнеегипетского искусства, то есть украденные у египтян исторические сокровища и бесценные египетские мумии. Самым запоминающимся для меня в тот раз оказались какие-то иностранные, видимо, японские или китайские, узкоглазые детишки. Устав от долгой экскурсии, они непринужденно расселись прямо на ковре, но не шалили, а занимались делом – пытались зарисовать в альбомах сказочные древности. Да, такого в наших музеях и вообразить невозможно. А жаль!

В последний день я покаталась на двухэтажном автобусе, прошлась под деревьями Гайд-парка, где в этот день почему-то никто ничего не проповедовал, побывала в самой большой библиотеке, где меня удивило нечто, никак с книгами не связанное. Прямо на моих глазах два полисмена выгнали из читального зала молодого человека, по виду бомжа или хиппи. И несмотря на то что был он нечесан и грязен и явственно издавал запах мочи, мне запомнилось его лицо – не испитое, не грязное, а, напротив, чистое и радостное, с открытой смущенной улыбкой и живыми синими глазами, как будто у принца из повести «Принц и нищий».

А потом нас перевезли в Оксфорд, где нам предстояло еще две недели напряженной работы, а дальше – либо заключение контракта, либо опять же дорога восвояси.

Странно, но в Оксфорде, как и в Лондоне, я не помню ни одного дождливого дня, хотя, как говорили, то лето выдалось дождливым. Показы мои прошли успешно. Я начинала всерьез ощущать свою власть над мужчинами. У меня зрела цель – найти кутюрье, которому я смогу растолковать свое отношение к одежде, который сумеет понять и поверить в меня, и вместе мы явим миру модели, легкие и удобные. Женщины увидят в них себя самих, а не модель. Одежда словно сольется с ними, и мы уйдем наконец от помпезного эпатажа, за который светские дивы платят целые состояния. И все ради глупого престижа, а не ради молодости и красоты.

Близость цели наполняла меня радостью. Мне радостно было вдыхать влажный оксфордский воздух, бродить по окрестностям возле древних англиканских церквушек и здороваться со служанками у дверей двухэтажных домиков с узким палисадником перед каждым.

Однажды я даже попала на субботнее чаепитие уважаемых прихожан местной церкви. Меня приняли очень радушно и завалили адресами для переписки.

Правда, дотошные англичане вовсе не спешили заключать с нашими агентствами контракты. Во-первых, у них хватало и своих моделей. Особенно хороши были девушки с примесью индийской крови, если природа одаривала их белой кожей и модельным ростом. Во-вторых, мешали сложности с оформлением документов на выезд из Союза. И уж тем более ни в нашей компашке, ни в среде английских красоток не было в обычае лично знакомиться с кутюрье или высказывать какие-либо собственные идеи. Так что я даже не заикалась о своей мечте, скромно помалкивала, но твердо знала, что и события, и люди уже складываются для «мисс Джин Броди» самым затейливым и благоприятным узором…

Вот тогда-то и появился мистер Сименс.

Появился так незаметно и так естественно, точно всегда был рядом. Именно так мне и казалось.

Помню два первых оксфордских показа, на которых он сидел в первом ряду. Девчонкам казалось, что «доцент», как мы его тогда окрестили, запал на свою соотечественницу – высокую, рыжеватую и миловидную Нэн Уилсон. Так казалось и мне. До тех пор, пока я, проходя по подиуму, «по языку», как говорили мы между собой, случайно не заглянула прямо ему в глаза.

В этот день он ждал меня у выхода с таким огромным букетом роз, что я даже засомневалась, поместится ли букет в моей маленькой комнатушке в пансионе. Сименс сразу предложил мне это проверить, и мы поехали ко мне. А на следующий день – к нему в гости. Так и заварилась вся эта каша. Где-то через две недели в маленьком Оксфорде, городке, как мне показалось, размером не больше средней российской деревни, все уже знали, что за приезжей русской моделью ухаживает молодой, состоятельный и перспективный сотрудник кафедры лингвистики. Ухаживал Сименс основательно и у всех на виду, полностью лишив шансов и Нэн – мою подругу, – и некрасивых перезрелых дочек коллег по кафедре. Мне же это знакомство показалось удобным и ни к чему не обязывающим.

Глава 16

Семейный очаг

Итак, повторяю, знакомство это меня вроде бы ни к чему не обязывало. Это я для себя и, в особенности, для Дика определила сразу. Он мне совсем не нравился. Хорошо еще, что не был отвратителен. А ведь Сименс был не только сравнительно молод – всего лет на десять старше нашей «лиги», – он был весьма богат и, без сомнения, красив.

Красив, как многие полукровки. Высокий, тогда еще худощавый, светлокожий, светлоглазый и иссиня-черноволосый. Но дело было даже не в том, что я всегда сторонилась плейбоев и красавчиков. И не в том, что его красота казалась мне по-женски мягкой и чересчур миловидной. Нет! Совсем в другом. Просто так же, как мы с вами, вместе и по отдельности, чувствовали между собой особую близость и родство, так же и с Сименсом я остро ощущала разность, чуждость и, разумеется, холодное равнодушие. Как же тогда получилось, что именно он стал моей опорой и спутником в жизни? Не знаю, смогу ли, но постараюсь объяснить – слишком много я сама думала об этом и старалась найти причины.

Сименс действительно целиком погрузился в мою модельную жизнь. Присутствовал на всех показах, бешено аплодировал, вручал мне огромные букеты, выделявшие меня из стайки девушек-моделей. Он познакомился и легко сошелся с нашими администраторами. А потом и с руководством модельного дома, добиваясь самых выгодных для меня условий. Даже внутри нашей группки он перезнакомился со всеми и сумел поставить меня в такое положение, что я вскоре оказалась выше всяческих дрязг, сплетен, интриг, мелких и крупных пакостей. А кто никогда не мечтал об этом? Мне было также вполне удобно переехать к нему, в добротный двухэтажный английский особнячок, напичканный последними новинками техники и полный прислуги.

Я прижилась у него на первом этаже и старалась во всем поддерживать память его матери – прелестной и несчастной индийской красавицы, судя по фотографиям чем-то неуловимо похожей на меня, как старшая сестра. Мне были приятны его открытое поклонение, его щедрость и преданность. И все же что-то заставляло меня тянуть со свадьбой до последнего. И я тянула до тех пор, пока на пятую годовщину знакомства Дики не вывез меня в Лондон и не заверил у нотариуса, в присутствии официального представителя, договор с фирмой «Макс Мара», где черным по белому был прописан пункт о совместной разработке фирменной линии в одежде и моем участии в создании новых моделей!

Такого я не ожидала даже от Дики. Даже от Дики, сумевшего стать незаметным и необходимым, как косметичка в сумке. Даже от Дики с его мало в чем ограниченными материальными возможностями. Мне показалось, что начинаются главные события в моей – нет, теперь уже нашей – жизни. В тот день я дала Ричарду согласие стать его женой.

Правда, вечером в лондонской гостинице, расчувствовавшись от шампанского, я выплакалась на полную катушку. Мне почему-то вспомнились испуганные и несчастные глаза Лакшми-рани на каминной фотографии. А ночью, уже в объятиях Дики, уж совсем некстати привиделся песчаный карьер возле Малаховки, Стас, летящий вниз с обрыва, и Кир на качелях. А я почему-то не качалась рядом, а будто бы проезжала мимо и смотрела в окно поезда, и все дальше и дальше от меня становились ваши веселые лица, а потом и маленькие смешные фигурки…

Мы совершенно не торопились со свадьбой. В Англии, слава богу, это торжество готовят обстоятельно. Следовало известить всех родных, близких и дальних, благо Сименсов осталось раз, два и обчелся. Не решен был вопрос и с вероисповеданием, из-за чего я с радостью отказалась от церковного венчания. Следовало предусмотреть «медовый отпуск», следовало утрясти рабочий график мой и Дики, купить билеты в свадебное путешествие, наконец! И я не очень-то придавала значение появившимся в прессе сожалениям о том, что «мисс Миленина, сделав прекрасную партию, не планирует, по-видимому, продолжения своей действительно звездной модельной карьеры!». Мне думалось, что так будет еще интереснее: сначала как будто бы уйти, а потом, отгуляв «медовый отпуск», неожиданно объявиться с сенсационным контрактом «Макс Мара» в кармане!

Тогда-то ты и объявился в «нашей» Англии, Кир. Ты приехал как раз на мой девичник, устроенный накануне свадьбы, и произвел фурор среди моделей. Как же, сразу два таких красавца, и оба так романтически влюблены!

Я всегда знала, что ты влюблен, Кирюха! Я знала, что вы, все трое, давно были влюблены в меня. И это почему-то не приводило к агрессии и соперничеству между вами. Наверно, потому что никто из вас не верил, что сможет меня добиться. А для меня эта дружба и любовь стали спасением, самым ценным, что у меня было. Выбрав Стаса, я потеряла вас двоих, но только на время. А стоило мне в кого-то влюбиться – и я потеряла бы вас навсегда. Может быть, поэтому я и не искала свою любовь. Я хотела сохранить только вас – я осталась там, на скамье под густыми елями, где никакое время не сотрет букв «М+В», «М+К», «М+С». Никогда!

Я удрала с девичника, и мы с тобой поехали к тебе в гостиницу – в такой же скромный домик-пансион, как тот, где я начинала модельную карьеру в Англии. Ты показался мне таким заматеревшим, уверенным в себе, таким по-настоящему, по-мужски красивым, каким никогда не светило стать моему будущему мужу. А я была в такой растерянности, мне так страшно стало подниматься на самую высокую свою вершину, так захотелось быть маленькой, и слабой, и беззащитной – такой, какой можно быть в детстве.

И мы смотрели фотографии, и целовались до утра, и все, конечно, у нас было, и я в первый и в последний раз в Англии чувствовала себя свободной и счастливой!

А когда утром ты вышел проводить меня до моего семейного пристанища, к нам уже направлялся мой будущий муж, такой же улыбающийся и лощеный, как всегда. И ты еще не знал его по-настоящему, поэтому принял все это за чистую монету. А я знала. Делать было уже нечего, но весь день, в мэрии и на свадебном торжестве, я боялась приблизиться к тебе и лишний раз взглянуть на тебя. В тот день я впервые увидела, каким может быть истинное лицо моего мужа, и задумалась над грустной улыбкой Лакшми-рани на фотографии…

А ты, видимо, решил, что все это было для меня игрой, приятным времяпрепровождением. Ты снова остался отвергнутым, и гордость не позволила тебе показать своих настоящих чувств. Весь день ты смеялся, шутил, рассказывал о своем будущем репортаже. И – неожиданно уехал. В тот же день, вечером. Хотя планировал провести здесь неделю.

А Сименс успел-таки ядовито пошутить при тебе о скором прибавлении нашего новоиспеченного семейства…

Правда, пошутил он в итоге сам над собой. А твой репортаж оказался во всем правдивым.

Ровно через девять месяцев, как и положено природой, семейство действительно прибавилось. Чтобы проверить свои подозрения, Сименс целый месяц после свадьбы не провел со мной ни одной ночи. А правду я знала и без него. Родилась твоя дочь, Кир, Елизавета Кирилловна Сотникова, в миру Элизабет Сименс. И об этом не знал никто, кроме меня и моего мужа…»

Тут я невольно ахнул и прикрыл глаза. Но не в моих силах было оторваться от написанных Майкой строчек.

«И дальше, всю нашу совместную жизнь, я с переменным успехом пыталась убедить его в обратном. Искала в ней сходство с Диком и его родными, благо в родне встречались и темные, и светлые. Красоту с удовольствием приписывала Лакшми-рани. В характере – а девочка проявляла характер! – выискивала его черты. Дик хотел верить мне. Но с детства он так боялся предательства, что, допустив один раз такую мысль обо мне, выпустил джинна из бутылки. Джинна ревности и подозрительности.

Мы жили в богатстве и в показной взаимной любви. Но его подозрения душили все наши, даже самые благие, намерения. Я начала бояться мужа так же, как в раннем детстве боялась скандальную Женьку. Боялась не за себя – тогда мне казалось, что Сименс любит меня по-прежнему, – а за маленькую Бесси. Девочка еще не могла говорить, когда я заметила, что и у нее он вызывает страх: Бесси боялась оставаться с ним и жалостно цеплялась за меня, когда мне приходилось куда-либо уйти. Я просила нянек следить за Диком и удивлялась, видя, как он молниеносно увольнял всех тех, с кем мне удавалось наладить взаимопонимание. Конечно, тут уж мне стало не до карьеры. Как и предвидели репортеры. Теперь я, представляясь молодой и счастливой матерью, давала интервью о том, что предпочитаю карьере модели спокойную, размеренную семейную жизнь. Если бы вы знали, как далека эта жизнь была от спокойствия и размеренности!

Однажды я на день отлучилась в Лондон – подписать отказ от договора с компанией «Макс Мара». Я собиралась переночевать в гостинице, но беспокойство за дочку погнало меня назад, в Оксфорд. Приехала я совсем поздно. Муж лежал пьяный в индийской спальне на первом этаже, няня была отпущена на всю ночь, а малютка исходила криком на балконе второго этажа, мокрая и холодная. И это в дождливую погоду!

В другой раз Дики потерял ее в супермаркете. В третий… Ладно, просто нет сил перечислять!

Разумеется, чаще всего я сидела с Бесси дома. И присмотрелась за это время к подлинному лицу так радушно вначале встретившей меня родины мужа.

Было такое впечатление, что с самого дня нашей свадьбы дождь лил беспрерывно. Причем слякотная зима ничем, кроме температуры, не отличалась от мокрого лета. Бесси беспрерывно болела, муж занудно читал мне нотации о стоимости лекарств и врачей. Он довольно заметно охладел ко мне.

Терзающая его мысль о моем предательстве заставляла Ричарда временами просто ненавидеть нас обеих. Правда, мне и не требовалось его любви. Но с годами Дики стал скуповат, и мне не раз приходила мысль о дополнительном заработке. О возвращении домой я боялась даже думать, чтобы не разрушить дорого доставшегося хрупкого душевного равновесия.

Дочь оставалась единственным чудом, сбывшимся в моей жизни. Дочь и надежда когда-нибудь познакомить ее с тобой, Кир.

Мне не хотелось загадывать, как Бесси пойдет в школу. Но когда ей исполнилось семь лет, Сименс, от которого мы все больше и больше зависели и которого все больше боялись, настоял на такой же закрытой частной школе, в какой учился сам. Дескать, неизвестно еще, как пригодятся девочке знания и какие будут у нее планы на будущее, а это все-таки прямая дорога в Оксфорд.

Ради Бесси я, конечно, скрепила себя. Но первого сентября, когда школьный автобус отъехал от нашего дома, в котором меня уже все раздражало, я поднялась на второй этаж и разрыдалась.

Сименс вошел за мной и некоторое время молча наблюдал мою истерику. Затем так же молча протянул таблетки и стакан с водой. Я решила, что, если он хочет отравить меня, противиться не буду – отправлюсь в рай, Бесс получит наследство, а уж он пусть разбирается как знает! Но таблетки оказали совсем иное действие.

Глава 17

Игра со смертью

Ребята, помните еще одно стихотворение из стихов, найденных нами на кухне у Кирилла? Чьи они, эти строчки, так некстати звучащие у меня в памяти все последнее время?

Я изменчивым счастьем, кумиром моим,

Точно женщиной, в жизни обманут,

Мне остался лишь этот неласковый дым

И коварные чары дурмана…

Но в плену фантастических призрачных грез,

В царстве теней и варварских масок

Я напрасно не лил по ушедшему слез, —

Я смеялся бредовости красок;

А в придуманных мною веселых лесах,

Где бродили ручные олени,

Я забыл, наконец, о твоих волосах

С горьким запахом белой сирени…

Правда, сам я в бредовых тенетах тону —

Ни на том берегу, ни на этом.

Я игрок. Я остался один на кону

С самой мелкой разменной монетой.

А ты помнишь, чьи это стихи, Кир?

Мне было тридцать лет, когда родилась Бесси. А через каких-то семь лет моя любовь, радость, достаток, все мои заоблачные карьерные планы и впрямь оказались разменной монетой, и за нее не купить было даже элементарную безопасность для моей дочери.

А таблетки, конечно, помогли. Первое время я особо не чувствовала их действия, но Дик убедил, что эффект наступит не раньше чем через месяц. Почему я пошла на это, позволила втянуть себя? Очень просто – мне нужна была какая-то анестезия от горькой английской действительности, иначе я просто сбежала бы оттуда. Разве это не было заметно еще тогда, в 88-м, когда мы приезжали в Москву и виделись с тобой, Вайтмастэнг? Впрочем, тебе, видно, было не до меня, ты недавно женился, и твоя Маринка постаралась максимально сократить время нашей встречи. А тетке, обомлевшей при виде импозантного мистера Сименса, было, как всегда, наплевать на меня.

Теперь, впрочем, сбежать без Бесси я уже не имела права. А разве могла я оторвать ее от английского образования и благополучного и внешне любящего отца? Тогда я не сумела ответить себе на этот вопрос. А потом – стало уже поздно.

Итак, фэнтези. Конечно, я знала название и отчасти состав этих таблеток. Как знала и то, на чем строится главное благосостояние Ричарда. Знала еще с тех пор, когда, привезя его в 88-м в Москву знакомить с родственниками, впервые увидела отчетливо и резко его лицо. Из главного героя индийских фильмов, из Раджа Капура, Сименс на эти несколько дней превратился буквально в карикатурного героя – акулу-капиталиста. Все его время было распределено на деловые встречи и переговоры. Меня он почти не замечал, даже в театре с нами встречались какие-то нужные для его бизнеса люди. Но я не располагала еще должным опытом, еще не развеялась моя легкая симпатия к нему, и мне хотелось думать, что Сименс так озабочен и так самоотверженно трудится над созданием материального благополучия нашей семьи. А подобное даже у меня после комнат на Бакунинской вызывало некоторое уважение. Так что вернулись в Оксфорд мы еще дружнее, чем когда-либо. Тем более что довольный результатом переговоров жених преподнес мне такое бриллиантовое колье, какого никогда не было даже в мечтах ни у одной девушки из нашей модельной группы.

Да, оставшись одна, без Бесси, я сознательно и полностью «испытала» таблетки. И мне понравилось. Где-то через неделю всего две таблетки в день стали надолго придавать мне бодрость в теле и душевное веселье. Острые проблемы как-то незаметно сглаживались, горькие мысли, как и следует при анестезии, притуплялись, все вопросы казались несложными и вполне разрешимыми.

И вместо того чтобы бездельно мотаться по комнатам и предаваться опустошающей грусти, а то и – чем черт не шутит? – просто и примитивно сдружиться с бутылкой, я потихоньку нашла себя еще в одном занятии – стала писать стихи и рассказы. Стихи о Средневековье, о путешественниках и монахах, коротенькие смешные четверостишия. Никогда не думала, что живая вязь родного языка так податлива, а слова так гармоничны и совместимы, как цветные стеклышки в калейдоскопе.

Словом, тоска моя ушла, я стала даже давать небольшие приемы, куда охотно стекались семьи преподавательского состава. Я блистала на файв-о-клоках и писала ободряющие письма Бесси, уверяя ее, что после школы мы вместе уедем куда-нибудь. У меня даже завелись поклонники, пенявшие мистеру Сименсу, что тот скрывает красавицу жену за семью запорами.

А Сименс тоже блистал перед гостями живостью и остроумием, а оставаясь со мной, прятал мои стихи и с грустью наблюдал, как я радостно навожу порядок в индийской коллекции Лакшми-рани. И скоро я научилась читать в его глазах и вспоминала одну лишь досадную малость: все прекрасно, жизнь солнечна и полна чудесных планов, но… только при одном условии – уверенности в наличии двух таблеток наутро. В том, что это условие непременно и обязательно, я однажды имела случай убедиться.

Вечером под Рождество Сименс как-то пришел домой без сил и буквально рухнул на банкетку у двери. Я впервые увидела его таким. Лицо его было даже не бледным, а каким-то серым, глаза покраснели, а руки мелко и непрерывно дрожали. Меня стесняться ему было нечего, а прислуга в праздник всегда имела отгул.

– Мэй, дорогая, – заговорил муж каким-то глухим дребезжащим голосом, – срочно пошли телеграмму в школу, чтобы Бесс задержали на Рождество. Хотя бы на два-три дня! Я очень болен и раньше не выкарабкаюсь.

Я встревожилась. Конечно, я сделала, как он просил. Вслед за телеграммой, не выдержав, сама позвонила в школу и подозвала Бесс к телефону. Пробовала утешить ее. Услышав, как горестно дочь плачет в ответ, я потеряла терпение и напустилась на мужа, требуя объяснить, что происходит! И тогда впервые Сименс четко и ясно рассказал мне, что поставки «товара», как он называл фэнтэзи, прерваны, возможно, на неделю и что на это время нам лучше обоим остаться одним – он знал, как мучительно проходят такие дни.

В тот раз я ему не поверила. Поставки задержали всего на три дня. Но с тех пор я стала тщательно следить за наличием запасов фэнтези в доме. Вы хотите узнать, что с нами было?

Трудно объяснить. В первый день мы с ним непрерывно ездили в машине по небольшому Оксфорду. Кругом переливалась рождественская иллюминация, сновали увешанные свертками и пакетами приличные граждане. А нам – я знала, что и ему тоже – казалось, что все затянуто липким черным смогом, сдавившим легкие. Праздничные лица и краски вызывали отвращение, в сердце царили уныние и безнадежность, хотелось как-то двигаться, хотелось зевать, чтобы не стучать зубами, и подпрыгивать на ухабах, чтобы дома не биться головой об стенку.

Дома мы распили рождественское шампанское – с таким же отвращением, не допив и половины бокала. А ночью лежали без сна, ощущая, как холодная судорога ползет от кончиков пальцев по всему телу. Ни аспирин, ни болеутоляющие, ни горячая ванна не помогали. К концу третьего дня мы дошли до предела терпения, за эти дни я ни разу не вспомнила о дочке – так плохо было самой! – и наконец появился долгожданный курьер. Муж еще мог сдержанно принять его, я же подслушивала под дверью, нетерпеливо дожидаясь, когда он уйдет. А выпроводив курьера, мы уже не могли ждать действия таблеток и ввели препарат друг другу в вену…

И до самого утра я была с вами, мушкетеры. Мы вырезали наши инициалы на скамье под густыми елями, окруженной плотным пахучим ковром хвои. Мы плавали на автомобильной камере по речке Пехорке, и, выбираясь на мелководье, я с визгом отдирала от щиколоток толстых черных пиявок. Мы воровали у коменданта кроликов и обустраивали их жилище в чаще дачного леса. Сидели вечером в клубе на киносеансе, где однажды мы с Киром чуть не поцеловались в темноте, но лишь ощутили россыпь колючих иголочек по всему телу. И до утра оставалось со мной свободное, независимое, необозримое наше счастье – тогдашнее, возле железнодорожного полотна в Малаховке…

Утром мы приняли свою обычную дозу и стали прежними – веселыми, гостеприимными, своими в среде оксфордских чопорных англичан. И Бесси, наконец-то взятая на рождественские каникулы, не заметила в нас ничего особенного.

Новым же в наших отношениях стало одно: я попала в зависимость от Сименса, и это придало ему спокойствие и уверенность. А моя жизнь теперь длилась от дозы и до дозы, и я не думала ни о чем, кроме этого.

Год назад, когда дочка была уже в старшем классе, я впервые решилась оставить Бесс и Сименса одних и приехать на открытие Венькиного реабилитационного центра. Сименс не возражал и даже дал мне поручение к Стасу. Все «свое» у меня было с собой, так что, думаю, вы ничего особенного во мне и не заметили. Вообще внешне, даже на собственный придирчивый взгляд, я изменилась мало.

А вот самочувствие ухудшилось кардинально. В дороге даже пришлось увеличить дозу. В аэропорту и в самолете на меня накатывали приступы тошноты и жажды, жар приливал к голове, струйками полз по спине пот, и горело лицо и тело. А порой меня колотил озноб и непроизвольная дрожь. Так что всю поездку вместо приятных впечатлений меня преследовали слабость и перемежающаяся лихорадка.

И только в нашем Краскове ко мне вернулись силы. И все мы, наши верные сердца «четырех», нашли друг друга похорошевшими, возмужавшими и уверенными в себе. А Венькин Центр и вовсе был великолепен. Правда, роскоши, мягких ковров, диванов и витрин с дипломами и достижениями было, на взгляд некоторых чинуш, явно маловато. Зато, на наш более глубокий взгляд, получилось главное. Господину Ерохину, как с некоторых пор стали называть скромнейшего Веньку, удалось сохранить неизменной трудноуловимую, живую и теплую ауру этого места – нашей «Звездочки», всегда наполненной детским смехом и беззаботными звонкими голосами. Домики центра реабилитации предстали перед нами без прикрас – легкие, открытые, без привычных, еще советских дверей под замками и устрашающих санитаров наготове. Здесь наркотик и алкоголь были врагами, с которыми боролись всем миром, в согласии с целительной силой природы и очевидной, непоказной заботой персонала. А держать насильно тех, кто сам еще не пришел к борьбе с этим врагом не на жизнь, а на смерть, – противоречило Венькиной программе. Здесь лечащий персонал был всегда готов прийти на помощь, но врачи не подменяли своей волей волю пациента. Ведь именно при такой подмене, как считал Ерохин, и становятся возможными, а где-то и неизбежными, последующие срывы. А Центр реабилитации в Краскове и заслужил государственную поддержку именно за результаты своей работы. Сюда приходили добровольно, а выйдя отсюда, в клиники уже не обращались.

Лечили в Краскове в основном молодежь – тех, у кого было будущее. Все «выпускники» Центра устраивались на работу или учебу, вели здоровый образ жизни, а кто-то стал известен тем, что поддерживал Центр, не афишируя своей благотворительности. В прессе потом много и восторженно – благо это не считалось рекламой – писали о Центре. А я думаю, что и вы тоже: успех Центра еще и в том, что он расположен в нашей «Звездочке», осенен нашей дружбой.

А тогда, в ту нашу неудачную встречу, я знаю, только мы (и только поодиночке) добрались до того неприметного флигеля – как раз на месте «звездочкиного» клуба! – где содержались самые тяжелые пациенты. Не то чтобы Венька сознательно скрывал этот флигель – видимо, просто получил соответствующие инструкции. Гостей водили всей стайкой по намеченному маршруту, а мы с вами, ребята, знали здесь каждый уголок.

Скольких обитателей «палаты № 6» повидали вы – не знаю. Я зашла всего в одну…

Да, в отличие от чистеньких и уютных комнаток выздоравливающих, здесь меня встретила хоть и маленькая – всего на одного человека, – но настоящая медицинская палата. От нее веяло казенностью, сверкающей стерильностью и – точно среди лета в зиму – мертвенным холодом обстановки.

Белье на постели здесь уже не отличалось чистотой. Наволочки и простыня в пятнах крови и пота и изгрызенный зубами (я-то знала, как это бывает!) пододеяльник у самого подбородка. Мальчик, прикованный к кровати. Когда я вошла, мальчик спал, и я довольно долго смотрела ему в лицо. Тонкая линия рта, строгие черты лица в сочетании с белизной кожи и черными длинными ресницами, бровями и слегка кудрявыми волосами. И даже во сне лицо его хранило следы такого нечеловеческого страдания, которое не понять, не пережив его…

Неожиданно мальчик проснулся. Я даже не поняла, какого цвета у него глаза, – так обжег меня его взгляд! Медленно, неотвратимо, от кончиков пальцев по телу под одеялом поползла тяжелая судорога. Я знала, как это бывает. Через минуту мальчик уже казался стариком: лицо посерело, одновременно как-то и сморщилось, и обтянулось, будто пергаментом, застучали зубы, гортань так свело, что он не мог вымолвить ни слова.

Я не могла этого видеть. Я освободила мальчику руки, но лучше ему не стало: он попытался сесть в кровати, захватить ртом воздух. Мне вдруг показалось, что сердце его остановится, с таким характерным хрипом стало тело заваливаться назад. В испуге я кинулась к нему, взглянула в глаза – и не смогла отказать. Я сама приготовила на медицинском столике раствор и ввела ему в вену. И перед тем, как уже спокойно заснуть, мальчик получил в подарок весь мой запас фэнтези и, улыбаясь мне, как ангелу-хранителю, коротко и сбивчиво рассказал о себе, о своем решении бороться и выжить и даже довольно церемонно представился: «я ведь сын самого богатого бизнесмена Москвы – если он узнает, наверняка поможет!».

Так я познакомилась с Колей Долбиным. После этого флигеля и Коли я просто не могла никого видеть. Да и времени было в обрез. Я знала, на какой срок рассчитана доза фэнтези и что меня ждет впереди! Пришлось, не прощаясь, срочно вернуться в аэропорт и поменять билет, даже не известив моих провожатых. И все равно, ближайшим оказался только ночной рейс. В Оксфорде я буду только к вечеру следующего дня – не дай бог, если не в лучшем виде!»

Тут несколько строк были точно выжжены непонятным составом. До конца осталось пять страниц…

«Ну что ж, вот я и дома. Позвонила на мобильный Сименсу, он встретил меня на автомобиле с затемненными стеклами. Я едва добралась до дома и больше, кроме боли и страха, ничего не помню. Только раздирающую рвоту, опоясывающую боль в почках, жжение и резь в глазах. Мне показалось, что все сосуды в них полопались. Помню одну мысль – что я, как и тот мальчик, на глазах мужа превращаюсь в старуху, что у меня дочь, что нужно бороться, – а потом боль отключила мозг, и мне стало все равно…

Сейчас я лежу в постели – боли нет… Слабость и страшная усталость, как никогда раньше при уколах… Шприц с новой дозой лежит рядом, на блюдечке у кровати. В комнате никого нет. Я гляжу на потолок – и его углы начинают сужаться, пространство преломляется… Как было тяжело сегодня. Хочу, чтобы больше так никогда не было… Чтобы больше ничего не было… Я, кажется, снова в Малаховке, у железнодорожного полотна. Стас прыгает с обрыва, Кирилл качается на качелях рядом с дочерью. А я… Я проезжаю мимо в поезде и машу им сквозь затуманенное окно, а огни все дальше… Все дальше…»

На этом записи обрывались.

Я свернул бумаги и погасил свечи. Сквозь щели в железных ставнях робко сочился серый предутренний свет. Мы, все трое, были там, на откосе у Малаховки, и Златовласка кивала нам сквозь туманное стекло уходящего поезда… Никто из нас не успел ей помочь.

Глава 18

Возвращение

Мы уже могли вглядеться в лица друг друга. Голос Стаса прозвучал неверно, будто слегка надломленный:

– Вот и все. Остальное доскажу я. Еще тогда, при Йосе, Сименс подбил под нас клинья. Йосе казалось, что его влияние ослабело. А чтобы вернуть авторитет, сами знаете, что нужно: большие, очень большие бабки! А на меня самого тогда Маринка начала наседать… В общем, и мне это тоже пришлось кстати: подумать только – такой трафик! Новье на рынке, приходит почти по себестоимости, а цену задирай сам как хочешь! Мы сразу стали недосягаемы! Правда, зависть и ненависть сыграли-таки с шефом злую шутяру! Но мне ведь стало одному легче! Майе я пытался намекнуть сразу, еще когда Сименс приезжал знакомиться… Ну, да вы же ее знаете! А в прошлом году я и не знал, что найду у Вэна Кольку… Жена все твердила, мол, вроде у него с «черепным давлением не все в порядке…» Да уж, с черепным давлением…

Свет стал ярче, и я увидел глаза Стаса… Смотреть в них было нельзя, и я перевел взгляд на русскую печку в углу комнаты. На ее выступе приютилась смешная игрушка – гуттаперчевый львенок с зажатым в лапах хвостом, такой нелепый здесь, оранжевый и полосатый… И мы втроем со львенком молча дослушали Стаса…

– Я не могу много рассказывать. Вы же знаете, ребята, я ведь поэтому никогда не умел ухаживать за девушками. Я решил, вернее, я просто стал действовать. Кольку пока оставил у Вэна, знал, что лучше места для него не найти. Снова окунулся в «работу», тщательно проверил полную замыкаемость трафика на себя. И – отключился. Сразу после того, как узнал от Сименса о гибели Майки. Передозировка. Он ведь тоже хитрый, этот «джентльмен-бизнесмен». Даже дочке весь год до окончания школы высылал открытки «от дорогой мамочки». Потом уверял ее, что все делал по последней Майкиной просьбе, чтобы не мешать Бесс учиться. А я думаю, что он просто заметал следы, себя спасал. А потом прислал Бесс сюда, вбил ей в голову, что мать убили, хотел через нее подобраться к тебе, Кир, а через тебя – к моим материалам. Помнишь, он все гундел о «досье Стаса»? А если вы надеетесь, что деляга верил в свое отцовство, успокойтесь! Он просто Майке не хотел говорить. Так что щадить девчонку в любой ситуации никто не собирался!

Он помолчал.

– Ну что ж, друганы, в последний раз положитесь на мою защиту. И не вздумайте возражать – лучше ведь мы все равно ничего не придумаем. Я целый год ломал голову, просчитывал все варианты. В том числе и этот вариант. Место здесь тихое, глухое. Он здесь бывал сам, знает его. Я так и подумал, что все произойдет здесь. Но ведь и я здесь, у Ж-2, появлялся довольно регулярно. Начиная с того дня, когда мы, – помните? – приехали вызволять Златовласку и шли по карте! Так что знаю здесь все получше, чем мистер Сименс! И план будет такой… Дом как бы разделен на две половины. Когда Сименс придет на разговор, в этой комнате вас уже быть не должно.

Стас неожиданно отошел в угол, отодвинул ветхий диванчик, под ним была крышка подпола.

– Подпол проходит под всем домом. Точно такая же крышка находится в соседней комнате. Там, где держат Бесс. Терять нам нечего, так что постарайтесь там… разобраться с охраной. Девочке, видимо, что-то колют. Без разговоров хватайте ее и тащите прочь отсюда. Выход из подполья есть, в дальнем углу сада, там кусты сирени, так что внимания вы не привлечете. Тем более что охрана за вами не кинется… К этому времени Сименс уже будет звать на помощь. В остальном положитесь на меня. Сегодня я командир. И если что – не поминайте лихом, ребята!

Когда раздался стук в дверь, мы с Венькой молча сидели у стола, глядя на Стаса. Мне так хотелось запомнить его лицо – лицо настоящего мужчины и спортсмена, который наконец-то добрался до самого важного в своей жизни рекорда…

Дальше все и впрямь шло по плану. Я смутно все помню… Когда мы втроем – я с Бесс на руках и Вэн, прикрывающий нас сзади, – выбрались с участка, в доме раздался взрыв. Вверх поднялся столб пламени, из которого никто не вышел…

Получилось так, как и хотела Бесси: «Я и мой отец узнаем все факты и накажем виновных…»

Глава 19

Без названия

Сейчас мы сидим у Веньки в маленькой уютной гостиной – совсем по-светски, с бокалами в руках. Нежный, душистый летний вечер наполняет «Звездочку» теплом и истомой. Все так спокойно и невозмутимо… Все, кроме лиц сидящих с нами детей-ровесников – таких юных и таких беззащитно-прекрасных. Лицо Коли Долбина осунулось и потемнело, глаза опущены и веки подергиваются нервическим тиком. Бесс, наоборот, бело-бледная, глаза обведены черными кругами. Ее действительно кололи, да и хрупкая (Майкина!) психика не выдержала – девочка боится людей, боится оставаться одна, иногда разговаривает с голосами у себя в голове… Мы с Вэном остались одни у них. Сможем ли мы им помочь? Должен ли я объявить Бесси, кто ее отец? Ведь тогда девочка не получит огромного наследства Сименса и навсегда оторвется от благополучной Англии, где Майке так и не удалось обрести счастья? А имею ли я право не говорить этой правды?

Я сделал все, как ты просила, Бесси… Расследование доведено до конца, и когда ты попросишь рассказать о нем – расскажу все, как есть. А решать предоставлю тебе самой, моя единственная радость…

Пока же мы пьем вечерний чай (с ромом для меня и Вэна) в гостеприимном доме Веньки. Мы молчим. Но молчание нам не в тягость.

Потом дети встают и не спеша выходят из дома на главную аллею. Высокие ели охраняют их. Ели толпятся возле скамеек и зеленого стола в конце аллеи. Там еще можно отыскать наши инициалы. Мы с Вэном закуриваем и усаживаемся на крыльцо, глядя, как дети идут в мягкий и теплый свет солнца, и свет принимает их.

Послесловие

Всего восемь дней, с понедельника по понедельник, заняло все это дело, но все мы вышли из него иными. Кажется, прошла, как в бардовской песне, целая «маленькая жизнь». А внешне все будто бы осталось на месте. Уголовного дела по факту пожара на дачном участке не заводили. Венька уговорил-таки Ж-2 поскорее продать эту «нехорошую дачу», вернее, участок, где распоясались хулиганы. О факте исчезновения иностранных или русских подданных тоже никто не заявлял, тем более что я (за Бессиной подписью) отправил Сименсам в Оксфорд письмо, где сообщалось, что они с отцом в долговременных заграничных разъездах «по поводу наследства матери». Оформление английского наследства Майки на Бесс завершено, так что, думаю, английских родных это сообщение не удивило.

Вот-вот я пойду на работу, в свою редакцию…

А пока мы почти не покидаем Центр и частенько с Венькой и Коляном, как ни в чем не бывало, шлем весточки на Кипр нашей маме Тоне – с приветами от надолго командированного Стаса. Точно так же, как тогда в школу к Бесси шли письма матери!

И мы с Вэном показываем детям теплые и живые тропы своего детства. Есть, есть еще в Пехорке толстые черные пиявки, и песчаный карьер так же круто обрывается возле железнодорожного полотна. Только мы – не прежние. И дети другие. Какие они? И что ждет их впереди? Не знаю… Я ведь не предсказатель. Я даже не детектив, а журналистское расследование – не исследование фактов и событий, а скорее исследование тайн души и законов внутреннего мира, где приговор – оправдательный или обвинительный – каждый выносит сам себе. А кто отменит собственный приговор?

Пусть только в жизни наших детей будет и ночной шепот в темном клубе, и стол со скамейками на толстом ковре пахучей пушистой хвои, и легкие качели, взлетающие прямо к счастью…

Сука-любовь

Глава 1

Возвращение

Это снова я – Кирилл Сотников. И я снова обращаюсь к невидимому, но все понимающему читателю – немыслимо красивой девочке, гуляющей с Коляном Долбиным по главной аллее «Звездочки» в свои «хорошие», просветленные дни.

Я и Венька Ерохин сейчас сидим в комендантской келье у начала главной аллеи. Бесс и Колян гуляют именно по ней. Вечереет. Мы с Вэном грустим и считаем потери.

Наша верная четверка уменьшилась ровно наполовину. Сегодня исполняется сорок дней со дня гибели Стаса. Дату гибели Майки – нашей Златовласки – мы не знаем, и узнать больше не у кого. Сименса тоже сорок дней как нет, а Бесси помнит случившееся лишь обрывочно – так оно трагично и страшно.

Сейчас мы с Вэном встретим наших детей с прогулки и проводим их по палатам. Мы и сами иной раз не понимаем, кто из нас старше. Дети, которым нет еще и двадцати, вежливо нас выслушивают и смотрят печально и мудро. Колян одолел и наркотики, и романтическое увлечение крутыми и бедовыми друзьями отца, и непонимание матери, закрывшей перед ним двери в свою новую семью. Простил отца за то, что тот отказался от себя самого, и сам принял на плечи груз отцовских забот: хочет стать опорой и защитником и для бабушки Тони, и для мальчишек «Звездочки», и в особенности для девочки не из здешнего мира, горестной тени Златовласки.

Возможно, он останется в Центре помощником Вэна, ведь параллельно можно и учиться. Или поедет к бабушке – Антонине Петровне, побудет с ней. Вообще-то, ясно, от чего, а вернее от кого, все это зависит. Чувства Коляна и Бесс – главное, что помогает нам вместе тянуть Бесс к себе от края той бездны, куда она заглянула и до сих пор не может прийти в себя. Она отчаянно борется, и победитель в этой борьбе еще не определен.

Поэтому мы и встречаем их с прогулки. Проводим Бесс в палату, где Колька поменяет воду в вазе с розовыми дикими гвоздиками и посидит у окна, пока девочка не уснет. А затем пройдется по «самым трудным», поможет медсестре и няне – помощник Веньке выходит на славу!

А мы с Вэном потихоньку уйдем из корпуса к нашей детской скамейке. Да-да, той самой скамье под старыми густыми елями, где вырезаны наши инициалы. И там, нарушая все запреты, достанем бутылку – и помянем душу раба Божьего Станислава. И наш Вайтмастэнг, наш защитник, присядет рядом с нами и улыбнется, как в детстве: «Не дрейфь, ребята!» Мы молча закурим, а потом совсем смеркнется, и черные жуки станут сшибаться в темноте и падать на стол, тоже изрезанный инициалами, и на пахучие слежавшиеся иглы под ногами – те самые рогачи, на которых охотились мы со Стасом и которых так боялась Златовласка…

Таким представлял я сегодняшний, сороковой, вечер. А все получилось по-другому. До старых скамеек мы добрались благополучно, но вечер воспоминаний скомкал требовательный и назойливый звонок моего мобильного. Рука было потянулась отключить вызов, но шестое чувство победило.

– Да? – неохотно откликнулся я.

– Кир? Кир, где ты? – Голос в трубке какой-то потерянный, пропадающий, настолько чуждый моменту, что я даже не сразу узнал, кто это.

А когда узнал, то в памяти всплыла наша сумбурная встреча с главным редактором, вернее, редакторшей, моей газеты. Я зашел к ней перед похоронами Стаса.

И минуло-то чуть больше месяца, а многое, в том числе и наша встреча, ушло в далекое прошлое. Оттуда, из прошлого, всплыло лицо Мариши, как-то сразу постаревшее в тот день, когда приехала моя дочь. Всплыло и мое тогдашнее ощущение – что не скоро придется снова увидеть это ухоженное, самодостаточное на людях лицо сорокавосьмилетней руководящей женщины. Ах, тогда с этим все было ясно, ведь в деньгах мы пока не нуждались, а Бесси требовалась неусыпная забота!

А потом над моим израненным сердцем склонился извечный лекарь – Время… И уже недели через три горечь от неожиданной потери Стаса и Златовласки, даже непрестанная тревога за Бесс не смогли скрыть некую зияющую пустоту, ставшую моей неотвязной спутницей. Пустоту на месте любимого дела. Мне не хватало редакционной суеты, телефонных звонков, событий и вечной погони за свежей информацией из первых рук. Это во мне оказалось неистребимым. Так что голос Мариши Суровой, донёсшийся до меня из прошлого, казавшегося теперь таким далеким, втайне меня порадовал.

Правда, ответил я ей довольно небрежно: еще бы, «святая минута», «скупые мужские слезы на могилах друзей», как там еще пишут в таких случаях досужие журналюги?

– Мариш, ты? Конечно, узнал. Ты извини… Нет, не пропадаю… Сама понимаешь, поминаем Стаса… Да, уже сороковой… Да, как вчера… Спасибо, спасибо…

И тут Мариша выдала такое, что скомкало весь последующий ритуал. Я даже попросил повторить, потом выпил и только тогда, глядя в глаза Ерохи, медленно, раздельно, как маленькому, объяснил причину ее звонка:

– Вэн, все верно, ведь это мы с тобой еще там, в прошлом, на месте событий. А они, в редакции, – так же как и Колька с Бесс, и Антонина Петровна, и твои подопечные – они здесь, в этой жизни, которая не стоит на месте. Она идет и никому не дает застывать, как мухам в сиропе, а зазевавшихся бьет по голове больно, но справедливо. Я в «Новостях Москвы» уже почти двадцатник – кусок жизни, кусок сердца.

Я помолчал, стараясь избегать ненужного пафоса.

– Короче: через день после приезда Сименса, то есть дней сорок назад, не вышел на работу мой редакционный кореш – Денька Забродин. Все так и подумали: мол, кинулся мне на помощь. За всеми нашими событиями да похоронами меня никто не тревожил. А кроме коллег, о нем и побеспокоиться-то некому. Денис в разводе, живет один, родных всего-то – младшая сестренка в глубинке. Мариша Сурова не выдержала – милиция ведь не спешит в таких случаях! Добилась, чтобы сестра прислала заявление о розыске. Мариша отнесла его в ОВД, а что делать дальше – не знает. Так что хочешь не хочешь, а придется мне оставлять тебе наш молодняк, а самому ехать в газету. А то как бы поздно не стало.

Вэн согласно покивал головой. Он считал работу лучшим лекарством. И наша поминальная бутылка осталась едва начатой. Утром в Москве я уже выводил из стойла своего железного коня, чтобы ехать в редакцию. Заглянуть в свою квартиру я поленился – не хотелось терять времени, и потому прибыл в наш «курятник» возле бывшего кафе «Лира» чуть ли не самым первым.

Глава 2

Жареные факты

Клетушка моя оставалась незанятой. Все было на прежних местах: компьютер, чашка, лежали нетронутыми бумаги. Я просто подошел и сел за свой стол как ни в чем не бывало. И как будто не было ничего из того, что врезалось в нашу жизнь и так перевернуло её. Захотелось все начать сначала… Снова обменяться кивком с коллегами, услышать родной голос Деньки Забродина…

Но в одну реку, как известно, нельзя войти дважды…

В редакции все гудело, как в улье. Я поймал себя на мысли, мысли коренного москвича, сугубо делового человека, весьма отдаленно знакомого с пчеловодством, – как похоже наше неугомонное жужжание, доносящееся из всех клетушек, на возню пчел в улье. И как исходит от этого жужжания сдержанная тревога, и грусть, и настороженное любопытство. Так, должно быть, и общаются между собой взволнованные пчелы.

Мое возвращение прошло, собственно, незамеченным, разве что Мариша лестно для меня помолодела, когда я сообщил ей, что хочу продлить свой служебный контракт. Я и порадовался, и ощутил жалость и вину за отсутствие взаимности в наших отношениях. Чтобы не мучить Маришу напрасными надеждами, сразу приступил к делу, начал ее расспрашивать о Деньке. Это, в конце концов, все и «устаканило», и ввело в привычное русло, как будто журналист Сотников просто-напросто вернулся из отпуска на насиженное рабочее место. В общем, где-то оно так и было…

– Мариша, можно, пока никого нет, будем без церемоний? Рассказывай все подробно. Представляешь, за эти сорок с небольшим дней я полностью выпал из жизни – не следил, что происходило в стране, у нас в редакции и вообще в журналистике, и уж тем более не знал, что происходило с Денькой. Я и матери-то еще даже не звонил!

Она вздохнула:

– Тогда давай сначала…

Марина указала мне на ближайшее кресло, залила кипятком две чашки нашего любимого каркадэ – и я приготовился слушать…

– Начнем со сроков. Чтобы ты сразу понял, что всполошились мы не зря. Денька – мужик молодой, разведенный, живет, как ты знаешь, один – и простая неявка на работу, да еще такую ненормированную, как наша, никого бы особо не насторожила. Но тут не все так уж просто. Помнишь ваш мальчишник по возвращении из отпусков? На следующий день еще твоя Бесс появилась…

Мариша все уже знала о моей дочери, но воспоминание, видимо, оказалось не из приятных. Сделав паузу, она нервно закурила. Но продолжала уже спокойно:

– Так вот, ты не помнишь, чем тогда занимался Забродин?

Тут я призадумался. Навалившиеся на меня события буквально выбили из памяти все, связанное с работой. Впрочем, не только с ней… А правда, ведь Денька, выпив, хвастал, что набрел на какую-то сенсационную фишку, что готовит забойный материал. Но у журналюг это обычный треп, вроде как размеры пойманной рыбы у рыболовов. Я так ничего не мог припомнить. Мариша снова вздохнула:

– В то время как раз перед очередными выборами в Думе опять поднялся вопрос о легализации проституции, о правах секс-меньшинств и тому подобная «популизма». Забродин с учетом своего холостяцкого положения и интереса к женскому полу получил задание отыскать самую больную точку в этих вопросах и накопать что-нибудь «из ряда вон». Теперь мы вспоминаем, что вроде бы ему это удалось. Но что? И еще: в понедельник слинял ты. В среду Забродин собирался скинуть мне «завязку» материала, как он говорил. Но на работе в тот день не появился, по электронной почте тоже ничего не прислал. Меня это даже задело – думала, что за материалом охотятся конкуренты, хотят перекупить его у Деньки. Думала, он выйдет на связь тайно. Словом, неделю я прождала сигнала. Наши знали, что Заброда работает по заданию, так что никто его отсутствию не удивлялся. Решили даже, что он оказался каким-то образом втянутым в твою историю. И только в следующую среду мы зашевелились. Дома никто не отвечает. Мобильник заблокирован. Тут нас проняло наконец по-настоящему. Я даже попросила наших ребят ненавязчиво поинтересоваться в ОВД, с которым они контачат, как быть в таком случае? Ведь близких-то у него здесь нет!

Неофициально нам ответили, что заявление о пропаже в этом случае не примут раньше двух недель, и то – от родственников. У Деньки, ты знаешь, жива только младшая сестра, да и та где-то в Губахе. Пока мы ее разыскали, пока она выслала заверенную заяву – время и пролетело. А тут, слава богу, и ты объявился. Две такие потери мне не пережить…

Мариша чуть опустила голову, но я заметил отблеск улыбки, так молодившей ее лицо. И понял, что больше никогда не смогу отказать этой женщине в любой помощи и участии – именно за то достоинство, с которым она всю нашу с ней ситуацию принимает. Мне захотелось обнять ее и уверить, что любящих меня людей во всем свете раз-два и обчелся, так что каждый – Бесс, Колян, Венька, она, да, может быть, мать Стаса, Антонина Петровна, для меня на вес золота.

Но, как и всегда, я застеснялся открытого проявления чувств и постарался скорее перевести разговор на сугубо деловую основу:

– Последний раз мы пообщались от души на том самом мальчишнике. Мы и собирались-то как раз у Дэна, на Нагорной. Ребята тогда еще шутили, что от Дэна ровно сто метров до дома моей мамочки. «Нейтральная полоса», которую я не перехожу годами. Ты ведь знаешь, с женой он давно разбежался. Погоди-ка, погоди… И как раз тогда Заброда намекнул, что вроде бы намечается перелом в его холостяцкой жизни. Он еще настойчиво просил меня не проговориться моей благоверной!

Мариша вопросительно посмотрела на меня.

– Ты знаешь, ведь бывшая жена Деньки и бывшая моя жена – подруги! Дружили еще с института, учились в параллельных потоках. Прямо неразлейвода! Где-то я даже слышал сплетню, будто Денькина Ирка и подсиропила мою – поймать меня «на живца». Причем «живца», прости, Мариш, – не моего происхождения. А мне тогда было все равно, да и жаль ее стало. Я и притворился, мол, поверил, что ребенок мой. Девка теперь уже замужем, а правды даже моя мать не знает. Ругает, что не уделяю дочери внимания – якобы из-за этого мы и с женой развелись. А мы с моей Элькой только и вздохнули после развода. Есть дочь, есть отчим, и можно больше не врать друг другу.

Что-то я разоткровенничался сегодня. Сказывается временная изоляция под крылом Ерохина. Я остановился, заметив, как резануло Маришу словечко «моя» в отношении к другой женщине. Хотя в наших отношениях с Элькой все всегда было, как в песне: «Течет ручей, бежит ручей, и я ничья, и ты ничей…» Деловой союз, в котором мы оба спрятались от людского любопытства: она – по поводу нежданной беременности, я – по поводу подозрительного равнодушия к женскому полу. На самом деле Элька так и не смогла избавиться от чувства к настоящему отцу дочки, а во мне даже комендантша Раиса Петровна вызывала симпатии больше, чем самые красивые сокурсницы. И дело тут было, конечно, не в девушках, а в густых красковских елях и инициалах, вырезанных ножом на деревянном столе: «К+М». От этого не оторвать мое сердце…

Но это я так, в сторону…

– Давай-ка вернемся к Дэну. Когда, говоришь, он пропал?

Мариша закурила, откинулась в кресле, припоминая…

– Нам казалось, что сразу после твоего ухода с этой девчонкой. А на самом деле его хватились в четверг, тридцатого, когда он должен был отправиться готовить репортаж о праздновании Дня знаний. Тридцать первого в мэрии полным ходом шла подготовка. Помнишь, я еще тебя уколола этим в момент твоего ухода?

– Помню, как ни странно! Но День знаний – тема хоть и расхожая, но мелкая. Вряд ли Денькин репортаж мог серьезно ущемить чьи-то интересы. Разве что он раскопал жуткое вредительское книгосожжение в День знаний прямо на Красной площади. Да и тогда еще надо доказать причастность властей или кого-то там еще к такому акту вандализма. И слишком все это мелко, сиюминутно. Припомни, а не разрабатывал ли Дэн какую-то глубокую тему? Серию репортажей, что ли? Не затрагивал что-то больное, опасное?

Мариша покачала головой:

– Заданий таких у него не было. Но вообще Дэн любил всякую чернуху, жареные факты, обожал стряпать статейки о проституции, о бандах уличных малолеток… Но не сопляки же его похитили, ей-богу!

В тот раз мы с Маришей так ни до чего не договорились. Ни поведение Дэна – самое обычное в дни перед исчезновением! – ни тематика его последних статей, ни записи в его настольном блокноте не дали нам ни единой зацепки.

По пути домой мысли мои были уже далеко и от Веньки, и от поминок, и даже от моей тростиночки, за которую у меня болело сердце. Помните, как у Тухманова: «Чей серп на тебя нацелится, срежет росток? На какой плантации мельница сотрет тебя в порошок?..»

Да-да, даже неотвязная тревога за Бесс отступила. Этот груз уже стал привычным, а вот приятель Заброда, похоже, готовился подбросить мне новый, непривычный и, кажется, весьма нелегкий груз…

Все это крутилось у меня в голове, пока я ставил машину и закрывал «ракушку». Крутилось и мельтешило до тех пор, пока я поднимался в лифте и легко поворачивал ключ в замке моей металлической (опять железо!) двери.

Глава 3

Взгляд снаружи

А когда дверь открылась и я сквозь полутьму разглядел состояние своих пенатов – все мысли разом оборвались. Какое-то время я, как заправский герой драмы, стоял, не в силах закрыть дверь и пройти в единственную комнату. Настолько огорошило меня все увиденное.

Впрочем, ненадолго. Не прошло и минуты, а я, по старой журналистской привычке, принялся четко анализировать обстановку. Во-первых, замок был нетронут и, видимо, его открыли ключом. Во-вторых, люди, побывавшие в квартире, вовсе не стремились тупо произвести устрашающий разгром, а значит, не собирались пугать или предостерегать меня по поводу моей писанины, как это случалось прежде. На этот раз здесь явно что-то искали. Искали не спеша и не ленясь, перелистывая книги, перетряхивая белье в шкафу, ознакомились даже с содержимым мусорного ведерка на кухне. Сорвали занавески и простукивали стенки в поисках тайника. Весь мой нехитрый скарб безжалостно бросали на пол, видимо, чтобы не пропустить незаметные местечки. И, только полностью обыскав мое жилище, вплоть до кухонного стола, неизвестные со злостью разбили в прихожей смешную фигурку чертика с высунутым языком.

Со злостью – значит, не нашли искомое. А раз рылись в книгах, перебирали ложки и вилки – видимо, нужный им предмет не отличался большими размерами…

И тут меня осенило. Я освободил заваленное барахлом кресло, осторожно примостился на его край и закурил. Я, собственно, успокоился. Мне стало ясно, что у меня искали, я понял, почему исчез Денька и почему именно мне предстояло выйти на след человека, возможно, уже вынесшего нам обоим свой приговор…

Глава 4

В пути

Следующее утро я довольно бодро встретил в разгромленной квартире. У меня уже сложился план действий, которому в таких случаях я неуклонно следую. В этом состоянии я чувствую скрытые причины событий, обстоятельства человеческих поступков и узелки характеров сплетаются в узор почище узоров самого причудливого хоросанского ковра. И почти всегда разгадка кроется вовсе не там, где ее ищут. Факты могут указывать не на того, кто на самом деле совершил проступок, а журналист – не сыщик, и его задача не выявить обвиняемого, а искать истину. Увы, виноватым не всегда бывает тот, кого постигло наказание.

Поэтому начнем со вчерашнего вечера. В моей квартире тщательно и безуспешно искали небольшой предмет, который мне и в голову не приходило скрывать, – ключ от забродинской однокомнатной квартиры. Уже лет пять у нас с Дэном, часто бывающим в разъездах, повелось оставлять друг другу ключи – цветы полить и так, на всякий случай. Сначала мы забирали ключи друг у друга, когда возвращались, а потом сделали дубликаты и оставили на «вечное» хранение. Мало ли какая нужда возникнет!

Правда, в последнее время ключом чаще пользовался Дэн – сначала скрывал от жены свои секретные связи, потом пережидал долгий и муторный развод. Я же заходил к нему только во время его отлучек. И вот теперь…

Привычка во всем искать причину помогает мне не раскисать и не опускать руки ни при каких условиях. И теперь я сначала благополучно отрыл Денькин ключ в куче бритвенных принадлежностей на подзеркальнике в ванной. А потом позвонил Эльке, своей бывшей жене, – самому нужному человеку для «наведения мостов» с последним, кто видел Дэна.

– Аллоу? – Голос в трубке ничуть не изменился за те лет пять, что мы даже не перезванивались. Только от матери я узнавал, что у Эльки все хорошо, она счастлива с новым мужем и уже готовится к воспитанию внуков – в отличие от меня, «бабника и алиментщика».

На миг я ощутил, как все возвращается, как будто я приехал из командировки и везу подарки ей и нашей «дочурке».

– Эля? Это Сотников.

Почему я не сказал «Кирилл»? Наверно, сразу захотелось обозначить границу общения. Так у меня невольно получалось всякий раз с этой нелюбимой женщиной.

Мы помолчали. Она отозвалась, и голос ее слегка дрогнул. И я увидел: стоит она, в халатике и шлепанцах, и прижимает к уху трубку, стараясь не показать «неприличного» волнения.

– Да-да, Кирилл, – она наконец обрела вполне светский тон, – слушаю… вас.

– Могла бы сказать и «тебя», – попер я на таран, – могла бы спросить, как, мол, там твои дела, одинокий волк? А у меня, между прочим, ужасные события!

Вот именно так! Ни о чем не расспрашивать, как говорила бабка, «не рассусоливать», а то, не дай бог, она уже в разводе. Никаких личных тем, только жалость и сочувствие. Я с удовольствием убедился, что прав: светские интонации исчезли и прорвались ее обычные деловитость и нелицемерное сочувствие – женщины любят помочь ближнему.

– Кирилл, что случилось? Преступники? Охотятся за тобой? Как охотятся? Ты что, опять ведешь расследование? Пропал Денька? Разгром в квартире? Помочь?.. Помочь с уборкой! Как хорошо ты попал! Мой как раз в командировке, молодые живут отдельно… Конечно, я срочно приеду! Жди меня и ничего не трогай – я читала, что могут пригодиться отпечатки пальцев!

Довольный, я положил трубку. Сочувствующая Элька наверняка выведет меня на Денькину бывшую благоверную. Еще и уберет отменно. Не торопясь, я приготовил яичницу и даже позволил себе рюмочку перед завтраком. Так лучше думалось, а до прихода Эльки я хотел восстановить в памяти все, касающееся Дэна. Словно я наблюдал за ним со стороны – холодным объективным взглядом ученого, а не доверчивым дружеским.

Денька Забродин появился у нас в редакции всего на год позже меня и с моей же подачи. С ним и его Иркой мы, так сказать, «дружили домами». Наши жены были и, наверное, остались лучшими подругами. Мы и женились почти одновременно: в восьмидесятом мы с Элькой, так как у нее «поджимал срок», в восемьдесят первом – Дэн с Ириной, которые так и не нажили детей. В нашей компании Дэн единственный не учился в вузе. Он и в Москве-то появился случайно: приехал на заработки из далекой уральской Губахи, как старший мужчина в семье после смерти отца. Первое время Дэн возил большого начальника и «бомбил» по вечерам на его иномарке. Как-то вечером и познакомился с Ириной. Он и у нас в редакции поначалу был водилой – возил Маришу и нас на особо важные встречи. Закончил почему-то дизайнерские курсы, а чувство языка было у него в крови. Вот так он стал «сотрудником-универсалом», как шутили у нас. Нет-нет, да и выдавал весьма интересный матерьяльчик. Его почему-то особенно привлекали, как говорили раньше, «деклассированные элементы» – бомжи, проститутки, наркоманы и маньяки. Мало кому у нас хотелось возиться с этим «дном», а читатели как раз обожали такую «жареную» информацию. Так что творческая ниша у Деньки образовалась своя, и очень даже выигрышная. Настолько, что и диплом вроде как не имел значения. Незаметно и ненавязчиво Дэн сделался своим в нашей команде, по-настоящему незаменимым. В работе выкладывался полностью, за что и был вечно попрекаем собственной женой и по достоинству ценим Маришей Суровой.

Все это я машинально прокручивал в голове, поднимая с пола разлетевшиеся из альбома любительские фотографии. Вот самые первые – свадьба Дэна и Ирины, мы с Элькой – свидетели. Дэн, хоть и сильно не дотягивающий до нашей почти двухметровой троицы, но прямой и стройный, в строгом сером костюме, был тогда в расцвете своего, несколько специфического, но несомненного обаяния. Как говорили наши старшие дамы в редакции – «вылитый певец Рафаэль из старого фильма «Пусть говорят»». Дэн действительно был не слишком высок, но и не коротышка. Темнокудрый, кареглазый, он сражал женский пол и обаятельной красотой, и неотразимой белозубой улыбкой, и юмором, и хорошо подвешенным языком. А спецификой я назвал вот что: в семье Забродиных, сколько себя помнил Денька, царил полный матриархат. Пьющий слабовольный отец не смел перечить самостоятельной и властной Денькиной матери. Да и умер он рано. А младшая сеструха хоть и не вышла в мать характером, зато была хлебосольной, и в доме вечно толклись смешливые подружки. Вот и вырос Денька в женском обществе, рано начал пользоваться вниманием малолеток, и к моменту нашей встречи был уже завзятым донжуаном, обрел уверенность в себе, шарм, неуловимую мягкость и ореол покорителя девичьих сердец. Чем и сразил неглупую и смазливую Ирку, долго и неусыпно охранявшую девичью крепость. Вообще, в отличие от нас, однолюбов, бабник Денька женился всего однажды и продержался в браке дольше всех.

Вот он на последней, пятилетней давности, фотографии вместе с женой, все такой же галантный и играющий в преданную любовь. Тот же красавчик и записной сердцеед. И только я, может, и не самый близкий, зато самый давний московский приятель, читаю в его глазах тайную горечь, как кислота, разъедавшую душу.

Денька, к сожалению, вырос далеко не дураком. И где-то годам к тридцати остро ощутил ту самую специфику своего обаяния, которая и сыграла с ним жестокую шутку. Его «рафаэлевские» чары неотразимо действовали на женский пол только до двадцати, максимум – двадцати четырех лет. На возраст увлечения индийскими фильмами, обожания певцов и актеров, любовных записочек (позже – эсэмэсок) и обжимания в подъездах. А вот дальше – никак. Настоящих взрослых женщин Дэн не интересовал. Мешали сутуловатая фигура, узковатые плечи, кривоватые монголоидные конечности. Самолюбивый Дэн и сам сторонился ровесниц – единственной взрослой женщиной в его жизни была все та же Ирэн. А вот без конца иметь дело с малолетками было чревато и частенько приводило к скандалам. Не раз оказывался Забродин на волосок и от статьи за изнасилование, и от принудительной женитьбы, и от самосуда отцов и братьев. Ирка, которую он терзал и мучил, хоть и любил по-своему, была его единственной соломинкой, ибо бороться с собой Забродин не мог. И когда, лет пять назад, они все же развелись – после двадцати-то лет брака! – вся наша компания дружно умоляла Ирку не бросать бабника-мужа на верную погибель. И все пять лет нам оставалось только удивляться, как неожиданно остепенился непутевый Денька. Оставшись один, он не запил и не пустился во все тяжкие. Напротив, навел порядок в квартире, рьяно окунулся в работу, так, чтобы на девиц не оставалось времени. И даже раскопал в своих маргинальных кругах тему настолько интересную, что боялся наболтать лишнего и только изредка и таинственно уверял нас, что слава самого читаемого журналиста у него, считай, в кармане. А так как в склонности к пустой трепотне Денька замечен не был, мне не давала покоя мысль, что есть какая-то касающаяся друга мелочь, которую мы упустили, и раскопать ее некому, кроме Кира Сотникова…

Довольный, я собрался опрокинуть еще стаканчик коньяка под яичницу, но звонок Эльки прервал мои высокомудрые раздумья. Я поспешил к двери.

Глава 5

Приехали!

До свадьбы моя жена носила хорошую украинскую фамилию Гончаренко, несколько не вязавшуюся с нелепым претенциозным именем Элеонора. Поэтому с радостью стала Сотниковой. И осталась ею до сих пор, хотя прошло уже семнадцать лет после нашего развода.

И была новоиспеченная Эля Сотникова худенькой, стройной, с хохляцкими черными бровями и карими очами, заводной и смешливой. Воздыхателей у нее и подруги Ирки было хоть отбавляй, и если бы не «маленькая неосторожность», допущенная в свое время, я, ни в чем не повинный Кир Сотников, возможно, остался бы холостяком. Но мои однокурсницы, обе практичные хохлушки, оказались по-женски дальновидными и сметливыми. И когда перед старостой нашей группы Элеонорой Гончаренко вплотную встал вопрос о семейном гнездышке, они взвесили все шансы окружавших ее парней, и выяснилось, что против меня не потянет ни один. Еще бы! Москвич, с пропиской в Доме на набережной и определенными видами на престижную должность.

Когда Элька, случайная подружка, многозначительно намекнула мне на «задержку», весь хитрый расклад двух лисичек представился мне так ясно, что постоянное после разлуки с Майкой желание «чем хуже – тем лучше» сработало на автомате. Оно, да еще черта моего характера, которой я расплачивался за хамоватый снобизм матери: я не умел использовать обстоятельства и людей в своих интересах. Напротив, страшно не любил отказывать и стремился сам порадовать не только самых близких, но и самых дальних. Мне было легко «войти в положение», «поставить себя на место»… Для журналиста качество нужное, для начальника и даже простого эгоиста – противопоказанное. Отказ в просьбе, даже самой неудобной, вызывал у меня душевный дискомфорт и нравственные терзания. Единственным знакомым мне человеком, еще сильнее обремененным сим неудобным качеством, был Венька Ерохин.

Так и в наш союз с Элькой мы вступали вполне обдуманно: я терзал и тешил свое разбитое сердце, а Элька утверждалась в жизни на прочном официальном фундаменте.

Вместе мы провели довольно безрадостные годы. Мне было все равно, а жена искала новую партию. Друг друга мы особо не доставали, хотя Элькино самолюбие, видимо, заставляло её предпринимать попытки вызвать во мне «настоящие чувства» – не к себе, так к «дочери». Но наше чадо, о котором даже моя маменька не ведала всей правды, уродилось с таким характером – как будто на заказ! – чтобы вызвать мое полное неприятие. Начиная с выбранного женой, видимо, в продолжение своей семейной традиции, нелепого претенциозного имени – Виолетта. Главным интересом жизни для нашей Вальки – так я ее самовольно окрестил – стали деньги, шмотки, сплетни и неиссякаемые матримониальные фантазии: от арабского шейха до скромного управляющего компанией «Лукойл». Замуж дочь тем не менее выскочила в двадцать лет за обычного хохляцкого гастарбайтера и вот уже лет шесть срывала на нем своё неутихающее недовольство жизнью.

С годами Валька делалась все больше похожей на Элю.

Поэтому, в общем, я примерно представлял, что увижу в дверях – развелись мы лет семнадцать назад, а виделись с тех пор – дай бог, если раз в три года, если им с Валькой уж очень нужны были деньги. Но в первый момент, когда бывшая жена появилась в дверях, я даже слегка опешил – неужели время так меняет нас? Невольно захотелось глянуть в зеркало. Нет, со мной оно все же обошлось милостивее. Элька проигрывала даже в сравнении с нашей Маришей Суровой. И без того небольшая ростом, она как-то еще ссутулилась, на ногах выступили синие узлы вен. Круглая смешливая мордашка обвисла и сморщилась, волосы потускнели от бесчисленных окрасок, но главное – на лице, и особенно в глазах, застыло то самое выражение, что так старило мою мать: надменного кисловато-брезгливого удивления и недовольства жизнью.

Сейчас, правда, ее глаза горели от восторга. Еще бы, появился шанс покопаться в чужих неурядицах и капитально отвлечься от своих! Да еще в таком раскладе: узнать тайны, и мои, и Денькины, которые уже много лет не давали им с Иркой покоя!

Элька ворвалась ко мне в таком возбуждении, что, к счастью, не заметила моего кратковременного шока. И к делу она приступила прямо с порога:

– Ну, бабники, раскалывайтесь, что у вас приключилось? Куда делся Дэн? Что за разор у тебя в квартире? Или это новая манера холостяцкого художественного беспорядка? Надо же хоть изредка, хоть к приходу любовницы, наводить порядок! Слушай, Кир, а это правда, что Деньку заманили в преступный притон? А правда, что его берлога опечатана и в ней работает прокуратура? А то Ирка жаловалась, что уже какой месяц не получает от него ни копейки. А ведь он пообещал, что будет помогать, пока Ирка не вылечится от своего – все время забываю – пиелонефрита, так, кажется! Мы с ней сначала подумали, что Дэн у какой-нибудь бабы скрывается, а потом не выдержали, позвонили в редакцию. Так ваша Сурова нас и просветила. Теперь Ирка не знает, как быть. Да еще трудности с милицией. Кажется, некому подать заявление о розыске? Как думаешь, у Ирки возьмут?

К счастью, Эля обладала манерой, не прерывая словесного потока, одновременно что-нибудь делать. Иначе весь день у нее уходил бы на болтовню. Отчасти это удобно – не нужно особо участвовать в разговоре, Элька сама все скажет за тебя. Не нужно изобретать комплименты, которые никак не шли мне на ум – за те годы, что мы не виделись, она изменилась не в лучшую сторону. И я охотно погрузился в мелодическое, по-украински чуть распевное, такое знакомое течение ее речи, но последний вопрос Элька повторила несколько раз и замолчала, глядя на меня, что было уже хуже.

– Ничего страшного, – ответил я с неохотой, – уже нашли его младшую сестру, она и подала заявление. Слушай, Эль, а как ты думаешь, Ирка не может что-то знать о Дэне? Дело-то ведь серьезное.

– Ирка о Дэне? Да она после развода уверяла, что больше не вынесет этого бабника ни в каком виде – ни в личном общении, ни в телефонном, ни даже письменно. У них и тем-то общих не осталось – детей-то ведь нет! Хотя… – Тут Элька снова замерла, держа на весу поднятую с пола настольную лампу. Лицо ее приняло необычно сосредоточенное выражение, как будто болтовню прервала пришедшая на миг и до конца не оформленная важная мысль. Элька осторожно протерла лампу и поставила ее на прикроватную тумбочку. Освободившейся рукой хлопнула себя по лбу, рассмеялась и вновь с облегчением погрузилась в любимое занятие – нескончаемую трескотню. Но теперь я уже прислушивался внимательнее.

– Ах я балда! Самое главное забыла! Ведь Ирка весь последний год, стоило упомянуть тебя или Дэна, обещала мне рассказать что-то важное! Заболтаешься, бывало, да забудешь! А когда я рассказала ей о пропаже Дэна и о разоре в твоей берлоге, она выдала знаешь что? Постой-постой, как же это… Что она о чем-то догадывается и настоятельно – так и сказала – настоятельно советует тебе порыться в Денькиной квартире до прихода ментов. Я хотела расспросить поподробнее, но тут у Ирки выхватили и отключили мобильник. Наверное, ее новый бойфренд, он почему-то Дэна не переносит. Дать тебе на всякий случай ее номер?

Продолжая говорить, Элька схватила ручку и накалякала номер подруги на моих деловых бумагах. И все оставшееся время ее уборки ушло у меня на обдумывание Иркиных намеков. В конце концов я уверил себя, что если Элька и приврала, то несильно. Главная информация до меня дошла, причем абсолютно без нажима. И дальше я совершенно свободно мог погрузиться в необременительное светское общение со своей единственной пока, хоть и бывшей, женой. Я отметил ее таланты по части наведения уюта, плавно и естественно перешедшего в приготовление из нехитрых наличествующих припасов вкуснейшего домашнего ужина. Готовить Элька всегда была мастерица! А после ужина, слегка заправившись опять же коньячком, я тактично выпроводил госпожу Гончаренко под предлогом срочной работы над редакционным заданием. Хорошая все-таки палочка-выручалочка, черт возьми!

Уборка и ужин затянулись. Уже смеркалось, когда я с облегчением собрался спокойно расслабиться в любимом кресле в тишине совершенно пустой – наконец-то! – квартиры. Собственно, я даже уже и сидел в нем, но искомого покоя так и не обрел. Замечание Ирки о квартире Дэна и заветный ключик в кармане моих брюк никак не давали мне покоя.

Умом я понимал, что сразу опечатывать квартиру Деньки не будут, что бы там ни болтала Элька, и уж тем более нет никакого смысла переться туда на ночь глядя. Но если бы в своих журналистских исканиях я всегда руководствовался только умом, не откликался на некое особое, сродни шестому чувству, чутье, мои статьи можно было бы без промедления сплавлять в макулатуру! И сейчас меня будоражил внутренний голос, тайный азарт затевающейся большой игры, в которой мне и Дэну так важно было сорвать банк!

Глава 6

Взгляд изнутри

И, конечно, я не усидел на месте! Убедив себя, что время еще детское – чуть больше десяти, – я, сам не зная для чего, поехал к Денькиному дому на метро, благо от моей «Тульской» до его «Нагорной» – прямая линия.

Дом Дэна высился рядом с продуктовым магазином. Это была такая же двенадцатиэтажная белая башня, как и мой собственный дом. И планировка квартир, и даже замки у нас были похожие. Прямо «Ирония судьбы»! Квартира его находилась на втором этаже налево, и окна комнаты выходили прямо на бетонный козырек над подъездом. Этот козырек, в отсутствие балкона, зимой служил Дэну для хранения продуктов, а нам с ребятами, когда были помоложе, – гимнастической площадкой, курилкой и даже трамплином для прыжков после особо веселых застолий. Мальчишники наши, как рассказывал Дэн, служили постоянной темой обсуждения между ним и старшей по подъезду, постоянно уверявшей его в своей симпатии и стремлении оградить его от «жалоб жильцов». Никаких, правда, жалоб Денька не получал, а регулярные букетики гвоздик к Восьмому марта смиряли ее несколько излишнее внимание.

Почему я заговорил об этом козырьке? Мне показалось, что окно квартиры, выходящее на козырек, слегка приоткрыто. Так что к знакомой двери я подошел осторожно и ключ в замке повернул – тише некуда.

Дверь открылась легко. В квартире было полутемно. Едва ли не крадучись, я прошел прихожую, комнату, кухню, даже двери в совмещенный санузел приоткрыл бесшумно, как в заправском детективе.

Везде было пусто, окно комнаты, и впрямь приоткрытое, было зафиксировано, словно Дэн, уходя, оставил жилье проветриваться. Тревога меня отпустила, остро включился азарт пока непонятной игры. Я зажег свет и приступил к поискам.

Первым делом я внимательно огляделся. И если бы не упрямые факты, которыми я располагал, то смог бы поклясться, что у Деньки все оставалось точно таким же, каким мы все здесь оставили после того, в сущности, совсем недавнего, мальчишника. Даже больше: утром понедельника Дэн аккуратно убрал со стола, вымыл и поставил в сушильный шкаф тарелки и рюмки, вытер кухонный стол и даже аккуратно заправил свое холостяцкое ложе, что водилось за ним в самых исключительных случаях.

Все это лишний раз убедило меня в том, что в тот, кажущийся невероятно далеким, понедельник, когда Бесс пришла в редакцию, у входа ее встречал именно наш записной донжуан. Ведь именно Дэн первым окликнул меня по ее холодновато-робкой просьбе.

Но тогда почему Мариша думает, что Забродин пропал именно в понедельник? Или я сам уже что-то путаю? Впрочем, не это сейчас самое главное. Главное – незаметно прощупать берлогу нашего автора-универсала. Как там сказала Элька? Успеть побывать у него до милиции?

Не скажу, чтобы с детства моим вполне совковым родителям удалось привить мне здоровые навыки коллективизма и трудолюбия. Скорее наоборот. Но этой ночью я работал не за страх, а за совесть. Ведь именно совесть, а еще что-то забытое, то, что я был должен Деньке, какой-то давний счет не дал мне времени на раздумья, прежде чем занять место за этим карточным столом – место, освободившееся после проигрыша Забродина. И, перебирая немногие книги, диски, бумаги, даже содержимое бельевого и одежного шкафа, я ни на минуту не мог отключиться от бредовых вопросов. Кто же ходит с козыря? И что же поставлено на кон в этой игре, где мне пока приходится действовать втемную? И не крапленая ли колода в руках у игроков?

«Обыск» продлился почти до утра. И только когда над козырьком подъезда явственно засерело неяркое сентябрьское небо, я устало присел на свой любимый плетеный стул на кухне и подвел итог, не зная еще, утешительный или нет: мне досталась неважного качества запись на диске, где Дэн пытался вроде бы собраться с мыслями и где уже четко прозвучала тема какого-то московского «днища», названная им «настоящей бомбой для пишущей братии».

Правда, уловить суть с первой прослушки оказалось невозможно. Зато после глухого и сбивчивого пересказа уверенным Денькиным голосом объявлялось, что «в случае чего – материал будет твоим, Кирка Сотников, и упаси тебя бог ляпнуть кому-то, пока все мое досье не уйдет в печать!».

Снова досье, прямо как у Вайтмастэнга, то есть Стаса Долбина!

Правда, я не нашел никакого досье. Даже ни одного Денькиного блокнота, записной книжки, да хоть жалкого листка с какими-нибудь каракулями!

Диск я сунул в карман и решил, что стоит попробовать еще раз, под каким-нибудь новым углом, обойти квартиру. Например, осмотреть самые заметные места!

Что я «ничтоже сумняшеся», как сказала бы Мариша, с ослиным упрямством и проделал. Улов оказался невелик, но интересен: сначала я нашел-таки явные следы чужого присутствия в квартире Дэна. Чужого и холодного, вполне способного уничтожить весь «бомбовый» материал. Всплыли же эти следы неожиданно и даже довольно курьезно, хотя смеяться и шутить мне совсем не хотелось. Озирая прибранное после нашей пирушки жилище, кажется, уже в сотый раз, я обратил-таки внимание на веник, оставленный совсем не там, где его обычно оставлял Забродин. Обычно после редкой, но тщательной уборки Дэн торжественно убирал веник в тумбу под посудной мойкой. Нехитрую философию этого обряда мы все знали наизусть: Заброда уверял, что если веник просто прислонить к этой тумбе – любой заметит, что подметают здесь редко и даже сам инструмент уборки не имеет своего места хранения. А вот когда чисто и веник убран в специальную тумбу – тут любая женщина с порога проникнется уважением и симпатией к хозяину!

Мы часто подшучивали над этой мнимой хозяйственностью безалаберного, в общем, Дэна. И все же именно веник, небрежно прислоненный к посудомоечной тумбе, вдруг резко бросился мне в глаза в действительно чистой кухне. Как заправский сыскарь, я мигом открыл тумбу и заглянул в Денькино мусорное ведро.

И стоял долго, не в силах отвести глаз от его содержимого. А ведь ведро оказалось почти пустым. Вернее, так: после нашей пирушки, в день, когда его видели последний раз, Дэн действительно убрал и подмел квартиру, а после вынес и вымыл мусорное ведро. И все же на дне ведра блестело нечто. Две дужки, оправа и мельчайшие осколки расплющенных очков, которые плейбой Забродин носил только дома и только при чтении особо важных материалов! Эти очки, которые он никому, кроме нас, не показывал, которые бесконечно подбирал по «Оптикам» и берег действительно как зеницу ока, были явно и грубо расплющены каблуком и походя выброшены в мусор – чтобы не сразу заметили.

Первым моим движением было кинуться достать их, может быть, что-то еще возможно сделать для починки! И почему-то именно в эту минуту я вдруг понял, что еще один друг никогда больше не улыбнется мне так, как он улыбается на той свадебной фотографии, на которой мы с Элькой бдительно направляем его неловкую руку к бумаге, где служащая ЗАГСа велела поставить подписи…

На дальнейшие поиски не оставалось сил. Последним, что я чуть не сунул в карман вместе с диском, стала единственная бледноватая часть фотографии, незаметно приколотая над дверью гостиной. Обыкновенное женское, даже девичье, лицо, волосы, собранные в косички. Ажурная рамочка, надпись: «Школьные годы…» Знакомое лицо, где-то когда-то я его видел. И на обороте надпись: «1976». Без имени, только четыре цифры. Кто-то дважды обвел лицо красным фломастером.

Ломота в висках, начавшаяся с самого ухода мадам Гончаренко-Сотниковой, стала невыносимой. Я решительно подошел к знакомому мини-бару, где у Деньки всегда находилась бутылка коньяка для друзей, махом хлобыстнул половину большой коньячной рюмки и приготовился до открытия метро дремотно поваляться на Денькином нетронутом холостяцком ложе…

Заснул я незаметно и неожиданно крепко. Зато сны видел тяжелые. Зачем-то снилась Элька семнадцать лет назад, в прозрачном эротичном пеньюаре. Потом все пропало, а под самый конец четко, как наяву, привиделось все, чего даже она не знала, все то тайное, стыдное, вполне во вкусе ушлого порнографа, чем резко и разом окончилась наша сексуальная жизнь.

«Спорная» дочь Виолетта родилась на удивление крупной, у Эльки разошлись кости таза, и поменялось строение внутри. Полного кайфа для нее не наступало без различных ухищрений из секс-шопов. Довольно быстро мы втянулись в испытание всяческих интимных игрушек, и как-то, наивно считая себя, раз я ей не изменял, неотразимой в постели, она предложила попробовать анальный секс, в то время не имевший еще столь широкого распространения. Мне стало интересно, и мы рьяно взялись за воплощение этой идеи в жизнь. Какое-то время все шло прекрасно, и я даже смирился с еженедельным исполнением супружеского долга, пока однажды, на 8 Марта, Элька не настояла на походе в ресторан. Четко помню и сейчас – это был «Фламинго» на проспекте Мира. Готовили там отменно, наелись и напились мы от пуза, и по пути домой мне даже пришла в голову мысль, – явно спьяну! – что есть известная приятность в наличии постоянной проверенной женщины под боком. Видимо, похожая мысль пришла и Эльке, ибо по возвращении домой мы с одинаковым рвением затрясли супружеское ложе, плавно переходя от традиционного секса к пресловутому анальному. Тут-то и случилась незадача.

На случай анального секса у Эльки на прикроватной тумбочке всегда были приготовлены душистые мази, презервативы, даже какие-то особые «интимные перчатки». Но в этот раз мне почему-то взбрело в пьяную голову, что нет ничего слаще, как уверял Дэн, «живого анала». И я взялся сам намазывать заветное отверстие – сзади – интим-кремом с розовым маслом, специально привезенным подругой для Эльки из-за границы. Я ощущал уже мощный порыв своего прибора и пьяно старался, чтобы Элька по-женски разделила мое чувство. С мыслью нащупать точку оргазма, мой палец проникал все глубже, и вдруг… Смешно и неловко, но в том утреннем сне все повторилось в деталях: у входа, а вместе с тем у выхода этого самого «анала» мой любопытный палец нащупал… длинный, слежавшийся, твердый и почему-то заостренный конец солидной фекалии, так удобно приютившейся, что я вначале даже не понял, с чем имею дело. И прикоснулся опять.

И возбуждение прошло моментально. Не помню теперь, да и не было во сне того, что я тогда шептал разомлевшей, ничего не понявшей Эльке. Но с того раза – всегда, как только приходила мысль о сексе, – я снова точно ощупывал твердый фекальный ком внутри жены. Наши отношения сошли на нет так неожиданно, что долгое время Элька верила в мою импотенцию и безуспешно таскала меня по врачам. Вот уж действительно – чем хуже, тем лучше!

Вздрогнув, я поспешил стряхнуть тягостный сон. Столько лет провели рядом, а вспомнить нечего, кроме полной ерунды. Интересно, а что запомнилось из супружеской жизни Забродину, не раз по пьяной лавочке клявшему свою неотвязную привычку к подростковому минету. Из-за него «сладкое место» жены перестало вызывать в нем положенные эмоции. Еще лет шесть Забродины худо-бедно продержались на частых командировках, из которых Дэн привозил какие-то мифические болезни и постоянно выявляемый врачами у всех нас синдром хронической усталости. После чего и Дэн благополучно присоединился ко мне в очередях у кабинетов сексологов, а наши жены принялись делиться «чудодейственными» народными рецептами и телефонами «уникальных» врачей.

Дэн и Ирка… Сколько похожих на мои стыдных подробностей их семейной жизни и развода я даже теперь не смогу доверить бумаге! И все-таки что же Ирка имела в виду, передавая через Эльку пожелание навестить холостяцкую берлогу Дэна раньше милиции?

Я стоял на кухне, снимая с плиты турку со свежезаваренным крепким кофе по фирменному забродинскому рецепту, когда в дверь резко и решительно позвонили. От неожиданности моя рука дернулась, и капля кофе вылилась на вычищенную плиту. Я даже постоял, не веря своим ушам, когда в дверь настойчиво позвонили снова. Потом в третий раз. И только я собрался идти открывать, дальнейшее поведение неизвестного посетителя буквально приковало меня к месту. Произошло следующее: в замок с той стороны, осторожно и без спешки, вставили ключ. Ключ явно подошел, и те же осторожные руки аккуратно повернули его в замке. Дверь открылась…

Я стоял на кухне, откуда не просматривалась прихожая. Почему я сразу понял, что дверь открывает не Забродин? Почему мне стало так страшно, хотя умение постоять за себя никогда еще мне не изменяло? Не знаю, но пишу, как есть. Уже со вчерашнего дня ко мне начали приходить мысли, что эти записи могут пригодиться в дальнейшем… Кому и для чего? Не готов пока ответить. Но писать буду по возможности коротко и честно, хотя даже соблюдать хронологию и деление на условные главки, как получалось в расследовании гибели Майки, пока не выходит. Ну что же, дружбан Ероха, или, может, Бесс с Коляном разберут мои каракули, если что… Если – что?

Кухонная дверь осторожно приоткрылась, и таинственный посетитель прямо и обалдело уставился мне в лицо. Встреча стала неожиданностью для нас обоих, но я держался спокойнее, хотя служебная принадлежность гостя не оставляла места для сомнений. Серенький штатский костюмчик, короткая стрижка, натянуто-любезная полуулыбка на чисто выбритом лице. Это пришли как раз те, кого я старался опередить и с кем ни в коем случае не хотел встречаться.

Дальнейшие события показали, что наши доблестные правоохранительные органы, напротив, собрались пообщаться со мной как можно дольше и плотнее.

– Господин Забродин? – ехидно обратился ко мне незнакомец, заранее зная ответ.

– Нет, к сожалению. Моя фамилия Сотников, – шутить, выдавая себя за Дэна, и даже просто скрывать собственную фамилию было бессмысленно и опасно. Работать с милицией нам всем приходилось частенько, многие из ментов знали меня в лицо, и как раз в этих вопросах я старался врать по возможности меньше.

– Капитан Коротков, РУВД, – малиновая книжечка промелькнула и скрылась в кармане серого пиджака.

Зато мое удостоверение (счастье, что я его не выкладываю!) капитан изучил с пристрастием. Отношение к журналистской братии у наших доблестных защитников не слишком дружелюбное, но осторожное. Так что в самом проигрышном варианте мне хотелось надеяться на… черт его знает, понимание, что ли! Хотя какое уж тут понимание – в чужой квартире, находящейся под следствием, после самочинного обыска и полного уничтожения бара, чувствовал я себя совсем не уверенно.

А вот капитан, напротив, совершенно пришел в себя. Особой враждебности я в нем не заметил, но почему-то возникло ощущение, что сама моя личность только усугубила ситуацию. Как будто нечто уже стало известно правоохранителям и о Дэне, и о его исчезновении, и, к сожалению, о моей причастности к событиям. И неважно, что априори такого не могло быть. Я знал давно: сыщикам нужна не правда, а чистые факты. Какие факты оказались на руках капитана Короткова, я не знал. Главное – у меня их не было! Будь я на месте капитана – не поверил бы ни единому слову наглого журналюги, который пропал после попойки вместе с Забродиным. Потом неожиданно и неизвестно откуда всплыл после объявления Дэньки в розыск и тайно рылся в вещах пропавшего, видимо, уничтожая улики.

Ведь я даже не мог рассказать Короткову подробности недавних трагических событий!

Пришлось по возможности спокойно и по возможности четко отвечать на поставленные вопросы, даже не настаивая на присутствии адвоката, – слишком нежелательно было нарываться на ссору. И я спокойно пояснил, что знаю Забродина много лет, с самого начала работы в редакции. Что наши бывшие жены – лучшие подруги, благодаря им мы и познакомились. Что «коньком» Дэна всегда были «жареные» репортажи об обитателях городского дна – отчасти общение с этими обитателями и послужило причиной его развода с женой. Угрожали ли ему? Если и так, то Забродин не придавал угрозам большого значения. Да и вряд ли его статьи могли серьезно вредить кому-нибудь. Наоборот, Дэн старался еще раз напомнить, что его герои – не какие-то «человеческие отбросы», а часть нашего пестрого общества, старался найти в них человеческие черты и уверял читателя, что попытка замалчивать эти «больные» вопросы сродни нашим потугам «переделывать» природу: разгонять облака, съедать снег химикатами и «дополнять» ими продукты. Подобное может привести к плачевным результатам – безграмотно пытаясь уничтожить все, что кажется нам ненужным и неудобным, не придем ли мы рано или поздно к уничтожению себя самих?

Словом, статьи Забродина если и могли кого-то задеть, то скорее не героев, а городские власти или метеорологов, а те и другие, как известно, людей не похищают.

Эти мои догадки капитан Коротков слушал не перебивая, даже с особым вниманием. Когда я иссяк и замолчал (мы так и оставались стоять в кухне по разные стороны Денькиного обеденного стола), капитан спокойно помолчал, и прежде хмурое и настороженное лицо его осветилось неожиданным смутным сочувствием. Надежда вместе с током крови застучала в мои виски, захотелось присесть и вытянуть затекшие ноги. И, словно подслушав мои мысли, Коротков действительно с сочувствием подытожил наше общение:

– Записывать я пока ничего не стал, Кирилл Андреевич, – сочувствие в его лице стало явственнее, – но, думаю, радоваться нам с вами (так и сказал – «нам с вами») нечему. Потому как придется-таки проехать в отделение.

Я чуть было не ляпнул:

– Кому проехать?

Но прикусил язык. Впервые в жизни меня задерживали правоохранители, просто и банально, как героев моих самых скандальных статей. Совершенно ошарашенный, я не знал, как поступать. Возмущаться? Требовать адвоката? Презрительно молчать? Вот именно, делать так, как мои не самые умные герои. Внутренне я готов был подчиняться ходу событий до тех пор, пока не узнаю причину моего задержания. А причина должна быть, иначе со мной, журналюгой со связями, менты и возиться не стали бы: неприятностей и отписок не оберешься. Именно эта причина, по-видимому, и вызвала тайное сочувствие капитана Короткова. То есть, будь его воля, задерживать Кирилла Сотникова за появление в квартире разыскиваемого друга (тем более что и опечатать ее еще не успели!) капитан не стал бы. Записал бы все на месте и отпустил бы. В крайнем случае, под подписку о невыезде.

Времени поломать над этим голову у меня хватило уже в классическом милицейском «уазике». Хорошо, хоть наручники не надевали. Видимо, мое серьезное молчаливое подчинение было как раз тем, что и требовалось в такой патовой ситуации: уверен в себе, не оспариваю действий слуг закона и не сомневаюсь, что «на месте разберутся». Эх, а ведь мне, как никому другому, было известно, как трудно оспаривать случайные улики, доказывать свое алиби, как легко запутать абсолютно невинного человека… Недаром я столько писал об этом!

Знакомое неухоженное здание Севастопольского РУВД… Денькины соседи не раз грозили нам, что позвонят туда во время наших особо разгульных посиделок! Вход в арку, второй этаж, кабинет без таблички. Вот тебе и «журналистское расследование»! Сижу напротив капитана, как рядовой московский наркоша без документов. И вообще, сижу во всем этом дерьме так плотно, точно прошло не несколько дней, а, скажем, полгода. Какие уж тут «понедельник, среда, пятница»!

Глава 7

Допрос

Вот здесь, в отделении, наше общение пошло совсем не по-детски. Коротков достал бумагу, включил компьютер и даже положил на стол диктофон.

– Не удивляйтесь, Кирилл Андреевич, печатаю я пока плохо, если чего-то не успею, пусть останется в записи.

Я машинально кивнул.

– Итак, начнем с самого начала. Фамилия, имя, отчество, год рождения, регистрация, род занятий…

Словом, мы не упустили ни одной формальности.

День явственно клонился к вечеру. Мне казалось, что оба мы слегка отупели от бессмысленных формальных вопросов-ответов. Конечно, я знал, что как раз в паутину таких кажущихся бессмысленными вопросов и попадаются подозреваемые…

Но если меня и подозревали, то в чем? Не в похищении же Дэна с целью выкупа? Я было приготовился сам задать вопрос о цели моего «привода» и указать на отсутствие оснований для моего задержания…

И тут второй раз за этот длинный день кровь застучала мне в виски, а ноги стали ватными. Коротков, не отрываясь от разговора, спокойно достал из ящика стола фотографию и протянул ее мне, вернее, положил на стол передо мною. Долго-долго я вглядывался в нее, хотя и сразу понял, кто изображен на снимке. Конечно, это был Дэн, в самом «выигрышном» ракурсе, по пояс, с небрежно зачесанными темными кудрями. И его изуродованное неживое лицо было так страшно, что я не мог оторваться от него. Точно издалека я слышал вопросы следователя о том, кто изображен на этом снимке, знаю ли я этого человека и что нас с ним связывает… Потом голос пропал, пол в кабинете начал стремительно приближаться… и я самым позорным образом, как истеричная дамочка, упал в обморок.

И очнулся самым позорным образом – в зарешеченном помещении, называемом в народе обезьянником. Было душно, пахло мочой, потом, немытыми ногами и страхом. Напротив виднелось окошко дежурного.

– Командир, – попросил я пересохшими губами, – позови капитана Короткова.

– Хватился! Сменился твой Коротков! Будет завтра утром и первым делом велел доставить тебя к нему.

Дежурным был молодой тщедушный парень из тех, кого их служебное положение избавляет от комплексов. Смотрел на меня он не злобно, а тоже скорее со странным сочувствием, так что я попробовал еще пообщаться с ним:

– Слышь, командир, а за что меня сюда, не подскажешь?

– За что! Сам-то не догадываешься? Убийство с особой жестокостью – это как?

– И что, они думают, это я?

– Этого я тебе не скажу. А то, что весь отдел уже неделю на ушах стоит, тебе знать можно. Тебя и не отпустили, чтоб не сбежал. Где ты скрывался – неизвестно, вдруг опять в бега кинешься?

– Слушай, будь человеком! Ведь еще не доказано, что именно я убил, так? Значит, посоветоваться мне не запрещали? Дай позвонить один разок! Говорить все при тебе буду, только два слова, где я и что, пусть хоть смену белья принесут, кто знает, насколько все это затянется!

Видимо, и в самом деле не все уж так ясно было со мной насчет участия в гибели Дэна. И, видимо, поведение мое было правильным – без скандала, без качания прав, с естественной растерянностью, понятной дежурному. У нас в стране ни от чего, как известно, не следует зарекаться. Парень вышел из дежурки и поднес мне мобильник, ворча при этом:

– Что я, АТС, что ли! Вот придет Коротков, тогда и проси, а нам не положено!

Но я уже набирал номер, знакомый номер Мариши Суровой. На часы я не смотрел и удивился ее сонному голосу – всегда кажется, коли уж ты не спишь, все остальные тоже прямо-таки обязаны «бдеть»! В моей ситуации и тем более!

– Марина Марковна, – быстро, четко, без соплей, ей должна быть ясна ситуация, – говорит Кирилл Сотников. Сотников! Нахожусь в Севастопольском РУВД по подозрению в убийстве Забродина. По подозрению в убийстве! Постарайтесь поговорить с юристом, дело срочное. Капитан Коротков… – тут дежурный вырвал у меня трубку.

– Вас тут каждый день пачками приводят, а связь, сам знаешь, дорогая!

– Спасибо, ты настоящий человек! – Я порылся и выгреб из кармана пятьдесят долларов. С этого момента мы стали друзьями. Звали дежурного Лехой Крыловым, и он по мере возможности постарался скрасить мое дальнейшее пребывание в обезьяннике, благо мне повезло сидеть одному.

Выводил в туалет, принес жвачки, чтоб изо рта не пахло, даже разрешил слегка вымыться утром из умывальника в сортире.

Я пробовал подремать на скамейке, но Денькино страшное лицо не отпускало. Всю ночь я ломал голову над тем, что же произошло, и пытался хоть как-то воссоздать ход событий, найти более-менее правдоподобную версию. Но что я мог? Я сам слинял из Москвы еще раньше Дэна. Да, была у него какая-то тема, которую он называл динамитом и о которой старался никому не рассказывать. Никому? А что знала его Ирка? Почему она советовала попасть к нему в квартиру раньше ментов? И еще: одна деталь, промелькнувшая при моём «обыске», не давала мне покоя. У двери в гостиную, прямо к обоям, обычной булавкой была приколота та самая фотография, показавшаяся мне очень знакомой. Старая, потертая, видно плохо… Девичье лицо в ажурной рамочке, часть подписи внизу – «школьные годы чудесные…». Денькины одноклассники? Но я-то откуда их знаю? Дэн моложе меня, да и учился на периферии! И все же лицо было мне точно знакомо – лицо девочки с темными косичками, – кто-то дважды обвёл его красным фломастером…

К утру мои мысли смешались в такую кашу, что я обрадовался капитану Короткову, как лучшему другу, – он мог прояснить хоть часть непоняток, связанных со страшным лицом Дэна на фотографии! К тому же меня ждал приятный сюрприз – с ним вместе вошел человек в штатском, крепко, не по-милицейски, пожал мне руку и представился:

– Адвокат Гончаров, по вашему делу. Меня зовут Павел Геннадьевич.

Я приободрился и вновь почувствовал себя человеком, хотя выражение «по вашему делу» неприятно резануло слух. Вроде как и дела-то никакого не было! Или мне только так казалось?

Меня выпустили из обезьянника, и все втроем, как белые люди, мы чинно поднялись в знакомый кабинет. Из своего окошка Леха Крылов подмигнул мне и поднял большой палец по поводу моего внешнего вида.

Я совсем воспрял духом и еще раз вознамерился говорить по возможности правду, излишне не темнить и не связывать злоключения моей дочери с убийством Дэна.

Пожалуй, и беседа наша в присутствии адвоката пошла живее. Капитан Коротков официально пояснил нам, что сотрудник редакции «Новости Москвы» Денис Забродин тремя днями ранее был найден убитым на лодочной станции Центрального парка культуры. Документы и деньги остались при нем, так что не возникло необходимости в опознании. И, наверное, в первую голову прошерстили бы местных бомжей и проституток, если бы не улика, обнаруженная на трупе: травматический пистолет «Оса» с выгравированной на рукояти фамилией – «К. Сотников». Вот, собственно, и все. Вчера на допросе я пояснил, что в указанное время находился в Центре реабилитации наркозависимых лиц «Звездочка» в поселке Красково. И до окончательной проверки данной информации капитан предлагает мне дать подписку о невыезде и – тут на лице его снова мелькнуло сочувствие – самым серьезным образом посоветоваться с адвокатом.

Расписавшись где нужно, мы вышли на свежий воздух и впервые прямо посмотрели в лицо друг другу. Лицо Гончарова мне понравилось – нестарое, открытое и простое, без частых в этой профессии фарисейства, хитрости и бабства. Он, в свою очередь, внимательно и дружелюбно разглядывал меня.

– Что ж, Кирилл Андреевич, дело, прямо скажу, не из простых. Но побороться стоит. Пожалуй, я вернусь в следственный отдел, а вы поезжайте домой, отдохните, соберитесь с мыслями. Сегодня я весь день прокопаюсь где смогу, а завтра встретимся. Постарайтесь вспомнить все, что связано с Денисом. Не хочу сгущать краски, но, по большому счету, вариантов у нас два: либо указать следствию настоящего убийцу, либо долго, нудно и с непредсказуемым результатом цепляться в суде к возможным юридическим проколам обвинения.

Ничего внятного я не мог ответить. Слишком хорошо было мне известно, насколько он прав. Молча кивнул и потащился через дорогу к своей машине – благо мне вернули ключи и документы.

Дома я с ходу оглушил себя большим стаканом водяры и провалился в тяжелый пьяный дурман сна.

Глава 8

Любовь-морковь

…Проснулся я, когда уже за окном было темно. Наручные часы высвечивали 21.00. Никаких привычных признаков похмелья я не ощущал. Голова была ясной, сушняк во рту отсутствовал. Приятно, что даже в такой момент я ухитрился не напиться в дымину. И все-таки пробуждение оказалось не из приятных. Почему – я даже не сразу понял. Моя квартира расположена обычно: из прихожей ведут двери в кухню и в гостиную, а уже из гостиной – в спальню. Так что входной двери из спальни не видно. И не зрение, а мой слух потревожил странный звук, донесшийся от входа: как будто дверь умело и осторожно открывали снаружи. Я затаился на кровати. В двери действительно щелкнул ключ, глухо скрежетнула ручка. Чьи-то тихие шаги пробрались из прихожей на кухню. Некто, хоть и осторожный, был, по-видимому, уверен в моем отсутствии. Думал, что я еще в обезьяннике? Имел ли он отношение к капитану Короткову?

Я сидел тихо, как мышка. Некто вошел в кухню и завозился там. Послышался звук, который мне не удалось определить, – повернулась какая-то ручка? А вот, похоже, задернули кухонные занавески, какой-то предмет глухо лег на стол. Несколько минут некто, видимо, озирался по сторонам. Потом тщательно прикрыл дверь кухни, прошелестел к двери прихожей. Ну прямо Эдгар По, «Ворон»:

Шелковый тревожный шорох

В пурпурных портьерах-шторах

Полонил невыносимо ужасом меня всего…

И, чтоб сердцу легче стало,

Встав, я повторил устало:

Это гость лишь запоздалый

У порога моего.

Гость какой-то запоздалый

У порога моего.

Гость – и больше ничего…

Да, вот уж действительно гость запоздалый! Стоило входной двери закрыться, и я так же осторожно и с оглядкой прокрался на собственную кухню. Прошло всего несколько минут, но, едва я раскрыл плотно притворенную кухонную дверь, в нос ударил своеобразный запах, знакомый мне с детства, когда мы в холодные зимы подтапливали большую сталинскую квартиру огнем газовых горелок на плите.

Так оно и было. Некто включил все четыре конфорки и духовку моей импортной плиты, зашторил закрытые окна – и заботливо положил на кухонный столик зажигалку, чтобы, войдя, я машинально чиркнул ею, прикуривая.

Я выключил плиту и присел у стола, глядя на зажигалку и собираясь с мыслями. Вряд ли капитан Коротков старался попугать меня, рискнув взорвать половину нашей одноподъездной башни. А раз не он, то, возможно, это именно тот, кого я и хотел бы найти.

В самых безвыходных ситуациях, когда другие поддаются панике, я, напротив, как-то собираюсь и действую четко и продуманно. И сейчас страшный хаос навалившихся на меня событий: гибель Дэна, его последние материалы, улики против меня, наконец, – все это как-то выстроилось у меня в мозгу, и я приступил к действию.

Все эмоции отошли на задний план, и я пустился на поиски человека, заварившего эту кашу, четко и размеренно, все ускоряя ход, как поезд дальнего следования, идущий по своему маршруту. Так я всегда вел журналистское расследование: накапливал факты, делал из наблюдений выводы, пользуясь тем, что доступно журналисту, докапываясь до того, что скрыто в людских душах, – и всегда, в отличие от громоздкой правоохранительной машины, доискиваясь причины и виновника событий, проходя до конца логическую цепочку человеческих взлетов и падений. Как там говорил мистер Сименс: «Переплетение мыслей и чувств… Непостижимая нашему скудному уму и нашей житейской логике цепь событий…»

Для начала я оделся, позвонил по оставленному Элькой телефону бывшей супруге Забродина и напросился на срочную встречу.

Ирина Забродина, разведясь с Денькой, переехала в престижный район Ясенево, на улицу Паустовского, любимого моего писателя в детстве. Дом ее я нашел довольно быстро, хотя и был здесь первый и последний раз, когда мы с Дэном помогали ей перевозить вещи и мебель.

Ирина открыла сразу. Она была одна, как я и надеялся, хотя, в принципе, могло быть и иначе. После развода с Денькой она так и не вышла замуж, хотя всегда казалась мне значительно интереснее моей Эльки. Видимо, некоторым одного раза бывает достаточно. Хотя женщине, наверное, тяжелее быть одной. И уж точно ни одна не рассуждает, как мы с другом Ерохиным, что есть люди, кому историю с браком не стоило и начинать.

Даже в полутьме прихожей я, невольный дамский любимец, сразу разглядел, что Ирина значительно милее моей Эльки, что ко встрече со мной она готовилась и что мое присутствие почему-то доставляет ей несомненную радость. Ну что ж, давно я уже не мог назвать приятным свое общение с женщиной!

По просьбе хозяйки не снимая обуви, я сразу прошел в небольшую, чистенькую гостиную. При разводе Ирина съехалась с матерью, так что жила теперь в уютной трехкомнатной малогабаритке с лоджией и окнами на две стороны девятиэтажного панельного дома. Мать ее недавно похоронили, детей так и не завелось, и несмотря на весь уют и чистоту приветливых комнат, холод одиночества, как сквознячок, гулял в слишком просторном для одного человека пространстве квартиры.

Как двое влюбленных, мы присели к накрытому столу. Ирина всегда была мне симпатична. Мне казалось, что это все чувствуют – и она, и Элька, и Дэн. Элька постоянно старалась съязвить за ее спиной. Дэн, при всем небрежном отношении к жене, как-то ухитрялся никогда не оставлять нас одних. Ну, а она…

Она и сейчас смотрела на меня так же, как тогда…

Я разлил в бокалы очень приятный албанский коньяк. Мы чокнулись, и Ирина спросила:

– Помнишь?

Я помнил. Тогда, через год после их с Дэном свадьбы, нам предложили командировку на Урал: я – репортером, Дэн – за рулем. Молодые и бесшабашные, мы и жен по просьбе Дэна захватили с собой. Работать тогда они не работали, и нам казалось прикольным показать им настоящую российскую глубинку (хотя я тогда уже подозревал, что, в отличие от нас с Ириной, коренных москвичей, Дэн в Губахе и Элька в Хохляндии глубинку повидали такой, какая нам и не снилась!). Сказано – сделано. Чистый воздух, нетронутый лес, молоко, как сливки, и сметана, как творог… Простые незатейливые деревенские нравы. Жизнь неспешная, тихая, людей, по московским меркам, горстка, все знают друг друга. А страсти кипят – куда там столице! Приехали мы по письму – писала мать неудавшейся невесты-дочери, бывшая учительница.

Дочь собралась замуж за геолога. Тот прожил в их избе три летних месяца, на будущий год обещал забрать ее в Москву, знакомить с родителями. А стоило ему уехать – им стали подбрасывать записки с угрозами, мол, не бывать твоей свадьбе! Мать знала автора записок – прежнего ухажера дочери, сына председателя сельсовета. Красивый, богатый, ни в чем не знал отказа, все девки на него вешались, а тут на тебе – такая проруха! Сельская учительница просила разыскать в Москве жениха дочери, узнать, насколько серьезны его намерения, и если серьезны, то пусть приезжает не мешкая, а то как бы не было беды! А если несерьезны – пусть напишет дочери письмо, что отказывается от нее, может, и переменит она свои взгляды, и вернется к прежнему – старый друг лучше новых двух!

Найти геолога мы не смогли, хотя честно обзвонили все московские институты, от геологоразведочного на Моховой до ГИНа на улице Пятницкой в Пыжевском переулке. Или он дал девушке неверные сведения, или работал в какой-то другой отрасли. Правда, выдержки из письма старушки с обращением к нему мы все же напечатали – пусть сам отзовется. И письмо было написано так искренне, с такой тревогой, с такой настоящей верой в мудрую Москву, что Мариша решила послать нас разобраться на месте: может, чем помочь, может, защитить от сына председателя, может, рассказать, к чему привела эта незатейливая, но заразившая нас тревогой за девушку история…

А приехали мы к разбитому корыту, если не хуже! Герой нашей статьи не ответил. Девушка по-прежнему и слышать не хотела о старом ухажере. А тот, узнав, что о них пишут в московских газетах, возомнил себя непризнанным Ромео. А может, Отелло. Словом, больное самолюбие и тщеславие так замутили ему мозги, что на Новый год, перепив паленой водки, сговорился он с судимыми ранее дружками. Девушка приехала навестить мать на каникулы и встретила их кодлу в лесу на полпути от станции к дому. Парни заломили ей руки, зверски изнасиловали и бросили в лесу. Сама мать и нашла ее в сугробе через несколько часов – тревога погнала ее на станцию. Еще час-другой – и девушка замерзла бы насмерть. А так ее спасли. Но душа ее замерзла. Ходит как тень, все ее пугает, на мужчин и смотреть не может.

И пришлось нам с Дэном уже не романтическую любовную историю отслеживать, а пересказывать сухие страницы психиатрического заключения.

Особенно обидным показалось, что тот самый сын председателя остался, по сути, безнаказанным – ведь в милицию обращаться пострадавшая не стала. Мать по старой деревенской привычке решила не выносить сор из избы, не позорить дочь еще больше. И предложенные председателем отступные не взяла. Тихо собрались с дочерью – и уехали с глаз долой. А мне, да и Дэну, наверное, впервые так больно стало за эту девочку, такой беспросветной показалась доля многотерпеливой русской женщины, так и не научившейся ни крушить ребра, как Никитá, ни запудривать мозги, как Анжелика, ни, наконец, без стыда выставлять напоказ грязное белье, как Моника Левински!

Вечером в день отъезда наших героинь мы с Иркой впервые почему-то оказались одни. Дэн готовил на завтра машину к отъезду, а моя благоверная, по своей хохляцкой домовитости, почесала в село за настоящим деревенским хлебом и салом – на дорожку.

Мы сидели у пруда, где бабы днем стирали белье, возле мостков. Молчали. И неизвестно отчего мне вдруг захотелось обнять Ирку, сказать ей ласковые слова, зарыться лицом в ее русые волосы и заслониться ими от неотвязных малаховских качелей у железной дороги… Я наклонился близко-близко к ее доверчивому лицу и, сам не зная как, произнес:

– Знаешь, ты, наверное, устала за целый день. Смотри, какие пыльные стали босоножки. Хочешь, искупаемся?

В ее глазах появилась такая удивленная радость, и вся она сделалась такой красивой, такой неожиданно желанной, что я, не дожидаясь ответа, продолжил:

– Конечно, вода здесь холодновата, да и пиявок полно, наверное. Давай я сперва окунусь, а потом помогу тебе хоть ножки вымыть.

Так мы и сделали. Ноги я вымыл ей сам, бережно, едва касаясь, как огромную ценность… Той же ночью мы отлучились в лес и стали близки… И потом на целую неделю меня отпустила из своих тисков моя заветная первая любовь…

Целую неделю, пока мы добирались с Урала, уединялись от Дэна и Эльки разбирать уральские записи, я, ни на что не надеясь, удивленный тем, что меня «отпустило», ходил как во сне. А Иринка была такая счастливая и такая красивая, что на время показалась мне той самой, родной, настоящей, способной заслонить призраки прошлого…

А потом в редакционных материалах промелькнула небольшая заметка о том, что в подмосковном поселке Красково силами ведущих специалистов психологии и психиатрии, под руководством доктора психолого-педагогических наук Ерохина В.С., подготовлен проект открытия на базе бывших министерских дач Центра реабилитации для наркозависимых. В заметке коротко упоминалось о программе будущего Центра, впервые основанной на медико-психологическом подходе к личности, и приводился расчетный счет благотворительных пожертвований – силами только государства справляться, как это бывает зачастую, не получалось.

И все. Заметка попала мне в руки утром. Я только схватил глазами знакомые слова – Красково, министерские дачи, Ерохин, – и, как в рассказе любимого Александра Грина, «возвращенный ад» поселился в моей душе. Я отменил назначенное на вечер тайное свидание с Иринкой, еле дождался выходных и рванул к Веньке в Красково. Просидел два дня в его комендантской сторожке, тогда еще прежней, старой и покосившейся, прошелся по главной аллее, где по вечерам пикировали, как пули, крупные жуки, насмотрелся на облупившийся стол с двумя скамьями. На наши инициалы, прорезанные в дереве так глубоко, что никакая краска их не брала… И понял, что наши инициалы так же глубоко врезались в мое сердце, что ни новой дружбы, ни новой любви мне уже не встретить – моя душа осталась с теми, кого послала мне юность.

И все у нас с Иринкой кончилось, к облегчению и Эльки, и Дэна. В то время мы не обращали на них особого внимания, но я знал, что наша привязанность мучит их, каждого по-своему. Дэн действительно любил жену, но, так как у него самого было рыльце в пушку, не решался ее ни в чем упрекнуть. А у Эльки просто оказалось задетым самолюбие – предпочесть ей лучшую подругу! И то, как быстро сошли на нет наши чувства – хотя бы внешне, – их успокоило. Значит, нет ничего серьезного, просто мелкая интрижка. После чего наше четырехугольное приятельство сделалось даже прочней.

И только мы с Ириной знали, что наше чувство могло стать тем самым, единственным, меняющим жизнь человека… Знали ли? А может, она тоже уверяла себя, что для меня все это было обычной интрижкой?

Глава 9

Узелки

Ирина спросила:

– Помнишь?

И все встало на свои места. Я сразу увидел в ее сумрачно-карих глазах, что она все еще со мной, так же как я – с Майкой, и что именно поэтому не винит меня за кратковременность нашего романа. Я не мог ей принадлежать так же, как Майка – мне. И она была, потому что был я, и даже с кем-то сближалась, как и я эти годы, – но жизнь ее души кончилась, как и у меня, и сейчас мы оба вспомнили об этом.

Вспомнил, что она почти не изменилась, и что радость нашей встречи сделала ее совсем девчонкой, беспечной и доверчивой, осветив изнутри сумеречную печаль ее глаз. И снова мне сделалось тепло и уютно в этой одинокой гостиной, и на миг подумалось, как всегда только в ее присутствии, что не все потеряно и еще может у нас получиться, только бы нам не потерять друг друга… Я попивал крепкий чай под ее неторопливый рассказ о Деньке. Мне хотелось остаться. И я знал, что не останусь у нее до тех пор, пока не найду незаметного человечка, бросившего оружие с моим именем рядом с телом Дэна, включившего газ в моей квартире, человека, отнявшего жизнь моего единственного соратника, пожалуй, даже друга, человека незаметного и невидимого, который, возможно, стоит сейчас на улице, наблюдая за окнами Ирины…

И все это, вместе взятое, заставляло меня слушать Ирину по-журналистски собранно и внимательно.

– Ты знаешь, Кир, что в последнее время мы с Денькой окончательно отдалились друг от друга. Мое-то отдаление началось еще с уральской поездки, тогда я стала спокойнее относиться к его загулам, его подружки перестали меня задевать, я даже почувствовала нечто вроде дружбы – ведь друга не бросишь в беде. А вечные Денькины малолетки были его бедой, и только мы с ним знали об этом. Это для вас, Денькиных друзей, я была почти святая – любящая женщина, прощающая мужу измены. А изнутри все было наоборот: это я больше не любила Забродина, а он любил, как умел, теша свое больное самолюбие с наивными глупышками. И я, и он знали: если я уйду – он окончательно потеряет себя и как журналист, и, возможно, как мужчина. Последнее время он отчаянно цеплялся за меня, рассказывал обо всех своих задумках, делился планами – мы и после развода остались друзьями.

Она помолчала.

– Меня постоянно грызла совесть за неустроенность его жизни, за его одиночество и полную внутреннюю незащищенность – ведь, в сущности, Забродин всегда оставался большим ребенком.

Как-то Дэн прилетел ко мне необычайно счастливый, рассказывал, что встретил наконец понимающую душу, что надеется на взаимность. Рассказывал, но как-то смущенно, точно боялся меня ранить. Это и убедило меня, что на этот раз ему повезло. Если честно, даже какое-то самолюбие женское защемило. А как же я, единственная большая любовь его жизни? Потому и расспрашивала его не очень, только поинтересовалась: неужели опять малолетка? Он с гордостью сказал, что не только не малолетка, а самая что ни на есть опытная женщина, с горькими фактами в биографии. И встретил он ее, готовя материал о жизни изгоев общества, стремясь доказать этому самому обществу, что человек всегда остается человеком, а вычеркивая неугодных из жизни, как бы не оказаться вычеркнутыми самим!

Я рассмеялась – неужели бомжиха? Нет. По нашему времени даже очень самостоятельная женщина, заверил Дэн. И обмолвился ненароком, что, дескать, ты, Кир, ее знаешь. Или знал когда-то, я толком не поняла. Выпускница элитной школы, была переводчицей в посольстве. А к нему потянулась, будучи такой же одинокой и непонятой.

В тот день мы долго разговаривали. Дэн подробно рассказывал о подготовленном материале. Заявил, что не торопится его публиковать, хочет накопить побольше фактов о значительных людях, по случайным причинам теряющих свое место в жизни и оказывающихся на дне. О том, как размыта граница между добропорядочностью и падением, как часто репутация и положение человека зависят от одной бумажки. В то время я сама питала надежды на внимание одного человека, находилась в приподнятом настроении и не очень слушала его откровения. Я пробовала построить свою жизнь заново, и мне оказалось очень удобно, что Денька на целый год, даже больше, несколько выпал из-под моего наблюдения. Я привыкла считать, что если бывший супруг не появляется в моей жизни, значит, у него все хорошо и моя помощь не требуется. Видимо, так оно и было.

Планы мои, правда, не осуществились, не смогла серьезно настроиться, и будущее семейное гнездо распалось, не сложившись. Я даже скучала некоторое время без Деньки. А потом он опять объявился, уже совсем не радостный, а, наоборот, усталый и затравленный. Даже пожил у меня с недельку. Как он объяснил, «чтобы не доставали звонками». Я сразу поняла, кто мог его «доставать». Но надолго его не хватило, захотелось снова свободной жизни, да и я как-то привыкла одна. Мы продолжали перезваниваться. Не так давно Дэн еще раз заходил, рассказал о твоем неожиданном отпуске. Вот в тот раз я и впрямь встревожилась. Он был буквально не похож на себя: бледный, глаз дергается, какой-то полупьяный и еще более затравленный, чем раньше. Хотелось мне его оставить, но он отговорился тем, что наконец-то подготовил тот самый материал, и факты подобрались такие, что город ахнет, так и сказал: «ахнет»! Сказал, что слегка встревожен пристальным вниманием к своей работе «нежелательных лиц». Вообще говорил он в тот раз мало, больше пил. Когда уходил, пробормотал неразборчиво насчет «мордочки, приколотой над дверью». Потом еще раз, настойчиво: если им заинтересуется милиция, «пусть Кирюха их опередит, заедет ко мне. Все материалы там». Я уже сильно забеспокоилась, схватила его за рукав. Но ты ведь знаешь, пьяный, он становился неуправляемым. Вырвался и захлопнул дверь. И еще крикнул на всю площадку:

– Не хочу ее, не хочу! Ты у меня одна, как в песне!

Мне так захотелось выбежать за ним, но опять какая-то бабская стервозность удержала. Ах, я одна! Ну и пускай помучается! Вот и все, Кир, так я одна у него и осталась.

В ее сумрачных карих глазах стояли слезы. Я поставил чашку на стол, зарылся лицом в распущенные русые волосы, поцеловал эти беззащитные глаза. «Ты навсегда в ответе за тех, кого приручил» – кажется, так у Экзюпери? Конечно, я остался в тот вечер. Я так надеялся, что пусть не сердце, но хотя бы жалость позволит остаться мне навсегда!..

А утром меня разбудил настойчивый звонок Гончарова, «моего» адвоката. Черт, вот уж не думал, что когда-нибудь буду испытывать необходимость в «своем» адвокате! Но делать нечего. Я спешно оделся, проглотил стакан крепчайшего чая с яичницей под понимающим и сочувствующим взглядом Иринки и вновь включился в «автоматический режим». Часа через два я был в конторе у Гончарова на Фрунзенской, в бывшей проходной бывшей международной ярмарки. В этот раз Павел Геннадьевич показался мне старше и как-то удрученнее, что ли. Сразу подумалось, что удручали его как раз обстоятельства моего дела. Да-да, уголовного дела по поводу убийства российского гражданина Дениса Ивановича Забродина, 1959 года рождения, уроженца г. Губахи Уральской области, зарегистрированного в Москве по улице Нагорной, разведенного, бездетного, сотрудника газеты «Новости Москвы». В коем деле сам я, Кирилл Андреевич Сотников, коллега потерпевшего, с самого начала балансировал на грани между свидетелем и подозреваемым. И единственным фактом, что позволял существовать такому балансу, было пока полное отсутствие мотивов преступления. Все это Павел Геннадьевич изложил мне опять же за чашкой чая, отдававшего, на мой вкус, какой-то горчинкой. А вскоре чай и вовсе показался мне полынным.

Высказавшись, Павел Геннадьевич откинулся на стуле и, пожалуй, впервые после нашей встречи прямо и довольно нерадостно взглянул мне в лицо. Я невольно также уставился на него самым идиотским образом. Высокий, одного роста со мной (а во мне – метр девяносто четыре), темноволосый, уже начавший полнеть, вальяжный мужчина, ближе к пятидесяти, с неуловимой «женоватой» манерой, присущей бабникам и говорунам. Похож на Сименса, но без его слащавости и самодовольства. Сам я отношусь скорее к противоположному типу мужчин, но что-то в Гончарове меня привлекало. То ли его простецкая обаятельная хитроватость, то ли явное мастерство и опыт. А возможно, явное сочувствие и нежелание пугать меня не слишком благоприятным ходом расследования. Мне стало ясно, что самое неприятное мой защитник оставил напоследок. Думаю, моя невиновность сомнению не подлежала, иначе Гончаров вряд ли полез бы в такое болото. Но поиск доказательств моей невиновности находился в самом начале, а поиски следствием доказательств вины, похоже, уже заканчивались.

– Видите ли, Кирилл Андреевич, – вздохнул он, – я прошел по всем возможным кабинетам и изучил все, подчеркиваю – все, материалы по делу. Я также довольно долго общался с капитаном Коротковым. И начал было выстраивать какую-никакую линию защиты. И только в конце дня Коротков сообщил мне некие факты… Поймите, я не хочу вас пугать. Мне даже показалось, что Коротков не до конца уверен в вашей причастности. Во всяком случае, последние факты к делу он не приобщал и, собственно, сомневается, что факты эти имели место. И если то, что я сообщу вам, правда, – если в этом есть хоть доля правды! – то Коротков – с глазу на глаз – выделяет нам две недели на поиски тех, кого хоть каким-то боком можно привлечь вместо вас. Хоть каким-то боком, понимаете? Вашу невиновность он искренне допускает, вам лично даже симпатизирует. Но картина вырисовывается настолько однозначная, что ему нечего противопоставить этой очевидности. Собственно, будь на вашем месте кто-то другой, ему даже подписка о невыезде не светила бы. А так – «невыезду» вашему дали две недели сроку!

Гончаров закурил. Вместе с отчаянием во мне продолжал работать тот самый автоматизм. Он и позволил поддерживать беседу без эмоций, отстраненно. Эмоций я уже не мог себе позволить. Я должен был знать все.

– Скажите, Павел Геннадьевич… Вы, видимо, подводите меня к тому самому мотиву убийства, которого до сих пор вроде не могли обнаружить в моих действиях?

– Совершенно верно. Мотив наскреб как раз Коротков. Наскреб в приватной беседе, почти выудил его у очень приятной дамы. Но если мы с вами не найдем такого мотива у кого-нибудь из окружения Забродина, вы рискуете оказаться первым, кому не помогла моя защита! Слушайте внимательно и анализируйте.

В беседе с этой дамой Коротков выяснил, вернее, уловил, что изменять мужу с вами жена Дениса Ивановича начала вскоре после свадьбы. Выяснил – и получил подтверждение в пришедшей анонимке. Там эта версия продолжилась: мол, вы и Ирина Забродина пытались скрыть свою связь от окружающих. Что спустя время ваш любовный пыл вроде бы сошел на нет, но начало разногласий в ваших семьях уже было положено. Что первой не выдержала и развелась с вами ваша жена. Что Денис Иванович, поверив обещаниям супруги, продержался дольше, но сохранить семью не получилось и у него. Что Ирина Забродина для вас готова на все и при отсутствии детей и родных остается единственной наследницей мужа. Что где-то года два назад Денис, продолжая доверять вам, жаловался, что ему анонимно угрожают, и подозревал в этих угрозах героев своих репортажей о маргиналах. А вы готовились к браку с Ириной и очень нуждались в московской жилплощади для приехавшей из Англии больной девочки, дочери своей первой любви и, как вы уверяли, вашей. И что – тысячное «что», наконец, – пока вы скрывались у друга в Краскове, Ирина уже пыталась признать мужа безвестно отсутствующим и вступить в права наследования, в частности, квартиры на Нагорной.

Он побарабанил пальцами по столу.

– Подумайте обо всем этом, Кирилл Андреевич. Подумайте тщательно. Подумайте, кто мог подкинуть такую версию Короткову. И насколько она правдива. И опять – кто еще мог бы быть столь же заинтересован в гибели Забродина, в конце концов!

Мы помолчали. Затем я встал как робот, простился со своим защитником и двинулся к дому. Я был раздавлен. Мне хотелось выжрать бутылку и провалиться в сон, в беспамятство, куда угодно, лишь бы уйти от этой липкой болотной жижи, которая, как я физически ощущал, уже засосала меня выше пояса…

Глава 10

Остановка по требованию

Верный старенький «Лендкрузер», давно нуждавшийся в ремонте, вынес меня по набережной к центру. Несмотря на дневное время, машин на моем маршруте – мимо Дома на набережной, дома моего детства, через Добрынинскую площадь и Люсиновку к знакомому громоздкому силуэту дома-корабля на Большой Тульской – скопилось немало. Но черный, с тонированными стеклами «вольвешник» «S-80» я заметил еще на «Фрунзенской», едва отъехав от адвокатской конторы. Заметил и даже как-то взбодрился: значит, кому-то я еще нужен, я, жалкий лузер Кирюха Сотников, не находящий слов и фактов для доказательств своей невиновности в самом, казалось бы, нелепом случае – невиновности в смерти коллеги и друга!

Ну раз за мной следят, значит, мой преследователь не до конца уверен в подставе и не склонен недооценивать Сотникова как противника. Как фигуру на шахматной доске. Вот и пусть помотается за мной по надоевшим пробкам, пусть покрутится, как в свое время мистер Сименс! И я перестал обращать внимание на неотвязную черную машину у себя на хвосте. И сам не заметил, как в толчее между «Макдоналдсом» и метро «Добрынинская» черная «Вольво» оказалась совсем близко. Уши резанул визг тормозов, я резко вдохнул от удара. Но самого удара не почувствовал…

Вечером того же дня до меня попытался дозвониться Павел Геннадьевич после длительного общения с капитаном Коротковым; звонила Мариша Сурова, справиться насчет адвоката по ее рекомендации; робко пыталась прозвониться Иринка, помня нашу институтскую хохму, что «проведенная вместе ночь еще не повод для серьезного знакомства».

Всего этого я не знал и не слышал. Я валялся в реанимации тридцать шестой больницы, под единственной простыней, благо стоял октябрь, совершенно голый, но не ощущая ни холода, ни жажды. Все мои ощущения остались там, в прежней жизни, жизни любимца женщин, болтуна-журналиста, полной ярких красок, опасностей и приключений. А теперь я находился в аду. Или в чистилище. И не чувствовал своего тела, только холодно отмечал, что повязки на животе и колене намокли от крови. Зато явно и болезненно чувствовал свою душу, ее ужас и смятение. Ужас и смятение царили в этой больничной палате. Какой-то сумеречный, подслеповатый свет, подкрашенный цветом крови, наполнял пространство, как отравленная вода в аквариуме. А мы, доставленные со «Скорой», корчились, как полудохлые рыбы, на жестких железных кроватях.

Как в аду или чистилище, все лежали под простынями абсолютно голыми – и женщины, и мужчины, и не было в том ничего странного, а наоборот, так и следовало в горниле грешников. Как попадали сюда люди – никто из нас не видел, и это тоже казалось обычным, как и путь души в чистилище или спуск по кругам ада у Данте. И все попавшие, как рыбы, бессильно бились в ядовитом бредовом мареве. Напротив меня лежала женщина, вся синяя и окаменевшая, как неживая, и только пальцы, вцепившиеся в простыню у горла, побелели от усилия. На тумбочке к стене прислонили медицинскую карту с крупными размашистыми буквами: «Круглова, 50. Черепно-мозговая…» Дальше неразборчиво. А по соседству молодой парень, не обращая ни на кого внимания, рвался из кровати и корчился, запрокинув голову, пуская пену изо рта, он упал бы на пол, если бы не был привязан, и мочился бы под себя, если бы не катетер. На третьей койке валялся, сбросив с себя простыню, старик, судя по вздутому желтому животу и узловатым венам на тощих ногах. Лицо его не имело возраста и походило на синюю подушку без глаз и губ. Его тоже можно было принять за труп, но старик дышал, вернее, страшно хрипел разбитой грудью.

А рядом со мной молодая, по-видимому, женщина, скорчившись, комкала на животе простыню в бурых потеках и непрерывно стонала, точнее, выла, то напрягаясь до крика, то затихая до тоскливого нытья. Рот ее наполняла бурая слюна, и она тяжело сплевывала прямо на кровать, на голую грудь, как будто у нее крошились зубы. И у всех нас из-под простыней змеями тянулись катетеры в банки с мочой. И не было никаких запахов, никаких посторонних звуков. Мы тонули в запахе и звуке человеческого страдания, несовместимого с жизнью, неумолимо тянущего нас на самое дно… «Земную жизнь пройдя до половины, я очутился в сумрачном лесу…» – вспомнил я Данте.

Так, вне сна и вне яви, прошла моя первая ночь в аду.

Глава 11

Палата номер шесть

Наутро меня забрали на операцию. И очнулся Кирилл Сотников уже на этой земле, в обычной больничной палате, причем далеко не худшего качества. Палата была большая, просторная и чистая, по иронии судьбы, у нее был номер шсть, явно после недавнего ремонта. Так же как и в «чистилище», здесь размещались друг напротив друга шесть коек – по три в каждом ряду. И отлеживался в этой роскошной палате я один, занимая удобную кровать с чистым бельем и целое приспособление для растяжки оперированной конечности.

Вначале, не иначе как вследствие явной отключки мозгов, я находил в этом сплошные плюсы. Никто не хрипел, не стонал, не жаловался на болячки и тяжелую жизнь, не таскал туда-сюда подносы с запахом больничной кухни и утки с еще более специфическими запахами. Единственным, за кем молоденькие медсестры, обходясь безо всяких санитарок, носили утки, был я сам. А стряпни больничной мне даже не пришлось попробовать: домашнюю, свежую и питательную еду, которую я совершенно не мог есть, ежедневно приносили сменявшие друг друга редакционные дамы. Они же, как я понял, втайне договорились посменно дежурить возле моего ложа. Мне не хотелось обижать их отказом от такой заботы, ведь девочки-медсестры справились бы со всем этим гораздо лучше. Каждое утро они добросовестно заходили ко мне, уколы делали легко и умело и ни разу даже не намекнули на необходимость каких-либо подношений. Именно поэтому я с удовольствием стал бы спонсором этой больницы, и надеюсь, что наши позаботились о достойном вознаграждении труда и внимания – и сестер, и главного врача Петра Алексеевича Сальникова, и безымянных хирургов и нянечек. Я даже привык к ним, не подозревая, что расстаться с ними мне придется неожиданно и страшно. Но об этом позже.

В первый день после операции меня навестила Ирина Забродина. Я, видимо, не полностью еще отошел от наркоза, лежал расслабленно-довольный, как от рюмки хорошего коньяка. И снова меня потянуло к ее сумрачно-карим глазам, захотелось уткнуться в мягкие русые волосы и спрятаться в них от неотвязных малаховских качелей, разбивших мое сердце… Но Ирина смотрела на меня серьезно и грустно. Я знал, что она настроена на одну со мной волну, благодарна за мое сочувствие, но обмануть ее не получается: слишком чутко ее любящее сердце. Ирина говорила много, в общем, по делу, но, явно боясь молчания, боясь внутренней тишины, где мы никогда не были вместе. По-настоящему важного она коснулась случайно, не желая меня беспокоить.

– Я хочу помочь тебе, Кир. Почему – думаю, ты и сам знаешь. А еще одна причина – в том, что это я, дура, сболтнула Короткову о наших отношениях…

Я даже поперхнулся и уставился на Ирину, некрасиво раскрыв рот. Так это все-таки с ее подачи я увяз в болоте подозрений, сплетенных из правды и лжи! А значит, и из-за нее я тогда по пути к Люсиновке практически сам подставился под юркий черный «вольвешник»!

Но Ирина, хотя и побледнев, твердо выдержала мой взгляд.

– Коротков позвонил так неожиданно. Разговор со мной вел отвлеченно, будто выполнял служебную формальность, подчеркивал, что мы общаемся «без протокола». И вдруг прямо в лоб зачитал анонимку. Просто какое-то криминальное чтиво. «Забродинская сучка стакнулась угробить Дэна за его хату…» И дальше вся остальная грязь. Не знаю, правда ли, что Коротков не пришил ее к делу. А может, теперь и неважно… В общем, тут я и ляпнула: у нас, мол, все было по любви! И прямо нутром ощутила, как хотелось Короткову, чтобы все в анонимке оказалось враньем! Несколько минут он молчал, я уж думала, связь прервали. Потом как-то устало ответил: «Я вам верю. Я почему-то верю и Сотникову. Но пока только я один». И, ни о чем больше не расспрашивая, никуда не вызывая, повесил трубку. Вот и все.

Я молчал. Я тоже верил Иринке. И помнил невольное сочувствие во всем поведении Короткова. Ведь и мой защитник, Павел Геннадьевич, говорил о том, что Коротков не приобщил этот материал к делу. Но ведь был же кто-то, кто ловко подбирал доказательства моей вины! Кто раскапывал факты моей жизни! Кто имел ключ от моего дома!

И я должен его найти!

Я поднял голову и постарался улыбнуться Иринке. Я так нуждался сейчас в тепле ее сумрачных карих глаз!

– Скажи, а почему Элька упорно талдычила мне, что ты советовала побывать на квартире Дэна раньше ментов?

Ирина задумалась. Произошедшие события, видимо, отодвинули на задний план случайную мысль, связанную с квартирой.

– Постой… Что-то связанное с Дэном… Он ведь изменился в последние года два – то был веселый, сыпал прибаутками, как раньше, намекал мне, что готов еще к настоящему семейному счастью… Я даже по глупости воображала, что он хочет воскресить наше прошлое, еще посмеивалась в душе… Потом он стал какой-то подозрительный, нервный, все чего-то опасался, твердил, что за ним следят, что он виноват в чем-то. Мне это тоже казалось несерьезным, смешноватым. Кто следит – герои его репортажей, что ли? Бомжи и проститутки? Так они ему еще благодарны должны быть, он ведь в каждом, на каждом месте, человека видит! Ну а власть…

Если бы его материалы так уж затрагивали интересы кого-то в мэрии или просто серьезно кем-то воспринимались, проще простого было прихлопнуть и его, и вашу газету. А убивать, бросать труп в парке… Это уже общественный резонанс, это уже судьба журналистов Холодова и Гонгадзе! Только очень неумелый, начинающий руководитель мог пойти на такую глупость. О нашем мэре и иже с ним такого никак не скажешь. Мне даже приходило в голову, что ваши участившиеся попойки на Денькиной квартире сильно способствуют развитию «психа» в его натуре. Но на мои осторожные вопросы Дэн взрывался, выдавал как раз этого самого «психа», орал, что я никогда его не понимала и всегда считала чокнутым. И что такую жену, пусть даже бывшую, он посылает куда подальше! И только один раз, совсем недавно, заехав ко мне, спокойно попросил не подшучивать, а передать, если заинтересуется милиция, Сотникову фотографию над дверью. Так и сказал – «если заинтересуется». А потом вспылил и убежал на ночь глядя, только дверью хлопнул. У него над дверью в гостиной булавочкой была приколота какая-то фотокарточка, замусоленная и темноватая, он никогда не разрешал мне рассмотреть ее поближе. Я почему-то сразу вспомнила про нее, когда мне позвонили из милиции. Связалась с Элькой, а тут как раз и ты позвонил…

У меня начинало неприятно ломить в висках, и Ирина заторопилась восвояси – не хотела утомлять больного. А я – благо ни в одну из ночей в больнице мне пока заснуть не удалось – до утра восстанавливал в памяти мельчайшие детали хорошо знакомой обстановки Денькиной квартиры. Я мучительно вспоминал ту самую «фотокарточку над дверью», но кто изображен на ней – вспомнить так и не мог. А о Денькиных материалах нечего и думать после визита Короткова.

На следующий день меня навестила Мариша Сурова. И я, на правах больного, с удовольствием выслушал ее рассказ о делах в редакции, о том, как все обеспокоены ходом расследования, как она задействует возможные и невозможные связи для «объективного рассмотрения» моего дела. Марина рассказала, что дело Забродина вызвало очень широкую огласку, как и всегда, при убийстве журналиста, «всколыхнулась мыслящая общественность», требовала постоянного освещения следственных действий и сурового наказания виновных. Со вздохом пожаловалась, что на высокое милицейское начальство давят, торопят, требуют быстрых результатов и упрекают в бездействии. Поведала, что лично ей симпатичен капитан Коротков, хоть и виденный всего однажды, но если он начнет «замазывать факты» и «ускорять следствие», мне достаточно будет сообщить ей об этом, чтобы «зарвавшегося ментяру» заменили. Тут я не выдержал, вспыхнул, пошел весь красными пятнами и безобразно заорал, что я «очень прошу не лезть в мои дела и не соваться куда не следует, а с моим дознавателем я отлично разберусь сам!».

Эх, знала бы Мариша, что «объективней» Короткова вряд ли кто сумел бы ко мне отнестись, а если бы не были до времени «замазаны» некоторые факты из анонимки – лежать бы мне сейчас не на мягких подушках у милейшего Петра Алексеевича, а чалиться на больничке где-нибудь в «Матросской тишине»!

Но Марише знать всего этого было не дано, она лишь попеняла медсестричкам, что мне, видимо, слишком часто приносят в передачах коньячок под видом прополиса и что «некоторые больные одно лечат, а другое калечат». После этого она удалилась с видом оскорбленной добродетели. А поскольку «прополис» я и впрямь заказывал каждому приходящему, мне даже легче стало от простого житейского юмора этой ситуации. Что, впрочем, опять не помешало мне всю ночь в деталях восстанавливать свой визит в холостяцкую квартиру Дэна, дверь в гостиную и фотокарточку, приколотую над ней…

Так продолжалось три дня – и три бессонных ночи соответственно. А на четвертый день с утра мучительно заломило искалеченную ногу, поднятую над кроватью в железной вытяжке. Боль становилась все сильнее, накатывала волнами – зубная боль в раздробленных костях. Вначале я крепился, по-мужски не показывая виду. Сильно помогал аккуратно приносимый визитерами «прополис». Приняв его, я оживлялся и даже мог говорить и с капитаном Коротковым, и с Павлом Геннадьевичем, и даже с приходившим записывать мои показания инспектором ГИБДД. С Гончаровым мы сошлись на мысли, что ДТП находится в одной цепочке со слежкой и визитом в мою квартиру. Непонятно было только одно – почему невидимый убийца так торопится убрать меня? Ведь все факты против меня подтасованы весьма умело и, видимо, ни у кого, кроме капитана Короткова, сомнений не вызывают. У нас с Гончаровым оставалось в запасе только то короткое время, которое Короткову удастся скрывать от начальства анонимку – от начальства, которое, как доложила мне Мариша, сильно торопится под давлением «общественного резонанса». Как использовать это время, находясь на больничной койке, я пока не знал. Не знал настолько, что начал уже подумывать об отказе от услуг Павла Геннадьевича – защищать заведомо проигрышное дело не очень-то хорошо для репутации любого юриста. Сокрушающая лавина боли оборвала мои мысли…

И все покатилось в тартарары. Днем я держался, пока не кончался «прополис». Затем из последних сил договаривался по мобильному об очередной порции на следующий день. И до утра проваливался теперь уже не просто в бессонный хаос мыслей, а в тот самый ад, куда провалился прямо с Добрынинской площади. Я узнал, почему непрерывно стонала женщина на соседней койке. Я рвался из свой железной вытяжки, как в «чистилище» рвался из пут окровавленный парень напротив. И я понял, как это бывает – когда хочешь закричать от боли, наяву, а не во сне, а голоса, как во сне, нет, и можно только скрипеть зубами, стирая их до крови, струйкой ползущей по шее, по голой груди и простыне на пол…

Боль длилась с короткими коньячными перерывами четыре дня и четыре ночи. На пятое утро мне собирались делать повторную операцию, и я мечтал только об одном – уснуть наконец, хоть на час забыть о боли, а если повезет – уснуть и совсем не просыпаться.

Глава 12

Перемена мест слагаемых

Утром пятого дня – пятого дня боли, а в целом уже восьмого дня в благословенной тридцать шестой районной больнице – я с радостью отметил, насколько точен в своих планах милейший Петр Алексеевич. Около девяти утра ко мне в палату бодрым шагом вошли двое медиков с каталкой. Один представился анестезиологом, другой – оперирующим хирургом. В моей больной голове промелькнула, правда, подозрительная мысль, почему перед серьезной, как говорили, операцией меня не навестил Петр Алексеевич или хотя бы лечащий терапевт. Но «оперирующий хирург» завоевал мое доверие всего лишь одним профессиональным движением: спросив о моем самочувствии, решительно открутил какой-то винтик в железной растяжке, как выяснилось, намертво зацепившейся за каркас кровати. И – о чудо! – боль, невыносимая боль размозженной кости, отпустила и ногу, и истерзанные нервы, – и я доверился нежданному спасителю окончательно и бесповоротно. Я охотно пообщался с анестезиологом, рассказал о перенесённых в детстве кори и свинке, об отсутствии аллергии на антибиотики, в том числе и пенициллинового цикла. Так же охотно позволил провести «премедикацию», то есть укол в заднее место успокоительного с неразборчивым названием типа «феназепам».

Покой и легкость, посетившие мою раздолбанную воспаленную башку, оказались такими желанными и такими всеобъемлющими, что на какое-то время притупили сознание. Точно в полусне, откуда-то со стороны я наблюдал, как медики ловко высвободили мою ногу из железных пут вытяжки, сняли с моего измученного тела больничный уродливый «пижамный комплект» и перенесли меня на каталку, накрыв чистейшей белоснежной простыней. Для удобства даже подложили под голову специальную подушечку. И когда каталка, повинуясь сильным мужским рукам, пустилась в путешествие по больничным коридорам, благословенный сон снизошел на меня, тот самый сон, о котором я мечтал каждую минуту вот уже семь ночей и который на время вырвал меня из боли и запутанной действительности…

Очнулся я уже явно не в больнице – сначала мне почему-то показалось, что после операции кто-то из сердобольных дам забрал меня домой – на долечивание. Поскольку лежал я теперь в обычной московской квартире, на чистой постели, без вытяжки, хотя и с неизменным гипсом по всей левой конечности. Ощущение, что все позади, а может, и последствия операционного наркоза, было столь сильно, что место моего нынешнего пребывания особо меня не заинтересовало. Порадовавшись, что пока не впал в сон вечный, я потихоньку прикрыл глаза, не сомневаясь, что вскорости все прояснится. Так и случилось.

Причем произошло «прояснение» резко и довольно грубо.

Кто-то сильно затряс кровать вместе со мной, хмуро приговаривая при этом:

– Давай-давай, фраеришка, включайся! Чикаться мы с тобой не будем. Вот Леха прикатит, пусть разбирает твои непонятки, а по мне, так надо было тогда на Добрынке тебя добить, доходяга ты хренов!

Модный в нашем обществе басок с хрипотцой брутального мачо сразу вернул меня к действительности. Парень стоял в изголовье кровати, а резко двигаться после тех мучительных последних дней я опасался, так что особо дергаться не стал. Зато повнимательнее присмотрелся к своему обиталищу. И понял, что только наркотическая расслабленность могла помочь принять это логово за уютное гнездышко любой из приятных мне дам.

Обои и линолеум в комнате давно вытерлись и поблекли, диван и два кресла знавали лучшие времена, в комнате явственно витал дух небрежного равнодушия к случайному съемному жилью.

Невольно я поежился. Вот и ты, Кир Сотников, приобщился к современному бизнесу похищения людей. Будет о чем писать мемуары, если еще представится такая возможность. Правда, в данный момент это весьма проблематично! Ребенку ясно, что я попал именно к тем, кто писал анонимку, зажигал газ на моей кухне и вел пресловутый черный «вольвешник»! И моя дремота мгновенно развеялась, боли не стало, и я включился в тот самый автоматический режим, в коем ощутил себя после недавнего похмельного пробуждения. Голова заработала четко и ясно. Если это убийцы Дэна, зачем им понадобилось похищать меня, да еще после того, как чьи-то мозги выстроили логичную и неумолимую цепь доказательств моей виновности? Или – о чем я еще не знаю – цепь эта все же не получилась очень логичной и неумолимой? Какое же звено ухитрилось выпасть из нее? Имеет прямой смысл прикинуться полным лохом, чтобы мои похитители потеряли осторожность и стали откровеннее. Разыграть растерянность и слабодушие нахального столичного журналюги, впервые попавшего в вырытую другому яму! Изобразив на лице трусливую ухмылку, я приподнял голову, и в этот момент дверь комнаты распахнулась, пропуская одиозную личность, вполне способную на все, в том числе и на то, в чем именно меня уличали упрямые факты.

Впрочем, не будем пристрастны, дорогой Кирилл Андреевич! В другой ситуации, пожалуй, вы и сами не отличили бы этого элегантного джентльмена от обычных завсегдатаев светской тусовки.

Вошедший был высок, строен, лет на пять помоложе нас с Дэном. Накачанная фигура, никакой трудовой мозоли над поясом модных брюк, зачесанные назад волосы, будто он только что вышел от парикмахера, плюс едва уловимый стойкий запах недешевого мужского парфюма. И только одно роднило его с грязноватым убожеством окружающей обстановки: тусклое выражение лица – лица человека, прошедшего грязь и унижения, чтобы теперь самому унижать других…

Прямо-таки спиной я почувствовал, как напрягся мой охранник-мачо, понизив свой басок и сбросив приблатненный гонор.

– Сей Сеич, вы чего так рано? Сами же просили сначала позвонить, как это чмо очнется! А он – вот только-только глаза открыл!

– А я, Вова, вас жопой чую, так вы двое меня достали. Ты наследил, а я твое говно убираю, – глуховатым невыразительным голосом откликнулся вновь пришедший. Голосом таким же тусклым, как выражение его светло-зеленых, размытых глаз. «Рыбий глаз, как у Зощенко», – мысленно прикололся я. Хотя какие уж тут шутки! Вова мухой притащил хозяину стул, и тот уселся против меня, брезгливо смахнув с сиденья невидимые пылинки. Голос его звучал все так же ровно, непринужденно и гладко, как на переговорах в дипкорпусе.

– Кирилл Андреевич Сотников, я полагаю? Меня зовут Алексей Алексеевич, фамилия моя вам пока не нужна, чтобы не пришлось раньше времени нам с вами проститься. Тема общения у нас с вами сегодня предельно проста, и разговор, надеюсь, получится откровенный. Надеюсь также, что дурить вы не будете, так что Вовану вмешиваться не придется. Сами понимаете, положение у вас незавидное, стоит удачно подвесить за вытяжку – и никакого детектора лжи не понадобится!

Алексей Алексеевич был прав. Положение мое и впрямь незавиднее некуда! Ложь, как и откровенность, не улучшала его и не ухудшала. Но во мне продолжал действовать автоматизм, точно ведущий меня: согласно ему, личная встреча с Алексеем Алексеевичем – удача, которую никак нельзя упустить! И я даже с некоторым удовлетворением включился в откровенную беседу, важную для обеих сторон. Под ошарашенным взглядом Вована мы вели заинтересованную светскую беседу, прямо как на дипломатическом рауте. Или в санатории для VIP-персон. Беседа получилась незабываемой!

Глава 13

Сволочное наше детство

Пока элегантный Сей Сеич, вальяжно развалясь, самодовольно балакал о безошибочной стратегии, затянувшей меня в сеть неопровержимых доказательств, я вновь повнимательнее присмотрелся к нему. И вновь же он показался мне привычным завсегдатаем светской тусовки, вроде бы даже когда-то и где-то мною виденным. И я приложил все старания, чтобы удержать наше общение в удачно найденном русле доверительной беседы.

Мне очень хотелось, чтобы собеседник, нисколько не опасаясь, выложил все подробности сплетенной им лжи – все звенья той самой цепи случайностей, которая, в отличие от твердолобых милицейских фактов, противоречива и непоследовательна, как душа человека, его характер, как самая его жизнь…

Я сразу же сделал измученную и жалкую мину, очень натурально побледнел и дистрофическим голосом предложил Сей Сеичу тяпнуть по рюмочке для поддержания сил. Мое предложение было с охотой принято, и после третьего стопаря даже Вован проникся непринужденностью нашей беседы. А уж когда я по-настоящему вспомнил Алексей Алексеича, нам обоим стало ясно, что карты предстоит открыть до конца. И тогда Вовану было приказано пробежаться до ближайшего супермаркета «за закусоном» – просто чтобы он не услышал чего лишнего.

А я откинулся на железную спинку кровати напротив приятеля детства – Лехи Пригова из одного с Долбиным желтого домишки у начала Каменного моста… Скрывать теперь стало нечего – просто для одного из нас эта беседа оказывалась последней. Да еще такой, что ни для меня, ни для него это уже не имело большого значения…

Говорил в основном Леха, а я слушал, и все больнее и больнее вставало между нами наше сволочное детство.

– Ну что, Кирюха, вспомнил? Я думал, ты раньше спохватишься. Тогда слушай меня и не перебивай.

Да, я жил в том самом домишке, где и Стас, и частенько видел вашу дружную компашку. Мать моя на общественной лестнице стояла еще ниже Стасовой – работала посудомойкой в дешевой столовке. Отец рано сгорел от водки, жили мы на гроши. И, конечно, ваша девятнадцатая спецшкола мне никак не светила. Как и большинству ребят из нашего двора. Мы таскались в обычную школу, на Овчинниковскую набережную, где иностранными языками и не пахло, зато делался упор на ремесленный труд.

Так что вы, из Дома на набережной, были для нас почти что небожителями – сильные, умные, хорошо одетые. Это именно там, в вашем мире, существовали чистая любовь, верная дружба, ходили такие невообразимо красивые девочки, как Майка, читали такие стихи, которые знали вы с Венькой. А у нас во дворе девахи были толстые, прыщавые, бесстыжие, и пахло от них тухлой рыбой.

Ни с кем не балаболил об этом, а теперь скажу. Я ведь упорный был, все старался брать с вас пример, тем более что мать моя была довольно идейная, верила во всю эту труху: «Молодым везде у нас дорога!» Все долдонила: «Учись, сынок, бери пример со Стасика, с плохими парнями не дружи, налегай на уроки, будешь образованным и богатым!» А у меня и впрямь находили способности – к математике! Будь другое время – мог бы со временем программистом или хакером каким-нибудь заделаться! Но и тогда – в школе хвалили, мать последнюю копейку отдавала, чтобы быть мне не хуже других. Вот я, дурак, и просиживал часами с этой математикой, пока дворовые пацаны не повадились, что ни день, задираться. Тогда и помог мне Стаська Долбин. Я потом по его примеру в спорт пошел. Стаська даже мне, как сироте, у тренера государственной субсидии добился. Сам знаешь, инвентарь в теннисе не дешевый! Мать нарадоваться не могла, бывало, как приедет отцова родня, все меня хвалит и карточки спортивные сует. А мне как-то странно становилось: вот и в школе я «на хорошем счету», и в спорте успехи есть, и общество у нас вроде бы «равных возможностей», но все-таки встать с вами на одну доску у меня не получается! Знал, знал все время – в чем-то самом важном я до вас не дотягиваю! И хотелось – хотя бы внешне – стать самым успешным, самым лучшим, вроде бы вас переплюнуть! Начал я в свободное время дома «качаться», спортивным питанием баловался. К восьмому классу сделался таким, что в школе все девчонки на меня заглядывались! Со спортшколой, правда, после восьмого не получилось – пошел в ПТУ, деньги надо было скорей зарабатывать. И профессию получил престижную – автослесарь. После ПТУ – прямым ходом в лучший автосервис. И не заметил, как удалось мне тачку подержанную заиметь, и теперь пацанам во дворе уже до меня было, как когда-то мне до вас, – не дотянуться! И вроде стал я наконец самому себе нравиться, а только гаденький такой голосочек все пищал внутри, что, как я ни пыжься, а до вашей дружбы, до вашей королевы мне, как до хорошей подачи, так и не дотянуться!

И я все тянулся, тянулся, не знаю перед кем! Мать снял с работы, сидела она у меня дома, все нахваливала меня соседкам, какой я заботливый и преданный сын. А я все делал в угоду самому себе – себе и этому чувству – вечно перед вами со Стасом на цыпочках! Деваху встретил – самую красивую в школе, евреечку, Таньку Фридлянд, женился рано. Думаешь, по любви? Какое там! Просто жила в одном доме с вами! И дался мне этот дом, эта правительственная конюшня, со своим спецбуфетом и спецмагазинами! А вот был же я на нашей с ней свадьбе удивительно счастлив – и только тем, что, в сущности, свой, рабочий, двор – на ваш поменял!

Танька мне двоих родила. Матерью она оказалась образцовой – детям нужно все лучшее, няньку им подавай, игрушки обучающие, то да се… И стало нам денег не хватать. Появилась у нее такая манера – была со мной мила и ласкова, только если я приносил большую получку. А если на что-то не хватало – приглашались ее родные, и затевалась воспитательная беседа, что я «взят в их интеллигентную семью…», что «другие мужья…» и тому подобная гниль. От этих разговоров я сбегал к матери – она-то у моей Танюшки и показаться лишний раз не смела – как же, пенсионерка Пригова, рылом не вышли! Танька ведь и мою фамилию не взяла… Только в последнее время пожалела, когда дети сами мою фамилию выбрали! Вот и подался я в Стасову бригаду. Это ведь только у вас получалось – и дружба, и честность, и денег на все хватало! А в моей жизни почему-то всех мерили деньгами. Есть у человека достаток – значит, он уважаемый, умный, хороший отец детям. А если зарабатывает как советский инженеришка – не видать ему ни семьи, ни дружбы!

А со Стасовыми ребятами я и впрямь оказался в своей тарелке. Такие же, как я, простые парни. И никого не грабили, а совсем наоборот – тех «коммерсов», которые грабили, заставляли делиться. А главным для меня стало осознание наконец-то своего значения. Не отдал, скажем, какой-нибудь деловой шустряк долга – дескать, нет расписки, а папаша у него адвокат, – встретили его в подъезде, поговорили – сам прямо домой все с процентами принес! Или спекулянтка на рынке объегорила мать, всучила ей шапку, молью проеденную… Так после «разговора» принесла весь свой товар, предложила самую лучшую выбрать! И наконец-то я ощутил себя с вашим братством на равных. Ведь и у нас в бригаде получалось вроде такое же братство, где один за всех – все за одного!

Так и жил – весь такой уверенный, красивый и сильный, гроза женщин и опора семьи в одном лице, и с радостью подставлял свое плечо Стасу, до которого так по-настоящему и не дотянулся! Помнишь, Кирюха, слова: «Если радость на всех одна – на всех и беда одна»?..

Вот тогда я и встретил Анжелику. Анжелку Янович. Наверно, помнишь девочку из ваших начальных классов, она жила тогда во дворике школы в доме сторожа. Она мне столько о вас рассказывала! И не то что она у меня перед глазами – она просто со мной всегда. И не то чтобы она была красивой, как, скажем, моя жена Татьяна, – но была такой же, как наше детство, в котором светло, и радостно, и все прекрасны, и рыцари отважны, и дамы нежны и беззащитны, и у бабочек не отрывают крылья, и никого не бьют резиновой дубинкой по почкам… Как наше сволочное, живое, веселое детство…

В то время Яновичи продолжали жить в служебном домишке у ворот бывшего Института благородных девиц, где находилась уже не школа, а какая-то хренова научная контора… За большими коваными воротами был дворик, где летом разрастались лопухи и одуванчики… По вечерам, после работы, мы с ней переходили под мостом к Дому на набережной, покупали в киоске мороженое – рожок за пятнадцать копеек в хрустящем вафельном стаканчике, и медленно, болтая, огибали дом, выходили на другую набережную, где была кондитерская фабрика и всегда душно и сладко пахло густым шоколадом…

Однажды, когда они гуляли с детьми, нас с Анжелкой заметили няня и Татьяна. Дома был жуткий скандал, я струсил – и Анжелка отошла тогда немного в тень… А когда я понял, что жизнь без нее не получится, она к тому времени уже уехала из домика сторожа и затерялась совсем…

Я не знаю, Кир, посещала ли тебя эта стерва-любовь, это – когда хочешь лезть на стену, и пить до бесчувствия, и уйти куда глаза глядят, потому что все в жизни ушло – ушло от тебя насовсем? Ах, как же я обозлился! И во мне снова вылез мой маленький гаденький человечек – мне стало нравиться покупать проституток, мучить их и унижать. Меня все чаще брали с собой на разборки, меткость я выработал прямо на живых мишенях. Я участвовал в похищениях людей; в «крутых терках», когда приходилось сбивать с ног здорового мужика, что-то гаденько и сладко екало в груди. Изнасиловать заложницу я отказывался, только если она была старой и страшной!

Что касается моей благополучной семьи – то из дому я ушел сразу после окончательной потери Анжелки…

Чтобы жена не шантажировала меня детьми, я взял и вычеркнул их разом из памяти с ней вместе. И получал настоящее удовольствие, когда Татьяна робко звонила мне на мобилу с просьбой привезти денег. Каждый раз я являлся пьяный и «шутливо» обзывал ее «сучкой» и «шлюшкой» – а она терпела! И от этого еще проще становилось не вспоминать о ней!

А когда Стас перекрыл важный канал поставки зелья, а сам законспирировался, у нас объявился другой «бугор», сразу просекший во мне маленького гаденького человечка. И все, со мной вместе, мирились с его бесцеремонным матерком, и шестерили перед ним, и дружно усердствовали в лизании жопы. И были уже не «один за всех – и все за одного», а каждый сам за себя, и крысятничали, и рвали из-под носа друг у друга бабки – и вся моя детская сказка оказалась липой. Я тогда стал вроде настоящего «деда» в армии, который целый год унижался и стирал чужие портянки – а теперь сам мешает с дерьмом других…

Леха закурил и откинулся на спинку стула. И я вдруг поймал себя на мысли, что вместе с ним возвращаюсь в наше детство – так горько и беззащитно правдив был его рассказ. Так менялся с каждым словом самый тон его речи, и слова становились другими, и тот гаденький тусклый человечек покидал его черты. Я прямо взглянул в его лицо, в его глаза, в которых исчезла брезгливая усталость и теперь сквозило неприютное человеческое одиночество… рядом!

Мне четкой картинкой из детства представилось – как мы с Вэном и Стасом сбежали зимой с физкультуры и мимо чахлого скверика, где ежеурочно шлепали на детских лыжах, прокрались во двор Стасова желтого дома, возле дыры в заборе развели небольшой костерок, «как Амундсен в антарктических льдах», и к нам на огонек сперва прибились Стаськины дворовые приятели во главе с этим самым Лехой, а потом заявилась и дворничиха, со скандалом и матом тащившая нас «на разборки» к матери Стаса, добрейшей Антонине Петровне. Помню, как нас наполняло гордое осознание своего геройства – еще бы, чуть не подожгли забор хозпостройки! И с каким восторгом смотрели на нас дворовые мальчишки. Лицо Лехи Пригова было тогда круглым, видимо, конопатым по весне, а зеленые крыжовины глаз смотрели на мир доверчиво и влюблённо, ежеминутно готовые к самой отчаянной преданности и самой огромной радости – за друга!

Пригов смял в кулаке недокуренный «Парламент» – и мы пустились дальше по горькой волне памяти…

– Да, мутное наступило время, когда стушевался и исчез Долбин! Все перегрызлись друг с другом, выслеживали, подслушивали – искали закрытые Стасом «каналы поставки» – основной доход, считай, накрылся с концами! Мне выпало прощупать несколько адресов, через которые поступало зелье, – проверяли их досконально, чтоб выудить любую оставленную Стасом информацию. Один адрес оказался в Доме моделей, у интересной, общительной и не старой еще директрисы. Сначала я решил незаметно понаблюдать за ее встречами, да и к самому ее «домику» присмотреться получше… Заходил несколько раз на показы – проверить, что за народишко там отирается. Публика, помню, была с гнильцой – но обычной, светской: сплетни, интриги, «ебари и ебаришки», как говорил мой батя. И девки на подиуме были им под стать. Все, кроме нее… Так я и встретил свою Ангелину снова. Она была старше всех, уже под сороковник подходило, – пожалуй, и держать бы уже не стали, если б не видимая молодость, хрупкость, изящество – и то же беззащитно-улыбчивое детство в глазах…

Ну а я уж и отлипнуть от нее не мог – и встречал, и провожал, и за ручку держался – прямо как тогда, возле кондитерской фабрики «Октябрь»! Вроде как и жизнь продолжилась. С братвой шли обычные терки, и по адресам мотался весь в мыле – а все исчезло. Помню только, как зимой поздними вечерами встречал ее у выхода и дул на замерзшие пальцы… Лихо разворачивался на зимней резине на льду у подъезда – а она спускалась по ступенькам в высоких тонких сапожках, садилась в машину и обдавала меня всего запахом хрустальной снежной чистоты и свежести, неуловимых каких-то духов и детской радостной улыбкой из беззащитно-открытых глаз…

Замуж она не хотела, хоть и была уже на излете своей модельной карьеры. Все мечтала открыть свое модельное агентство, бредила именитыми кутюрье, могла часами рассказывать об особенностях и тенденциях европейской моды…

Я никогда не врал себе насчет ее любви. Думаю, я просто был ей удобен – всегда рядом, всегда готовый защитить и помочь. И деньги, кончено, лишними не были. Я слышал, первая жена Стаса тоже отличалась на подиуме. Думаю, ему, как и мне, пришлось столкнуться с очень немалыми расходами на «реквизит» настоящей модели. Я отдавал ей все. Забросил гульбу и проституток, даже Татьяне все чаще стал отказывать. И буквально молился про себя об одном – чтобы не спросила ненароком, что у меня за работа, где мне платят такие деньги? Она никогда и не спрашивала, хотя, как я узнал позднее, думала обо мне самое худшее. Просто, как она говорила, «не останавливалась» на этом. Она вообще в жизни на многом не «останавливалась». На зависти, сплетнях, мелочных модельных склоках, ссорах из-за работы, подозрениях, слежке и скупости обычных «домашних» жен. Оттого и сохранила беззащитное улыбчивое детство в глазах, оттого и была так ненаглядно дорога мне, что только возле нее обретала хоть какой-то смысл моя бестолковая жизнь…

А потом стало ясно, что все концы своего «трафика» Долбин крепко держал в своих руках, и без него нашему новому «бугру» со всей его крутостью этот «бизнес» никак не поднять. И конечно, именно мне и поручили – хоть со дна морского – выудить Стаса, нарыть его завязки «хоть под наркозом», а самого – убрать. И сроку выделили – всего ничего. А самая гадость – знал я, где Долба мог находиться. Знал, потому и не рыскал особо по адресам-адресочкам – не мог. Не мог забыть, как Долба встал во дворе за меня один против всей дворовой шпаны! Все мог – убить, изнасиловать, похитить свидетеля, сбить с ног здорового мужика, – а этого не мог! Мог только проговориться под невыносимым, давно отработанным нашей братвой «наркозом». И я почел за лучшее – аккуратно «сделать ноги». У вас возле девятнадцатой школы, около Лаврушинки и Ордынки, стояло много пустых старых домов с расселенными коммуналками. Вот в таком домишке, на чердаке, я и подстроил якобы свою «встречу» со Стасом. Костюмчик спортивный, кожаный куртец, в котором сам ходил, и «калаша» моего постоянного подкинул. Получилось очень натурально – там как раз бомжи передрались, – так и жмур подходящий нашелся! Приодел его в свои шмотки, сунул свой «калаш» в руки, к окну пристроил. Следил, дескать, я за Долбой, а он – возьми да подкрадись ко мне сзади!

Даже нож Стаськин, бесценный, подаренный мне, не пожалел! А потом запалил чердак, будто Долба следы замел…

Слухи собирать не стал, хотя, думаю, поверили, поскольку меня не искали. А я, конечно, залег у Анжелки. И первое время все шло хорошо. Заботилась, не пилила, на мелочах «не останавливалась», тем более что и без моей «работы» мы не бедствовали – денег в заначке у меня хватало. Я даже подумывал за границу свалить, пластическую операцию сделать. Да все никак не мог от нее оторваться! Днем строил планы на будущее, даже списался кое с кем. А ночью – каждую ночь! – мы шли гулять. Ночью в Москве тихо, машин немного, и снег скрипит под ногами, и аллеи фонарей уходят вдоль улиц. Помнишь, они светили холодным голубоватым светом, а после, как передали по телевизору, в целях экономии, их заменили, и свет от этих новых фонарей стал тёплый, золотистый, как алычовый, – и было так тепло вдвоем, и казалось, что весна уже на подходе…

Эта сказка длилась всю зиму. А потом Анжелка начала потихоньку отдаляться от меня. Сначала я решил, что мы слишком много бываем вместе, да и деньги вроде пошли на убыль. А поскольку ничего страшнее ее охлаждения я и придумать не мог – наплевал на все и просто тупо вышел устраиваться на работу. Завалился в самый крутой автосервис, и, видимо, именно благодаря моей наглости и полному пофигизму – не говоря о сохранившейся «корочке» – меня легко взяли. И не понадобились ни заграница, ни пластические операции – хватило только нахальства и состояния, когда наплевать на все. По поводу трудовой книжки я ляпнул, что утеряна, так в отделе кадров даже предложили помощь в ее восстановлении. Так и вылупился из Лехи Пригова самый законопослушный гражданин. И никому он оказался не нужен и мог катиться куда подальше со своей зазнобой! На деле не все, в общем, было так гладко, но я тогда этого не знал. Я вкалывал до седьмого пота, лишь бы притащить в дом побольше, на автоматизме своей прежней семейной жизни: большая получка – любящая жена. Но с Анжелкой все выходило по-другому. Первое время она, правда, как и я, летала на крыльях рядом со мной, но не вместе. И не моя «степенная» жизнь, и уж тем более не моя получка радовали ее. Она именно летала на крыльях любви, и ее беззащитные детские глаза сводили меня с ума. Анжелка оставила работу, бросила даже свои карьерные планы, ссылаясь на свой «преклонный» возраст. Ей и впрямь было чуть за сорок, но мы оба знали, что возраст – пустая отговорка. Захоти она – с ее походкой, фигуркой, нежным полудетским профилем – ее приняли бы куда угодно. Захоти открыть агентство – я расшибся бы в лепешку, чтобы все у нее получилось! Просто все стало ненужным – и такой значимый и манящий прежде подиум, и развитие западной моды. И, как ни страшно, я сам стал ненужным ей – единственной моей женщине на свете! У нее появился кто-то другой…

Я боролся. Я хотел узнать о нем все. Мы тем не менее продолжали жить вместе, Анжелка не гнала меня, хотя часто пропадала куда-то. И я догадывался куда. Жестокости в ней совсем не было. Да и он, как я со злорадством догадывался, не очень-то звал ее к себе. Не мог и я бросить ее и уйти, ведь материально моя ненаглядная целиком теперь зависела от меня, что доставляло мне хоть и мучительную, но радость.

Вместо прежнего интереса к развитию моды я подметил в ней интерес к политическим событиям. Общения Анжелка никогда не любила, так что при полном отсутствии болтливых подружек я, хоть и ненадолго, становился ее собеседником. С политики она перекидывалась на жизнь городского дна. Почему-то ее заинтересовала проституция. Одно время она неустанно расспрашивала меня о моих любовницах-проститутках: не беседовал ли я с ними «за жизнь»? Как я думаю, из какого слоя общества они в большинстве своем берутся?

Однажды поздно вечером я нашел ее горько плачущей со стаканом джина «Бифитер» в руке. Анжелка прижалась ко мне, как давно уже этого не делала, и горестно призналась в том, сколько постелей пришлось ей пройти, ей, безродной девчонке, без всяких протекций и связей, чтобы попасть на московский подиум, и как это было гадко. Я знал, что у нее было много мужчин, и мысль эта мучила меня невыносимо. Я научился утешать себя тем, что она просто жертвует собой ради карьеры, и только со мной она – по любви. Но слушать ее плач я не мог. Усталость разом слетела с меня. Я выкинул бутылку, швырнул Анжелу на кровать и впервые дал ей пощечину – скорее оплеуху. Вид ее багровой щеки и трясущихся губ выгнал меня из дома в промозглую осеннюю ночь. Я не смог даже напиться, думал только о ней и о преступлении, которое только что совершил – именно совершил, свалял дурака, ударил ребенка, – и чувствовал себя по уши в дерьме. Под утро робко вернулся, юркнул в постель, радуясь, что она уснула. А наутро она сама попросила у меня прощения. И никакой другой жизни – жизни без нее – у меня не будет и быть не могло. Я это знал – вот и растягивал ту последнюю, прошлогоднюю осень.

В ту осень она снова принялась рассказывать мне о вас. О том, как она влюбилась в тебя, Кир, еще в первом классе и однажды выкрала твой портфель на перемене, а после урока снова подсунула его тебе в парту. И на обложках всех своих учебников ты читал слова «я тебя люблю» и не мог понять: кто это пишет? Рассказывала о ваших лыжах в скверике, идущем от школы до нашего желтоватого домишки. Тогда я и поведал ей про костер, который вы развели как-то у нас во дворе. Я внимательно слушал ее, но знал, что дело не в тебе, Сотников. И довольно скоро вычислил Дэна. Дэна Забродина. Специально ходил в вашу редакцию посмотреть на него – и удивлялся: маленький, головастый, физия, правда, ничего, но куда до меня, спортсмена и плейбоя!

Легче мне от этого не стало. Я всегда знал, что не может любовь принадлежать одному человеку. Мука в том, что сам я принадлежал любви. Следил за Анжелиной радостью, и хотел сохранить ее беззащитное сердце, и одновременно хотел убить ее, чтобы покончить все разом. И то и другое удушало меня своей невозможностью. А потом, этой зимой, – в ней вдруг словно выключили невидимую лампочку. Жизнь «придонной» Москвы разом перестала интересовать ее. Она перестала закрываться от меня в кухне с мобильником, исчезать по вечерам и на выходные.

И все это, все это я мог бы пережить. Пережить, зная, что все равно никого, кроме меня, с ней рядом нет. Но случилось страшное: она перестала быть самой собой. Сука-любовь выкрала ее душу. Анжелка сгорбилась, потемнела, походка ее стала неуверенной, она шла теперь так, словно приволакивала непослушные ноги. И глаза её, беззащитные детские глаза, будто ослепли. Живое улыбчивое детство ушло из них – и глаз на ее лице не стало. Моя любимая превратилась в потаскушку, усталую дешевую шлюху. Как раз такую, каких я особенно любил в своё время мешать с грязью.

И наша жизнь кончилась.

Кончилась сука-любовь.

И теперь я просто не могу «уйти» раньше ее. Я знаю, она жива. В нашей квартире я остался один. Я прощупал ходы назад, к братве, и узнал, что Стас погиб, и все думают, как удачно я все подстроил, если выжил. Выяснил, что все его бумаги сгорели, так что и в этом с меня взятки гладки. Эх, брателлы, знали бы вы, как мне на это наплевать! Я снова вернулся к старому. Жаль, бригада наша распалась. Но я тут же сколотил другую. Бабла у меня на все хватает. Баб я теперь видеть не могу, ничего особо не надо, так что заначка растет. Недавно Анжелка опять появилась. Плакала, что убила его, Деньку Забродина. Что подбросила к телу волыну с твоими инициалами, хотела, чтоб на тебя подумали. Анжелку я жалею. На тебя бы и подумали, да уж больно въедливый и недоверчивый этот Коротков, скотина! Вот и пришлось брать тебя, получать твое «чистосердечное» и отправлять его начальству, чтоб быстрей дело закрыли.

Зла я на тебя не держу, может, тебе и скостят срок, все-таки ты человек известный. А Анжелку мне, сам понимаешь, сдать нельзя. Так что хочешь – сразу пиши «чистосердечное», хочешь – посиди на игле. Времени у нас в обрез. Дня три от силы. Пока длится твоя подписка о невыезде. Вот так вот, братан…

Пригов снова откинулся на спинку стула и снова закурил. Где-то с середины рассказа глаза его начали тускнеть и затягиваться рыбьей слизью, а лицо – принимать прежнее хамовато-брезгливое выражение. Даже голос поменялся, снова становясь глуховато-невыразительным. Передо мной, как и вначале, сидел человек, у которого что-то главное в этой жизни украли. Человек, который много мучился и унижался сам, чтобы обрести «право» мучить и унижать других. Человек, который уже не откажется от этого права.

Он встал, Вован тотчас очутился рядом. Вдвоем они заломили мою руку, тонкая игла с обжигающим снадобьем вошла мне в вену. На миг мне стало знобко, потом сладкое тепло разлилось по всему телу, и я погрузился в наркотический сказочный сон…

Мне снилось, как однажды в сентябре (мы уже учились в седьмом классе) мы, все вчетвером, слиняли с уроков и убежали в Лужники, где проходил очередной московский кинофестиваль. В то время фестивали были событием, люди давились за билетами и просиживали по многу часов в кинозалах. Для нас все случилось впервые, и впервые Лужа предстала в совершенно новой роли: вся арена заставлена рядами зрительских кресел, зрители снизу доверху усеивают трибуны, и лучшие зарубежные фильмы идут с синхронным переводом на огромном экране. Именно с тех пор в мою память врезалась фраза: «Кинокомпания «Метро-Голдвин-Мейер» представляет…»

Места наши, как и в жизни, оказались на самом верху, под крышей, – солидный же зритель предпочитал тесниться на нижних местах как более престижных. Так что мы расположились с комфортом, сидели с ногами на деревянных скамьях, обняв колени.

Кроме неиссякаемого интереса к самым разным людям, я с детства имел одну неистребимую особенность: попав на долгожданное мероприятие – в кино или театр, концерт в консерватории, даже иногда на дискотеку, – я полностью умел «выключать» на время окружающих, с их болтовней, чихами и репликами не по делу. Они исчезали из моего пространства, и я оставался наедине с пьесой, фильмом или музыкой. Я полностью погружался в них, проживал отдельную жизнь вместе ними и совершенно не учитывал, кого кто играет в фильме или пьесе и кто исполняет музыку. Не было актеров и исполнителей, были я – и автор, и именно поэтому лучшее из виденного и слышанного прочно оседало в моей памяти.

На фестивале мы провели целую неделю, полностью оторвавшись от уроков. Я впервые познакомился с Кеном Кизи и Милошем Форманом в «Полете над гнездом кукушки», с очень искренним турецким фильмом о запретной горькой любви девочки и мужчины из разных семей. Фильм назывался «Яс меди» – «Лето кончилось». А еще – с трагическим детством последнего китайского императора – беззащитного ребенка, которого верные слуги прятали от посланцев жестокого узурпатора, занявшего трон…

Закончилось наше приключение, как и обычно, большим скандалом, и злобная Ж-2 ходила жаловаться нашим родителям и добилась их полного понимания и категорического запрета на наши встречи и у моей матери, и у Венькиной Валерии Васильевны, большинством голосов поборовших робкие возражения Антонины Петровны. Но этот запрет мы кое-как обошли, а фестивальная неделя оказалась такой длинной, незабываемой, подарившей нам понимание без слов, без жестов, одними глазами или улыбкой…

И в сладком наркотическом сне я опять вернулся в наше детство, опять был с единственной рыцарской Дружбой и единственной Любовью, и опять плакал над самым горестным фильмом – «Осенняя ярмарка». Кажется, немецкой киностудии… Фильмом о том, что настоящие яркие праздники случаются у нас редко, чаще всего в детстве или в юности, и потом никогда не повторяются…

Были и другие сны, и во всех них я двигался легко, молодо, без всякой поддержки, и все мне удавалось… Когда я просыпался, вездесущий Вован подтаскивал мне утку, кефир и кусок хлеба. Он что-то недовольно ворчал, но я не слушал его. Стоило мне доесть все это, и неизменный тонкий шприц наполнял едковатым, но с каждым разом все более желанным снадобьем исколотую вену. Озноб, тепло по жилам – и я проваливался в благословенное и сволочное детство…

Сколько прошло дней и какие события происходили в это время – не знаю.

Не знаю, подписывал ли я чистосердечное признание в убийстве Дениса Забродина или мои похитители потеряли терпение и собирались вколоть мне дозу вечного сна…

Глава 14

Позови меня с собой…

…А потом я открыл глаза – и увидел Ероху. Да-да, Вениамин Сергеевич Ерохин, москвич, 1960 года рождения, русский, неженатый, нарисовался перед моими красными воспаленными глазами собственной персоной. И с улыбкой на радостном, как блин, лице.

Сначала я решил, что меня докололи до явного бреда. Что, впрочем, как и все с недавних пор, было мне глубоко фиолетово…

Я поднял слабую руку и попытался ущипнуть себя, но рука моя оказалась перехвачена настоящим мужским пожатием, а затем верный мой дружбан стиснул меня так крепко, что я не только пробудился окончательно, но и окончательно поверил, что все это – не сон. И мои тайные надежды, как в детстве, что добро обязательно победит, что как-то вдруг меня найдут и наше детское братство, как всегда окажется рядом и выручит мою непутевую головушку, – мои надежды самым позорным образом навернулись на глаза крупными слезами…

А Венька, тоже как-то подозрительно пряча свои глаза, принялся хлопотать, отвязывать меня от моего последнего, как думал я, ложа, излишне суетясь и рассказывая обо всем без остановки…

Голову мою еще кружило ядовитым дурманом, и полностью вникнуть в рассказ Вэна я не мог, как ни старался. Слух выхватывал отдельные фразы, к счастью, достаточные для самого приблизительного объяснения происходящего:

– Понимаешь, Кир, сначала я преспокойно отсиживался в своей норе, присматривал за Колькой и Бесси и ни о чем не волновался. Потом мне позвонила Марина… Марина Марковна Сурова, твоя главредша. Голос ее мне показался таким страшным, дрожащим, со слезами… Спрашивала, есть ли у меня связи в милицейском руководстве, жаловалась, что никто не может тебя вызволить…Что тебя подозревают в причастности к смерти Забродина… Чуть ли не в его убийстве. Я кинулся обзванивать родителей пациентов, тех, кто чином повыше, пытался связаться с ней, но ее номер стал недоступен… А время-то идет! Собрался уже ехать сам, стал инструктировать Коляна… Тут позвонила Ирина, бывшая жена Забродина. Что, дескать, следствие приостановлено из-за аварии, что ты лежишь в больнице со сложными переломами и нужны хорошие хирурги… Я понял, что на расстоянии тебе ничем не поможешь. Звонил тебе, но номер не отвечал… А потом меня нашел капитан Коротков и сообщил о твоём похищении. Тут уж я помчался в Москву, заметался, зашел даже к Полине Андреевне, да только зря перепугал старушку… Встретился с Ириной, она рассказала все, что знала, о своем бывшем муже, даже о вас с ней… Она упорно твердила про какую-то фотографию у мужа в квартире, будто бы очень важную… девочка с темными косичками… Я чуть голову не сломал, перебрал в памяти всех наших знакомых.

…А потом позвонила она сама – Анжела. Помнишь, в начальной школе, Анжелка Янович, черненькая тихоня, «кухаркина дочь», как говорила моя мамаша Полине Андреевне. Она хвостом ходила за нашей троицей, а мы не принимали девчонку в свои «мужские» игры. Хотя втайне я жалел ее. Ведь ее не любили девчонки в классе, и мне нравилось, как спокойно сносила она их неприязнь… Ну, да сейчас не об этом!

Меня сразу поразил ее голос. В отличие от Суровой, от Ирины, от всех, с кем приходилось мне общаться в последнее время, Анжелка говорила совершенно спокойно. Та самая ее детская стойкость почудилась мне в этом…

Янка – как я звал ее про себя – сообщила, что к убийству Дениса Забродина ты не имеешь никакого отношения, что она лично знает убийцу и «обязана внести в дело ясность». Что в настоящее время ты находишься в «норе» Алексея Алексеевича Пригова, которого я, быть может, вспомню (я не вспомнил). Что Пригова она берет на себя (так и сказала: «Беру на себя»), что нам с тобой никто не помешает покинуть его квартиру… И последнее: она очень просит нас вместе встретиться с ней…

Только тут ее голос сорвался, и связь прекратилась. Я ринулся за тобой по названному адресу, а по дороге мне позвонил твой следователь – капитан Коротков – и все объяснил.

– Что объяснил, Венька? – я уже сидел, опираясь на спинку кровати в наспех натянутом с Венькиной помощью спортивном костюме. Дурманный кайф постепенно отходил, и реальное самочувствие возвращалось, самое прескверное. Меня колотила ознобная дрожь, а кости ныли, как при тяжелом гриппе. Высовывать нос в таком состоянии на позднюю октябрьскую сырость категорически не хотелось. Но следующие слова Веньки жестко, одним махом, включили мой рабочий автоматизм. Я взял костыли (мои похитители заботливо прихватили их из больницы) и понял, что поплетусь куда угодно, буду идти под промозглым дождем, буду слушать столько, сколько понадобится, пока сам не свалюсь рядом с Анжелкой, тихой черненькой девочкой, каждое утро прибегавшей на уроки раньше всех из маленькой школьной привратницкой…

Вот что успел еще досказать мне Ероха, вытаскивая меня на заплеванную лестницу хрущевки и практически на себе снося вниз с пятого этажа:

– Понимаешь, Кир, Анжелка… она сейчас там, на Крымском мосту… Там все: милиция, «Скорая», «Дорожный патруль» или хрен знает еще телевидение какое… Она сидит на верхнем пролете моста и ждет нас с тобой на переговоры… Нас с тобой, и больше никого. И если мы не поторопимся, ее затравит эта оголтелая толпа, ее просто сбросят вниз своим жадным злорадством… Давай поторопимся, Кир!

…Номера ерохинской «девятки» были известны патрульным заранее. Нас пропустили без малейшего промедления. У пролета моста уже стоял специально приготовленный для меня аварийный подъемник. Здесь действительно были все. Капитан Коротков дружески улыбнулся мне. Леха Крылов, тот самый дежурный из ментовки, поднял вверх руки, приветствуя. Все это походило на мой длящийся наркотический сон. Стемнело, и дождь разыгрался не на шутку, но огромная толпа за оцеплением не расходилась, и даже зонтов почти никто не раскрывал. Перебегающие вспышки патрульных и «Скорых» машин выхватывали из тьмы слепые запрокинутые лица с открытыми черными ртами. «Матюгальник» крутого милицейского чина непрерывно подавал четкие команды. Одна за другой подъезжали машины разных телеканалов, норовя высадить репортерскую братию поближе к месту событий. Напряжение словно хранило людей от холода и дождя. Одних – боязнь за свои погоны, напор, держащий ситуацию под контролем. Других – ненасытное любопытство, обывательская жадность до зрелищ. А зрелище и впрямь было какое-то нереальное. «Матюгальник» хрипел, машины сигналили, толпа непрерывно гудела, и опять я вспомнил почему-то про пчел в переполненном улье…

И надо всеми, на арке моста, выхватываемая светом прожектора, тонкая беззащитная фигурка, которая хранила полное молчание – не звала, не плакала, ни о чем не просила, – одна вверху на ветру и под проливным дождём…

Она ждала нас.

Глава 15

Приду туда, где ты нарисуешь в небе солнце…

Ну что ж, Сотников, тебе не привыкать карабкаться по самым немыслимым высотам «ради нескольких строчек в газете». Мы с Венькой залезаем в подъемник, он – рядом с водителем, я – в открытую всем ветрам кабину. Роль Веньки крайне важна: он должен следить за водителем, помешать любым его необдуманным действиям, кроме самых простых: подвез – отъехал; затем, вероятно, забрал и отъехал уже окончательно, дабы не спугнуть Янку.

Пока все шло как по маслу. Подъемник выкрутили до отказа, и вот я, уже неуклюже и позорно отклячив зад, с трудом ползу по головокружительному металлическому изгибу того самого моста, по которому я неоднократно ходил, добираясь до Тульской улицы. Мы с ребятами в шутку окрестили его «Крымтатар». Грандиозный Крымский мост с плавными металлическими скатами, коими я привык любоваться снизу, из окна своего железного коня. А теперь я боялся взглянуть вниз, матеря тяжеленный гипс и мокрое скользкое железо. И только тот самый автоматизм, чувство собаки, идущей по следу, намертво «приклеивало» меня к арке. В другое время я вряд ли удержался бы здесь, даже будь у меня вдвое больше здоровых рук и ног! Но сейчас меня не только «приклеило» намертво, но и позволило-таки доползти до небольшого отрезка на самой верхотуре, казавшегося почти прямым и широким, точно садовая скамейка, на которой так и подмывало усесться, свесив ноги. Мне-то с моим гипсом едва удалось притулиться здесь полулежа, а вот худенькая фигурка Янки в темном плаще заняла именно такую позицию. Казалось, что ей совсем не страшно, не холодно, не скользко, словно она просто-напросто назначила мне здесь самое обычное свидание.

А наша беседа и впрямь получилась такой, словно мы на свидании. Я забыл про дождь, про свой гипс, про то, где мы находимся, и сам почувствовал себя именно на свидании. На свидании с Янкой. На свидании с Нескучным садом. На свидании с нашим сволочным и благословенным детством…

Совсем стемнело, но я почему-то ясно видел Анжелкино светлое лицо с безднами глаз, поднятое мне навстречу. Какой красивой она была, пока молчала! Затем заслонила полой плаща сигарету, щелкнула зажигалкой и, затягиваясь, заговорила. И сразу же изменилась. Не только голос, но и его интонация сразу неуловимо изменили ее. Легкая хрипловатость, резкие складки в углах губ, глубокая складка между бровями… Передо мной была уже не слишком молодая, усталая, как-то излишне опытная женщина, которую не пощадила жизнь…

И все же я, как в запах полуувядших цветов, погружался в ее слова. Мы снова были вместе, там, во дворе нашей старой школы, где весной желтели одуванчики, а весь октябрь мы собирали кленовые листья, разноцветные, кружевные и тонко выписанные, словно осень специально готовила их для наших любимых уроков рисования…

– Наконец-то я тебя дождалась, Сотников! Столько лет… А все-таки дождалась! И мы действительно можем сейчас целоваться до одурения, пока не слетим в воду. Ах, как я мечтала об этом в первом классе… Помнишь, когда я выкрала твой портфель с учебниками! Мечтала я, а получила Майка. А мы ведь с ней даже не совпали по времени – я осталась там, на набережной Мориса Тереза, а она пришла уже в Лаврушинский! А куда делась моя первая любовь? Ведь я не то что дотронуться, а даже смотреть на тебя не могла без дрожи! Мне кажется, она так и осталась там, в одуванчиках и кленовых листьях, – она осталась, а горечь ушла в мою жизнь…

Приезжая девчонка, лимита, с матерью-дворничихой, чужая и этому мегаполису, и этому элитарному классу, и вашей мушкетерской компании, никому и никогда не нужная. Как же я кусала губы до крови, когда узнала – мать, подвыпив, ругалась во дворе, – что с пятого класса, с переездом, девятнадцатая спецшкола мне больше не светит! Я не плакала, я уже знала: Москва слезам не верит.

Первого сентября я отправилась в захудалую школку на Овчинниковской набережной, в которую собрали всю окрестную шпану. Не было там знающих, добрых учителей, не было настоящего английского, не было вас, мушкетеров. Зато гадкого житейского опыта я набралась здесь по самые уши.

В классе меня не приняли. Дразнили принцессой. Лестное вроде бы прозвище в устах моих одноклассниц звучало такой издевкой, таким принижением, что после пятого класса я совсем перестала перечитывать сказки: не могла поверить в счастливую жизнь сказочных принцесс. А в седьмом моя «полуподруга» Любка Орлова, кроме имени не имевшая ничего общего с великой актрисой, пригласила меня как-то к себе домой. Жила она в страшных трущобных коммуналках за репинским сквериком. Темнело рано, и под аркой, ведущей в ее двор, нас грубо облапали местные мальчишки, а когда мы вырвались и добежали до ее квартиры, в темной прихожей нас встретил ее старший брат, безногий инвалид. Здороваясь, он присосался ко мне слюнявыми губами, обдал запахом пива, воблы и лука. Мне стало противно и страшно. Я боялась оттолкнуть его, и неведомо каким чудом в тот раз – первый и последний – я сбежала из этого дома, и от Любки, и от любой дружбы в своем постылом классе. Все они казались мне какими-то полуживотными. А меня, как я думала, ждала вычитанная в книжках и подсмотренная в вашем братстве совсем другая жизнь…

Школу я закончила одновременно с вами, в семьдесят седьмом году, а так как в первый класс мать отдала меня раньше срока – некому было сидеть со мной дома, мне к моменту окончания школы еще и шестнадцати не стукнуло. Ну, шестнадцать не шестнадцать, а «держать взрослую кобылу на своей шее» мать не собиралась. Мне пришлось идти работать. По огромному блату мать пристроила меня секретаршей в захудалое издательство, на время декретного отпуска штатной сотрудницы.

Помню, какой замшелой сразу показалась мне молодая еще женщина, передававшая дела. Она с восторгом делилась со мной «изюминкой» своего труда: дырокол должен стоять справа, удобнее под правой рукой. Авторов лучше просить делать пометки в гранках не ручкой, а карандашом. А здесь, в столе, лежит особая резинка, которая стирает карандаш без следа. Если же помечать ручкой, нужно будет забеливать, подбирать тон в цвет бумаги, иначе будет заметно.

Все эти мелочи она перечисляла битый час с каким-то вдохновением, а умные слова – «автор», «гранки», «править материал» – и вовсе произносила с придыханием. А мне казалось диким, что женщина, готовясь к самому важному событию в своей жизни, думает не об этом, а о каких-то злосчастных проблемах, резинках и дыроколах, состаривших ее до срока.

Каким чудом я продержалась в редакции чуть больше четырех лет, и теперь не знаю. Видимо, просто не могла слушать нытье матери, что «в доме шаром покати, а здоровая кобыла дармоедкой выросла».

Единственное, что я вынесла оттуда, это странное чувство, не оставляющее меня с тех пор: ощущение внутри себя чего-то самого главного, чего-то живого, родного и светлого, что нужно прятать и беречь – и от ругани матери, и от нотаций начальства, и от серой паутины, висящей в редакции в углах и как будто на лицах безвозрастных женщин в серой безликой одежде…

Самым радостным стал для меня день, когда мне сделал предложение один из тех самых «авторов», чьи пометки стирала моя предшественница. Нет, не руки и сердца, разумеется, и любви никакой там не было, да и сам автор – толстый, обрюзглый, с желтоватыми табачными пальцами – вызывал только страх и брезгливость. И все-таки внимание его оказалось мне неожиданно приятным. Ведь это был известный человек, завсегдатай «светской суеты», как он выражался, и для безродной редакционной простушки его предложение действительно прозвучало как гром среди ясного неба! Вся редакция, на всех четырех этажах, на миг замерла и дружно выдохнула, когда товарищ Хржановский – тогда все еще были товарищами – пригласил приблудную секретаршу Янович «попробоваться» в модельное агентство! Да-да, ни много ни мало! В то время, в восемьдесят втором, в Москве их можно было пересчитать по пальцам. А о карьере модели во все времена мечтает каждая девчонка!

Конечно, мне это казалось просто чудом. Как говорил Хржановский, «вашу красоту огранят, как чистый бриллиант»! Конечно, мне поверилось, что я сумею сказать слово в мире моды, что наконец-то меня увидели, что там, в этой «светской суете», как раз и свершаются настоящие сказки, и живут настоящие рыцари, принцы и принцессы! Конечно, я сняла квартиру и переехала от матери, впервые преисполненной гордости за «свою кобылу», и на крыльях Синей птицы, птицы Счастья, улетела из редакционной паутины!

Но несколько моментов в этой новой жизни раз и навсегда научили меня простой истине, что любая медаль имеет две стороны и что ровно в двенадцать часов карета Золушки превращается в тыкву…

Ведь новое мое место стоило очень дорого… И два раза в неделю в моем уютном съемном гнездышке по-хозяйски стряхивал пепел куда попало вовсе не принц из сказки, а обрюзглый прокуренный Хржановский.

С ним я потеряла невинность, с ним узнала обычную человеческую «любовь», с запахом пота и грязных носков, с вонючими поцелуями и тошнотворным минетом, с постоянной слежкой и унизительными отчетами о потраченных деньгах. А несколько минут прохода по подиуму, по «языку», как мы говорили, с лихвой компенсировались «милыми» выходками заклятых подруг, вроде подпиленного каблука или перца в трусиках! И все отчаянней защищалось от мира то самое ощущение внутри себя живого, улыбчивого, светлого и радостного. Как будто маленький ребенок смотрел на эту жизнь откуда-то изнутри – и так важно казалось уберечь его от этой грязной жизни!

С Лехой, Лехой Приговым, я встретилась на фотосессии на Кубке Кремля. Он тогда занимался теннисом и был на отличном спортивном счету. О том, что он женат, речи как-то не заходило. Да я и не зарилась на семейный очаг. Просто в моей жизни появилась маленькая отдушина. Вместе мы прошлись и мимо нашей старой начальной школы на набережной Мориса Тореза, где давно уже не учились дети, мимо нашего домушки (я еще жила с матерью) при входе во двор школы. Посидели на лавочке среди густых одуванчиков. Прогулялись до вашего Дома на набережной, поели мороженого возле кондитерской фабрики, на островке, где сейчас уродливо торчит Петр Первый, изделие Церетели.

Правда, гуляли мы с ним недолго. Ненароком как-то столкнулись с его благоверной, и, кажется, дома Леху ждала грандиозная выволочка. Так наши прогулки и сошли на нет. Так и не исполнилось мое заветное желание – встретить тебя или Стаса или хотя бы Веньку, «друга индейцев»!

Вроде ничего особенного не было в этих прогулках, а без них мне стало совсем одиноко…

А модельная жизнь шла своим чередом.

С каждым днем, с каждым годом та самая сияющая приманчивая суета светской жизни, с красивыми нарядами, цветами, музыкой и шампанским, с пирушками до утра и шикарными машинами с водителем по пути к чужим шикарным апартаментам, все больше оборачивалась ко мне и другой своей стороной.

Я научилась видеть, как фальшивы радушные улыбки, какой ценой заплачено за роскошные туалеты, колье и машины с водителем. Лет через десять я поняла, что так называемый «мир моды» – так же зауряден, сер и неинтересен, как и мое издательство. Что принцы и принцессы здесь – такие же фальшивые, какой я была сама в начальном классе. Что почти все здесь продается и покупается и человек ценен лишь настолько, насколько богат и известен. А выпасть из этого круга, втянувшись в его сверкающую круговерть, так страшно, что многие сами провоцируют скандалы, суды, не стесняются показывать самое грязное белье, лишь бы «оставаться на слуху и на виду». Ведь жизнь немыслима для них без обожаемых и ненавистных шумихи и блеска. Мне хотелось вырваться из этого жестокого кукольного театра. Но куда? Опять к матери, в дворницкую? Вряд ли она была бы рада…

Шло время, я становилась старше, и все дороже делались моя машина и квартира, и все противнее – смеющиеся Хржановские. И уже не улыбался, а плакал маленький беззащитный ребенок в моем сердце…

И все же иногда мне казалось, что все хорошо. Я, безродная, «лимита», добилась всего сама, живу в Москве, в самом центре, давно не хожу пешком, у меня красивая дорогая одежда, я часто бываю в самых престижных ресторанах. Мать хвастает мной соседкам и далекой белорусской родне, в школе на Овчинниковской набережной моя фотка висит на Доске почета. У меня берут интервью, меня снимают для газет и журналов и часто узнают на улицах. Отличным завершением моей карьеры станет удачный богатый брак и семеро детей по лавкам.

Завершением? А разве жизнь за тридцать уже подходит к концу? Чего же тогда так страшно не хватает мне? Почему кажется, что все настоящее еще и не начиналось, как будто занудное, заунывное предисловие никак не перейдет в удивительную повесть? Неужели последним настоящим, что было в моей жизни, остались прогулки мимо Дома на набережной к кондитерской фабрике и уродцу Церетели, желтые одуванчики и рожок мороженого за пятнадцать копеек?

И тут, словно подслушав мой внутренний монолог, в моей жизни снова появился Пригов.

Глава 16

Чистосердечное признание

Янка прервалась и зашуршала насквозь мокрым плащом, стараясь прикурить сигарету. Но руки ее так дрожали, что и сигарета, и спички тотчас размокшим комком сорвались в темноту…

Дождь не лил даже, а просто стоял стеной. Я тоже напрочь промок, но слова Янки были так горьки, что хотелось распахнуть куртку и рубашку, подставить голую грудь ледяному душу, лишь бы отвлечься от подступающей, такой знакомой мне и такой непереносимой душевной боли. Мы оба плакали, а может, то плакал дождь, хлеща по нашим мокрым лицам, плакал о горестных странниках на запутанных тропах судьбы…

– Ну что ж, Кирюха, потерпи, не так уж много времени у нас в запасе – двоих невлюбленных высоко в небе на романтическом свидании! Я и забыла, как произносятся такие песенные слова… Давно уже приходится пользоваться словами погрубее и попроще.

Итак, в моей жизни опять появился Пригов. Сначала вместе с ним вернулась надежда – вспомнить чувство, водившее нас вместе подземным переходом от желтого домишки к Дому на набережной и дальше, к кондитерской фабрике, где тогда и в помине не было уродливого творения Церетели… Потом мне стало жаль Лешку, беззащитного, как все мы в этом мире. Так мы и оказались вместе. Правда, когда очередной Хржановский узнал, что у меня живет мужчина, роскошные апартаменты показали нам фигу. Но Лехе поначалу так казалось даже удобнее – легче затеряться подальше от бывших «коллег». Вот мы и сняли квартирку на втором этаже «хрущобы», построенной в свое время для фабричных рабочих. Комната, кухня и совмещенный санузел – по тем временам недорого, всего за триста баксов. А засранный подъезд, наглые тараканищи и пьяные гульбища над головой пришлись как подарочек от фабричного начальства!

Так что ездить на показы сделалось настоящим приключением: доезжаешь на машине до «Кантемировской», там в кустиках переодеваешься в «светские» шмотки и рулишь дальше на Тверскую как ни в чем не бывало.

Леха боялся высовываться из дому, так что моя работа осталась единственным, что нас кормило. И если он уже успел напеть тебе байку, что содержал московскую модель, постарайся поддакивать ему и дальше, как делала я все эти годы!

Сороковник – неотмечаемый возраст – меня только подмял, и держаться на плаву приходилось дорогой ценой! Восемь кусков контурная пластика губ, двенадцать – один сеанс мезотерапии, триста рубликов – восемь минут в солярии! Не говорю уже, сколько нужно отстегивать нашему швейцару, чтобы перед показом, стряхивая щеточкой снег с воротников VIP-персон, он ронял вроде бы невзначай: «Говорят, сегодня наша Анжелка будет просто пальчики оближешь!»

Вот и катилась моя жизнь по наезженной колее – от одного Хржановского к другому. И все это втайне от моего «рыцаря», в случайных номерах, в чужих постелях, с каждым годом все слюнявее и грязнее. Дни пролетали в суете, в безостановочной беготне: с работы – на «заработки», с «заработков» – домой, к моему затравленному отшельнику, к портнихе или по магазинам. Слава богу, хоть Леха не злился на полную неустроенность нашего быта, а искренне думал, что именно такую жизнь и ведут все настоящие «примы» и «звезды искусства». И мне хватало сил никогда даже словом не намекнуть на настоящую жизнь этих самых «прим» и «звезд», жизнь, в которой дорого оплачивалась каждая минута на подиуме или на сцене! Не намекнуть на липкий страх, каждое утро мешающий сразу заглянуть в зеркало – сколько морщин там прибавилось? На мучительные часы у косметолога и массажиста, болючие лифтинги-уколы, химический пилинг, от которого кожа сходит коричневой коркой, и регулярное выламывание суставов и безжалостное охлопывание с головы до ног – чтоб не терять гибкости и стройности.

И вся эта стройность, и гибкость, и нежность линий, и тонкость ароматов служат вовсе не для желанного принца, который носил бы тебя за это на руках, а для жирного, неопрятного, воняющего из всех отверстий «папика» – только чтобы он пришел еще раз, чтобы небрежно засунул за лифчик зеленую купюру, уходя…

И с каждым днем, с каждым разом его вонючий запах и сальная похоть въедаются в твое тело, въедаются в самое твое нутро и там выжирают все твое живое, детское, что так отчаянно хранилось там. Зачем? Для кого? И снова нелюбимое прозвище «принцесса» произносится в твой адрес так, как давным-давно, в первом классе. И звучит оно как скверный синоним тогда еще незнакомого слова «шлюшка»…

Да-а, так и шли у нас дела, Кирюха, и заботило меня тогда уже только одно: чтобы внешне все выглядело как прежде, чтобы мои имя и фото так же мелькали в газетах, чтобы так же гуляли скандальные сплетни и так же восторженно отзывалась мать в своей сторожке, стоило мне небрежно позвонить ей. Еще бы – утешение старости, гордость фамилии Яновичей, чуть ли не честь белорусского флага! Легко же она забыла то время, когда я действительно еще хотела стать «утешением», «гордостью», «честью», верила, что за все воздастся по заслугам и у матери еще будет время изменить свое мнение обо мне. А менять пришлось, ведь тогда дома меня числили «никем, ничем и звать никак», и я «сидела на шее», и «тянула из матери жилы», как самое настоящее «приблудное отродье»!

Вот так, Кир, даже у матери, с которой мы долго жили вдвоем, я числилась «приблудой». Что уж говорить о Москве, встретившей меня железным забором и скрипучей дверью привратницкой.

Янка опять умолкла и прямо заглянула мне в глаза. Неостановимый дождь, ледяной холод и душевная боль точно ввели нас обоих в состояние транса. Я вытянулся и прижался к ее плечу, мы сидели рядом на плоском пилястре колонны, держащей тяжелые округленные штанги опор моста. Мы сидели рядом, но уже не здесь, а на заднем дворе нашей школы по набережной Мориса Тореза, в зарослях сочных толстых лопухов и зеленых с золотом одуванчиков. И оттуда, из восьмилетнего детства, смотрели на меня темные глаза и улыбались беззащитные детские черты моей так и не состоявшейся детской любви, немыслимого подарка нашего сволочного детства…

Глава 17

Сука-любовь

Так и не знаю, какой тайне улыбались тогда снова ставшие детски беззащитными знакомые Янкины черты, какому далекому солнцу под ледяным осенним дождем…

– Да, Сотников, Москва не хотела замечать меня, так же как и ваша благородная мушкетерская троица. И все же именно ты и связанная с тобой радость не дали мне потерять то главное, живое, что я ощущала как настоящую ценность в своей душе. Не дали сломаться, стать как все, поверить, что я – «ничто, никто, и звать никак». Что я не заслуживаю лучшего, чем слюнявый поцелуй Любкиного братца-инвалида в прихожей, чем жизнь самой Любки, и Лехи Пригова, и даже моей матери. Или, не знаю, что хуже – возненавидеть этот самодовольный город, не верящий слезам, город, готовый даже на самой вершине подставить приезжему чужаку сокрушительную подножку…

Но всего этого не случилось. И к моменту окончательной встречи с Лехой я вполне твердо стояла на ногах, своим путем – пусть грязью и потом – пришла к успеху в жизни, стала гордостью близких и друзей и могла совершенно не зависеть от принятия или непринятия этого чужого и страшного и притягательного города.

В моей жизни были радости, я добилась возможности строить ее как хочу, я сводила с ума мужчин при встрече и пачками получала письма с признаниями в любви. Пожалуй, перспективный брак мог стать отличным завершающим штрихом в моей карьере.

Кандидатур хватало – только выбирай! Но такой удобный брак без любви означал бы для меня не столько завершение карьеры, сколько завершение самой жизни. Вот это и кололо, и пугало всего больнее. Старость? Да мне тогда еще и сорока не исполнилось! И все мои пройденные дорогой ценой ступеньки, ведущие, как я наивно думала, к счастью, оказывается, вели всего-то к размеренной сытой старости!

Старости в сорок лет! Нет, лучше уж было тянуть лямку с Лехой Приговым, помня наши щемящие прогулки до кондитерской фабрики. Лучше уж было каждое утро с тревогой отмечать в зеркале новые морщинки и каждый год с грустью вычеркивать показы, куда меня больше не приглашали… Лучше уж было, как прежде, натягивать нос богатым папикам, оставаясь хозяйкой положения, чем стать подстилкой любого извращенца с самым соблазнительным штампом в паспорте! Да лучше уж вместе с Лехой – в петлю, наконец!

Вот тогда я и пристрастилась к джину. Сначала дорогому, из фирменных магазинов, а потом уж сходила любая дешевка в металлических банках. Сначала в строгой тайне от Лехи и от любовников, потом – выставляя напоказ свое пьяное скотство. Хотела бросить, но максимум, на что меня хватало, – день без спиртного. И отныне распорядок стал таким: в понедельник целый день проходил на показе, я крутилась и жеманничала, как девочка, в хорошем настроении от предвкушения скорого выпивона. Вечером заваливались в ресторан – или просто напивались с Лехой дома, следующий день тянулся, как резина, в муках борьбы с похмельем и дрянным настроением. Сил хватало в лучшем случае на один выход, и то не всегда. Дома мы мужественно пили лимонный чай и клялись «покончить с этого дня». Утром чувствовали себя гораздо лучше. Но нашего «героического» настроения хватало только до ужина. И так далее…

И как раз, когда меня вызвали для расторжения очередного контракта и я из последних сил приплелась в твою редакцию занять у тебя деньжонок, мы и встретились с Денькой…

Голос Янки дрогнул, и беззащитно задрожали губы. Мне так хотелось прижать ее крепко-крепко, укрыть от жестокого ледяного дождя нашей жизни, как я не сумел в свое время укрыть самое главное… Но, как и тогда, дождь жизни сковывал мои движения, и храброй маленькой девочке пришлось справляться самой…

– Конечно, вначале Дэн мне вовсе не понравился. Для бесплатной любви я привыкла выбирать высоких плечистых мачо вроде тебя, Сотник, прости за откровенность. А Дэн оказался ненамного выше меня, узкие плечи, широковатый таз, кривоватые ноги.

Я уже вполне могла смотреть на мужчин трезвым оценивающим взглядом. Мне понравилось его лицо, его мягкая улыбка и добрые темные глаза. К тому же, в отличие от его малолетних поклонниц, я сразу увидела, как он старается выглядеть уверенным внешне и как полон противоречий внутренне. Я ведь и сама была такой. Я не тянулась к нему, а сама могла стать опорой. И это привязало Дэна ко мне сильнее всего. Он в то время тоже увлекался рюмочкой, не умел справиться с собой, переставал верить в себя, как мужчина – и погрузился в меня полностью, охотно и безоглядно, как любимое дитя погружается в материнское тепло…

А для меня долгое время все это было не более чем увлечением. Вплоть до того случая в редакционном буфете. Вот пустяковые, казалось бы, мелочи порой неузнаваемо меняют жизнь…

Мы оба были на мели и питались редакционными обедами по Денькиным талонам. При всем своем внимании к людям, избалованный женским обществом Забродин официанток и поварих, казалось, просто не замечал. Они относились именно к тому грубоватому примитивному типу дам, который млел от его мягкой любезности и вульгарно вешался ему на шею в расчете на последующие «африканские страсти». А поскольку Денька вульгарности не переносил, а к «африканским страстям» давно был не способен, ему показалось проще отгородиться от женского коллектива буфетной показным журналистским высокомерием, довольно успешно державшим их на расстоянии. Так что холодность была взаимная.

И в тот день, когда мы особенно спешили, Деньку угораздило опрокинуть бутылочку с кетчупом на стол. Дежурила особо неприятная ему дебелая Зинка, никогда не удостаивавшая вовремя приносить нам заказ. Мы уже вставали из-за стола, и я нисколько не удивилась бы, оставь Дэн все как есть или прикрой для приличия салфеткой. В конце концов, такая уж у них работа… Меня просто сразило, когда он решительно помчался на кухню, в самую гущу разухабистых буфетных бабенок, смущенно выпросил там влажную тряпку и тщательно замыл стол, бегая к умывальнику. И только мое ошарашенное лицо заставило его так же смущенно пояснить:

– Зинка ведь всего третий день на работе, после аппендицита. Помнишь, я тебе говорил, деньги на передачку собирали? Пусть пока посидит в подсобке, ей и без нас уборки хватит!

Вот тогда мне стало ясно, что я пропадаю окончательно. А сколько раз он потом проявлял неожиданную заботу обо мне, дикую даже для верного Лехи Пригова! То относил любимые туфли в ремонт, уверяя, что они для меня счастливые. То вместо нудных нотаций просто из-под земли добывал нужное лекарство, после курса которого я даже смотреть на спиртное не могла!

И, конечно, я частенько теперь оставляла Леху в моей уютной норке и уезжала к одинокому Забродину, и жизнь снова взлетела до небес, как твои красковские качели. Дэн говорил, что, выпив, ты частенько вспоминал про них. Мужчины снова толклись вокруг, снова наперебой приглашали на показы, я оказывалась в зените успеха, как писала жестокая пресса, «на излете модельной карьеры». А мне было решительно наплевать: я отпустила то радостное и детское, что хранила от мира, отдала всем свою красоту и молодость, а Дэну – свое слабое женское сердце. И мир в ответ поделился со мной и светом, и радостью, и славой, и немыслимой, как ты говоришь, любовью.

Но что можно рассказать об этом? Леха довольно скоро вернулся к своей «работе», все говорил о каком-то «досье Стаса». Я виделась с ним редко и с трудом разыгрывала нужный интерес к его «делам». Дэн мной гордился. Он прямо-таки воспарил в заоблачные выси и затеял грандиозное исследование из жизни московского дна. «Путь без прикрас» – так называл он серию статей, где будет жестоко и правдиво показано, как легко незнающему человеку, без всякого мошенничества, просто по милости равнодушных формалистов-чиновников, оказаться выписанным из квартиры, потерять жилье, даже перестать числиться среди живых. Как легко скатиться в мир, где не действуют людские законы, и почему именно самым честным и невиновным всего труднее выбраться оттуда. И еще о том, какие законы царят в этом мире, как размыты границы между «нами» и «ими». О том, если мы не будем пытаться возвратить человеческое в этот мир, то рано или поздно рожденная им сила переломит нашу и навяжет нам свои темные законы.

Я думаю, никогда Денька не писал так смело, так талантливо и проникновенно. Боялся, что статьи не будут печатать у нас, договаривался с кем-то за рубежом. Кажется, за ним даже следили… А я с ужасом следила за тем, как на пути к вершине он уходит все дальше и дальше от меня и как очевидно готов жертвовать нашей эгоистической любовью ради, как ему казалось, истинного спасения человечества.

Года три мы шли вверх с ним вместе, а последние года два он уходил в свой одинокий полет, не в силах вернуть мне мое бедное сердце…

Не знаю, как было у тебя, Сотников. А у меня все это было так больно – будто стрела, долетев до цели, разрывает сердце на куски. Это и была, видно, моя цель – полюбить на свой выбор, свободно, отдать все. Сгореть, как яркий бенгальский огонь.

А я оказалась слабой, начала метаться, собиралась поехать вслед за ним, если так случится, на Запад – секретаршей, сиделкой, поломойкой, наконец… Всего сильнее терзала меня мысль, что я не просто сгорю на излете, что отнимут все самое-самое, что берегла всю жизнь, что берегла от жизни, все такое, которое нельзя никому и ни за что отдать!

Кто виноват, что именно Денька оказался моим микрокосмом – как для него микрокосмом оказалась тема, так или иначе не оставлявшая его всю жизнь? Просто у нас не совпали цели. Понадобилась бы моя жизнь ему – отдала бы с радостью и без истерик!

Отдала бы все – и только его отдать не смогла. Лучше убить – чем отдать!

Ах, как же ненавидел Дэна бедный оставленный Леха Пригов. Ненавидел, доставая «Осу» с твоими инициалами. Я тогда командовала им как в горячке, сама не знала, что делаю. Ненавидел, прячась за деревьями в Парке культуры в тот вечер. Шипел, что добивать «фраеришку» придется ему самому, и зачем здесь вообще эта «резиновая пукалка»?

А получилось все, как получилось. Встретились перед отъездом. Сильно выпили. Мне терять было нечего, а Дэн выпил с радости – «оттуда» пришло подтверждение, он уже видел себя не меньше чем вторым Солженицыным. И это он – «простой парняга из Губахи»! И все-таки в последнюю минуту проснулось в нем его редкое внимание к женщине. Вспомнил, что едет навсегда, принялся целовать меня, шептать нежное. Я знала: попрошу – возьмет меня с собой. И решилась уже переиграть сценарий – но судьба была настороже. Недолго уже ментам удивляться: как это – умер от удушения, а веревки нигде не нашли, следов тоже, только твоя фамилия на никчемной игрушке…

Дэн тогда закурил – точно помню – последнюю сигарету в пачке. И вдруг вздохнул – раз, другой, сильнее забрал воздух, начав задыхаться. Какой-то странный тонкий свист слышался при каждом вдохе. Денька зашарил руками по карманам, что-то силился сказать мне. Я кинулась к нему, нашла в кармане рубашки супрастин, высыпала несколько таблеток ему в рот. Такое случилось со мной в первый раз – мы оба, как статисты, бегающие по сцене, точно знали, что не выйдем из роли и что сценарий прописан без нашего участия… Вскрытие показало, что таблетки подействовали после остановки сердца от удушения…

Я не скрывалась. Я просто сидела дома и не понимала, зачем так суетится Леха: выслеживает, выспрашивает. Не верила, что тебя могут обвинить. И только когда он дрожащим от ненависти голосом не сказал, а опять же прошипел, что раз не добил тебя на Добрынке, добьет здесь, у нас, я поняла, что должна делать. Венька с моей подачи вызволил тебя, а теперь поможет Лехе уйти – в этом деле он ни при чем, а за другое не мне его судить. Мне без Дэна все равно никуда, а тебя и впрямь нужно отмазать. Я здесь заранее подробно написала все: и над чем работал Забродин, и как мы оказались вместе, и как оказалась в милиции анонимка, и как его работа попала на Запад – сейчас это уже не так страшно. Описала появление пукалки с твоими инициалами… Пояснила, что запутать тебя хотела сама, и похищение тоже организовала сама, из мести за отвергнутую любовь. Так что кругом виновата я одна. И, конечно, подробно описала, когда и как погиб мой единственный Денис Забродин…

Тут голос Янки, голос храброй девочки, старавшейся держаться мужественно, сорвался окончательно. Янка протянула мне свернутый листок бумаги, стараясь плащом укрыть его от дождя…

Между опорами моста с колонной, на которой мы сидели, и самой рекой умещалась пешеходная дорожка с кованым небольшим ограждением. И, конечно, невзирая на требование Янки, на ней давно мокли люди с растянутым темным тентом. Я взял листочек, сунул его в карман и рванулся к ней. Наши руки встретились в воздухе, и проклятый скользкий гипс потянул нас за собой – меня, прямо и тяжело, на мокрое полотнище тента; а ее, легко и безудержно, – туда, в молчание воды, во тьму…

«Осенний праздник» – вот как назывался тот фильм о потерянной любви, фильм кинофестиваля, увиденного нами давным-давно…

Эпилог

В моем нагрудном кармане нашлись потом два листка из обычной школьной тетради, исписанные неровным Анжелкиным почерком.

Слегка размытых – то ли от дождя, то ли – от слез…

На первом – составленное по всей форме, с ФИО, датой и подписью, «собственноручное» признание в непреднамеренном убийстве гражданина Дениса Забродина… года рождения, жителя Москвы, такого-то дня и часа, в районе Нескучного сада.

На другом – вот эти стихи:

Сырая осень. Старый двор.

Скамейка у ворот…

Я с мамой давний разговор

Веду который год…

В альбоме фото: мать одна.

Последний курс. Апрель.

В глазах – веселая весна

Смеется, как свирель.

Вот – мы втроем. Опять весна.

Мать смотрит на отца.

Была ли счастлива она

С любимым без венца?

А дальше – снова мать одна.

А дальше – отчим… Брат…

И манит новая весна, —

И хочется назад…

Как странно строится семья,

Ошибок не храня.

Вот фото: мать, отец и я.

А дальше – нет меня…

Какие важные дела

Крадут у нас любовь?

Ах, мама, мама, я была,

Я рядом, я с тобой!

В прихожей треснуло стекло,

И нечем заменить.

При жизни так и не пришлось

Вдвоем поговорить…

Content

Ольга Литаврина
Пока мы рядом (сборник)

Пока мы рядом

Глава 1 Сотников

Глава 2 Бесс

Глава 3 Три мушкетера

Глава 4 Сердца четырех

Глава 5 Долбин

Глава 6 Семейные связи

Глава 7 Некрополь

Глава 8 Без названия

Глава 9 Майя

Глава 10 Узы брака Мистер Сименс

Глава 11 Фэнтези

Глава 12 Рокировка

Глава 13 Изменчивое счастье

Глава 14 Дети подземелья

Глава 15 «Мисс Джин Броди…»

Глава 16 Семейный очаг

Глава 17 Игра со смертью

Глава 18 Возвращение

Глава 19 Без названия

Послесловие

Сука-любовь

Глава 1 Возвращение

Глава 2 Жареные факты

Глава 3 Взгляд снаружи

Глава 4 В пути

Глава 5 Приехали!

Глава 6 Взгляд изнутри

Глава 7 Допрос

Глава 8 Любовь-морковь

Глава 9 Узелки

Глава 10 Остановка по требованию

Глава 11 Палата номер шесть

Глава 12 Перемена мест слагаемых

Глава 13 Сволочное наше детство

Глава 14 Позови меня с собой…

Глава 15 Приду туда, где ты нарисуешь в небе солнце…

Глава 16 Чистосердечное признание

Глава 17 Сука-любовь

Эпилог