Ольга Литаврина

Синдром мотылька

Глава 1

Длинные дни, бессонные ночи

Итак, это Красково. «Звездочка». Реабилитационный центр Вениамина Ерохина.

И мы снова здесь, Венька – Вениамин Ерохин – по должности, а я – Кирилл Сотников – на восстановлении после автомобильной аварии, так грубо прерванном моим похищением и последующими событиями на Крымском мосту. Нас – вернее, меня одного – опять прибило к «Берегу разбитых сердец», как я про себя называю «Звездочку».

Помимо переломов, тяжелое шоковое состояние, в котором я был сюда доставлен, нуждалось – и нуждается! – в длительном квалифицированном уходе. Счастье еще, что к Веньке, в силу специфики Центра, попадают пациенты и в коме, и с потерей памяти – здесь все это всего лишь обычный рабочий момент. Если б не его лицензия, пришлось бы мне возвращаться в покинутую (помимо воли) 36-ю больничку.

Или еще хуже – в медблок СИЗО!

Хотя уникальный документ – послание Анжелки Янович – полностью снял с меня подозрение в убийстве моего коллеги Дениса Забродина и вновь сделал обычным гражданином с соответствующим анамнезом в истории болезни…

Конечно, придя в себя, я ринулся, было, узнать о судьбе Янки и помочь ей – но куда там!

Ероха рассказал, что, невзирая на поднятый СМИ скандал вокруг этого происшествия, даже ее тела, как это ни странно, так пока и не нашли в Москве-реке. Как в рассказе Бунина: дыхание ее горькой любви случайно донеслось к нам из ее детства – а потом бесследно и легко растворилось в сыром воздухе поздней московской осени.

И только мы с Вэном могли помянуть ее – так же как Заброду, как Златовласку и Стаса, там, на скамье под старыми елями, возле стола, где сквозь любую краску проступали неистребимые наши инициалы…

А дальше потянулись «сроки реабилитации» – длинные дни и бессонные ночи, изматывающие мучительными вопросами. Почему именно Деньке, Денису Забродину, выпала столь нелегкая судьба? Почему так отчаянно запуталась жизнь умненькой и хорошенькой девочки, с детства тянувшейся к солнцу, как цветок шиповника под грязным забором? Почему во всем этом так безнадежно увяз я? Почему в моей жизни опять появилась Иринка Забродина, наконец?

Ответов не находилось, я увязал в этом все глубже и, наверно, совсем бы пропал, и тогда Венька придумал способ отвлечь меня от подступающей «душевной комы». Он поручил мне разобрать свои архивы. В книжных шкафах его кабинета хранились творения пациентов – рисунки, картины и даже литературные опусы.

Сначала работа эта показалась мне довольно скучной и рутинной, но неожиданно попавшая на глаза рукопись заставила ощутить себя в гуще увлекательного расследования. Только криминал здесь таился от мира в человеческих душах, а потери и утраты оставались невидимыми и казались поначалу не смертельными.

Правда, только поначалу…

Глава 2

Общая тетрадь

Я держал в руках толстую, несколько потрепанную общую тетрадь, на обложке которой крупными буквами было начертано: «Синдром Майкла Джексона».

Сначала я и не знал, кто таков, этот Венькин пациент – Вадим Волокушин. Потом вспомнил…

Привожу записи Волокушина дословно. Что это – письмо, заметки, последняя исповедь? Во всяком случае – интересный человеческий документ, так сказать, попытка исповеди. Или сеансов психоанализа в разговоре с гипотетическим собеседником. Ясно одно – мне уже не оторваться от них, пока не дочитаю до конца.

Итак:

…Шесть доз. Осталось шесть доз. Ровно на шесть дней обычной жизни. А связной все еще вне зоны доступа. Если не выйду на другого – я приговорен.

Как странно! Как будто бы я инвалид, раковый больной, «спидник», наконец! Причем в самой тяжелой, запущенной форме. И это я – преуспевающий деляга пятидесяти лет от роду. Два раза в год я восстанавливаюсь в Европе, занимаюсь в самом престижном московском фитнесе. Словом, выгляжу так, что на сайте «Одноклассники» меня опознали все бывшие первоклашки. Те, кому на выпускном мы – старшеклассники – раздавали подарки!

И только ты, Венич, друг мой Ерохин, знаешь почти все. Это у тебя я втайне от всех проходил последний курс реабилитации.

Правда, ты поверил, что курс мне помог. А это значит, что ты знаешь уже не все. А значит, все знаю только я сам. И эту писульку ты, друг, не показывай ни моей жене, ни дочуре. И вообще – постарайся оформить сердечную недостаточность, ладно? Не нужно бросать тень на них – тех, за кого я намерен отвечать до конца. Да и на деле это вряд ли скажется безболезненно. Пойдут проверки, наедут инспектора, а мой заместитель еще не оперился, только начинает входить в дело, – глядишь, струхнет, да и подастся в бега. Закроется объект, люди лишатся куска хлеба, а картины моего любимого «мазилки» так и не достанутся людям – мы ведь уже почти сдаем картинную галерею художника Воронина. Помолюсь напоследок, чтобы все закончилось благополучно…

Венич, ты, конечно, возразишь, что если не хочешь неприятностей, не надо на них нарываться. А надо приложить все силы, заехать к тебе, нажраться витаминов, стиснуть зубы – умру, так умру, а нет, так выгребу!

Если не смогу найти другого связного, наконец!

Вот поэтому, господин Ерохин, я и начну обо всем по порядку. Пусть твою занятную «библиотечку» пополнит еще одна «история болезни». Мне кажется, не первая и не последняя. А мне теперь спешить некуда. Официально я в командировке, все распланировано на десять дней вперед. А вот где отсиживаюсь по факту – не пишу даже тебе. Спасать меня не нужно. Видно, пришел мне срок дать кому-то ответ за мою непутевую жисть!

А с тобой, Венич, я буду уже всегда. С тобой и с твоим делом! Не знал, что такие бывают. Встретиться бы нам раньше! Но ты всегда говорил, что в жизни нет ничего случайного. Так что – лучше поздно, чем никогда. Если сможешь, поддержи морально моих на первое время. А там… Дочка уже большая, живет своей жизнью. А моя половинка… Если бы она увидела меня сейчас таким, каким меня никто не видел, – сама сбежала бы. Найдет помоложе, а нет – проживет на наследство.

Глава 3

Первый сон

Ладно, начнем по порядку.

Первый раз сон о Майкле Джексоне я увидел, дай бог памяти, лет тридцать тому – как раз в то время, когда не мог определиться с институтом. Родители не сомневались, что я благополучно сдаю на юридический в МГИМО, а я – я сам забрал документы после первого же экзамена, самовольно забросил их в непрестижный «девчачий» областной пед, на никому не нужный филфак, да еще и в итоге недобрал полбалла до проходного!

В день, когда вывесили списки поступивших, я уехал на родительскую дачу. Там бесцельно бродил по окрестностям, а потом всю ночь разбирался в себе. Наврать родителям, что срезался на юрфаке? Но они попрутся хлопотать, смотреть оценки, и правда неизбежно вылезет наружу! Сказать, что вообще никуда не сдавал – последует выволочка на обширном семейном совете, целый год тюремного режима и уже поднадзорные экзамены в тот же самый МГИМО! Забрать документы и отнести куда-нибудь в жалкий Институт культуры, учиться на массовика-затейника?.. Но массовик из меня получился бы примерно такой же, как и юрист!

В самых растрепанных чувствах я безнадежно напился и наконец уснул. Сон, что я увидел тогда, преследовал меня много лет, можно сказать, до следующей «встречи» с Майклом Джексоном…

Все, что было со мной в моей подлинной, реальной жизни, бесследно исчезло. Я сам, щуплый, но жилистый цветной парень, очутился с моими кентами на узкой грязноватой улочке какого-то мегаполиса.

Нью-Йорка?..

Целый день мы проболтались в небогатом окраинном районе в тщетной надежде так или иначе огрести монету. Но единственное наше везение под вечер заключалось в «удачном» попадании в подземку по использованным талонам. Помню, как мы долго спускались по узкому грязному тоннелю, ведущему к станции подземки, разглядывая размашистые граффити и поддавая ногами банки из-под колы.

Помню, как легко мы проскочили в вечерний вагон, где стояли и сидели усталые люди. Помню, что белых оказалось большинство вначале, а через две остановки в вагон набились латиносы и цветные из ремонтных мастерских неподалеку – и на нас перестали обращать внимание. Последнее помню, как место мне освободила седоватая цветная домохозяйка, рванув к выходу с набитыми сумками – как раз вовремя, чтобы я устроился поудобнее и погрузился в долгожданный «приход» от выкуренной перед подземкой сигареты с планом. И сразу волна накрыла меня и отгородила от стоящих поодаль друзей, от людей в подземке, отгородила их жизнь от моей начинающейся жизни…

Свет вокруг меня погас. Я стоял один на сцене в огромном зрительном зале – огромном, как стадион. Я закончил последнюю песню. Я стоял, держа микрофон в руках, щуплый цветной паренек с белозубой улыбкой. Перебегающий луч света выхватывал из темноты бледные пятна человеческих лиц, все белые, мертвенно-белые, с черными, распахнутыми в крике ртами. Публика не выкрикивала, не свистела – она ревела, ревела в одну-единую глотку, выплескивая неистовое напряжение, которое я передал ей со сцены. А потом тысячи глоток начали скандировать всего два слова, сила и напор которых могли снести этот крытый стадион, как карточный домик. Я, цветной парень Майкл Джексон, стоял и слушал эти два слова, в которых уместилась гигантская и свирепая душа толпы.

Майкл, синг! Майкл, синг! Майкл, пой! Майкл, пой!

И ничего больше. Я чувствовал себя царем этой толпы, я был Мессия, я нес ей Слово, подобного которому еще не слышали в этом мире. Я мог лепить ее душу по своей воле, мог заставить ее плакать или смеяться, любить или ненавидеть. По моему Слову она пошла бы на любое безумство – и на любой подвиг! Я был кумиром толпы, Властелином Мира – и это сознание подняло меня на самую вершину и оставило там одного. Тогда мне казалось, что это и есть несравненная полнота бытия…

Проснувшись наутро по-прежнему на своей даче, я почему-то не ощутил уже знакомого похмелья. И сон запомнился мне во всех подробностях – как то, что именно я сам был в нем Майклом Джексоном, в те годы еще просто одним из зарубежных певцов, чьим творчеством, кстати, я никогда не увлекался. Зато четкий и яркий сон принес мне столь же четкое решение: неделю я спокойно отсыпался на даче, уверяя родителей, что набираюсь сил после вступительных экзаменов. А через неделю домой ко мне пришла телеграмма из педа. Меня приняли на филологический факультет. Парней туда брали охотно. И на недобранные полбалла посмотрели сквозь пальцы. Родичи к моменту моего возвращения успели привыкнуть к этой мысли и даже найти в педагогическом образовании какие-то плюсы – все-таки ведь лучше, чем ничего!

Так и пошла дальше моя жизнь. Кстати, где-то в желтой прессе я натолкнулся на «базар» о том, что «именно пророческий сон в юности предрек Майклу Джексону его великое будущее и укрепил его на выбранном пути». Не знаю до сих пор, предрек ли мне такое же будущее тот сон – или просто помог отстраниться, отдохнуть и собраться с силами?

Тем более что был он не единственным и не последним…

Глава 4

Были-небыли

Прошло целых десять лет. Об этом странном сне я давно и прочно забыл, да и вообще – со временем перестал в него верить: думал, что сам «досочинил» его с похмелья. Тем более, повторяю, что так называемым «творчеством» Майкла Джексона я никогда не увлекался, знал о нем мало и даже не ведал, что мы ровесники. Да и какое это могло иметь значение?

Хотя нет. Одна мелочь все-таки была. И не давала мне покоя. Но о ней чуть позже, иначе ты, Венич, совсем запутаешься.

Итак, я вполне благополучно закончил свой любимый факультет, где только мудрые книги помогали мне сносить девчачье бесцеремонное большинство. Иногда мне кажется, что таким заядлым книголюбом и даже где-то, как-то – гомофобом (см. словарик!) сделало меня именно постоянное засилье женского общества вокруг. Какая-то вечная колготня одинаковых блондинок с их сладкими духами, сыпучей известкой на лице и узкими лобиками, где копошились однообразные и нехитрые мыслишки!

Я никогда особенно не увлекался Толстым. Но когда на лекции о его творчестве и о знаменитом рысаке Холстомере (этот рассказ впоследствии инсценировали в БДТ!) соседка слева, лихорадочно калякая шпору, несколько раз переспросила:

– Кто-кто? Толстомер? – я выпал в осадок надолго. Собственно, до сего дня и пребываю в нем.

И все же моя замкнутость и отстраненность принесла свою пользу. В девчачьи компании я не влезал, а своей так и не нашел. В итоге я неплохо – к радости родителей! – учился, взахлеб читал, а главное, успел определиться с будущей профессией.

Хотя – «профессия», пожалуй, громко сказано. Профессия была прописана у меня в дипломе – преподаватель русского языка и литературы, что в дореволюционной России называли словесностью. Но изнутри меня постепенно захватила мысль о деле, чем-то связанным с моим диковинным сном.

А мелкой деталью, не дававшей мне покоя, стало где-то случайно подсмотренное выступление Майкла Джексона. Запомнился мне не голос и не механические движения зомби в подтанцовке. Запомнился танец, вернее, несравненная пластика певца – он пел не только голосом, но и каждым мускулом напряженного, звенящего, как струна, послушного тела. Вот это и показалось мне непостижимым мастерством. И мне вдруг страшно захотелось поставить такое пластическое музыкальное действо.

Кстати, перед отъездом в эту последнюю «командировку» жена-библиотекарь притащила мне книгу Пауло Коэльо «Брида». Если эта книга тебе попадется, Венич, почитай – она как раз о таком живом танце. А тогда я сам еще не знал, во что выльется мой очередной «закидон» – так обзывали мои идеи родители.

А закидон таки вылился!

Глава 5

Танцы-шманцы

Сразу после «госов» меня, редкую птицу, педагога-мужчину, с руками оторвали в РУНО московского Южного округа. Сначала-то я хотел пристроиться где-нибудь в центре, но Южный сразу и бесповоротно купил меня предоставлением служебной жилплощади. А я тогда уже встретил свою «единственную», впрочем, вдребезги раскритикованную моими родителями. К тому же ее родители как раз жили в Южном округе.

Так что 1 сентября я встретил учителем 870-й школы, прямо возле метро «Царицыно». Там же, возле метро, мне дали и квартиру, а поскольку мы с любимой не растерялись и за лето успели обзавестись свидетельством о браке и справкой о беременности, то получили неслыханный даже по тем временам служебный подарок – малогабаритную трешку в кирпичной хрущобе рядом со школой. И понеслось…

В первую половину дня я добросовестно трудился на ниве просвещения, сеял «разумное, доброе, вечное». А во вторую с этими же детьми пахал, пахал и пахал под вывеской школьного «Театра музыкальной пластики». И, видимо, мой странный сон для меня самого оказался пророческим: дело пошло-поехало как по маслу. Даже чисто внешне показатели явно работали в мою пользу: у детей, занимавшихся в «Театре», улучшилась успеваемость, снизились показатели заболеваемости и претензии к поведению на уроках, пропали двойки, наконец. А уж мой-то предмет они и вовсе вывели на первое место в школьном рейтинге. Прикусили языки даже самые придирчивые и маститые «училы», поначалу решительно принявшие меня в штыки. А о дирекции и говорить нечего. Нам даже оборудовали в актовом зале огромные зеркала и стойки-тренажеры, что позволило отрабатывать каждое движение пластического танца скрупулезно, как в балете.

А уж о самих танцорах и говорить было нечего! Хотя способностей к танцу в себе я так и не обнаружил, зато нашел и отточил глубинное чутье, очень выручавшее в работе с детьми. В нашем «пластическом театре» дети нашли себя, раскрепостились, избавились от казенной обстановки на уроках и ушли от разнузданной анархии после них. Самые талантливые пели и танцевали. Не слишком талантливые оформляли сопровождение и создавали фон исполнения – изобретенными нами самими «живыми декорациями». Все на нашей сцене было живым: и машущие ветвями березки, и ветер, и улетающие журавли. И все оказалось возможным выразить через пластику и жесты. Особенным успехом пользовалась в нашей постановке песня «Позови меня с собой», совершенно «переосмысленная» нами после фильма «Менты». В центр сцены мы поместили не солистку с микрофоном, а танцующий дуэт: юноша и девушка. Солистка находилась у края сцены и словно бы сама наблюдала немую мелодию из рук и тел, безмолвный рефрен из старинного стихотворения Гейне:

Любовь без ответа – не новость.

Так было во все времена.

Но сердце у вас разорвется,

Коль с вами случится она…

Нас стали приглашать на профессиональную сцену, и вскоре ни один окружной юбилей не обходился без выступления нашего «театра». Школа, получавшая за нас регалии, хотела было разгрузить «театралов» от основных занятий «для повышения профессионального мастерства». Но вдруг в дирекции с удивлением узнали, что наши занятия не только не мешают занятиям по всем предметам, но и улучшают память, формируют усидчивость и значительно повышают уровень усвоения «основных учебных дисциплин». Информация дошла до методистов, в РУНО начался настоящий бум. Работу экспериментального театра дружно признали необходимой для повсеместного распространения. И наконец – вот уж не ожидали столь стремительного взлета – на майском юбилее руководителя Комитета образования Москвы приняли решение сделать нашему коллективу прямо-таки сказочный подарок. Как они сформулировали: «с целью дальнейшей методической работы по внедрению опыта в школьную практику» открыть под моим руководством авторскую школу, где дополнительным физическим воспитанием охватят весь «контингент учащихся». Где, грубо говоря, можно будет наблюдать, как мои занятия делают из обычных детей отличников.

Мне не осталось ничего другого, как взять под козырек, поблагодарить, заверить и удалиться с праздника в полном ступоре от подобной поистине царской милости!

Венич, ты прости, на сегодня это все. Голова уже гудит, как котел. Не так легко это – собрать слова для точного выражения мыслей. Для меня, конечно, привычнее выражать мысли жестами, как глухонемому. Не знаю, почему так необходимо, чтоб ты меня понял!

Помнишь, в нашей юности – мы ведь с тобой, как и с Майклом Джексоном, ровесники – читали книгу Сэлинджера «Над пропастью во ржи»? Как я понял тогда из книги, человеку, самому падающему в пропасть, очень важным казалось удержать других на ее краю. Удержать именно вначале, когда по неопытности и детской наивности не думаешь, как гибельна эта дорога. Не могу все это выразить своим неуклюжим языком. Буквы на бумаге начинают слегка двоиться. На голове тоскливо сжимается свинцовый обруч боли – доза потихоньку подходит к концу…

Значит, пора считать слонов на потолке спальни, осторожно приманивать спасительный сон. Окончен день первый. Осталось три дозы – на три дня.

А две последние я решил соединить вместе – и снова считать слонов до наступления сна – в другом измерении. Я уже позаботился обо всем – для близких я просто уеду, далеко и надолго. И только ты, Ерохин, да еще один человек будут знать правду. Он – частично, а ты – надеюсь, всю…

Спокойной ночи нам всем!

Глава 6

Алиса в стране чудес

Строки рукописи на последних страницах наползали друг на друга и ползли вниз к концу листа. Но я, следопыт Кирюха Сотников, мужественно дочитал первую часть до конца и был вознагражден – часть вторая начиналась уже ровным, хоть и некрасивым, но разборчивым и твердым почерком. Причину этого я вскоре понял.

…А теперь – опять всем доброе утро!

Я благополучно проснулся, привел себя в порядок, спасительный шприц, заранее приготовленный мною в ванной, наконец-то опустошен. Настроение переменилось на сто восемьдесят градусов и сто процентов. Не так все страшно, сегодня я попробую еще раз дозвониться до связного, а также пошарю кое-где «по сусекам». Не дрейфь, Волька ибн Алеша, может, еще и выплывем!

Хотел даже пройтись по участку, подышать воздухом, размяться… Но нечто, что сильнее меня, опять приковывает к письменному столу. Я должен, должен, Венич, объяснить тебе все! Помнишь Сэлинджера, «Кэтчер ин ве рай» – «Ловец во ржи»? Ах, я уже писал о нем!

А потому, для продолжения, расскажу хоть немного о своей жене. Здесь это будет кстати, да и тебе потом легче будет общаться с ней, зная примерно, как примет она наше с ней расставание. Так что – наберись терпения и «вникания».

Мы с моей Алькой познакомились еще в институте. Учились мы на разных потоках, она даже оказалась на курс старше, но выделил я ее из моря блондинистых девиц сразу и бесповоротно. Я мгновенно отметил ее такую же, как и у меня, отъединенность от толпы, некую особость, без кривляния и суеты, наличие собственного внутреннего мира и желание оградить его. Разговорившись как-то в библиотеке, мы охотно и вроде бы случайно снова пересеклись там еще раз – и скоро убедились, что можем довериться друг другу, что отныне нас двое и мы не одиноки. А значит – гармония и счастье не миф и для таких, как мы!

Имя моя суженая носила по тем временам редкое и иностранное – Алиса. А фамилию – самую что ни на есть русскую, и даже не самую благозвучную – Сивохина. А потому с радостью сменила ее в замужестве на мою, сибирскую, – Волокушина. Стало певуче и красиво. Алиса Волокушина… А вот сама наша совместная жизнь певучей и красивой оказалась только до свадьбы.

Конечно, во всем виноват я сам. Но мне тогда стукнуло всего двадцать пять, человека ближе и интереснее я не встречал, а прислушиваться к родителям особо не привык. Родители же Альки, с которыми мы жили первое время на улице Новаторов, постарались всячески скрасить начало нашей семейной жизни, и, как я внутренне чувствовал, страшно дорожили вроде бы не очень денежным и не самым перспективным зятем. Причина выяснилась довольно быстро, но лишь тогда, когда наш молодой семейный поезд бодро отошел от станции и, набирая скорость, понесся к следующей. Спрыгнуть с него на ходу мне не позволили тогда еще живая любовь и уже заявившее о себе чувство ответственности и того самого долга, в отсутствии которого меня впоследствии столько раз упрекали Алькины лечащие врачи.

Эх, вот им бы на мое место!

Дело оказалось в том, Венич, что с двадцати одного года (а когда мы поженились, Альке исполнилось двадцать шесть!) в ее медицинской карте появилась запись, сделанная сначала психоневрологом поликлиники. Потом – районным психиатром. А потом – Альку поставили на учет в психоневрологическом диспансере и основательно пролечили в клинике, где я впоследствии навестил ее вместе с тещей вскоре после родов…

Диагноза жены я так никогда и не узнал. Почему-то вопросы о нем с моей стороны казались ее врачам неслыханной дерзостью, и меня всегда заранее подозревали в желании «оставить больную женщину с ребенком на руках». Хотя – вначале просто «больную», без ребенка… У меня же, с тех пор как я в первый раз увидел ее в клинике, деревянно идущей мимо меня по обшарпанному коридору, остался цепкий страх за нее. Страх лишний раз ее задеть, испугать, обидеть, наконец. Страх, что она выйдет из себя, «запсихует», как говорила моя мать, и что это непременно отразится на ребенке. Впоследствии прибавился страх за дочь – вдруг она унаследует это душевное заболевание? И страх этот потихоньку, исподволь менял наши отношения. В семье я лишился самого главного – опоры и поддержки, «надежного тыла» – опять же по выражению матери. Я ни с кем не мог посоветоваться в трудную минуту, не мог побыть просто растерянным и слабым, не мог отдохнуть в безопасности и «отпустить лицо» – как думал я иногда, глядя в зеркало. Я, как Штирлиц в тылу врага, привыкал к своей непроницаемой личине. Я должен был во всякую минуту выглядеть бодро, подтянуто, излучать оптимизм и энергию. Особенно тогда, когда сил у меня не оставалось вовсе, а будущее представлялось унылым и безысходным. Нет, ни в коем случае не расслабляться! А вдруг они узнают?

Правда, вначале я притерпелся ко всему довольно быстро. По натуре я оптимист, мог тогда даже похвастаться изрядным запасом сил. И сама ситуация в семье, где я, само собой, оказался не только защитником, но и хранителем очага, утешением, опорой, меня почти не напрягала. Казалось, так даже легче: они-то от меня – никуда, без меня погибнут, а сам я в случае чего… как-нибудь да проживу! Так что поводов для оптимизма в своей семейной жизни я находил вполне достаточно. А для жены наш брак и впрямь оказался настоящим спасением. Теперь у нее все стало, как у всех: хороший муж, хороший ребенок, заботливые родители и работа буквально тут же, рядом с домом. (Жена работала библиотекарем в моей школе.) А родительская квартира находилась в получасе езды. (Адрес тещи, если интересует, – улица Новаторов, д. 5.)

Поначалу, честно говоря, теща боялась, что обилие женщин в школьном коллективе может сбить меня с пути праведного. Но сама Алька, прекрасно понимая, сколь редкую людскую породу мы с ней невольно представляли, на этот счет пока особо не заморачивалась. И в нашей семейке царили мир, дружба и согласие. Дочурку мы без всяких сомнений заранее определили после детского сада в ту же самую «нашу» школу.

Так что царский подарок руководства образованием таил для нас троих неожиданные подводные камни…

Однако тем вечером, летя на крыльях домой с торжественного официозного заседания, я думать о дальнейшем не мог. Не мог и сомневаться в том, что все будет хорошо. Ведь впереди такие перспективы, такие возможности! Подумаешь, буду вставать немного раньше, а приходить домой немного позже!

Поэтому расстроенное лицо жены, которой я с порога выпалил все необычайные новости этого памятного дня, стало для меня ушатом ледяной воды на голову. Мне еще раз стало ясно, как по-разному мы воспринимаем друг друга. Вообще, наша жизнь никогда не упиралась в деньги – единственное, в чем мы с Алькой сходились. Важным оказалось не возможное увеличение доходов, а – для меня – распространение моего метода, слияние и сращивание его с «процессом обучения», то есть со всей жизнью детей. Для нее же важным оказалось – невозможность отныне всегда иметь меня под рукой, как удобную жилетку для жалоб и слез, как укрытие от горестей повседневной жизни для нее и малышки.

Мы снова оказались в разных мирах. Тогда, в моем безоблачном настроении, я словно воочию увидел это: откуда-то сверху, из мира будущего, я протягивал руки ей, а она, моя Алька, цеплялась за них и тащила меня вниз, назад, под бок к себе и дочуре…

Никаких споров у нас давно уже не возникало. Для начала я обещал Альке подумать и не спешить с согласием. Но ощущение ее как нелегкого груза на плечах меня в тот вечер не оставляло. И я машинально, особо не задумываясь, разложил для себя отдельный диван в гостиной.

В ту ночь мне снова приснился Майкл Джексон.

И я сам был им.

Глава 7

Сон второй

…День завершился теплым спокойным вечером. Меня везли домой в навороченной длинной белой машине с совершенным, тихим и мощным мотором. Мое любимое, самое безопасное место – позади водителя – по желанию отгораживалось от него легкой непрозрачной шторкой. Укрыт я был и от толпы, к моему возвращению скопившейся по обе стороны улицы, – тонированные бронированные стекла сделали ее неслышной и невидимой.

В последнее время мне понравилось уходить от толпы – моей поклонницы, кормилицы и обожательницы. Сегодня же я и в одиночестве ощущал ее горячее дыхание, ее бурлящую массу – и упивался ее восторгом, ее неистовым поклонением, ревом тысяч ртов и крылатыми взмахами тысяч приветственных рук. Если бы не эскорт и полицейское оцепление, меня могли бы распылить на частицы, как новоявленного Мессию.

Теперь мне даже не обязательно было петь – я сделался богом в каждом своем проявлении, в каждом жесте, весь – от макушки до пят. Я ехал один в белой машине с черными стеклами по улицам цветущего городка южного штата – Майами? – после месячной отлучки, и безумная толпа готовилась снять колеса с моего авто и нести нас на руках всю дорогу до моей мраморной виллы. И только присутствие полицейских сдерживало страсти…

Сегодня я сам разделял восторг толпы. В моем сердце, как и в тысячах ее сердец, звучала Радость – радость Свершения, подобная радости Господа, Творца всего сущего. Самого себя я чувствовал Творцом, и Покорителем, и Хозяином жизни, ибо все нелегкие ступени к вершине я прошел своим талантом и гением своего призвания!

Но в этот вечер я не спешил показаться людям, что еще не ведали о главной моей Победе!

Казалось, давным-давно на глазах у них, у зрителей, я вознесся на музыкальный Олимп, и мои песни завладели миром! Но сегодня я хотел отметить свершение, недоступное ни одному, даже самому гениальному, исполнителю! Я победил нашу общую Прародительницу, Природу! Подобно Господу, я сам сотворил себя вновь месяц назад в элитной закрытой клинике – и вернулся оттуда триумфатором! Я, урожденный афроамериканец, стал в одночасье белым человеком, хозяином жизни в этой белой стране!

Я больше не был сыном своего отца и братом своих цветных сестер! Моя кожа стала белее белого, я, как Афродита, родился сам собой из морской пены!

Кто еще в мире мог сказать о себе такое? Какие силы смогут отныне охранить меня от толпы, готовой разнести по кусочкам нового Мессию нового времени?

Свободно откинувшись на мягкой лайковой коже, я, как в юности, пил неутолимую радость бытия. Хотелось разделить ее с кем-то, как в детстве, – от этого она всегда становилась больше! Неужели белый цвет кожи вернул мне сладкоголосую птицу юности? Избавил меня от пресыщения, раздражения, ревности и злобы, от приступов свинцового удушья перед выходом на сцену, от резких перепадов настроения и тоски по ночам?

Лениво подняв руку, я опустил стекло до половины со своей стороны. Опустил как раз вовремя, чтобы отметить восторженное лицо мальчишки – дежурного у ворот, – лицо, просветленное детской радостью, с оленьими большими глазами и четким рисунком губ, упругих, как тетива лука…

Машина медленно и осторожно двигалась вперед, к парадным дверям моего гостеприимного плантаторского дома. Я знал, что на крыльце столпились все домочадцы, тоже ликующие, хоть они и были натасканы на сдержанность и беспрекословное подчинение. Подъехав вплотную, черный шофер поспешил выскочить из машины, чтоб открыть передо мною бесшумную дверцу. Я снова приспустил стекло и сделал ему знак оставить меня одного в машине. Закрыл дверцу и посидел еще, откинувшись на заднем сиденье и оценивая вкрадчивую мелодию, льющуюся из дорогих динамиков…

Рассеявшись ненадолго, я спокойно дотянулся до привычной аптечки за своим сиденьем. Здесь было все, что нужно при авариях, а также все, что уложил нам в дорогу внимательный персонал клиники «на случай обострения болей».

Не торопясь, я достал одноразовый шприц и резиновый шнур, который отлично научился затягивать прямо над веной… А вот и драгоценная ампула – в отдельной коробочке, не дай бог упадет и разобьется!

Болей – физических и душевных – не следует ждать. Их следует предупреждать, ликвидировать в самом зародыше. И теперь уже не сигаретка с «зельем», а спасительная влага окончательно отгородила меня от буйства поклонников. Я был один со своим будущим, один с восторженным мальчишкой у ворот, с его оленьими глазами и упругостью губ, тугих, как тетива лука…

Глава 8

А получилось как всегда…

А проснулся я в обычной своей пятиэтажке, рядом с обиженной Алькой, от голоса дочки, которая всегда просыпалась раньше всех. Вечером дочь уже спала, когда я вернулся, и потому сейчас приветствовала меня особенно бурно. Надеясь загладить размолвку с женой, я мягко и дипломатично поведал чаду, что перехожу работать в другую школу – отдельный танцевальный лицей, что хоть и находится этот лицей в отдалении, но приходить я постараюсь раньше, чем они привыкли, потому как поздние вечерние занятия пластикой «вольются» в учебное расписание в более раннее время. Что по праздникам смогу брать их с мамой в лицей на хореографические концерты, познакомлю с новыми учениками и новым актовым залом. Что стану получать больше денежек, наконец, и смогу купить новые игрушки, желанный «детский» компьютер и игровую приставку. Дочура с энтузиазмом одобрила все это. Да и Алькино хмурое лицо несколько прояснилось, когда стало понятно, что мое прежнее отсутствие до ночи плюс еще и ранними утрами по выходным уходит в прошлое. В принципе, я бы с удовольствием взял жену к себе, открыл в лицее библиотеку и выбил ставку. Но вопрос упирался в дочку, строго прикрепленную к садику по месту жительства. Сошлись мы на том, что я постараюсь побыстрее обжиться на новом месте, и если решение властей окажется твердым, для нас всегда останется возможность перемены места жительства. Правда, о том, что жилье вроде бы служебное и в случае увольнения Алисы еще неизвестно, как поведет себя школа, мы старались не думать.

В конце концов жена, хоть и по-своему, несомненно, любила меня, и мое явно просветленное состояние в те дни невольно смягчило ее. Могла же она порадоваться, искренне порадоваться моей увлеченности своим делом и, как я думал, заслуженному успеху!

Впрочем, буквально в первые месяцы все окружающее перестало существовать для меня. Не то чтобы я стал равнодушен к прежним знакомым, к жене и тем более к дочке. Но новое дело не просто полностью захватило мой ум и душу, но и неустанно огорошивало меня мелкими и крупными ЧП и мелкими и крупными, но одинаково неразрешимыми вопросами. Отлично, что решение о выделении здания пришло в мае.

Хорошо, что оформлять аренду начали летом. Только это позволило мне успеть с бумагами, с целым ворохом бумаг и целым строем нужных чиновных подписей из разных кабинетов. Требовалось связаться с главным Департаментом недвижимости на Каретном Ряду; с его окружным филиалом; с Дирекцией единого заказчика по оплате коммунальных услуг; с генеральным подрядчиком по производству текущего ремонта; с районным Управлением образования; Центральным казначейством и специализированной бухгалтерией, наконец. И это все, так сказать, уже близко к делу, помимо регистрации Устава, открытия банковского счета и нотариального заверения документов, за которое взялась юридическая фирма. Вот таким образом я и сделался на все лето делопроизводителем, снабженцем, завхозом, секретарем-референтом и главным прорабом в одном лице.

Я привык сдерживать в себе теперь уже новый постоянный страх – страх что-то не успеть, не подписать к сроку бумагу, страх сделать что-то не так, страх опоздать на утверждение финансирования или на получение ежемесячной стипендии, от чего напрямую зависели и проплата аренды, и дальнейшее производство ремонтных работ. А уж со страхом ошибиться в строительной фирме, перечислить аванс мошенникам или «зависнуть» с работами вследствие привычного пьянства строителей, с этим страхом я совершенно сжился и даже оправдывал его в себе – вдруг без него я и впрямь «почил» бы на лаврах?

Все это лето мне даже сны снились практически на одну и ту же тему: во сне я постоянно старался скрыться ото всех, куда-то вечно убегал, прятался. Я даже научился летать во сне, но это не принесло мне радости. Все полеты служили одной цели – выбраться из ловушки, улететь в небо, если уж другого пути не находилось.

На некоторое время «бумажный» страх даже потеснил мои обычные опасения за близких. Но ненадолго. И вернулись они с удвоенной силой. Алька, как ни старалась, не смогла смириться с первым летом без отпуска. Ехать одной или даже с ребенком еще не вошло у нее в привычку, а я этим летом не то что отлучаться от своего детища, а даже в мыслях перестроиться на семью не мог. И пришлось им все лето «куковать» на нашей скучной Севанской улице, а к концу августа мне уже пришлось забросить ремонт и оформлять Альку в неврологию, а самому заботиться о дочурке. Так что 31 августа в последний день (кажется, это было воскресенье), выбравшись в лицей проверить рабочих, я не нашел никаких их следов, кроме свернутого нового линолеума для классов и нерасставленной мебели. Здание не украсили, учителя дружно разъехались по дачам, а наутро нам предстояло торжественное открытие в присутствии представителя муниципалитета и префектуры!

Вот тут я и сорвался. Старался держать себя в руках, объяснил ошарашенной дочке, что это не преступники напали на наш танцевальный лицейчик, а дяди-строители ушли на обед и будут всю ночь работать, готовясь к завтрашнему утру. Натужно улыбаясь, сдал дочку своим родителям, якобы чтобы иметь возможность помочь строителям. И свирепо полетел на огонек к знакомому «кальянщику» – в то время, в конце девяностых, такие места работали почти легально и не закрывались всю ночь. По жизни-то я так и не закурил и интереса собственно к кальяну не испытывал. Зато весьма интересовался подаваемой у Саида (так звали «кальянщика») настоящей мексиканской текилой.

Глава 9

Смертельная «сладость дурмана»…

В тот вечер я впервые напился настолько, что по-настоящему утратил и гложущее, как зубная боль, чувство страха за близких, за сохранность своего дела, и чувство давящей ответственности, постоянно заставлявшее меня чуть горбиться, как от нелегкого груза. Я навсегда запомнил условное возвращение в юность, где никто еще никому ничего не был должен, где от меня не зависели ни больная женщина, ни беспомощное дитя, ни столь же беспомощное, новорожденное дело. Тогда, в юности, я сам зависел от родителей и считал такое положение невыносимым!

А в тот раз мне сделалось легко и свободно, я шел по улицам один, ночью, без страха и сомнений, мне нечего стало терять и не о ком волноваться. Я жил текущей минутой, видел, как ласкова и благоуханна ночь начала осени, ловил перебегающие тонкие лучи уличных фонарей, как солнечные зайчики. Я погружался в свой древний город, в свою молодость, в раннюю осень, в свои же старые подзабытые стихи. Я долго шел пешком до дома, по Садовому кольцу, от лицейской станции «Свиблово» до центра, до «Третьяковской – Новокузнецкой», где, наконец, спустился в метро, и заново проживал детские строки:

Я снова в городе моем

В конце пустого дня.

Прохлады легкой водоем

Пусть полонит меня…

Вдали останутся тепло,

И свет, и кутерьма,

И наклонятся тяжело

Груженные дома…

Я был счастлив, как редко когда случалось в моей уже не короткой жизни.

Вернувшись домой с последним поездом метро, я провалился в блаженный одинокий сон, тоже – совсем как в юности. А наутро, похмелясь заботливо упакованной Саидом бутылочкой, с оптимизмом явился в лицей, вдохновенно провел церемонию открытия и так заворожил чиновную власть радужными перспективами «танцевального» обучения, что все вместе со мной посчитали строительные недоделки досадными, но легко и быстро устранимыми. Собственно, благодаря моему настрою все в тот день сработало на имидж лицея: выступления детей приоткрыли округу дверь к благодарностям и славе, а строительные трудности лишний раз подчеркнули, как необходима начинающей школе заботливая руководящая помощь и поддержка на всех уровнях!

Так оно и пошло-поехало дальше. Алька давно выписалась и спокойно работала в нашей 870-й, дитя обреталось в старшей группе садика через дорогу от дома. А я – я потихоньку отрывался от них, днем с головой погружаясь в процесс учебы, в ремонт, в бумажки и ходатайства. А вечером непременно открывал очередную бутылочку текилы – и возвращал себе силы, радость жизни и незабываемое чувство внутренней свободы.

Вначале, до тех пор пока вечерняя «доза» ограничивалась одной-двумя рюмками, я охотно «расслаблялся», иногда с Алькой, иногда один, но – дома перед телевизором. Когда за раз стало уходить не менее бутылки и жена явно занервничала – я переместился к себе в служебный кабинет и повадился засиживаться там после работы. И – понеслось. Я взял на работу шофера с личным автомобилем. Домой возвращался затемно, стараясь, чтобы жена и дочь спали. А выезжал, наоборот, пораньше. Таким образом, общение наше ненавязчиво свелось к минимуму. На близких у меня просто не оставалось сил…

Хотя мой лицей, получивший светлое, веселое название «Веснушка», рос и развивался в холе и заботе, как настоящее балованное дитя.

Днем рюмочка помогала мне избавиться от неловкости и интеллигентской скованности в общении с родителями танцоров и чинушами. А по вечерам буквально вытягивала из бессильного отупения – как неутомимая стрелка компаса. Жена сначала верила в мою занятость, потом уже не очень. Словом, потихоньку мы стали отдаляться друг от друга. А дочь, натура ранимая и болезненно, не по-детски, чувствительная – в ответ на мою усталую и раздражительную строгость замкнулась и обособилась. На месте нашего взаимного доверия возник страх – тот самый, который благословенная текила изгнала из моей собственной жизни…

День мой отныне строился по привычной схеме. Уже к семи утра я выбирался из беспокойного пьяного сна. Усилием воли приводил себя в порядок под внимательными взглядами жены и дочери. К счастью, около восьми они благополучно убирались из дому – каждый на свою «вахту». Я же в одиночестве плотно завтракал, сам варил кофе, преодолевая противную дрожь в руках и страстное желание тяпнуть рюмочку.

Учитывая постоянные утренние болезненность и слабость, я приходил в себя и собирался лишь часам к десяти, к приезду водителя. А уж дальше мы «тащились» вместе навстречу трудовому дню. В его распорядке значились или различные инстанции («дистанции», как говорила наш завхоз Наталья Александровна), или сеансы целительного иглоукалывания. «Иглоужаливания» – называла их моя дочура. Или, наконец, танцевальные постановки в лицее.

Поскольку стабильного трезвого состояния настоятельно требовали все указанные варианты повестки дня – я очень гордился тем фактом, что ни разу за все годы пьянок не позволил себе опохмелиться. Почему-то в мозги затесалось высказывание знакомого нарколога: «Пьяница становится алкоголиком только в случае регулярного опохмела». Соответственно, первая половина моего дня тянулась болезненно и мучительно, в состоянии слабости, дурноты, страшной сухости во рту и головной боли.

Первую рюмку я позволял себе в обед. Сначала культурно – в обеденный час в ресторанчике на углу. Потом – прямо в своем кабинете, жадно, в ожидании желанного облегчения.

Примерно трети бутылки коньяка – самого, на мой взгляд, противного, зато самого «действенного» напитка – хватало для возвращения к жизни. Становилось легко и крылато. Проблемы решались как-то сами собой, я обретал невиданное красноречие и уверенность и даже – не поверишь! – успех у женщин!

«Допинга» хватало часов до семи. В восемь, после закрытия лицея, узкий круг администрации собирался на товарищеский ужин в прачечной – подальше от любопытных глаз. Люди все выпивающие, даже повар Зинуля. Там и «гудели» уже допоздна. В первое время всех охватывала полная радость бытия, мы все пели, влюблялись, устраивали танцы. Потом исподволь накопилась усталость, танцы и песни отменили.

Но пьяные посиделки продолжались. Так было в мои любимые дни недели – понедельник, среду и пятницу. Во вторник и четверг я полностью воздерживался от выпивки, назначал на эти дни ответственные мероприятия, выступления лицейских групп и встречи с родителями.

На жизни лицея – моего детища – пьянки никак не сказывались. Дети врастали в наше обучение душой и телом, педагоги трудились не за страх, а за совесть, и вообще все напоминало нередкую семейную картину – образцовое дитя у непутевых родителей. Помнишь, как у Ахматовой:

Когда б вы знали, из какого сора

Растут стихи, не ведая стыда —

Как желтый одуванчик у забора,

Как лопухи и лебеда…

Правда, родитель здесь был один – я сам. Считать вторым родителем Альку никак не получалось. Наоборот, как я уже говорил, мы все больше отдалялись друг от друга, и даже принесенные мною в дом четвероногие друзья – кошка и щенок – не могли разрядить и смягчить обстановку.

А еще потом я в «пьяном угаре», как пишут в книгах, а попросту – сдуру, – спутался с лицейской медсестрой, Галиной Анатольевной.

Галчонком, как она себя величала.

Правда, случилось это не спонтанно и не «по пьяни», как я погорячился написать. А совсем наоборот – складывалось постепенно, и на фоне таких страшных событий в жизни моей семьи, что сейчас, на ночь глядя, мне невыносимо писать о них…

Ты знаешь, Венич, это ведь только кажется, что писанина – легкая штука. Опять прошел весь день, пока я, как в детском калейдоскопе, связывал в упорядоченные картинки беспорядочные события своей жизни. И я, слава богу, напрочь выдохся и надеюсь благополучно пережить ночь. А там – будет день – будет и пища, как сказано мудрыми. То есть день третий я смогу прожить в гармонии с собой и миром, ощущая спасительную влагу в усталых сосудах…

Спокойной ночи всем!

Глава 10

Игра в молчанку

День сегодня опять солнечный и теплый, необычный для конца сентября. Встаю я с трудом, борясь со слабостью и страшным сердцебиением, – в последнее время без живительного снадобья сердце противно трепыхается прямо в горле, с трудом разгоняя густую ядовитую кровь.

Но сегодня спасительная ампула при мне, как и тонкий инсулиновый шприц.

Руки дрожат над стеклянной полочкой в ванной – страшно пролить хоть каплю моего драгоценного эликсира!

…Та-а-ак, полностью втягиваю тонкой иглой всю влагу, выпускаю струйку вместе с лишним воздухом. Давно не пользуюсь ни ватой, ни спиртом – ненужная проволочка времени, ведь никакое воспаление меня давно уже не пугает! Даже наоборот – всегда пропишут обезболивающее. С радостью жду желанного укола – а раньше, в детстве, я даже анализов крови боялся до паники!.. Все. Теперь посидеть спокойно на краешке ванны, ожидая знакомого и долгожданного «прихода»…

А вот теперь, за чашечкой кофе с моими любимыми «Невскими» сушками, спокойно продолжу неуклюжий пересказ моей неуклюжей жизни!

Что же такого страшного могло случиться в моей внешне благополучной «шоколадной» жизни руководителя-новатора, преуспевающего деятеля на ниве просвещения, главы дружной молодой семьи и творческого коллектива? Видимо, то, чего и следовало ожидать… Но, как всегда бывает, именно этого мы с Алькой и представить себе не могли. Точнее, я не мог.

Не мог вначале, когда еще только зарождался в обычной средней школе коллектив «Веснушки» и невыносимо было слушать «карканье» жены, как я его называл, – дескать, кто «одобрил» эту танцевальную программу, «ты что, самый умный», «за тобой никто не пойдет», «дети этого не потянут» и тому подобное. В то время мне так важна была ее поддержка, ведь мне и самому все виделось новым, неизведанным и пугающим! А ее критика сразу вызывала отчаяние, неверие в себя, «полное рукоопускание», как говорила сама Алька, когда дочери не давались уроки.

Тогда, Венич, еще тогда я выработал тактику, казавшуюся мне самой правильной. Я перестал делиться с женой планами «Веснушки» на будущее, перестал советоваться, как поступать лучше. А рассказывал только о тех событиях, которые давно состоялись, или о тех успехах, которые уже никто не мог отнять у моей «Веснушки». Но говорить о прошлом мне очень скоро наскучило, не хватало ни времени, ни сил после изматывающего дня. Тогда я переключился на дочуру, начал читать и петь ей стишки и песенки, собранные мною для самых маленьких участников «Веснушки». Жена заметила это и в один прекрасный день объявила мне бойкот – замкнулась в гордом молчании. Вот тогда это и началось!

Наше молчание оказалось для меня таким удобным, что я охотно общался исключительно с дочерью. С каждым днем все темы, раньше сближавшие нас с женой, исчезали, и к тому моменту, когда Алька решила меня «простить», справиться с собой я уже решительно не мог. И перестал говорить с ней вообще! Чтобы это не казалось какой-то издевкой, я и с дочкой старался общаться поменьше, и домой приходить попозже. Встревожилась Алька не сразу, вначале пробовала играть в игру – «скажи папе, маленькая, чтобы он не оставлял посуду в раковине». Но в ту игру можно играть тем, кто в самом деле ссорится для смеха! А у меня, едва я приходил домой, «внутренний компьютер» срабатывал на полное отключение. Я в буквальном смысле не мог выдавить из себя ни слова!

А уж за всем этим самым естественным образом последовало еще более страшное: полное отторжение от жены. Я не мог смотреть на Альку, не мог касаться ее, более того – у меня возникло неуправляемое чувство брезгливости. Я не мог даже есть пищу, приготовленную ее руками, так что об общей супружеской постели не могло быть и речи!

Пользуясь моментом ссоры с женой, я произвел кое-какую перестановку. Выделил дочурке «детскую» – небольшую отдельную комнату. Жене купил раскладной диванчик в смежную с гостиной комнатушку. А в гостиной, где все равно никогда не собирались гости, поставил себе раскладное кресло, в котором и проводил практически все время, когда находился дома. Вечером, когда дочь давно спала, я, угнездившись в кресле, допоздна смотрел телик и потягивал заныканный коньячок.

А на ночь раскладывал кресло вдоль стены в гостиной. Едок я неприхотливый, да и питался в основном в лицее, так что кофе по утрам и бутерброд с сыром на ночь оказались вполне по моим поварским силам.

Так и зажили мы, как соседи в коммуналке. Я платил за квартиру и свет, водитель привозил заказанные Алькой продукты. Каждый из нас (в том числе и растерянное чадо) убирал за собой на кухне и в своей комнате.

А когда, вконец отчаявшись, Алька стала препятствовать нашему с дочурой «автономному» общению – меня этим было уже не удержать.

Я окончательно ушел в свой мир, состоявший из красочных, живых, карусельных ночей в мнимодружеских компаниях и мнимолюбовных объятиях, пасмурных домашних утр и единственно спасительного, аскетического целодневного труда в лицее. Так и катилась моя полусемейная жизнь, как машина без тормозов, до тех пор, пока…

…Пока Алька, на грани самого что ни на есть нервного срыва, не сделала роковую глупость. Проходя очередную диспансеризацию в детской поликлинике, они с дочкой посетовали лечащему врачу на появляющиеся у нее временами нервный тик и заикание. Врач неожиданно весьма озаботилась и горячо рекомендовала Алисе устроить дочь в начальную лесную школу.

Дескать, школа санаторного типа, ребенок там на воздухе, под присмотром врачей оздоровится, окрепнет, оторвется от отца-алкоголика. А после начальной лесной, когда обстановка в семье наладится, можно будет устроиться и в обычную школу.

Глава 11

Совсем один

Лета в том предшкольном году ни я, ни Алиса даже не заметили. Я – по причине «пьяного угара», Алька – по причине так и оставшихся тайной бумажных хлопот. Я-то, признаюсь, отсутствие дочери объяснял себе ее жизнью на даче с нашими «бабо-дедами».

Я тоже не терял времени, готовился – с 1 сентября «полностью завязываю», окунаюсь с головой в работу и налаживаю контакты со своей родной кровинкой. Представь, Венич, я даже сам! – закодировался! Наступил сам себе на горло и разом лишил свою жизнь всех радостей. Единственное, чего я так и не смог, – наладить общение с Алисой. Ни общаться, ни смотреть ей в глаза я по-прежнему не мог. Но первого сентября, с сердцем, колотящимся прямо в горле, и противным «сушняком» во рту, целый день мужественно крутился в лицее – отважился и на вступительную речь – так хороши, так талантливы, искренни и благодарны по-прежнему были мои любимые «Веснушки»!

Вечером я притащился без сил домой и при взгляде на яркий девчачий ранец с фломастерами, тетрадками и дневником, приготовленный мной для дочки и оставшийся на прежнем месте, невостребованным, – мне в буквальном смысле «поплохело». Сосуды в мозгу сначала сжались, как перекрученные веревки, а затем кровь с силой выплеснулась в затылок, и глаза застлало красной пеленой.

«Голова загорелась…» – вспомнил я слова нашего старшины на военных сборах, раньше времени скошенного инсультом.

И молча уставился на Альку. Она дрогнула.

– Ну, что же ты хочешь? Ты же ничего не знаешь! Это врачи посоветовали, для оздоровления, да и нервы подлечить. Поучится в лесной школе – а там, глядишь, все и наладится!

Я постарался взять себя в руки. Сам виноват, а жена хотела, как лучше! Винить-то, в общем, некого!

Впервые Алька показалась мне помолодевшей от робости и неуверенности, так несвойственных ей. Глядела на меня она виновато, хоть я и винил одного себя. Возможно, все еще могло устаканиться в нашей совместной жизни, но тут-то и произошло то страшное, что окончательно расставило все точки в нашем молчаливом «общении»…

Мне, собственно, захотелось сесть к Алисе поближе на нашем стареньком диванчике, погладить ее и утешить. Все-таки родные же люди!

Я прошел в гостиную и присел с ней рядом на мое ночное ложе – тот самый раскладной диван. Но, как только оказался совсем близко от нее, увидел ее вблизи, с этим чужим лицом, измятыми щеками и губами, собранными в куриную гузку, – на меня накатила такая волна неприятия, чуждости, какого-то брезгливого отторжения, что я сильно дернулся назад. Даже соприкоснуться плечами не получилось!

В первый раз подобное чувство я испытал в детстве, когда мы с мамой гостили у отцовой прабабушки, толстой, как Карлсон, неопрятной и чужой бабы Вали. Мать бабу Валю не любила, без отца называла «лентяйкой» и «толстозадой», и были-то мы у нее раза два за всю мою детскую жизнь. Но первое детское ощущение брезгливого неприятия чужого «нехорошего» человека осталось связанным с ней на всю жизнь.

Дома больше такое не повторялось, но зато еще несколько раз со мной это случалось. Как правило, в окружавших меня женских коллективах – по отношению к дамам, уж слишком назойливо добивавшимся моей симпатии.

Позднее я, конечно, научился дистанцироваться от сотрудниц, и не только не давал Альке (о чем уже упоминал) повода для подозрений, но и сам себя искреннее считал законченным однолюбом. И вдруг – как раз в семье, с самым близким человеком и случилась такая штука!

Конечно, я вновь зарылся в работу, чтобы Алька не заметила, насколько все страшно! Лучше пусть думает, что я обиделся за дочуру. Или, если уж дело зайдет далеко, лучше пусть думает, что меня накануне сорокалетия бог наказал за пьянство клинической импотенцией!

В этом ракурсе, так сказать, я себя и повел. Сначала держался, не пил, на радость коллективу, родителям и детям. Даже попробовал отвлечься через оздоровительные процедуры – занялся плаванием, похудел и постройнел. И Алька, и лицейские дамы, ничего не понимая, дивились такому чудесному «возрождению человека». Радовался за меня, невзирая на отмену попоек, и наш дружный вечерний коллектив. Радовался и, так сказать, брал пример.

И первое время мне действительно стало не до зеленого змия. Физическое чувство брезгливости, особенно к дамам, накрывало меня с такой силой, что и впрямь заставило разбираться в себе.

Единственным плюсом в той ситуации стало знакомство с тобой, Венич! Помнишь, каким Ален Делоном я тогда приехал? Какое положительное влияние оказывал на алкоголиков и наркоманов за все время курса обследования? Даже проверяющая комиссия нашла мой пример «особенно характерным для работы Центра»! Мне тогда показалось, что один ты догадывался о том неодолимом болоте, в котором барахтались мы все – и я сам, и Алька, и даже скучавшая в «ссылке» дочура. Но помощи мы так и не попросили, а вмешиваться силой ты не привык. Потому-то и закончилась моя реабилитация весьма плачевно. Хотя и вне Центра.

Просто я вернулся в свой холодный дом, сбежал от Альки на работу и сам выписал себе командировку по обмену опытом. Альке оставил записку, чтоб не волновалась, копию командировочного удостоверения и обещание – приехать с подарками и договариваться, наконец, о самом лучшем решении нашей ситуации. А сам присоединился к группе руководящих лиц и укатил в Алушту, где собирались учреждать похожую на нашу школу, только не в сращении с танцем, а в слиянии с другим, столь же древним искусством – искусством Слова. То есть с малолетства обучать детей новым и хорошо забытым старым шарадам, выкраиванию малых слов из больших, сочинению сонетов, анаграмм и всякого такого «верлибра».

Идея мне понравилась, а ее воплощение – не очень. Руководящие лица просто «заболтали» вдохновенную кучку молодых педагогов, нагородили будущей школе бумажных препон, надышались морским воздухом, наелись и нагулялись за счет принимающей стороны – и с чувством исполненного долга улетели (опять же за счет новаторов) к своим «руководящим кабинетам».

А для меня, хоть мне и понравились молодые энтузиасты и захотелось даже помочь им, – для меня все это прошло как шоу на берегу моего вязкого болота. Запомнились только костер в заповеднике, где мы напоследок жарили шашлыки, и совсем особенный, чистый, какой-то прозрачно-невесомый предвечерний воздух над лесной поляной – светлое дыхание природы, далекой от мелочных и душных людских счетов…

А по возвращении в Москву как раз закончился срок моей кодировки. Вечером того же дня наша слаженная тайная компания с надеждой собралась в моем кабинете – и я не выдержал. Слегка пригубил первую обжигающую рюмочку – и снова жизнь расцвела сказочными красками.

И даже больше: оставшись на ночь в лицее, я с удивлением нашел в себе интерес к давно привычной лицейской медсестре Галине – той самой. И уж не мог удержаться от маленькой проверочки…

Вот это-то и стало, собственно, «началом конца». Неделю, числясь все еще в командировке, я беспробудно пьянствовал в лицее, а медсестра каждый вечер прозванивала домашний телефон на предмет возвращения мужа с деревенских заготовительных работ. В нас обоих, взамен отсутствующей любви, проснулся такой темперамент, что оторваться друг от друга нам самим казалось немыслимо.

И, разумеется, через неделю телефон принялась обрывать встревоженная Алька, а в ту же ночь к нам нагрянул нежданный Галинин муж.

Помню совершенно безобразную сцену, с криками нашей охраны, бешеным стуком и выстрелами в дверь кабинета, помню посеревшее лицо Галины, ее трясущиеся синие губы – и как она неуклюже пряталась за диваном, плача и размазывая тушь по лицу…

Помню, как меня захлестнула пьяная жалость, как я кинулся защитить ее – а муж, тоже пьяный, мокрый и жалкий, вырвался из рук охранника и снова выстрелил из чего-то, страшно короткого, похожего на обрез охотничьего ружья…

Как оказалась там моя Алька и кто вызвал мне «Скорую», я не помню до сих пор.

Глава 12

Сон третий

Зато я отлично запомнил первую ночь в благословенном госпитале Бурденко – ночь, завершившую этот мучительный день, и сладчайший спасительный сон после одного-единственного «укольчика» промедола…

Как оказалось, ногу мне никто не прострелил – она просто сломалась под тяжестью навалившегося сверху со всей силы такого же пьяного, как и я, мужа медсестры Галчонка. И, собственно, сами мои отношения с Галчонком, к неописуемой радости того же мужа, на этом как отрезало. Ибо с того памятного дня мучившая меня холодноватая брезгливость полностью «ожила», и я (через сотрудников) настоятельно попросил Галчонка обойтись без трогательных посещений. Якобы в целях семейной безопасности. А на самом деле – от чувства дурноты, что накатывало на меня волной при мысли о ее трясущихся синих губах, почему-то черно-синих потеках слез и туши на лице…

Моя лиса-Алиса могла торжествовать победу, хотя… Хотя и к семейному берегу я пока не прибился. Я полностью погрузился в нирвану вольной и расслабленной, безобязательной больничной жизни…

Всю первую неделю в качестве обезболивающего мне полагалось два укола промедола за ночь. Никогда не забуду снов, которые я тогда видел! Особенно один – тот самый. Памяти М. Дж…

Я будто снова вынырнул со дна в свою настоящую звездную жизнь. На этот раз время во сне стояло осеннее, вечер пришел ранний и сумеречный. Петь, мне кажется, предстояло в столице – Вашингтоне? – и не для широкой публики, фанатствующей вокруг стадиона, как обычно, а для важных иностранных гостей моей, как ни крути, родной державы. Важные гости из России ждали меня этим вечером в посольстве. Сначала меня не оставляло легкое любопытство – никогда не видел, как фанатеют эти дикие русские! Собственно, из всех значимых стран одна Россия еще осталась для меня загадкой. И хотя свою власть над человеческими душами я испытал многократно, мне на короткое время захотелось выложиться перед русскими медведями по полной! Я даже не счел за труд приехать немного раньше.

И сейчас сидел в специально отведенной гримерке, не торопясь вызывать гримера и внимательно разглядывая в бесстрастном зеркале свое лицо…

Сколько недель я не разглядывал самого себя так близко? На публике – а именно на публике проходила почти вся моя жизнь – я скрывался за темными очками, шляпой и, в последнее время, повязкой, закрывавшей чуть ли не все лицо. И вовсе не оттого, что стыдился его. Напротив, глядя на себя в упор, я снова удивлялся красоте этого точеного белого лица с бездонно темными глазами, густыми тонкими бровями и пышными ресницами, изящным носом – произведением пластического искусства – и чуткими губами. Мое лицо совершенно. И само оно – такое же законченное мое создание, как и цвет кожи!

После той, первой поездки в клинику я побеждал природу множество раз. Я, как скульптор, умело изваял каждую черточку своего нового лица – и, как скульптор, остался горд несравненным творением. Я всячески берег его и лелеял. Грубые жадные глаза и руки, что тянула ко мне безумная толпа, меня больше не радовали. Я знал – дай этой толпе волю, и она растопчет, разорвет меня на кусочки в слепом восторге своего поклонения!

Постепенно, капля за каплей, страх перед толпой вливался мне в жилы. Ее могучая сила перестала быть подвластной мне, уже не пьянила меня ликующим нектаром жизни, а, напротив, – сама питалась моим даром, красотой лица и изяществом тела, мелодией моего чудного голоса и завораживающей безмолвной мелодией моего танца!

Я был еще молод, и мне не приходило в голову беречь себя. Жизнь дарила мне самые заманчивые радости. И лишь в последнее время мне становилось все яснее, как каждая запретная радость жизни, каждое неистовое выступление под оглушительный рев толпы подтачивает, отнимает у меня силы, отбирает – все больше и больше – живую энергию моей души. Я не заметил, как перестал выбирать для концертов большие стадионы, как старался быстрее миновать скопление людей, отгородиться стеной охраны от ненасытных рук и алчущей пасти разрушительной толпы.

Прежде моя песня, мой танец в любом состоянии могли окрылить меня на сцене. Сцена утишала мою боль и врачевала одиночество моей души, возрождала силы и доставляла несказанную радость – радость от сознания моей власти над гибким телом, над непостижимым миром музыки, власти над собой, над человеческой природой, над таинственным миром Космоса, наконец!

Теперь все чаще, под настроение, мне хотелось отменить концерт. Стало раздражать все то, чего я не замечал прежде. Вот как сегодня – тесная гримерка, плохо закрытые окна, сырой сквозняк по полу! И где это бродит проклятый гример? Подумаешь, русские витязи! Такие же люди толпы с распяленными глотками, как на любом стадионе! Единственный плюс – помещение здесь поменьше. С некоторых пор каждый зритель словно вытягивает из меня жилы. Вы, стадо! Держитесь на расстоянии! Красота и совершенство хрупки, а ваше стотысячное дыхание сжигает их, как прожорливое пламя!

Я снова гляжу в зеркало и думаю о славе. Вечно пребудут толпа с ее жадным восторгом, стотысячные стадионы в ожидании моего голоса и бесконечные студии в ожидании моих дисков. А я, я сам, как мотылек над пламенем свечи, – взлетел на самую вершину славы, и через миг растворюсь, исчезну там без остатка…

Знакомый липкий страх ползет откуда-то изнутри, тоскливое желание уйти с концерта, не оставляя этим новым зрителям новой частицы себя, своего непрочного совершенства, хрустальной мелодии смертного своего танца в погоне за бессмертной тайной души…

И, уже торопясь успеть до прихода гримера, я вынимаю драгоценную ампулу, срываю упаковку стерильного шприца и безжалостно затягиваю резиновым жгутом свою исколотую, свою тонкую прекрасную белую руку. И хрупкий мальчик улыбается мне с небес – тот самый, с зовущими оленьими глазами и четким рисунком губ, похожих на тетиву лука.

Привет тебе, снежная Россия, гиперборейская страна! Я здесь! Я готов! Новым идолом новой толпы, новым солнцем я воссияю на небосклоне твоего искусства! Новым мотыльком над ненасытным пламенем твоей далекой свечи…

Глава 13

Где разбитые мечты обретают снова силу высоты…

Перед выпиской меня, еще на новеньких костылях, пригласил к себе лечащий врач.

– Не знаю, Волокушин, что у вас там с женой, отчего она ни разу не приехала к вам в больницу. Впрочем, все наши телефоны она оборвала. Думаю, дома разберетесь. Алиса Алексеевна жаловалась мне на ваши запои и дебоши. Очень просила помочь. Ничего необратимого я у вас не вижу, но просьбу ее попробую выполнить. Мой однокурсник, фармаколог, стажируется сейчас в Вашингтоне, но частенько наезжает сюда, к родителям. Он запатентовал какой-то уникальный метод суперкодировки от алкоголя. Надеюсь, он вам поможет. Прием, правда, дорогой, но Алиса Алексеевна настроена решительно – если браться, то сразу! Так что желаю ни в каком виде к нам больше не возвращаться!

Вот так моя Алиса, по-прежнему готовая на все, притащила меня к новому американскому чуду. И закружилась на новом витке затейливая спираль моей жизни.

Когда недели через две я, опираясь на палочку, появился в своем любимом рабочем кабинете, весь коллектив с надеждой и радостью встречал меня возле замененной после ЧП двери. И весь мой вид этой радости очень способствовал! Похудевший, помолодевший, мужественно преодолевающий травмы интересный мужчина в «шикарном», как уверяла Алька, сером в рубчик костюме-тройке. Типичный русский интеллигент, образованец и деятель искусств. И ни-ни-ни! – никаких тебе загульных компаний, чужих жен и криминальных разборок!

Работа превыше всего!

Даже наша обычная московская семья на этом новом витке восстановилась и окрепла. Я с честью выдержал трехгодичный сухой закон, введенный Алькой как условие, – и уже тем летом дочура вернулась домой, и ее документы переслали в очередной пятый класс нашей верной 870-й школы.

И только ты, дружище Венич, случайно убедился, на каком тонком, хотя и неразрывном волоске держалась вся эта умиротворяющая московская идиллия. И скажи по чести – разве не всегда на волоске держится любое семейное счастье? Кто-то приревновал, кто-то посмотрел на сторону – и самая дружная семья рушится совершенно непредсказуемым образом. А бывает и как у нас – никто не изменял, не ревновал, просто завод семейной любви кончился, как у механический игрушки. И кто на свете научился с этим бороться?

Разве только Провидение. Да, да, самое Божественное Провидение, доставившее меня к заокеанскому светилу. Оно же незаметно и свело меня с другими страждущими. А от них – завилась-закружилась ниточка, да и привела к тому самому связному. К людям, что хранили вещество, способное вернуть человека к жизни, запустить изношенное сердце, «включить» внутри живительный ток незримых сил, без которых любое живое существо сгорает, истлевает, как выработанный электропровод!

Мне и сегодня плевать, как именно называлось это вещество и почему всякие люди и инстанции так ревностно перекрывали каналы его поставки. В то время благодаря ему продлилась моя жизнь и еще многие другие жизни.

На мой взгляд, игра стоила свеч!

Я – единственный – знал, в чем секрет моего счастья. И ответственность за него перед всеми, кто поверил в обновленного меня, на мне построил жизненные планы: перед женой, дочкой, перед прощенной медсестрой, перед лицеем и его птенцами, – эта еще больше потяжелевшая ноша после больницы вернулась и легла грузом на мои плечи. Карусель моего краткого отдыха сломалась от перегрузки. И только заветная игла давала теперь силы нести мою ношу дальше. Где-то я это слышал – без отдыха и срока?

Венич, прости! Что-то я слишком разнюнился, совсем как наказанный школьник. А жизнь наша с тех пор и правда полностью пошла на лад!

Во всяком случае, в лицее! В те дни у меня разом высвободилось столько сил и свободного времени, что я еще глубже и усерднее зарылся в работу. Мы двигались прямым ходом к десятилетнему юбилею. Я хотел сделать его настоящим праздником. И совсем не для проверяющих чинуш, а для самих ребят, для учителей. Так, чтобы в празднике участвовали все они – и те, кого бог одарил музыкальным слухом и способностями, и те, кто отличился в художественном танце. И все, все, все… И художники, создающие декорации. И юные режиссеры танцевального театра. Даже маленькие билетеры, наконец, взявшие на себя раздачу наших билетов в музеях и на выставках, чтобы увидеть у нас настоящих «искусстволюбов». И все, конечно, как и я, болели этим и не могли оторваться от нашего главного детища. Кстати, среди художников был и Володя Воронин, восходящая звезда современной живописи, выставке которого я отдал так много сил.

Песни для постановки выбирали по вдохновению. Прославила «Веснушку» талантливая инсценировка печальной песни «Позови меня с собой». Почему в этот раз наш выбор пал на «Самбу белого мотылька» – кажется, ее исполняет Валерий Меладзе, – никто не задумался. Да разве это так важно? Просто мы вместе с детьми «увидели» живую ткань этой песни. И она зажила в исполнении «Веснушки» неповторимой, таинственной жизнью рисунка, мелодии и пластики, слившихся воедино. Все мои записи давно разошлись, но тебе, Венич, не трудно будет представить…

Правда, я уже выдохся. Когда подходит к концу действие моей «живой водички» – во мне словно медленно выключают ток. Выключают ток жизни. Сон в этих случаях – единственное спасение. В последнее время и это спасение становится мне все более недоступным. Но здесь, на даче, где я отмерил себе последние дни жизни, милосердный сон ограждает меня от лишних мучений. Так что займусь водными процедурами, что-нибудь перекушу или просто выпью стакан чая с медом. А потом – упаду в сон. И пусть напоследок мне приснится не призрачный спутник – Майкл Джексон, – а прелестная живая постановка, принесшая веселой «Веснушке» громкую – и погибельную – славу…

Спокойной ночи, Венька, друг душевный!

Глава 14

Белые мотыльки

А вот и снова ясное ласковое утро, редкое в поздней осени! В неизреченном милосердии своем бог погружает меня в тепло и негу последнего, четвертого, дня, точно предлагая последний путь – путь к спасению. Прости мне, господи, грешному неразумному рабу твоему, преступное расточительство дарованных мне благ земных, дарованных мне любви, надежды и веры! Сегодня после завтрака – того же чаю с медом – я даже выбрался на недолгую прогулку. Осень в Подмосковье так хороша! Строчка из стихотворения ученика «Веснушки»: «В России – осень. Божий сон…» А дальше не помню. Мысли путаются. Подступает свинцовая головная боль. И я бегом мчусь с улицы в кафельную ванную, где меня уверенно и надежно ждут шприц и резиновый жгут на аптечной полке…

Вот и все, господь мой, вседержитель! Я снова отринул все милосердие твое, и неизмеримую мудрость твою, и светлую печаль о нас, живущих! Отринул единственный путь спасения и не сделал самой слабой попытки уйти от власти дурманного зелья. Не захотел – или не смог. А ведь, наверное, смог бы – если б знал, что кому-нибудь это до смерти нужно! Теперь и не узнать…

Сижу, как вчера, на холодном краю ванны, и сладостный ток жизни теплом разносится по венам. Последний день я дарю себе сам – я и моя привычная дурь. А все остальное пусть дождется меня в следующей жизни.

Мысли вернулись к тому достопамятному десятилетнему юбилею. Конечно, он приснился мне под утро – и не отпускает с тех пор. Хотелось воспрять духом, чтобы полнее окунуться в тот сладостный майский вечер, который я надеюсь показать тебе, Венич!

…Напрочь не помню, как тогда я вышел из дома, как простился с женой и дочурой – и простился ли вообще, и что они пожелали мне напоследок. Плохо помню весь тот сумбурный хлопотный день – кого, где и как посадить, кого, как и с кем встретить… Не помню ни одного маститого чиновного лица – хотя на фотографиях в лицейском альбоме остались и куратор РУНО, и куратор от Академии образования, и депутат, и глава управы, и даже заместитель префекта!

Зато вечер так и стоит перед глазами. Как и наше живое детище, наш маленький спектакль – «Путь мотылька», прогремевший, к сожалению, по всей Москве как «педагогическое чудо Волокушина!». Ах, не надо было нам так светиться, подставляться и милостям власти предержащей, и зависти конкурентов, якобы друзей и коллег!

Но это – потом. Вот он, мой драгоценный юбилей, теплый радостный вечер конца мая!

Все собрались в нашем лицее и с трудом поместились в маленьком актовом зале нашего верного детсадовского здания. И все – зуб даю! – скажут мои дети; все дружно забыли об этом. Забыли обо всем, кроме… пути мотылька…

Знаешь, Венич, если над действом трудятся и вкладывают свои души, не скупясь, как умеют только дети, художники по декорациям, осветители, создатели аудиоэффектов, фото– и видеооператоры, монтажеры и стилисты – это кроме тех, кто движется на сцене, – оно, как ромашка с мороза, до костей прохватывает любого зрителя! Так было и у нас…

Сначала на темной сцене негромко зазвучала музыка. Еще не музыка песни, а тихая живая музыка подмосковного дачного вечера в первой половине лета… Сладкий аромат незнакомых вечерних цветов и скошенной подсохшей травы…

Монотонный глуховатый треск – так всю ночь трещат цикады на юге. Бабушка любила говорить: «Кузнечик настраивает скрипочку», на экране начинают мелькать кадры фильма. Дачный домик с уютно мигающим светлым окошком. Маленькая комната, где у окна сидит ребенок с зажженной аромалампой. Аромалампа стоит на окне, она небольшая, в виде цветка кувшинки с четырьмя закругленными зелеными ножками. Цветок наполнен душистой водицей, а между ножек горит толстая шведская свеча. Ребенок не может оторвать от нее глаз. Маленькие белые бабочки кружатся над лампой в магическом танце, боясь приблизиться и не в силах улететь…

Камера берет крупный план – в кадре остаются один самый красивый мотылек, светящаяся кувшинка и глаза ребенка. Мотылек тянется к лампе… Куда попадет он – в кипящее эфирное масло или безжалостное пламя свечи? Кадры с лампой отодвигаются в глубину сцен. Яркий луч, как пламя, протягивается над тьмой. Безмолвные темные группы на полу начинают медлительный танец. Каждое мгновение в луч пламени попадает одна группа – гибкие летучие тела в белых одеждах.

Чистый детский голос поет за сценой:

Знаю, сложится нелегко

Дружба пламени с мотыльком…

Вступает ритмическая мелодия припева, и группы, одна за другой попадая в пламя – пламя свечи, – танцуют в мистерии человеческой жизни…

Вот люди встречаются в первый раз. Глядят друг на друга. Руки касаются рук. Сближаются в танце. Пламя ослепляет их – и оба, задыхаясь, падают во тьму. Другая группа – это уже любовь, единство душ и тел.

В миг самого тесного слияния пламя невидимой свечи обжигает их и уводит во тьму. Дальше – счастливое появление маленького человека. Но, как только руки любящих сплетаются над ним, любовь сгорает, и все исчезает. Детский голос за сценой поет еще громче…

Самба белого мотылька

У открытого огонька…

Только белые крылышки не опали…

Если б мы могли без тоски

Жить, как белые мотыльки,

И летать себе недалеко от земли…

А в луч света попадают две белые фигуры. Они злобно вырывают ребенка друг у друга… Луч ослепляет мать, как удар молнии. Маленькая хрупкая женская фигурка точно ломается, падая на пол сцены.

«Он ее не сильно, но обжег. А она недолго, но любила». Отец уже один с ребенком. Дитя тянется к нему, ища защиты, а отец тянет руки к новой женщине. Мачеха выталкивает ребенка из круга света.

Певучий чистый голос за сценой:

Знаю, сложится нелегко

Дружба пламени с мотыльком…

Нарастает уже тянущий за душу ритм припева:

Самба белого мотылька

У открытого огонька…

Только белые крылышки не опали…

Если б мы могли без тоски

Жить, как белые мотыльки,

И летать себе недалеко от земли…

Последняя сценка в луче пламени? Света? Тонкая белая фигурка подростка кладет четыре белые лилии к могильному памятнику. Голос за сценой стихает и сменяется монотонной музыкой летней ночи…

И снова возникает дачное окошко, аромалампа с цветком кувшинки и личико ребенка, следящего за опасным танцем ночных бабочек.

Камера приблизилась к лампе в тот момент, когда самый хрупкий мотылек касается пламени. Язычок пламени точно слизывает хрупкие белые крылышки. В глазах ребенка – боль.

Если б мы могли без тоски

Жить, как белые мотыльки,

И летать себе недалеко от земли…

Зал молчит. И, глядя из неосвещенной кулисы, я вижу на лицах – слезы…

Глава 15

Последний сон

Вот так мы и прославились, милый Вениамин Сергеич! Оба мы с тобой читали у Пушкина: «Минуй нас пуще всех печалей и барский гнев, и барская любовь». В школе я не понимал этих строк. Зато в жизни – особенно в то самое время, когда мы с лицеем, что называется, «проснулись знаменитыми».

Как жаль, что мы, и я, и лицей, и дети, оказались тогда в «самой моде» – такие талантливые, серьезные, чистенькие и приглаженные. И никакого хулиганства, никаких вредных привычек – только успехи в учебе и спортивные успехи, – нам всем только крылышек не хватало, как тем самым «Белым мотылькам»!

Нас, как популярное чтиво, попросту «захватали» в то время! Праздник ли, или встреча важного лица в префектуре – вынь да положь «Веснушку»! «Учитель года», победитель конкурса зрительских симпатий на кабельном телевидении – кто же, как не Волокушин?

Каждый раз после очередного официоза я буквально «вливал» в себя новые силы, так нужные для обучения с подопечными «Веснушки», для проработки следующего мелодического спектакля! Однажды мы выступали в окружном приюте для детей-сирот, почему-то носившем английское название и возглавляемом директором-англичанином, – «Биверли-Хаус», кажется. Внимание и какое-то особое погружение в наш маленький спектаклик детей, которые априори далеки от любого искусства, так поразило меня, что около года я носился с идеей открыть в «Веснушке» интернатский класс для детей-сирот, способных к музыкальному или художественному творчеству. Мы с завучами проработали всю программу содержания, воспитания и обучения сирот, даже не замахиваясь на поддержку государства, связались с отделом опеки в управе и префектуре, наконец, писали в московское правительство. Полгода, вместо занятий с лицеистами, понадобилось мне ходить и ездить по инстанциям, улыбаться и носить модные галстуки.

В итоге два образовательных округа – Северо-Восточный и Южный – не смогли договориться о подведомственности будущего класса. Оформлять ли опеку над детьми в Южном, по месту моей прописки, или в Северо-Восточном, где располагается лицей? Вопрос благополучно замяли. Зато поднятая вокруг него чиновная суета еще больше укрепила нашу нежданную популярность.

Десятки взбалмошных матерей днями толклись у дверей моего кабинета, умоляя пристроить их недалеких чад. И каждой приходилось дипломатично, не обижая материнских чувств, объяснять, что классы в лицее переполнены, пусть ребенок пока позанимается в досуговом центре по месту жительства. А вот на будущий год – быть может…

Как-то раз, начав понемногу наглеть и до предела насытясь неумолкаемым дамским обществом, я выгнал из кабинета целую семейку – мать, бабушку и сестру, – пришедшую просить за великовозрастного компьютерного обалдуя. Дескать, пусть уж и дальше зависает за компьютером, чем за сценой в «Веснушке»!

На меня накатали жалобу, и в лицей приехала проверяющая комиссия, которую интересовало все: учредительные документы, пожарная сигнализация, сертифицированный песок в лицейских песочницах, – кроме подлинного содержания нашей непростой созидательной работы. Общение с «комиссионными» дамами отняло у меня ровно неделю.

Знаешь, Венич, я от природы человек желчный и раздражительный. К тому же – возможно, в силу обстоятельств – с детства имеющий форменную аллергию на женское общество. Буквально до выписки из госпиталя я при случае мог так гаркнуть на недотепу-слесаря или музыкального техника за сценой, что весь лицей месяц ходил как шелковый. С родителями лицеистов я общался по минимуму, всякого рода чинуш старался избегать, а женским обществом и вовсе пренебрегал. Правда, тогда это списывали на «алкоголическую нервозность», отчасти так оно и было. Теперь, после Бурденко, я «словно заново родился», шептались уборщицы с этой самой медсестрой Галиной. Утренняя живительная инъекция – «доза», как писали в книгах, – не только напрочь отбивала тягу к любому спиртному, но и привносила в мысли некую философскую умудренность и доброжелательное спокойствие. Сам себе удивляясь, я буквально ставил рекорды общения. Мог с утра насидеться в приемной префекта, в обед «заскочить» в бухгалтерию РУНО с цветами и конфетами, а вечером, за чашкой чая, допоздна обхаживать капризных, вечно недовольных мамаш моих любимых танцоров.

И, конечно, это дало свои плоды. Лицей и наши маленькие постановки буквально не сходили с уст и нашего руководства, и польщенных родителей, и всех-всех, кто хоть раз видел наши откровения. Нас даже стали «заказывать». В округе, как я уже говорил, ни одно чествование ветеранов, Восьмое марта или районный концерт для победителей конкурсов на лучшего по профессии не обходились без «Веснушки». Мы давно обрели своих фанатов. А после выступлений в сиротском «Биверли-Хаусе» из Оксфорда пришло приглашение – получить именные стипендии для продолжения образования нашими выпускниками!

Да-а, все выдержал я, Венич! И огонь – настоящий, огнестрельный. И воду – ту самую «Неупиваемую чашу». А вот медные трубы меня сломали. Именно они «озвучили» – как говорили в комиссиях – самый страшный период моей жизни…

Хотя внешне все выглядело просто отлично. Мы просто-таки – нагло и явно – купались в благодарностях, субсидиях, славе и наградах!

И только главного не успевали… За пять лет сумели осилить всего три новые постановки. Первую – по выученному целыми кусками наизусть и мной, и лицеистами любимому булгаковскому «Мастеру и Маргарите». Сцену выступления «команды» Воланда в «Варьете». Помнишь, ту, где публика давилась за настоящими денежными купюрами? Сначала, правда, чинуши насторожились. Но на фоне нашего общего успеха поспешили признать постановку «новаторской и вдвойне гениальной». Вслед за этим мы поставили чудный рассказ Бунина «Чистый понедельник».

Ах, как легли на музыку светлые силуэты его героев, ласковые меха у лица девушки на зимней тройке; вереница белых рук, ставящих свечи у иконы в храме на Пятницкой, – и огромные синие глаза на бледном лице молодой монахини, глядевшие на зрителей до самого конца… Какого? Ну, ты-то знаешь!

Последней – третьей – стала постановка моей собственной песни. Многие до сих пор говорят о ней «народная» – и это я считаю самым дорогим и ценным. Эх, хватило бы мне тогда характера нанять администратора для разъездов – а самому целиком ощутить себя в главном, самом значимом, самом неотступном для моей жизни! Ну, да что уж теперь! Боялся, что обманут, отсудят, отнимут здание. А потом и самого затянуло.

Круговерть показушной жизни, неискренних льстивых улыбок на важных лицах, чопорных тостов на корпоративных банкетах и натужных аплодисментов на очередном вручении наград – это яркое, фальшивое, липкое болото загустело, стянулось вокруг меня даже теснее, чем резиновый жгут на венах. А песню ты, надеюсь, слышал в записи.

Вот такую:

1

Помню, в детстве вралось неискусно,

И всегда выходило, что зря!

И нисколечко не было грустно

В разноцветной стране сентября…

2

В золотой стороне листопада,

В самом-самом начале пути,

Мне хотелось найти свою радость,

Будто взрослым ее не найти!

3

Все казалось исполненным смысла:

Осень, школа и я – ученик;

И упрямо не множились числа,

И упрямо терялся дневник!

4

Было просто – учебникам верить,

Так же просто – прощать и мирить,

И казалось – не заперты двери,

Стоит только свою отворить!

5

И едва лишь она отворится —

Безоглядно ступать за порог.

И взлетит золотая жар-птица,

И примчится Конек-Горбунок!

6

…Правда, в моде иные развязки,

И компьютерный век на дворе,

И, выходит, – вранье эти сказки!

О волшебниках, зле и добре…

После этой превознесенной до небес постановки, на фоне полного лицейского процветания вдруг и страшно обвалилась моя неказистая семейная жизнь.

Эх, Вениамин Сергеич, пресловутая «живительная водичка» порядком таки выпила из меня тех самых настоящих живительных сил. При малейшей ее нехватке начинается вкрадчивое предчувствие свирепой ломки: такое жуткое нытье ползет изнутри по костям до самого сердца! О таких мелочах, как утренняя слабость, дрожание рук, я и не упоминаю! В последний месяц появилась и вовсе неприятная болячка: в отсутствие «дури» резко наступает покраснение глаз и обильное слезотечение. Получается, что с утра я словно рыдаю над ванной о своей непутевой жизни. Только после дозы на время становлюсь человек человеком. И надо таиться: звонить связному, менять номера и сим-карты, запираться в ванной и хранить ключ от аптечки на шее. В итоге я, как выжатый лимон, как девяностолетний старец, устал от этого до посинения!

Правда, силы все-таки приходят и в работе – когда готовлю новые «живые мелодии» с моими преданными и чуткими исполнителями. И если дать мне время, оставить только одни постановки, отменить весь выездной режим лицейской жизни да наладить, хоть временный, мир (и здесь – время!) в нашей бедной семейке. Но без внешних контактов лицей, как булгаковские постановки, как пьесы опять же булгаковского Мольера из «Кабалы святош», рано или поздно «прихлопнут» в угоду очередному, более прибыльному, торгово-развлекательному центру. А без моего – ныне трезвого, бдительного, спокойного и надежного – присутствия не только мира, но и самой нашей семьи не будет!

Так что – доиграю роль до конца. И, может, трогательная, «неувядаемая» память обо мне и послужит лицею самой надежной защитой.

А надежда на мое не слишком отдаленное прибытие станет такой же защитой хрупкого равновесия в жизни жены и дочки…

Так-то, брат Венич! Все продумано и обосновано!

И сноску я сделал не для соплей, как говорят лицейские детишки, а чтобы напомнить самому себе – и тебе, Венич! – как бы ни тянуло оторваться от стола, размять ноги, выпить хоть того же чаю с медом, – времени на это почти не осталось! Сегодняшний вечер – последний. Изо всех сил додержусь до конца своей писанины. А потом высплюсь в последний раз, а с утра займусь так называемыми «организационными деталями», посвящать в которые тебя, думаю, необязательно!

Всего несколько часов осталось на анонсированный мною рассказ об «ужасных событиях» в собственной семье. Хотя, по сути, не случилось ровным счетом ничего ужасного. Просто семейная жизнь, как обычно, пошла не лучше, а как всегда.

Скажи, Венич, ты не обращал внимания на мелкую «детальку» моего рассказа? С первой страницы – то есть почти со дня ее рождения – я как-то ни разу не назвал здесь свою дочь по имени! Что, думаешь, я старый склеротик или безответственный донжуанище? Не угадали, батенька! Хотя какие уж тут шутки! Просто хотелось оттянуть этот момент, связанный с теми самыми – страшными и обыденными – событиями.

А дочку мою мы с женой еще до ее рождения уговорились назвать – книгочеи хреновы! – космически-прекрасным именем – Вега. Получалось – В.В.В. – Вега Вадимовна Волокушина, певуче и совсем не избито. Ни в садике ее, ни в школе, ни у меня в лицее девиц с такими именами не водилось. Правда, жена из скромности, чтобы, дескать, не выделяться – в прямом и переносном смысле, – окрестила дочь Верочкой, Верой. Вроде так привычнее и не вызывает ненужных вопросов!

Сыграло ли свою роль именно такое имя, и что вообще сыграло роковую роль в жизни дочери – я, доходя до некрасивой мужской истерики и удушающее тяжелой головной боли, так и не смог понять. Да и зачем теперь? Как говорила моя бабушка – после драки кулаками не машут! А до драки – ни я, идиот, ни моя сверхчуткая наседка Алька – так и не спохватились!

Помню только, что все ее «садовское» время дочура с детской наивной гордостью «примеряла» роль моего ангела-хранителя. Всегда просыпалась и следила, чтоб Алька, не дай бог, не пилила меня, похмельного после тяжелого сна. Утром, уходя в сад, обязательно залезала ко мне в постель, прижималась всем тельцем и целовала до тех пор, пока не получала обещания, что я «больше не буду». А если обещание не исполнялось – и Алька не упускала случая ехидно об этом напомнить, – тем не менее горой вставала на мою защиту. Мирила нас во время бойкотов, которые мы объявляли друг дружке, и по мере детских своих сил неусыпно хранила хрупкий и недолговечный мир в нашем семействе. От этого и повелось – не мы, затаив дыхание, следили за ее жизнью и берегли ее беззащитное сердечко, а она, неустанно и неизменно, следила за нами и берегла. Даже своим домашним ласкательным именем, навсегда ставшим для нас предметом разногласий, старалась угодить и мне, и Альке. А мы – мы должны были прислушаться, опомниться и остановиться! Хотя бы понять, наконец…

Я называл дочуру Весей. Веся, Весенька – от весны, веснушек. Такое же имя я дал своему лицею. А жена с маниакальным упорством вдалбливала ей свою Верочку. И, конечно, оказалась сильнее. Но об этом потом…

Как ты помнишь, начальную школу дочь закончила в лесном санаторном интернате. Алька частенько навещала ее, а я, со своей жизненной неразберихой, опомнился только перед выпуском. Правда, на выпускной, как и другие родители, мы приехали вместе. И оба поразились, какой не по-детски красивой, взрослой и отчужденной выглядела она среди одноклассников. Маленькая звездочка, королева класса. Никто не хотел с ней расставаться, надавали адресов, подарков, потом долго и старательно писали, особенно мальчишки.

А Веська особой радости при виде нас не выказала. Особой грусти при прощании с классом – тоже. А самое неожиданное, с тех пор усвоила – со мной сильнее, чем с Алисой, – дикий в ее устах нагловато-приказной тон. А я – тоже неизвестно почему – не решался ее одернуть. Так и общались: я – будто очень виноват, а она – будто так и не простила.

В остальном, на фоне-то наших с Алисой непрерывных семейных разборок, Веська росла без проблем, неплохо училась, а ранняя самостоятельность нам обоим казалась правильной и полезной для ее жизни. Как же, будущая супруга, мать семейства, к едрене-фене! Я-то не заморачивался ее воспитанием, был спокоен: мать вроде рядом, в той же 870-й, в школу – вместе. Из школы, правда, не всегда. Рабочий день Альки длился до восемнадцати, а Веська заканчивала около двух. Но ведь рядом продленка! Да, а вот уж истинно изрек классик: лицом к лицу – лица не увидать, блин!

Алька потом так и не смогла вспомнить, в какой момент объявились в школе лощеные юркие людишки с заманчивыми предложениями. Секретарша директора называла их «спонсорами». Заняли кабинет английского языка, развесили там яркие плакатики, на полках разложили заморские книжки-буклеты в разноцветных глянцевых переплетах.

Алька, как всегда, не попала на родительское собрание, где завуч проникновенно рассказывала об «американских ученых», предлагающих детям уникальную психологическую программу «по преодолению вредных привычек». Главное – подчеркнула завуч – наши партнеры много лет имеют стопроцентный успех в борьбе с алкоголизмом и наркоманией!

Уроки ценнейшего западного «здорового образа жизни» ввели в программу за счет таинственного «школьного компонента» – так объявила завуч. И потекла в школе новая «здоровая» жизнь. Дети после уроков вдруг как-то стали заняты: ходили за новоявленными психологам толпой – и вроде бы, как рассказывала матери Веська, детишки в компании «отбросили» сигареты и спиртное, о большем-то она и знать не знала!

Однако Алисе так и не представилось случая похвастаться мне кадровым пополнением в их школе редкими в педагогике молодыми интересными мужичонками и их курсом – «Дианетикой». Случай не представился, ибо сотрудничество «дианетиков» с администрацией как-то резко сошло на нет – то ли аренду не заплатили, то ли спонсорством, хоть и обещали, не отличились.

Исчезли они буквально со следующей четверти. Правда, долго еще родители нашего класса – возможно, и не только нашего – вспоминали заморских психологов добрым словом. Детей они, как оказалось, не забыли и прививать им здоровый образ жизни, а заодно и искоренять несуществующие наркоманию, алкоголизм и курение продолжали на вечерних посиделках в соседней библиотеке. И дети, особенно мальчики, действительно-таки оздоровились, «пагубные пристрастия» вроде забросили; и на какое-то время в школе даже повысился столь желанный «уровень успеваемости»!

А когда я сам обратил внимание на частые отлучки дочери из дому и наконец услышал горделивый рассказ Альки о благословенной дианетике – принимать меры было уже поздно!

И все-таки я пытался. Благо уже наступил мой лучший трезвый период. Для начала я подобрал в библиотеке лицея и выудил в Интернете все возможные сведения о сайентологах – страшной тоталитарной секте, давно известной во всем мире своими непревзойденными успехами в сатанинском деле ловли человеческих душ!

Разумеется, им дела не было до пьянства и курения! Предлагаемые ими «наркотики» сначала казались безобидными – подумаешь, «духовная» музыка, пение гимнов хором, ежевечернее «радение» перед образом старшего гуру! Вроде пустяки. А человек менялся на глазах. Бубнил о всеобщем счастье, богатстве, братстве и любви, а сам нес «братьям и сестрам» последнее, жил впроголодь, работал, как раб, и вел себя, как настоящий зомби! В Интернете я нашел жуткие исповеди людей, попавших в секту. Они отдавали свои квартиры, сбережения, наследство. Некоторые – буквально единицы – смогли вырваться. Они подверглись угрозам и преследованию со стороны своих бывших единомышленников. У них была полностью расшатана психика! Письма родителей, чьи дети отреклись от семьи и сгинули в секте, я помню и сейчас!

Конечно, все это были крайние случаи, возможно, даже несколько преувеличенные. У нас все проходило гораздо спокойнее – дочь заканчивала школу, жила дома, действительно не интересовалась ни курением, ни алкоголем, ни даже мальчиками и более-менее старательно готовилась к экзаменам. Да и пугать Альку я не мог себе позволить. Показал ей лишь довольно безобидные отзывы об этой «организации» и попросил серьезно поговорить с дочерью насчет ее дальнейших планов. Алиса меня успокоила, выяснив, что дочь притягивает к «дианетикам» обычная хорошая компания. Просто после школы Веська хочет попробовать поступать, как и я в свое время, на филфак – в педагогический, – а то, что она не шляется по дворам в сомнительной компании, в наше время просто редкая удача. Я, дурак, охотно поверил, «умыл руки», как Понтий Пилат, и снова с головой погрузился в работу.

Страшное случилось перед экзаменами, весной. Выпускался тогда (еще по-старому) десятый класс. Боже ты мой, тогда ведь и начальная школа училась по программе «один – три», и дочка вернулась из санатория учиться не в пятом, а как раз в четвертом классе! Вот так внимательный папа, педагог-демагог! Впрочем, теперь уж все до кучи! Хуже мне от этого не станет – поелику некуда!

И как ни оттягивай, а вспоминать выпускной придется!

И опять страшно сожмется, а потом замешкается с очередным ударом изношенное сердце. И перед глазами встанет моя единственная девочка, тоненькая, бледненькая, немыслимой хрупкой красоты. И на прекрасном, одухотворенном, молочной чистоты лице – губы с горькими складками, с синеватой каймой, и распахнутые глаза в черных полукружьях. И – распахнутая, истерзанная, страдающая, недетская душа в них. Матерь божья, страдалица и мученица! Помилуй и спаси беззащитное мое дитя!

Весь последний год учебы дочура была сама не своя. Отказалась праздновать свой день рождения – «у нас это не принято». Когда стали докапываться, выяснилось, что она уже «адепт», она уже «посвященная» и должна полностью перестроить свою жизнь по законам неведомого нам мира. Питалась теперь она отдельно – наша пища «скверная», «неугодная богу». А когда мы напомнили ей о нас, родителях, как отрезала: «отца и матери у адептов нет». Все они – «сыны и дочери Иисусовы». Я понял: девочка потерялась окончательно. Несколько дней она провалялась дома в лихорадочном состоянии; поднялась температура, открылся лихорадочный бред, видения. Девочка слышала голос Спасителя, велевший ей «оставить это скверное место». Веснушка отказалась от воды и пищи из наших рук…

«Скорая» забрала дитя в неврологию, и до конца мая дочь проходила усиленный курс лечения и реабилитации. О наших посещениях клиники я писать не могу – нет сил вспоминать, как дочура проходила мимо, как заводная кукла, никак не реагируя на наше присутствие…

Конечно, экзамены мы пропустили, конечно, школа спешно оформила аттестат по неврологическому заключению, конечно, коллеги жалели и меня, и Альку, поддерживали нас и тактично сопереживали.

Только чего уж там!

В конце июня, выйдя из клиники, дочь «поприсутствовала» в школе на вручении аттестатов, вроде такая же, как всегда, только голубая жилка на виске слегка пульсировала под любопытными взглядами бывших друзей и училок… А вечером, не заходя домой, холодно сунув матери желанный «документ», – исчезла. Вышла из подъезда – и не вернулась. Сначала мать еще надеялась, что Верочка – опять это слово! – все же отправилась к друзьям, на выпускной, пусть и в неказистом виде. Побежала в школу, посидела там до отъезда выпускников на автобусную прогулку. Веська не появилась.

А на следующее утро мы нашли в почтовом ящике записку.

«Гуру объясняет, что нет у человека дня рождения, и нет отца его, и матери его, ибо все мы – сыны и дочери Иисусовы. Готовит меня к замужеству с посвященным, как и я… Хочется писать о многом, но меня торопят. Да низойдет на вас просветление, и посетит вас Благая весть Хранителя, Иисуса, Сына Божия!» И все. Ни адреса, ни телефона. Мобильный телефон оказался недоступен.

Конечно, Алька кинулась в библиотеку, разыскала «братьев и сестер» и пригрозила всем, чем можно, за «похищение дочери». Но явившийся к нам на встречу спокойный и холодноватый гуру по этому – так и заявил – «смехотворному поводу» заверил, что Веська, как лицо, имеющее паспорт, вполне вправе поменять свое семейное положение, что и собирается сделать «в законном порядке». Что высказанное ею желание неотменно, и дочь покинула дом из-за опасения нашего родительского противодействия, причем получила достойный и совершенно безопасный приют. И что, возможно, потом, когда мы примиримся с ее самостоятельным выбором, девочка – «с благословления духовного братства» – постарается наладить с нами партнерские отношения. Так и сказал – «партнерские». И напоследок настойчиво рекомендовал несколько книг по дианетике и стопочку ярких брошюр – «Благая весть», «Братья и сестры», «Как я возлюбил Господа» и им подобные паршивые хреновины!

Весь разговор шел в такой корректно вежливой, типично западной, отстраненной и безличностной манере, что даже ругаться оказалось не из-за чего. Как загипнотизированные, мы молча взяли книжонки и распрощались.

Дома Алька разрыдалась до истерического припадка, а я, натужно спокойный на фоне дозы своего «бальзама», обзванивал влиятельных друзей с «воплем» о помощи. Обещали все. А помочь не смог никто. Алька загремела в клинику, а я – я просто удвоил дозу…

Венич, прости. Не могу писать дальше. Меня здесь никто не видит, и можно хоть всю ночь совершенно позорным образом размазывать сопли по щекам, биться головой об эти белые листы и плакать, плакать… Плакать о той единственной, ненаглядной, беззащитной, кого я больше всех хотел беречь в этой жизни, кого над пропастью во ржи не смог остановить и удержать. «Самба белого мотылька у открытого огонька…».

С добрым утром тебя, господин Ерохин! С добрым утром моего последнего доброго дня! Сегодня мне неохота ни бриться, ни даже чистить зубы – все равно моим «бренным останкам» не светит достойная «христианская кончина». С помощью доверенного лица я просто исчезну из этого мира, буду, как говорят лжецелители, «где-то, не знаю где». У меня даже чувство особое появилось – четкое ощущение определенного конца. Почти как в детстве, когда и во дворе еще поиграть жутко хотелось, и напрягало чувство, что вот-вот зазвучит строгий мамин голос: «Домой!» Наверное, пора мне домой, с отчетом: чего хотел, что смог – и не смог – в этой жизни, с ответом за тех, кого приручил…

Но погоди, Венич! Об этом не стоит. Давай я лучше расскажу тебе свой последний сон. Сон получился для меня как раз необыкновенный – о моем Майкле Джексоне. Или как раз обо мне!

Или о нас, людях…

Глава 16

Сон четвертый

Я просыпаюсь поздно, когда тяжелое южное солнце уже зависает прямо напротив моего арочного светлого окна.

Не знаю, осталась ли в моих жилах кровь прямо оттуда, из гордой горячей Африки. Или же вместе со внешними переменами я и в самом деле обрел новых предков. Но раскаленное солнце Аравии мучительно для меня. Так же мучительно, как и весь последний год моей жизни. А ведь мой последний год, за редким исключением, прошел в «нирване», в гостях у сказочно богатого друга – арабского принца, создавшего в своих владениях истинный рай на земле. Во всяком случае, так пишут газеты. Ненавистные газеты, прохвосты-журналюги, которые влезают, втираются в мою жизнь, как прачка в грязное белье, смакуют подробности позорных судилищ – за личные пристрастия, за неуплату налогов, толпятся у трапа, когда меня, как злостного преступника, невзирая на болезнь и упадок сил, чуть ли не в наручниках сажают в самолет!

Да разве я делец, банкир, экономист, наконец, чтобы перекидывать со счета на счет виртуальные золотые реки? Разве я бездельник-рантье, чтобы высчитывать, сколько стоит ремонт и управление моей несравненной виллой, и разве я ее садовник, и экономка, и даже мальчишка, отрывающий ворота? Разве за этим я пришел в мир?

Я – свет от света, я – воплощенная мелодия, танец голоса и голос танца? Разве я не покорил мир своим редкостным даром? Разве толпы людей не будут счастливы отдать последнее, чтобы защитить меня от травли и охранить мою безбедную жизнь? Нельзя судить меня по жалким скаредным законам этой жалкой скаредной власти. Они не смеют тащить меня в аэропорт, жалкие людишки, которых никто и не вспомнит, кроме как в связи с моим звездным именем!

Но сегодня, покидая кров моего друга, я совсем не хочу раздражаться. Я дергаю звонок, и очаровательная горничная неслышно прикрывает гардину на большом окне и включает морской бриз кондиционера. В последнее время я ложусь и встаю с трудом. Ночью давящая сырость ползет от ног по изношенным суставам, а утром глаза наливаются кровью, веки не хотят открываться, и невыносимо больно бывает смотреть на свет дня. И уже не радуют ни уютная арабская комната, со вкусом обставленная мебелью редчайших пород дерева и увешанная нежнейшими восточными коврами. Ни отличный кондиционер, веющий свежим ветром с моря. Ни с любовью подобранная библиотечка моих любимых книг в дорогих переплетах из тисненой кожи… Не радует, а отталкивает все то, что когда-то казалось простому парню из нью-йорской подземки пределом самых несбыточных желаний! Чем ближе я становился к осуществлению этих мечтаний, тем невозвратнее уходила из меня жизнь души, та неповторимая радость, та отвага и дерзость, с которой я шел к успеху всего задуманного!

А ведь успех-то как раз пришел! Да еще какой! Жаль, бедный цветной парень даже не догадывался, чем придется его оплатить!

Да, я поднялся на самую вершину, я обрел не только божественный музыкальный дар, но и божественную человеческую красоту! Я безжалостно сломал свою природу, чтобы стать равным богу, чтобы несчетные толпы во всем мире молились на меня, любили меня и поклонялись мне!

И ненасытная, неистовая любовь толпы день за днем пожирала, испепеляла мой дар, мой голос, мою красоту и жизненные силы. Первое время достаточно было мне выйти на эстраду – и необъятные силы наполняли меня, голос мой звучал неумолимо, и нескончаемо лилась музыка моего танца. Но сколько б я ни пел, толпе все казалось мало. «Майкл! Синг! Синг!» А жадность моих продюсеров заставляла их заключать все новые и новые контракты. И лишь живительная игла придавала мне силы снова и снова сливаться на сцене с песней, покоряя ненасытный зал.

А в жизни сил становилось все меньше. Первые операции прошли почти незаметно. Но с каждым новым вмешательством я все тяжелее переносил наркоз – синели сосуды на лице, выпадали волосы, тряслись руки и дергался тик над глазом. А главное – все дольше и дольше после каждого наркоза становился период, когда на жизнь тяжело опускались свинцовые тучи, дни тянулись вяло и тягостно, серые, бездушные и тоскливые. Как тот вечер в русском посольстве…

Уже давно я существовал «от иглы до иглы», и только первые час-два после укола хоть что-то могло меня порадовать. Это могла быть любая мелочь. Теплый безоблачный день… Морская ванна, в которой мои прекрасные белые руки и колени просвечивали насквозь, как в объемном чудесном зеркале… Случайная улыбка ребенка, оленьи глаза, нежный рисунок губ, упругих, как тетива лука.

И там – на вершине славы – остатки утекающих сил, все, отданное мне людьми, все мои несметные, как казалось, богатства я вложил в постройку, в строительство дворца моей мечты, белоснежной виллы, которая была бы несравнимо прекрасней, чем приторный восточный рай моего нынешнего друга.

Похожей на висячие сады Семирамиды должна была стать она, с жемчужными и беломраморными колоннами, увитыми вечнозеленым плющом, и тихими прозрачными бассейнами… Где я читал стихи этого русского поэта?

Сады моей души – всегда узорны,

В них ветры так легки и тиховейны,

В них золотой песок, и мрамор черный,

Глубокие прозрачные бассейны…

По прихотливым дорожкам ее вольно, как в саду Эдема, бродили бы ручные косули, и агнец божий мирно пасся бы вблизи кроткого львенка. Ради воплощения этой мечты я не пожалел бы и всей своей жизни! Ради нее выходил я на сцену, больной и разбитый, и мокрый от слабости и лихорадочного биения отравленного сердца. Меня приводили в чувство спасительным уколом и, как тряпичную куклу, выставляли на потеху бесу толпы. И многоголовый бес ревел, и топал, и свистел, выжимая последние силы, и бесконечно тянул ко мне тысячи жадных рук, готовый бешено растерзать меня на части! О, я умел укрощать его – но с каждым разом это отнимало все больше и больше жизни.

А когда я, наконец, построил свой благословенный Эдем, явились чиновные крохоборы и предъявили мне неоплатные счета…

И теперь я должен, как отщепенец, как государственный преступник, таиться в гостеприимном доме моего влиятельного друга. И этот «гостеприимный кров» – мне чужой и чуждый. Ведь радушный хозяин все-таки способен в любой момент, разбитого и изношенного, вытащить меня, как марионетку из постели, и пригласить петь, чтобы я вновь ощутил себя шутом, фигляром, картонной куклой, которую дергают за ниточки сильные мира сего! Но сегодня – сегодня я всесилен! Я снова презрел свою слабость и зависимость. Я овладел своей многострадальной судьбой, Господи! И я докажу себе, что не деньги правят миром! Не деньги и не власть, и не злые языки газетчиков, распотрошивших, раскопавших всю мою жизнь, как вонючую корзину с грязным бельем у нерадивой прачки!

Сегодня я уйду, уйду ото всех, покину ненавистную гостеприимную страну, вернусь на свою благодатную виллу, в сады Эдема, – и пусть там, у ворот, дождется меня единственная отрада, последнее сокровище моего усталого сердца. Он сам подбежит ко мне, мой мальчик, сам, первым, непрерывно глядя оленьими бархатными глазами в облачных ресницах. И руки его доверчиво обовьют мою шею, и детские губы целомудренно, легко притронутся к моим губам.

Подснежники детских губ, нежных и упругих, как тетива лука. Глаза мои налиты кровью, и слезы, как кровь, бегут по щекам.

Ах, скорее, скорее! Мне больно! Мне невыносимо больно, о мой штатный лекарь! Торопись дать мне средство, последнее средство от этой последней боли.

Вот такой видел я сон, господин мой Ерохин! А вот и средство – от моей собственной боли…

Глава 17

Постскриптум

Буквально на одном дыхании дочитывал я, свежий и благополучный, хоть и потрепанный Кир Сотников, это странное письмо. Или эту исповедь. Или даже своеобразное послание – к кому? По поводу чего? Додумывать становилось просто некогда. Я тут же «помчался» – не беда, что с костылями, – на поиски Ерохина, на ходу придумывая варианты управления машиной на предмет пробиться к Волокушину на дачу и «тепленького» притащить его сюда, в Центр. Вера в возможности Центра, немного, может быть, наивная и преувеличенная, связывалась для меня с личностью Вэна. Я не сомневался, что Волокушина обязательно вытащат из его цепкой болотной жижи!

Но, увы, беседа в кабинете Ерохина была самая обескураживающая.

– Сотников, – спокойно поднял на меня глаза Венич. Никогда не видел его таким потерянным и усталым! – Хоть ты и остался тем самым отважным сердцеедом, но здесь – ни отвага, ни плечо друга, ни прочая рыцарская тягомотина уже не помогут. Я сам отреагировал на письмо Вадима точно так же. Я даже почти надеялся, что Вадим и сам одумается. И – чем черт не шутит! – подскочит ко мне и незаметно, вдруг, прикроет мне глаза руками! Такая сила исходила от письма-исповеди – такая, точно Волокушин был со мною рядом, живой и невредимый!

Через час я, ноги в руки, ринулся к нему на дачу. Перелез через забор, обыскал весь дом – и с горечью убедился, что Волокушин досконально продумал свое «исчезновение». Все было на своих местах – даже его фотография в супружеской спальне! На ней Вадим смотрит в объектив прямо, уверенно, такой же спокойный и обаятельный, как всегда! Эх, Кир, знал бы ты, как хорош был мой пациент Волокушин! Женщины по нему «всю дорогу» с ума сходили, его Алиса подозревала супруга во всех грехах, а он, оказывается, и сблизился-то за время успешной руководящей работы! – с тем самым Галчонком, на вид обыкновенной, толстоватой и простоватой детсадовской медсестрой еще «совковых» времен!

Вот так бездарно прервалась жизнь. Отгромыхали волокушинские медные трубы…

Жена его, Алиса Алексеевна, всего раз навестила меня с полученным от него письмом. Даже об этом – месяца через два после самих событий – позаботился напоследок! До этого письма Алиса не заезжала и не звонила – видимо, та самая бабская «гордость» не позволяла – думала, видно, что загулял благоверный!

Она и письмо принесла – с неохотой – из-за того, что Вадим просил об этом. Письмо оказалось – проще некуда!

«Будь спокойна, Лисенок, со мной ничего не случилось. Я просто опять запил, разбил машину, связался с братками – вот и подался от греха за рубеж нашей Родины! Заодно и подлечусь – там, говорят, полно анонимных алкоголиков! Писать тебе оттуда не буду – понимаешь, я здесь не один, а ты об том и знать не захочешь! Так что жди. Бросить тебя и Веську – я не брошу. А вернуться – сама понимаешь, статус обязывает – вернусь не иначе как порядочным, трезвым и верным супругом. Для «отмазки» в лицее шлю тебе справку о подозрении на онкологию – всем сразу станет понятно, где и как от этого лечат. Вот и пусть ни вас, ни лицей не трогают.

Деньги буду высылать регулярно – об этом не беспокойся. Ну, и вы с Веськой – не шалите, не ругайтесь, идите параллельными прямыми и благоденствуйте!

Вот только подпись – поморщилась Алиса Алексеевна – не понравилась. Как-то даже не похоже на простецкого и сознательно-грубоватого мужа. «С вами навеки…». Да еще многоточие в конце!

Ну, тут уж я ее упокоил. Дескать, Вадим никогда еще не уезжал надолго – вот и решил заверить семью в своей неизменной преданности. А что до женщины с ним – так это даже лучше, будет кому окружить заботой и присмотреть за лечением. Один-то, да в мужской компании, может ведь и не справиться!

Вот так, Кирюха. Ушла от меня Алиса успокоенной. Деньги, насколько я знаю, ей и теперь приходят регулярно. Правда, впрок они ей не пошли. От одинокого «соломенного» вдовства слабая психика опять «поплыла», районные врачи принялись теребить дочь с требованием оформить опекунство – и Вега, по указке «сестер и братьев», сдала мать в психоневрологический интернат. Туда теперь и приходят переводы. Вега с мужем живут на даче, а в их квартире разместился весьма активный Центр дианетики. Там постоянно народ, хождения, звонки, молитвы и гимны – соседи куда только не жаловались! И еще одно – ты, наверное, удивишься, Кирка! Вот повесть о детстве самой Алисы, волокушинской Альки, присланная мне из интерната хроников. Никогда не подумаешь, что эта библиотекарша смогла такое. Прочтешь – и задумайся: жили вместе неординарные, одаренные богом люди. Видимо, и дитя родили весьма незаурядным. Алиса попроще, но очень симпатичная, а Вадим и его дочка – ты знаешь, просто глаз не оторвать! Квартира, дача, работа любимая, семья цельная – все при всем! И только счастье – капризная гостья – обошло их стороной. Или не совсем обошло? Ведь пишет же Алиса такие вещи, ведь ставит новые постановки лицей, ведь ждет отца, хоть по-своему, редкостно красивая девочка – Веснушка на даче… А ты, дружище, что думаешь?

На костылях я уплелся к себе – нетерпеливо раскрыл очередную тетрадку. В глаза бросилось название – «Старая квартира».

Итак, сталинский «дом на набережной» – коробка, где Хозяин собрал под одной крышей свою верную свиту.

Неужели и Алиса – из этих? Какая же у нее девичья фамилия? Как она туда попала?

Мельком подумал обо всем этом – и зачитался…

Материнская плата

Память

Мне рисует память разные картинки

Яркими мелками – в классе, на доске:

Девочка с косичкой; табурет без спинки;

Буквы на тетрадном клетчатом листке…

За оградой – школа. Дверь не поддается!

Светлой краской – парты, от стены к стене…

Кто-то отмолчится, кто-то посмеется,

Кто-то, очень юный, не поверит мне!

Зять посмотрит косо: скверные привычки!

И покрутит внучка пальцем у виска.

Чьи же, в самом деле, – белый бант косички,

Первый стих – и росчерк яркого мелка?

Ледяная горка в сквере по соседству —

Скользкие ступеньки взлетов и потерь…

На какой ледянке мне скатиться к детству,

Чтоб согрелось сердце в тщетной суете?

… У окна старушка в полушалке белом.

Без очков иголка путает шитье…

Нарисуй мне, память, разноцветным мелом

Красочное детство – словно не мое…

Глава 1

Ах, белый теплоход…

Помните, облетевший Москву прошлым летом скандал, связанный с руководством телепрограммы «Анонс»? Той самой, любимой, где всегда весело, поют куплеты, юморят, где живые, настоящие Вован и Леван, и Клара Новикова, и даже – почему-то в памяти – Лион Измайлов, сатирик! Сразу не сообразишь, не вспомнишь? Конечно, год пролетел; да и никто толком не был в курсе. Что-то вроде связанное с дорогущим теплоходным круизом. Сейчас модно: покупаешь путевку на экскурсию по воде – тут тебе и Волга, и купание, и стоянки от Астрахани до Костромы; куча сувениров, по вечерам – шампанское и танцы на палубе.

А чтобы запомнить надолго, и хвастаться друзьям, и заснять, и надписать, и нахохотаться вдоволь – так покупай ту же самую путевку, только, как написано, – «в компании с программой «Анонс»!

Копить, конечно, целый год придется – зато окунешься не только в Волгу, но и в самый что ни на есть столичный шоу-бизнес! Всю жизнь потом можешь намекать – мол, с экрана не то, а вот в жизни…

Знаю, что тем летом цена на билеты и вовсе зашкалила, обещался бенефис, авторское выступление артистов в честь юбилея – «не скажем, какого» – блистательной примы и «королевы российского юмора», «волшебной феи нашей эстрады» – и как там еще? – любимицы зрителей Зары Лимановой!

А получилось, конечно, как всегда…

Авторская программа оказалась вдребезги сорванной, половину городков и городишек не посетили, вместо вальяжной барственной прогулки в компании с артистами получилось ни то ни се. До Астрахани из Москвы доплыли, правда, благополучно, настроение у народа поднималось. Друзья на суше не «слезали» с мобильников, названивая с расспросами: «И что, прямо вместе идете на берег? И там тоже выступают? А вы чего, прямо в первом ряду? И уже получили диски с личными подписями? Ну, вообще…»

Вот как раз на Астрахани отпущенная туристам «доза» счастья и закончилась. Руководство потом оправдывалось «тяжелым заболеванием Зары Захарьевны». Много писали о том, как трогательно восприняли коллеги состояние юбилярши, как «не нашли в себе сил» выступать на несостоявшемся юбилее; как тоннами закупали лекарства и часами не отходили от судового врача с расспросами и предложениями любой помощи; как потрясенная публика толпилась у двери каюты своей ненаглядной и дружно отказывалась от сувениров и развлечений, пока не выздоровеет виновница всех событий… Как, по скорейшем прибытии в Москву, встречающие кинулись на помощь, а «Скорая» уже дожидалась у трапа. Как, наконец, заплаканная ведущая программы Фаина Вербицкая, не дожидаясь вызванного супруга, сама сопровождала госпожу Лиманову до приемного покоя, и с ее слов врачами был составлен анамнез некстати постигшей эстрадную звезду напасти…

Все именно так и было. Только чуть-чуть по-другому. Нечасто увидишь кино, похожее на наши с вами, обычные жизни. Вот и тут – я попробую рассказать обычное.

Кто я? Психоневролог скромной московской тридцать шестой клинической больницы – Нина Колосова. Я наблюдала Зару Захарьевну в течение курса реабилитации. Разумеется, строго в рамках врачебной тайны. И никакие ушлые журналюги не докопались бы до ее медицинской карты и даже не узнали бы о моем существовании – если бы не последние трагические события, ужаснувшие даже равнодушный и черствый шоу-мир.

Правду обо всем знаю только я!

Только я…

Глава 2

К.С. + В.Е. =

К.С. – это, конечно, я, Кирилл Сотников! Я и В.Е. – Венька Ерохин, вновь, как и прежде, подбросивший мне материал для журналистского расследования. Хотя, если покопаться, думаю, нашлись бы и факты, весьма интересные и для правоохранителей. Ведь трагическая история известнейшей эстрадной дивы Лимановой до сих пор не сходит с газетных страниц, экранов – и, вероятно, со страниц оперативных отчетов, как всегда, остающихся «за кадром». Но оперативные сводки – по-прежнему не моя сфера. И чуть позже ты, мой невидимый собеседник, сможешь судить, почему мы с Венькой совсем не спешим обнародовать попавшие в наши руки документы. Сможешь судить нас – и, надеюсь, поймешь.

Для начала представлю небольшой отчет о событиях прошлого лета – таких, какими мы с Венькой «увидели» их не в газетах.

Итак, – в тот раз, в июле, народ, выложивший немалые кровные за теплоходный круиз, огорчался и даже ворчал, особенно сильная половина. И действительно, куда такое годится: до Астрахани все шло честь по чести, и вдруг, не доезжая до следующей большой стоянки, где должен был состояться юбилейный вечерний банкет – прямо вместе с артистами, вроде старого новогоднего «Огонька», с номерами по заявкам, автографами и даже возможностью попасть за один столик – до конца жизни хватит рассказов!

Именно этот банкет как раз и отменили. С этого все и началось: сообщили сперва неохотно, что тяжело заболела прима настоящего круиза – бенефициантка, «гвоздь» программы – Зара Лиманова. Сразу вспомнилось, что со вчерашнего дня примадонна не появлялась на палубе, а сегодня возле ее каюты с утра суетились судовой врач, медсестра и остальные артисты, особенно дамы. Даже к публике обращались – нет ли случайно медицинских работников и не принимает ли кто определенного лекарства, отсутствующего в судовой аптечке?

Медиков не нашлось, помочь народ ничем не мог, но тревожная неопределенность сгущалась в воздухе до самого возвращения – по каналу имени Москвы. И только в последний вечер ведущая Фаина Вербицкая собрала всех на палубе и объявила:

– Уважаемые зрители! В этот раз нам, артистам, и впрямь попалась особенная публика: только свой человек может понять беду, в которую попала наша любимая Зара Захарьевна! На всем протяжении обратного пути мы надеялись, что госпоже Лимановой станет лучше и она сможет хотя бы выйти к публике и поблагодарить за понимание и терпение! Увы, но все гораздо печальнее… Ну что ж, пожелаем ей скорого выздоровления и будем с надеждой ждать в «Анонсе» возвращения любимых персонажей в ее неподражаемом исполнении – мудрой и острой на язычок одесситки тети Розы и перезрелой невесты Томочки! Вас, зрителей, мы все опять приглашаем в круиз на следующее лето, и Зара обещает – именно вам – благотворительное выступление в самом начале очередного летнего сезона! А сейчас – прощальное танго!

И музыка играла на палубе до самого прибытия в Москву…

Глава 3

Была – не была

По прибытии – возможно, из-за необычной ситуации – артисты словно подзабыли о «своих любимых» зрителях.

– Девочки, – устало и раздраженно кричала «несравненная и неподражаемая» ведущая, – неужели нельзя было собрать ее вещи? Учтите, если что пропадет, – я отвечать не буду! Володя, Лева – кто будет нести носилки до «Скорой»? Помогите девчонкам вынести чемоданы! А кто поедет со «Скорой» до больницы, на оформление? Ну конечно, как работать, всегда я, а когда эти миленькие блузочки в Ярославле хватали, обо мне никто не подумал! И вообще, есть же муж, семья, почему мы должны за них отдуваться? Она-то небось минутки лишней, в случае чего, не потратит!

И все в том же духе.

Счастье, что Зара Захарьевна слышать заботливую коллегу не могла по причине полной неадекватности. Настолько очевидной, что даже дамский серпентарий проникся к ней явным сочувствием. Правда, в больницу, кроме ведущей, с ней никто не поехал – и восстанавливать медицинский анамнез выпало именно ей, как, собственно, ей приходилось уже три дня «затыкать дыры» в увеселительной программе из-за отсутствия уже «оплаченной Зары». Да так, чтоб ни один ворчливый муж не посмел придраться!

Потому и составить более-менее «внятную» картину анамнеза с ее слов врачам «Скорой» удалось действительно не сразу. И сама ведущая только в дороге окончательно поняла, как непоправимо худо лежащей на носилках и точно выпавшей из жизненного пространства Заре. Как напряжены медики, как вязко падают капли в капельнице и тревожно жужжит записывающая аппаратура.

И как важно все, что ей удается вспомнить…

Глава 4

Мели, Емеля…

Уже не в первый раз мы с Вэном поневоле попадаем в самые запутанные сети человеческих историй. Поневоле – так как наши собственные судьбы в последнее время привели нас к печальным и горьким потерям, разлучили с настоящими друзьями и связанной с ними любовью и радостью; взамен же – до конца дней возложили на наши плечи неотменный груз хрупких и горьких юных судеб…

Не знаю, как ощущал этот груз Ерохин. Сам же я выписался из его Центра значительно поздоровевшим физически – и бесконечно усталым, старым и мудрым внутренне. Точно десятки лет пробежали с того послеотпускного дня, когда в дверях нашей редакции возник силуэт английской девочки – моей дочери. Она вернула мне и Златовласку, и Ероху, и Долбина, и пронзительный свет нашего сволочного детства…

А за ним, вместе с ним – вернулись Лаврушинский переулок, и Третьяковка, и фото Янки, умненькой темноволосой дочки школьной сторожихи, и сама эта девочка. Все вернулось, и остро прошлось по сердцу, и ушло опять, и теперь уже я никак не мог вернуться, я оставался с ними – на жесткой постели холодного дома Ричарда Сименса; в огне дачного домика Майкиной тетки в семи километрах от бывшего совхоза Птичный; и еще там, под холодным дождем, на округленной пилястре колонны высокого и страшного Крымского моста. И, чтобы не упасть в никуда с высоты Янкиного одиночества, я хватался за ежедневную спасительную рутину, погружался в нее с головой: допоздна засиживался в редакции, помогал верному товарищу, Марише, править безграмотные скандальные статейки редакционной молодежи, вечером в пятницу спешил к Вэну – забыть о себе в обществе Коляна и плохо идущей на поправку «английской принцессы». А на лице Бесс меня встречали зеленые глаза Златовласки, и я вел ее к деревянным скамьям у стола с глубоко вырезанными нашими детскими инициалами… И, если бы не Венька, я, возможно, так и сгинул бы сам в палате психиатрической клиники…

Но этого не случилось. В очередной мой пятничный приезд Ерохин заявился в отведенную мне комнатушку комендантского «коттеджа» без приглашения. Заявился, надо сказать, вовремя, ибо как раз в тот вечер случайная мелодия чьего-то мобильного так резанула мое больное, измученное сердце, что я захватил с собой две поллитровки и уже – в одиночестве! – изрядно плеснул в стакан.

Венич оценил ситуацию с порога:

– Так-так! Алкоголизм всегда начинается с одинокого выпивона! Готов составить тебе компанию, Кирюха, и даже попробую слегка поднять настроение!

– Это еще как? – ощетинился я. – Гипнозом, что ли? Пробовали и получше тебя спецы! Что, не видишь, я болен? Или надираемся вместе – или пошел к черту!

Ероха пошел и вернулся. Принес закуску, стаканы («а не наперсток, как у тебя!») и два яблока. И – довольно толстую папку, где была история болезни, которой я смог уделить внимание после второй сотки – водка сделала свое живительное дело, и неистребимый журналюга вылез на свет божий в моем мудром, потерянном и старом сознании.

Ероха заметил ободряющую перемену, и добрые глаза его оживились и тепло улыбнулись моему интересу.

И все, что стало известно другу Верной Руке, пришло ко мне спасением от липкой паутины навязчивой и страшной памяти. Правда, новое расследование затянуло едва ли не сильнее; но со времен нашего сволочного детства я, как и Венька, ни одному серьезному делу не мог отдавать себя вскользь, наполовину: только по-нашему, по-простому – все или ничего! Позже выяснилось, что иным манером за него и браться не стоило! Выяснилось многое, заставившее меня и даже сердобольного Венича не раз пожалеть, что мы ввязались в эту историю. Но об этом позже…

А в тот, первый, вечер мы с Вэном принесли ко мне настольную лампу с круглым «сталинским» зеленым абажуром, раскрыли картонную папку с надписью «История болезни».

Впервые за долгое время всего две сотки легко и естественно отключили тяжелую память, и, «вынырнув» на свет божий – свет зеленой лампы, – я допоздна с интересом вслушивался в мягкий глуховатый голос Ерохи; в его рассказ о чужой, чуждой жизни, непостижимым образом, так же легко и мягко, вплетающейся в сумбурное течение моей…

Глава 5

Принцесса на горошине

Как самый последний начинающий мальчишка-журналист, я всегда тешил себя мыслью, что наши «Новости Москвы» не были и никогда не будут причислены к желтой прессе ни за какие коврижки! В этом, понятно, имелась доля правды: мы старались не гнаться за сомнительными сенсациями и скандалами шоу-мира и сохранять свое лицо, делая акцент на живой жизни родного города, и без того богатой событиями – и неожиданностями. Поэтому-то (спасибо мудрой Марише!) мы обходились без муторного копания в грязном белье артистов, особенно звезд и звездочек, которое недалекие читатели частенько принимали за настоящую осведомленность. Так и о жизни примы «Анонса», Зары Захарьевны Лимановой, я, как и «Новости Москвы», ведал лишь самые общеизвестные факты, лежащие на поверхности. И все же в подробном рассказе Ерохина я уловил немного нового – думаю, как и ты, мой читатель! Тем более что тот вечер врезался нам в память – накрепко.

Допоздна, не хуже дотошных сталинских следаков, мы с Веничем копались тогда в исписанных скверным почерком, зеленоватых в свете ретролампы листах.

На всякий случай напомню всем предысторию нелепых и страшных событий прошлого лета.

Зара Лиманова появилась в «Анонсе» сразу, вместе с неизменной ведущей Фаиной Вербицкой. И, конечно, немедленно завоевала публику. Женской половине зрителей пришлись по сердцу – и грубоватая, острая на язычок, на пике «бальзаковского» возраста тетя Роза с одесского привоза, и неудачливая «невеста без места», матримониально озабоченная Томочка. А мужскую половину, конечно, пленила сама артистка – стройная, изящная, хорошего модельного роста, в маленьких туфельках, с тонкой талией и всегда с некой грустноватой отвагой в веселых и дурашливых светлых глазах. Любя и лелея своих персонажей, Зара, тем не менее, никогда себя с ними не отождествляла. Все знали, что она – коренная москвичка, из хорошей интеллигентной семьи преподавателей вуза, сама получила высшее, причем не актерское, образование и готовилась работать в нейролингвистической консультации с трудными детьми. В искусство ее увлек первый муж – продюсер, заметив, что все мы, в сущности, пожизненно, трудные дети. И новая Галатея, как водится, не посрамила своего Пигмалиона. Правда, к моменту выхода в свет «Анонса» Лиманова уже покинула его. На этой почве они и сдружились с фатально одинокой Фаиной Вербицкой. Сдружились вначале как люди, а затем и как талантливые коллеги.

Желтая пресса все эти годы охотно склоняла и их «женскую дружбу», и неудачные браки, и даже отсутствие детей – то уверяя, что «Лиманова готовится усыновить ребенка-инвалида», то, наоборот, смакуя подробности якобы «непрофессионального» ЭКО (экстракорпорального оплодотворения). И все понимали, что сплетни – всего лишь оборотная сторона медали, и лучше пусть зритель спешит увидеть диву после «некачественной пластической операции», чем не спешит вовсе.

Лиманова «росла» на сцене именно так, как и положено звезде. Сначала робкой худенькой девочкой – невестой Томой, – стесняясь публики, заикаясь на выступлениях. Потом – актрисой, «обретшей признание зрителя», которой на гастролях требовались уже особые апартаменты, лимузин до гостиницы и заранее оговоренное в контракте «море цветов» после каждого выступления. И в последние годы – неподражаемой дивой, затмившей даже энергичную и бессменную ведущую, звездой, позволявшей себе диктовать условия, капризничать и даже, под настроение, срывать концерты. Связываться с ней боялись – и каждый раз после ссоры очередные организаторы на коленях приползали к умиротворяющей мудрой Фаине. Не скажу, что Лиманова могла соперничать с Аллой Борисовной, но успехом у публики могла похвастать, пожалуй, не меньшим.

И, как следовало ожидать, бенефис на пике славы вызвал ажиотаж задолго до намеченного круиза на теплоходе. Средства массовой информации развернули бешеную рекламу во всех городах на пути следования «белого теплохода». Как в свое время с юбилейной датой Пушкина, везде висели яркие отрывные календари, чтобы помнили: до юбилейного круиза осталось…

Слушая глуховатый мягкий голос друга Верной Руки, я едва не задремал над пустой стопкой и картонной папкой с несерьезными листами истории болезни Лимановой. Летний вечер незаметно перетек в мою любимую, подмосковную, красковскую ночь. В открытые настежь окна доносилась нежная монотонная песенка старого сверчка, ночные бабочки слетались на свет зеленой лампы. И только кожистых крупных жуков, друзей нашего детства, в последнее время почти не осталось на Венькиной земле…

Шурша листками (а чего тут только не было), я лениво размышлял над причинами исчезновения красковских жуков-рогачей… А дальше случилось нечто. Мы потом вспоминали с Ерохиным: именно я сидел лицом к открытым окнам, правда, Ероха отвлекал меня – чертил маршрут памятного круиза, бормоча названия городов, стоянок…

Соответственно, я и увидел это первым. Хотя – стоп! – сперва я услышал страшный прерывистый треск, точно кто-то тяжкой ступней приминал, ломал сухие ветки под окнами…

Ничего особенно-то страшного не было в этом треске (конечно, я не помнил, кустики или клумбы разбивали медсестры под окнами!), но неожиданно я ощутил нелепый детский страх – такой, что дернулась рука, и пустая стопка со звоном ударилась об пол.

Венич поднял на меня глаза – и резко обернулся к окну. И мы – уже вместе – явственно увидели в приоткрытом окне какое-то расплывчатое лицо, не понять, мужчины или женщины. Это лицо и сейчас стоит у меня перед глазами. Немыслимый ужас его черт заключался в уродливой и дикой детали: само лицо, бесполое, ватное и неживое, походило на лицо старой тряпичной куклы. И только глаза на нем, безумные и хитрые, в красных прожилках, смотрели прямо на нас – с издевкой. И нагло ухмылялся черный провал щербатого рта… Мы одновременно вскочили и бросились к окнам. Но никого там не оказалось; никаких кустов и цветов под моими окнами никогда не сажали; и даже декоративная цветущая дорожка душистого табака осталась нетронутой и непримятой. Интересно, случались ли в Венькином Центре еще когда-либо случаи одномоментных коллективных галлюцинаций, или мы окажемся первыми?

Глава 6

Не было бы счастья…

Страшные все-таки мы существа, люди. И самый страшный из нас, даже для нашей отчаянной четверки следопытов, всегда был – Верная Рука, Вэн; негласный «хозяин» нашего детского рыцарского братства.

Помните, я отмечал сходство Веньки со всем известным портретом кудрявого ясноглазого Есенина с трубкой в зубах? Кто его знает, может, и впрямь какими-никакими корнями и тянулся он из села Константинова и есенинского крестьянского рода. Потому как серому и узенькому обывательскому мирку приемных родителей Валерии Васильевны и Бориса Владимировича Венька не просто оказался чужд – он точно зачеркивал фактом своего существования их себялюбивое существование. Зачеркивал – или, наоборот, подчеркивал никчемность его и ненужность.

Хотя сам Вэн никогда и ничего не стремился ни зачеркивать, ни подчеркивать. Ни, тем более, быть чьим-то «главой» и «хозяином». Владел нашим детским миром не сам он, а чистый камертон, звучавший в его душе, – камертон, который и ему, и всем нам пришлось отстаивать от окружающих всю жизнь…

Сейчас я упоминаю о свойствах его души, поскольку многие дальнейшие события моего расследования оказывались странным образом связанными с ними и даже неожиданно вытекающими из них. Например, то обстоятельство, что более полугода шумиха вокруг трагического круиза никак не затронула моего внимания, именно и связано с важной чертой Венькиного характера. Мой друг Венич, Вениамин Сергеевич Ерохин, всегда был честен. Это при том, что честность его никогда не доходила до педантизма: он мог и рад был наврать классной, защищая товарища; мог и рад был обмануть слабого духом тяжелобольного пациента. Частенько врал женщинам, не желая их обидеть, и по поводу внешности, и по поводу личных к ним симпатий, и даже по служебному поводу полезности медичек-пенсионерок на работе.

Врал приемным родителям по поводу отношения к их «приличной и порядочной» советской жизни. И вообще часто пускался на мелкую ложь, чтобы поддержать в легком разговоре мнение случайного собеседника. Но – и это знало не только наше «индейское братство», а знали все учителя в школе, и неродные «родные», и все сотрудники Центра, и те, кому он и впрямь спасал жизнь, – существовали главные вопросы, в которых Вэн был сам и учил нас быть абсолютно, даже непримиримо, честными.

Никогда он не брал деньги с неимущих родителей. Никогда не оправдывал своих – и чужих – врачебных и воспитательных ошибок. Никогда не жалел ничего своего – для других: ни времени (не болтунам, а настоящим больным!), ни денег, ни своего настоящего, «макаренковского», психологического дара. И пациенты тянулись к этой его внутренней твердости и доверяли ему все тайны, которых не могли доверить никому в жизни. И эти тайны хранил он так же честно и непререкаемо.

И именно поэтому я мог никогда не узнать ни о том, как попали к нему записи Зары Лимановой, ни о том, что она и сама, сразу после выписки из 36-й горбольницы, не в силах вернуться к выступлениям, попала в красковский Центр на длительный и тяжелый курс реабилитации.

Теперь же, случившись само собой, мое погружение в ее печальную историю сработало по принципу «клин – клином». И уже в понедельник я, бодрый, как огурчик, сам стучал в дверь Маришкиного кабинета с идеей об очередном журналистском материале.

Глава 7

Честным пирком…

Стук был условным; и Мариша, обойдя секретаршу, сама распахнула мне дверь. Я стал у Вэна живым человеком, я видел мир открытыми глазами, выбравшись широкой тропой из болота старых воспоминаний. Я взглянул в лицо Мариши и с грустью отметил, что время, истекшее с осени, не прошло для нее даром. Если – еще чуть-чуть назад – ее называли «женщиной за тридцать», то теперь, в самые лучшие дни, она тянула лишь на не слишком лестное «женщина без возраста». А случайно попав с ней в очередь за подарками к 23 февраля, я слышал, как парень за спиной назвал ее «мамашей».

Да и сам я в последнее время иногда воспринимал ее «мамашей» – казалось, что Мариша, как мать, поймет, пожалеет и простит, незнамо за что. Частенько вечерами хотелось выпить с ней вдвоем, как с другом – или, как сегодня, дружески и ободряюще хлопнуть по плечу. И я отлично знал, что самой ей хотелось от меня другого, и каждый раз одергивал себя.

Вот и сейчас – обругал себя за тупость, мог ведь купить цветочков к началу рабочей недели. Вон как осунулась, сразу пробились морщины; даже глаза как-то потускнели, веки набрякли под аккуратно наложенным слоем туши.

И вдруг – Мариша ожила, и радостно заулыбалась, и глаза осветились, как у девочки, светом чувства, которого я не ждал и не заслуживал.

– Кир, что это с тобой? Неужели все позади? Какой такой кудесник вернул тебя к жизни? Надеюсь, кудесник, а не кудесница? – протянула Мариша любящие руки. Так приятно стало радовать ее и дальше.

– Какие там кудесницы! Это только вы, Марина Марковна, вы и работа! Ну, и еще чуточку – верная компания верного друга Ерохина в красковском Центре реабилитации!

– Заходи, скорей заходи и рассказывай все! Господи, я уж думала, никогда не вылезти тебе из этих смертей! Да что я – все ребята переживали, все шушукались, куда тебя заманивать – на рыбалку, на охоту или уж на грандиозный ресторанный загул! Шушукаться шушукались, а предложить никто не смел. Даже я подойти боялась! После самой выписки – считай, полгода! – ходил в редакцию обыкновенный зомби. Ах, как же мы рады, как же я рада, Сотников!

Тот день я посвятил Марише. Ни в чем не повинной, живой и верной Марише Суровой. Рассказал ей все о своем новом расследовании и о том, «как откликнутся читатели на свежие факты о незабвенной Лимановой, и как будут охотиться за ними конкуренты, и как внезапно вырастет наш тираж!». Вечером пригласил ее в ресторан, попутно отметив, с одной стороны, как приятно все же не нуждаться в редакционном окладе, а с другой – какое хамство я проявляю, что за спасибо живу, пью, ем, лечусь и спасаюсь в Венькином Центре, когда мне отлично известно, сколь во многом упомянутый Центр нуждается. В этот вечер я горячо заверил расцветшую Маришу, что никогда не смогу бросить работу в редакции, поскольку подумываю отписать деньги дочери в дар Центру и буду с таким же нетерпением, как она, ждать окончания своего скандального расследования!

И, конечно, мы смеялись, и ели, и пили, явно не по редакционным гонорарам, и вызвали такси, и провели всю ночь у Мариши, превращенной мною (и Вэном!) в счастливую девчонку и не поверившей ни одному моему (абсолютно искреннему) слову по поводу одиноких холостяцких будней все эти полгода – то дома, то в гостях у Вэна. Вот и получается – могу в один день сделать человека смешным и счастливым! И вообще – когда-то ведь надо жениться, Сотников!

Глава 8

Любовь и бедность

Милый мой собеседник (или собеседница!), как все-таки неуклюже выходят «из меня» слова и мысли, как чувствуется – и заметна даже мне – газетная небрежность и торопливость, а где-то, наоборот, затянутость и даже занудство, с каким я стараюсь придерживаться только правдивых фактов. Вот и теперь залюбовался верной Маришей и совершенно упустил то самое, что, собственно, и погнало меня в редакцию – ночное событие у Вэна и его необычная… Нет, скорее, самая обычная – и понятная! – реакция на нашего «наблюдателя» за окном.

Ведь я потому и уделил время запоздалой похвале Венькиной чести, что в тот злополучный вечер так и не осмелился обратиться к нему с расспросами. За нашу долгую-предолгую дружбу я узнал его достаточно, чтобы не сомневаться: если Венька не удивляется, значит, ничего удивительного в этом из ряда вон выходящем явлении нет; а если Венька молчит – значит, событие имеет отношение к той самой врачебной тайне, о которой он не заикнулся бы и под пытками.

Одно я понял четко: догадки (и разгадки!) мне предстояло искать и строить самому. И еще одна мысль не давала мне покоя – да так, что вытеснила из головы все то, что Мариша назвала «смертями». Возможно, именно потому, что мысль оказалась, в своем роде, тоже «из мира иного». Лицо в окне я запомнил совершенно отчетливо (прямо-таки зарисовал бы для следствия!), оно пугало сухой безжизненной бледностью, как лицо потертой тряпичной куклы. Почему-то из-за этой бледности в моей голове гвоздем засела мысль: а если кто-то не вернулся из того скандального круиза? Возможно, с этим связано неожиданное недомогание Лимановой? И возможно, кто-то очень хотел уничтожить Венькины записи? И уж тогда вся эта история окончательно уйдет на дно не Волги, а Леты. Дурацкая совершенно фантазия! И в редакции я окончательно убедился в этом, перечитав в Интернете все, что сумел найти, о круизе, – никто из пассажиров и команды, кроме самой Зары Захарьевны, не пострадал, и все, поднявшиеся на борт красавца-лайнера в столице, покинули его точно так же у того же самого причала, где и поднимались.

И все-таки неугомонный внутренний голос продолжал четко связывать лицо за окном с записями Лимановой. И, конечно, прямо от Мариши (как всегда, не заходя домой) я помчался проведать таинственную Нину Колосову, о которой сказал мне Вэн. Как ты, читатель, помнишь – психоневролога самой обычной тридцать шестой городской больницы, в районе Измайлова, у нее лечилась Лиманова.

Поехал «пешком», на метро, как обычный советский инженер, словно не имел гаража, и восьмидесятого «Лэндкрузера», и вполне достаточных средств для покупки следующего, сотого…

И удивительное дело! После травмы левая нога у меня существенно укоротилась. Мне ставили аппарат Илизарова, но эффект оказался неожиданным. Нога и впрямь удлинилась, но поврежденные сухожилия натянулись, как ремни, и слегка «подвесили» ногу, так что колено несколько повернулось вовнутрь. Соответственно, искривилась стопа, и некоторое время я не мог толком надавить на тормозную педаль. Не желая загружать этой моей проблемой приятелей, я мотался в редакцию на метро. И, пожалуй, даже втянулся. Точно – нет худа без добра!

В принципе, мне всегда, еще с детства, были интересны люди. Никогда не любил распространяться о себе; мне гораздо интереснее было слушать других. И всегда хотелось понять: неужели люди и впрямь живут, думают, ссорятся и мирятся так же примитивно, как в «мыльных» сериалах? В моем отрочестве эти сериалы с успехом заменяли любимые дамами индийские фильмы. И неужели только в кино всеми гонимая честная девушка оказывается тайной принцессой, а храбрый, но бедный юноша получает неслыханное наследство и с блеском избавляет любимую от противного ей богатого ухажера?

Как-то раз на уроке обществоведения, рассказывая о семье и браке, я употребил редкое слово «брачующиеся». И учитель – многознающий учитель обществоведения! – при всех высмеял меня за «грубую ошибку». К следующему уроку я специально нашел в словаре это слово, но желание что-то доказывать ему и всем остальным вдруг пропало, и в «обществоведение» до конца школы я больше не заглядывал. Вообще в «настоящей жизни» все как-то не так, как в сериалах, – жестче, резче, необратимей.

Так вскоре мы узнали, что «моральный кодекс строителя коммунизма» – не более чем плакат на стене вестибюля нашей элитной школы; и что Венькина мать вовсе не погибла, совершая подвиг, а просто и обыкновенно спилась, подбросив его в детский дом. И злобная тетка Женька завладела правами Майкиной матери и самой Майки на фамильное наследство. А моя мать в свое время отрекалась от мужа-диссидента – бедного моего отца. И только милая Антонина Петровна, мать Стаса, никогда не считала, сколько стоят доброе слово и преданное сердце. Только она – и те, о ком писали в настоящих книгах Александр Беляев, братья Стругацкие, Рэй Брэдбери и Роберт Льюис Стивенсон.

И теперь я без раздражения ездил в метро, разглядывая лица попутчиков, отмечая их усталые глаза, сгорбленные плечи и тяжелую походку. Люди остались такими же, какими я запомнил их в моем детстве. Только в «мыльных» сериалах богатые дамы в шикарных туалетах прожигают жизнь, влюбляются и выходят за принцев прекрасные девушки с фигурой 90-60-90. И если вначале главный герой бывает гоним и беден, а на сердце и руку любимой претендует подлый и противный сын богача, то в конце судьба услужливо награждает любовь и честность, а злобные богатые интриганы остаются с носом! А ведь в жизни всегда кажется, что и не античный нос тебя немного портит, и веснушки надо вытравлять… И уж совсем непонятно, что делать с короткими ногами и первым номером бюста? Так что приходится девушкам выходить замуж за самого настойчивого претендента – пусть не орел, лишь бы любил да на руках носил. А «не орел» совсем, как и орлы, – не хочет работать, пьет и гуляет, да еще и руки может распустить. Вот они такие, мои попутчики: везут после работы сумки с продуктами, и горбятся плечи, и грустнеет взгляд.

Женщина напротив, с большими сумками, так отвлекла меня, что я едва не пропустил свой «Измайловский парк». В последний момент выскочил и, преодолевая искушение пройтись по тенистым тропкам парка, мужественно двинул прямо в приемное отделение больницы.

Я уже знал, что Колосова работает в травматологии, где заведующим отделением трудился хороший доктор Сальников. Но путь к нему лежал через «кабинет предварительного осмотра», где меня вежливо выслушала пустоглазая девушка в белом халате, генетически, как советские продавцы, настроенная на отпор суетливым «клиентам».

– Колосова? Какой кабинет? Какая Нина? Отчество? По какому вопросу?

Несколько отвыкший от подобного обращения, я понял, что взял неверный тон и вряд ли добьюсь успеха. Но увидеть Колосову было необходимо! Пришлось отступить, присесть на потертую банкетку в углу и подумать над новым планом действий. Думал я долго – пока пустоглазая фотомодель не передала более скромной сестричке свой неприступный трон. Обо мне к тому времени забыли, так что все случившееся вскоре никто не связывал с моей скромной персоной.

Глава 9

Золотой ключик

Итак, я незаметно сидел на банкетке в коридоре, как престарелый пациент, припозднившийся на прием к врачу. Именно так отреагировала на меня сестричка, сменившая неприступную «фотомодель». Это была особа уже под сорок, не слишком ухоженная и с явными следами женского одиночества на лице. Рассеянно подняв на меня глаза, она оказалась приятно удивлена моей мужественной внешностью – и наш разговор шел в дружеском, участливом тоне:

– Кто вам нужен? Нина Колосова? Без отчества? Невролог? Вы знаете, Нина у нас только одна – правда, должность занимает другую и фамилия у нее другая. И все же попробуйте, она должна сейчас вести прием амбулаторно – то есть консультировать тех, кто уже выписан из больницы, – добавила она, уловив мое смущенное непонимание.

Стараясь не терять времени, во время разговора девушка перебирала в стоящей под рукой картонной коробке карточки, как потом выяснилось, отчеты о приеме пациентов врачей-специалистов. С той же дружеской полуулыбкой она прошлась по картотеке по второму разу – и задержалась на одной из карточек. Насколько я мог видеть сверху, в верхнем углу карточки красовалась фамилия врача, его специализация и номер кабинета, ниже шло расписание работы. А сбоку обыкновенной канцелярской скрепкой был небрежно прикреплен листок с несколькими фразами, написанными от руки, и каким-то рисунком в конце текста. Девушка отколола листок, внимательно пробежала его глазами и снова подняла на меня взгляд, теперь еще более заинтересованный и доверительный. Чуть понизив голос, так как за мной уже собралась небольшая очередь, она задала вопрос – из тех вопросов, которые именно здесь и именно от регистратора я никак не ожидал услышать. Правда, в эти несколько минут я и сам был необычайно занят и сосредоточен: пытался прочесть на карточке фамилию врача и где-то даже преуспел в этом. Простая русская фамилия, Колосова, и должность, начинающаяся с «зам.» – стало быть, доросла до заместителя главного! Чувствуя себя уже более уверенно, я тоже пригляделся к девушке-регистратору – и заметил над карманчиком белого халата бейджик с именем и фамилией. Правда, прочесть их я не успел.

Девушка спросила:

– Извините… Вы Ерохин?

Простой, казалось бы, вопрос – но я остолбенел. Даже прикинулся, что читаю бейджик на кармане, чем заставил девически покраснеть его хозяйку. Но не до бейджика мне было в тот момент! Я сосредоточился и решительно кивнул:

– Да! – и тут же получил в руки заветный листок и громкую и четкую инструкцию:

– Прием уже ведется, кабинет сто десять, первый этаж. Не забудьте надеть бахилы!

И очередь с облегчением вытолкнула меня по направлению к сто десятому кабинету.

Я машинально двинулся по коридору, совсем забыв про бахилы и вчитываясь в неровные строки записки: «тетрадь… тетрадь общая, последние записи… у меня в кабинете… возле…» И тут я оказался в конце коридора, прямо перед кабинетом номер сто десять, и, прочтя конец фразы, уставился на рисунок в нижнем углу – страшно знакомый мне абрис бесполого, ватного, неживого лица старой тряпичной куклы с хитрыми глазами в прожилках…

Дальше я, так сказать, перемещался и действовал на абсолютном автопилоте. Записку сунул подальше, во внутренний карман пиджака. Постучал в дверь кабинета, затем осторожно приоткрыл ее и вошел. В кабинете никого не оказалось, и я, как робот, двинулся прямо к месту, указанному в записке. О том, что врач или пациенты могут войти в любой момент, у меня и мысли не появлялось. Я склонился к нижнему ящику обычного канцелярского стола – и замер, затаив дыхание: в пустом коридоре явственно послышались шаги. Кто-то шел в направлении моего уютного, безлюдного сто десятого кабинета!

Первым порывом было – метнуться за плотную казенную гардину. Но для этого надо отодвинуть стул, переставить его, и шум от этих моих манипуляций тотчас уловит чужое ухо. Я застыл на месте. И правильно сделал!

Шаги приблизились вплотную, но в дверь никто не постучал и не открыл ее, как сделал я сам только что. Наоборот – к моему немалому удивлению, – человек за дверью постоял, прислушиваясь, видимо, огляделся вокруг, а затем сунул ключ в замочную скважину и пару раз повернул его! Осторожно подергал ручку двери, проверяя, точно ли сработал замок, – и удалился, по-видимому, с таким же соблюдением предосторожностей!

А я остался один в пустом кабинете. За окном явственно уже сгущались сумерки, в кабинете было полутемно. Я понял, что у меня – масса свободного времени. Можно подумать и четко решить, как быть и что делать дальше!

Конечно, начни я стучать в дверь, взывать о помощи, меня бы тотчас освободили – в больнице круглосуточно велось дежурство. Но в этом случае я уже не смог бы ответить на вопрос, что хранится в нижнем ящике, и главное – кто именно так осторожно изолировал содержимое кабинета и меня в том числе от доступа извне?

И эта мысль настроила меня на философский лад. В самом деле, в моем положении крылось немало плюсов: никого не опасаясь, я мог беспрепятственно подобраться к упомянутой общей тетради, а может быть, и еще к каким-либо важным свидетельствам, хранящимся в этом кабинете. А потом так же беспрепятственно усваивать содержание найденных свидетельств. К тому же кабинет оказался оборудован всеми удобствами: в первой комнате, рядом со столом врача, стояла медицинская кушетка с подушкой и простыней, в углу раковина с мылом и висевшим рядом чистым полотенцем. Во второй же, маленькой комнатке, к моей радости, оказался туалет – и даже узкая душевая кабинка! Более того, на столе врача стояли пластиковая бутылка с минеральной водой и граненый стакан с ложечкой. Так что максимумом из того, что мне грозило, могла стать голодная смерть, которая, как известно, приходит позже и не так мучительна, как смерть от жажды!

Глава 10

На сундук мертвеца…

Казалось, что всего одно мгновение отделяло меня от недавней беседы с участливой регистраторшей. Между тем сумерки за окном сгустились окончательно. Я прислушался и понял, что рабочий день окончен (по крайней мере, здесь, внизу, в приемном покое) и подходить и стучаться в мое неожиданное пристанище уже некому.

Поняв это, я настолько расслабился, что даже позволил себе взять и зажечь зеленую настольную лампу на столе! Логика подсказывала, что тот, кто запирал дверь, позаботился и спрятать ключ. Свет в окне кабинета, если кто его и увидит, припишут за забывчивость врача, не выключившего лампу. И действительно, за всю ночь меня и в самом деле даже мышь не потревожила!

Совершенно спокойно, без спешки, я обошел кабинет, исследовал все ящики стола и полки с папками и, конечно, особенно тщательно пошарил в указанном в записке нижнем ящике. Собственно, особо искать не пришлось: общая тетрадь и вправду обнаружилась в нижнем ящике, в папке с надписью «Истории болезни».

А когда я раскрыл ее, время пошло незаметно.

Полулежа на жесткой кушетке, поставив зеленую лампу на стул, я вчитывался в неровные, расползающиеся строчки – и не мог оторваться. Я буквально «вживался» в них, в эти строчки, не понимая, впрочем, что это – письмо, или исповедь, или сокровенный дневник… Во всяком случае, это была грубая, неприглядная изнанка шоу-бизнеса, вся в мерзости сплетен, скандалов и грязного белья тех самых звезд и звездочек…

Впрочем, читайте сами…

«Поистине – весь мир театр, и люди в нем – актеры. Думаю, в большей степени это касается женщин. Они сами себе лгут, особенно те из них, кто уверяет, что с детства никогда не мечтали о сцене. С самого детского сада о сцене мечтает каждая девчонка. О сцене – с пышными туалетами, цветами, аплодисментами, шампанским и толпами поклонников. И вот вам, будущие звездочки, на пробу – подробная инструкция по внедрению в настоящий мир кино и театра. В этот безумный, безумный, безумный, зовущий и сияющий мир…

Родители мои расстались, даже не успев отметить трехлетие своей дочки. Кто был виноват, и были ли вообще виноватые – сомневаюсь до сих пор. Однако отлично помню, что последующие три года я оказалась предоставленной самой себе: дед еще работал, а бабка постоянно бегала навещать мать по «нервным» больницам. Дома я увидела маму годам примерно к шести, незадолго до появления «нового папы» – моего отчима. Я долго хранила слайды, где мы были запечатлены на нашей общей прогулке, в Александровском саду возле Кремля. К тому времени, как я пошла в школу, мать с отчимом поженились, жили «у нас» – то есть у бабки с дедом – и где-то года три честно пытались найти и мне место в своей новой семье. Помню, что отчим наградил меня прозвищем «Мышонок», раза два пересказывал какие-то детские книги и однажды даже возил в гости к своим собственным родителям, далеко-далеко, на незнакомую Октябрьскую улицу. И еще помню, что во втором классе, когда по причине слабых легких меня отдали в лесную школу-интернат на целый год, ко мне – одна, без отчима – приезжала настоящая, свободная, не издерганная неврозами и проблемами новой семьи, мама. Она привозила чудесные игрушки, с которыми я не расставалась потом много лет. А главное – мы с ней вдвоем гуляли по аллеям лесного санатория, разговаривали, смеялись. Мама долго, спокойно, никуда не спеша, с радостью пересказывала мне итальянские детские сказки – о Гуалтьеро, который видел страшные сны, о скульпторе Фабиано, укравшем творения своего собрата Флорио, и о четырех подземных столбах, державших разрушенный землетрясением древний итальянский город Мессину…

Когда я уже училась в четвертом классе, родился мой брат. И мое детство как-то вдруг кончилось. Началось довольно бесцветное отрочество, в котором особо и вспомнить нечего. Кроме разве что неприятных моментов: где-то классе в восьмом моя девчачья самооценка упала ниже плинтуса в связи с наглым нашествием юношеских прыщей. Борьба с ними сильно отравляла мою жизнь – и дома, и в школе. Что касается «личной» жизни, я ее вовсе свела на нет. А когда, классе в десятом, прыщи оставили меня в покое, у меня, видимо, из-за загнанного внутрь стресса, вдруг стали выпадать волосы. Да так, что пришлось ездить на лечение в Институт красоты на Калининском проспекте (ныне Новый Арбат) и полностью и надолго разочароваться в своей внешности.

Какая уж там сцена! Глядя по телевизору на красоток модельной внешности, я каждый раз заново убеждалась, что мать-природа на мне весьма неплохо сэкономила. Я не получила ни длинных пышных волос пепельного цвета, ни бархатной кожи с утренним румянцем, ни блестящих глаз. А уж фигурой и вовсе не вышла! Дылда-дылдой, худая, с длинными руками и ногами, и – самое больное – грудью нулевого размера, типа «помажьте ваш прыщик зеленкой»! С такой внешностью и вытекающей отсюда самооценкой немудрено было не то что на сцену, даже и замуж никогда не выйти! В итоге я провалила экзамены в вуз: безупречно написала сочинение, а на русском устном срезалась из-за стеснения, скованности и растерянности! Работать я пошла в библиотеку МГУ, причем старалась держаться подальше от читателей – отыскивала и приносила на абонемент заказанные книги по списку читателей…

Но судьба нашла меня и там…

Глава 11

Снова здорово!

Я так и не выключал зеленой лампы, пока в окна кабинета вовсю не проникло не столь уж и раннее утро. Не выключал, ибо не мог оторваться от обычной общей тетрадки, заполненной неровными, ломкими строчками. Давно уже ничто так не занимало мое рассеянное внимание. По журналистской привычке я, как правило, небрежно проглядывал «словесный материал», выхватывая изюминку, самые «жареные» факты. Что так пленило меня в этом бесхитростном и честном сочинении, принадлежавшем перу Лимановой (я в этом не сомневался), – дать себе отчета я не успел. Сторонние события, как и вчера, самым непредсказуемым образом вмешались в мое мирное занятие.

Хорошо еще, что я успел вовремя вернуть обычный вид и кушетке, и кабинету. Я даже ухитрился почистить зубы самовольно добытыми в медицинском шкафчике пробниками: пастой и щеткой с крупной, черной по белому, надписью: «Оптимальное отбеливание с «Блендамед кристалл»!»

Так что последующие события я встретил во всеоружии – за докторским столом, умытый и причесанный – и, разумеется, надежно спрятав под рубашкой ту самую, заветную тетрадку. События не заставили себя ждать.

В окне еще истаивал тихий осенний рассвет – предвестник хорошей погоды, – когда в замке моей двери явственно и осторожно повернули ключ. Я даже привскочил – и оттого, что мною вдруг овладело внутреннее напряжение, и оттого, что шагов в коридоре я странным образом совершенно не слышал. Взяв себя в руки, я присел и уставился на дверь.

Ключ повернулся в одну сторону, затем – неожиданно – в другую. Человек, стоящий за дверью, видно, выжидал подходящего случая. Или его просто спугнули. Ключ вынули из замка, и шаги, теперь я их слышал, удалились по коридору. Через некоторое время (не сразу, было уже девять утра – я специально взглянул на часы) шаги послышались опять, еще более осторожно и вкрадчиво. Ключ снова повернули в замке; дверь приоткрылась…

И тут же в коридоре загрохотали грубые мужские башмаки, послышались раздраженные голоса… «Хозяин ключа» только и успел прикрыть дверь. Я долго потом жалел, что в тот – единственный – раз не увидел его лица! Не увидел, хотя он и оказался в группе вбежавших ментов. Он оказался здесь, не имея времени бежать, но имея время (и мозги!) притвориться «своим среди своих»!

Так что единственным чужаком, незаконно проникшим в закрытый кабинет, злонамеренно обманув охрану и регистратуру, очевидно, с самой неблаговидной целью, словом, единственным преступником, застигнутым на месте преступления, оказался я сам, наглый журналюга, самовольный дознаватель, варвар и осквернитель секретных и важных историй болезней – ваш покорный слуга, Кирилл Андреевич Сотников!

Итак, дверь распахнулась (она так и осталась незапертой), и в кабинете, кроме уже упомянутого Сотникова, оказались два опера в милицейской форме, заведующий отделением травматологии Сальников, обе девушки из регистратуры и еще несколько мужчин и женщин. Выражение на всех их лицах застыло совершенно одинаковое. Я назвал бы его выражением полного обалдения. Похоже, что никто из них не ожидал, что дверь служебного кабинета окажется незапертой. А еще менее они ожидали, что в кабинете обнаружится абсолютно постороннее лицо, то есть я – журналюга, дознаватель, варвар и осквернитель в одном лице (простите за невольный каламбур!).

Последовавшую минуту молчания нарушили все сразу и вразнобой. Бледный Сальников растерянно выдохнул:

– Кирилл Андреевич, вы?

Опера отчеканили хором:

– Документики!

Одна из девушек – та, вторая, вся красная, глядя на присутствующих, выдавила:

– Это сам Ерохин…

И, как завершение, другая девушка – та, в чью смену я так и не сумел миновать регистратуру, тоже красная и вылупившая глаза на Сальникова, без остановки, как заезженная пластинка, долдонила одно и то же:

– Не пускала… не пускала… не пускала я – без бахил!

Удачный аккорд завершил разноголосую мелодию – и неожиданно все успокоились и принялись за дело: старший из оперов уселся за врачебный стол, ожидая моих «документиков», Сальников опустился на стул для пациентов, руки у него подрагивали. Одна из девушек осталась у двери, а вторая (вернее, как раз первая) убежала и вернулась с мокрой тряпкой.

И потянулась – столько раз описанная в моих репортажах – оперативная беседа с задержанным. Да-да, я был задержан, и в вину мне вменялось многое. Безо всяких оснований, не будучи даже амбулаторно прикреплен к данной больнице (не считать же основанием то, что давным-давно я уже имел несчастье попасть с тяжелыми травмами в отделение к милейшему доктору Сальникову).

Итак, без оснований, назвав чужую фамилию, я проник по недосмотру служащих в заранее запертый и сданный под охрану кабинет невролога Колосовой, а ныне по мужу – Лимановой, Нины Николаевны. Проник, разумеется, с самыми преступными намерениями.

И я был так глуп, что надеялся «договориться» с капитаном Копыловым еще по дороге в обезьянник, теперь, правда, Измайловского РУВД, совершенно не ведая причины, приведшей ментов – далеко не мальчишек и со званиями – к дверям этого самого обычного амбулаторного кабинета! Узнав же, хоть и в обезьяннике, эту самую причину, я обреченно оставил в руках дежурного журналистское удостоверение и паспорт, мобильник и даже лопатник, умолив разрешить сделать единственный звонок верной Марине Марковне. А после – забился в угол пока еще безлюдного помещения за решеткой, не рассчитывая на скорое освобождение.

Причина и впрямь оказалась веской. Накануне вечером на Ленинском проспекте Нина Николаевна вместе со свекровью сильно пострадала в ДТП. Ее черная «девятка», номера «В605ВН», лоб в лоб столкнулась с ведомственным «Мерседесом» сотрудника «Лукойла». В «Мерседесе» не пострадал никто – сработали подушки безопасности. Следствие, как всегда в таких случаях, не очень торопилось. Но, тем не менее, шло. Тем более что по пути в реанимацию (свекровь погибла на месте) молодая женщина в бреду несколько раз повторяла из последних сил:

– Мой кабинет… в моем кабинете… в кабинете!

И еще:

– Передайте Ерохину!

До ближайшей, Первой Градской, больницы живой ее не довезли…

И самым правильным в моем положении было поменьше выступать; побольше думать о случившемся; и, конечно, ждать – ждать моих верных Марину Сурову и Венича Ерохина, по разным причинам спешащих сейчас в доблестное Измайловское отделение. Именно в Измайловское, по месту работы врача, а не в группу разбора на Ленинском. Почему? Тогда я еще не знал. И хорошо бы не узнавать подольше!

Спасительная, доверительно оставленная мне жестянка с «Балтикой» номер семь помогла мне – и умерить ненужное любопытство, и успокоить нервы… и потихоньку, до следующего утра, уйти в себя над страницами бережно сохраненной общей тетради. К счастью, обезьянник в ту ночь так и остался пустым, а дежурный, читавший, как выяснилось, мои статейки и даже подписанный на «Новости Москвы» (вот уж никогда бы не подумал!), сделал мне неслыханное одолжение: нашел в сейфе начатую «долгоиграющую» шведскую свечу, хранимую на случай аварии электросетей, и выделил ее мне в полное пользование.

Вот уж свезло так свезло, как сказал себе Шарик после операции в квартире профессора Преображенского…

Глава 12

Начало

И вот она – заветная загнутая страничка…

«Как и у кого в скучных и рутинных головах библиографов засела, в общем-то, нелепая мысль – «поставить нечто» ко Дню знаний, – сказать затруднительно. И, собственно, давно уже неважно. Важно – другое. Как думаете, что именно? Ну конечно, «первая постановка в жизни молоденькой, никому не известной интеллектуалки Лимановой, ставшая поворотной вехой в ее жизни. Конечно, деятель искусств, случайно попавший на премьеру. Мгновенная оценка юного таланта; бурный роман; и, наконец, головокружительная карьера»? Именно так и думают до сих пор мои завистники; именно так до сих пор и выдумывают в желтой прессе…

А жизнь, как обычно, такая, да не такая, как в глянце и мыльных сериалах… И сценарий получился абсолютно непохожий – но ничего не поделаешь, что было, то и было!

А была – постановка, никого не заинтересовавшая; была моя первая роль – смешная и неуклюжая роль чертенка в «Сказке о попе и работнике его Балде». А вот главными оказались два незапланированных события.

Первое – что после погружения в живой и счастливый мир пушкинских сказок я окончательно «выпала» из мира затхлой библиотечной рутины. Выпала – и подала заявление. Об уходе. Меня долго не отпускали, и даже пришлось совершить «должностное преступление», как выразилась наша заведующая, – после чего я была изгнана – моментально и с позором! Но это – другая история. И как раз второе важное событие не позволит мне отклониться от магистрального направления моей – в остальном – непутевой и незадачливой судьбы.

Произошло это событие как раз на второй репетиции сказки, когда окончательно «прогоняли» текст и утверждали состав участников. И впервые «прогнали» тот самый маленький отрывок, где на помощь попу, не желающему окончательного расчета с Балдой, приходит верная – и, прямо скажем, – премудрая жена. Речь шла о том, чтобы с помощью невыполнимых заданий разорвать мужской договор – и избавить «толоконный лоб» мужа от смертельных «щелчков» неуемного Балды.

Попадью играла новенькая девчушка, еще не «затурканная» нашим ехидным и не очень счастливым женским сообществом. Звали девушку – мою ровесницу, кстати, – Ирой, я с ней и до этой роли немного общалась и не видела ничего особенного, как в песне: «Я гляжу ей вслед – ничего в ней нет; а я все гляжу, глаз не отвожу…»

Но в тот день – подчеркиваю – репетиция шла без костюмов, роли в основном читались по книге, легчайший луч чего-то глубокого, настоящего скользнул и растворился в моем замкнутом мире. Текст Ирка знала уже наизусть. И поразила, видимо, не меня одну – после нее притихли и зрители, и даже актеры, словно побаиваясь играть плохо. Но для меня, по молодости, главным в мире была я сама. Потому и слушала я неузнаваемый Иркин голосок наедине со своей душой.

Ира была высокой и худенькой, с мальчишеской стрижкой, в макияже и дерзком мини. Но сейчас перед нами стояла… попадья, настоящая православная матушка, толстенькая, приземистая, с косой, обернутой вокруг головы, и повязанной пестрым платком, корнями, видимо, откуда-то из Малороссии, уверенная в себе, смешливая и лукавая, в возрасте женской зрелости и благословенная неоднократным материнством. Хозяйка и заступница целого мира, заключенного для нее в пространстве домашнего очага, его самодержица, строгая, но справедливая. Угрозы Балды всколыхнули ее тишайшее царство, нарушили покой его главы – батюшки, которой «вращает» она, терпеливая «шея». То есть явно покусились на самые основы мироздания. И в том, как она присела к столу, налегая на столешницу немаленькой грудью, как уставила на локотки округлые руки с ямочками, как завела разговор с лукавой и мудрой улыбкой: «Попадья говорит: «Знаю средство, как отдалить от нас такое бедство»… – сказались и ее глубинное женское терпение, и житейское бесстрашие, упорство и преданность культу семьи – а значит, культу ее властителя в своем крепком хозяйстве.

И сразу стало видно, что, не будь ее, – не тягаться бы попу со своим работником. И столкнулись лоб в лоб, как борцы на ринге, Балда, человек из народа, с его умением, хитростью и смекалкой, и она – попова жена – дюжинная русская женщина, та самая шея, на коей испокон веку держится вся власть Российского государства. И кто и как победит, и победит ли – не сразу и скажешь…

Вот так и играла талантливая девочка – и репетиции, и спектакль. На практике открыв для меня простую истину, что настоящий актер и есть наблюдатель жизни, психолог, врачующий Словом, преданный не себе, своей внешности, таланту и Успеху, – а людям, богатству их внутреннего мира, россыпи их судеб, и что тысячу раз прав был мальчик Миша Лермонтов, выразив в «Герое нашего времени» простую и непонятную для меня в детстве мысль: «История души человеческой едва ли не интереснее и не важнее истории целого государства…»

Уйдя из библиотеки, с Иришей я, к сожалению, более не общалась. Почему-то не сильно и хотелось. Не знаю, была ли то модная сейчас «белая зависть» или самая черная, но на том спектакле мне, не придававшей значения ни деньгам, ни шмоткам, ни цацкам, тем более должности человека, довелось впервые, остро и горько, позавидовать самому ценному, как тогда казалось, в жизни – внутреннему содержанию человека, таланту и жизненному устремлению, четкому и чистому, словно с карты небесного навигатора…

И уже я сама, серая мышка, нелюбимая некрасивая падчерица, доселе не замеченная в особой усидчивости и терпении, – вдруг и бесповоротно ушла из дома. Переехала на время к злобной тетке, целый год, терпя скандалы по поводу дележки жилплощади, запиралась чуть ли не на всю ночь в ванной и – учила, учила, учила… Вгрызалась в историю литературы, уходила от действительности в зыбкий и певучий мир стихотворцев Серебряного века, отрабатывала дикцию на жемчужных строчках Гумилева, Ахматовой, раннего Блока… Сама поступила на филфак пединститута и уже к третьему курсу попала на телевидение в составе институтской команды КВН. Точно так, как в моих же стишатах: «Тот сердится, что я не вижу цели; Другой – что мне не жаль пустого дня; И все бы, разумеется, хотели; Достоинствами наделить меня! Чтоб стала я и собранной, и строгой, И попусту не тратила бы дни; И непременно шла бы той дорогой, Какую в жизни выбрали они; Но меж других, уверенных и строгих, Есть племя несговорчивых – как я; И каждому даны свои дороги, Своя мечта и молодость – своя; И потому – я больше не исправлюсь; Я уступаю солнечной весне; А там, в конце, мой поздний кроткий Август – Другим расскажет сказку – обо мне»…

Ах, каким тревожным, каким беззащитным видится – отсюда – мое начало…».

Вторая моя ночь без сна, ночь в уже не первом моем вонючем и промозглом милицейском обезьяннике, наедине с летящими тетрадными строчками, промелькнула, на счастье, почти незаметно. А под утро, когда уже менялся дежурный, а в мой обезьянник доставили-таки следующего «постояльца», вернее, «сидельца» – хамоватого чернявого вора-барсеточника – и пришлось прятать общую тетрадь в надежное место…

И тут я вдруг вспомнил одно обстоятельство, обстоятельство моего задержания – настолько неожиданное и страшное, что я прямо привскочил на жесткой грязной лавке. И на некоторое время выпал из жизни. Машинально отвечал на вопросы дежурного, пожимал руку подскочившему Ерохе и успокаивал приехавшую с ним Сурову. Машинально полностью доверил свои дела привезенному ими адвокату. Наконец, все формальности утрясли, добропорядочность мою заверили, и даже мое появление в незапертом кабинете ухитрились объяснить…

Когда подоспел протокол осмотра места происшествия и выяснилось, что из кабинета ничего не пропало, что бесценные истории болезни VIP-пациентов никто не потревожил, а Колосова, видимо, приглашала Вениамина Сергеевича в свой кабинет по каким-то чисто личным мотивам, осталось только пожать всем руки и солидно покинуть дежурку на машине Ерохи, под охраной бдительного юриста и непробиваемой Марины Марковны. Правда, на время следствия пришлось дать подписку о невыезде.

И все это время я отсутствовал, меня уже не было с ними. Я вновь и вновь прокручивал в голове, как в замедленной съемке: вот мы спускаемся к центральному входу больницы – я и милицейские чины. Вот от нашей процессии по одному отсеиваются любопытные медики; вот прощается с нами, со мной и отдельно с Копыловым, растерянный и расстроенный доктор Сальников. Вот мы проходим по крыльцу по направлению к зарешеченной машине. Стоп! А тут, уже садясь в эту самую машину, я почему-то вскидываю голову и ищу глазами окно кабинета Колосовой. И ничуть не сомневаюсь, что именно это окно тихонько открывается нам вслед. И, облокотившись на подоконник, прямо в глаза мне смотрит старая женщина – а, может, и не женщина, – смотрит на меня, пронзая немыслимым ужасом своих черт, своего бесполого, ватного и неживого лица. Прямо в глаза смотрит, своими безумными и хитрыми, в красных белках, глазами. И кокетливо ухмыляется черным провалом щербатого рта… Меня заталкивают в машину, захлопывается дверь. И я слышу, как стучат створки окна наверху, а звуки – смех? рыданье? какое-то слово?

Водитель дает по газам, я со всей силы врезаюсь головой в потолок и проваливаюсь в благословенное забытье…

Глава 13

Чужая родня

Венька устало курил у входа в ментовку, дожидаясь меня – с сопровождением. Марина Марковна не могла сдержать эмоций:

– Считай, отделались малой кровью! Кирилл Андреич, к вам прямо липнут запутанные истории! За каким, простите, чертом вы поперлись в эту чертову больницу, к этой чертовой врачихе в чертову дыру?

Только тут Мариша, вся красная, прикусила-таки язычок: к лицу ли редактору известной столичной газеты столь «непарламентские» выражения!

Мариша растерянно замолчала и пошла к выходу, и передо мной оказался затерянный в ее тени, нестарый еще мужчина в штатском, который спокойно протянул мне руку. В ступоре я не сразу вспомнил, где видел это благожелательное лицо – открытое и простое, без частых в профессии фарисейства, хитрости и бабства…

Ну, как же! Гончаров. Павел Геннадьевич! Кто знает, как бы сложилось без него расследование гибели нашего редакционного кореша Дениса Забродина – сложилось бы в первую очередь для меня, искателя запутанных историй. И что характерно – в основном на всем известное место!

Несколько минут мы помолчали – представляться друг другу нам не было надобности. Так вот кого притащила Мариша помочь моему вызволению! Значит, дело не такое простое, как думал я вначале…

Тем временем мы благополучно вышли из РУВД, и на воздухе все почувствовали облегчение – и взаимную симпатию. Мы нежно обнялись с Маришей, обменялись рукопожатием с Вэном и с Гончаровым, договорившись о встрече назавтра. Марише я подтвердил намерение впрячься в эту «запутанную историю» и сделать наше издание самым читаемым следопытом неприкрашенных судеб!

Меня как пострадавшую сторону заботливо подбросили до моей родной Нагорной. Засим, как говорится, я не без удовольствия распрощался – и с Гончаровым, и с Маришей, и даже с верным Вэном, чувствуя настоятельную необходимость побыть одному.

И небольшая, уютная Тульская улица на несколько часов укрыла меня на седьмом этаже белой башни, позволяя привести в порядок и мысли, и чувства, и даже самые немаловажные детали: несвежие носки и рубашку, пропахшие ментовкой мятые брюки и, наконец, двухдневную щетину на подбородке.

А вот мысли – мысли мне привести в порядок, собственно, так и не удалось. Стоя под душем, я точно смывал с себя липкий и «пленчатый», как выражалась в нашем детстве Майка Миленина, взгляд из окна больницы. Несколько раз поменял холодную на горячую воду, насухо растерся и переоделся в чистое. Уже смеркалось, и не было сил идти в магазин, так что я механически подошел к холодильнику, заставляя себя перекусить перед желанной «соточкой» и не менее желанным сном. Усталость навалилась так неукротимо, что даже достать из холодильника застрявший там кусок пиццы я смог только после той самой «сотки» – из барной заначки. Стало чуть-чуть полегче, пицца уже грелась на плите – я был в двух шагах от неплохого ужина. Ах, други, и все еще могло (хоть и с трудом) пойти к благополучному завершению. В конце концов – что, собственно, случилось? Ну, известная дива – ведь дивами ни я, ни «Новости М» не интересуемся. Ну, пациентка Венича – у Венича (для меня) есть всего два главных пациента! Ну, больница, ну, тетрадь, ну, лицо за окном… Обычные светские сплетни плюс расстроенное воображение. Правда, гибель людей – это уже не сплетни. Но и тут могла иметь место трагическая случайность…

Выключив газ, я поставил на стол горячую пиццу, обильно смазанную любимым сливочным маслом, и початую бутыль «Русского стандарта» (за рекламу – прошу прощения!). Отлично пошла очередная «сотка», и едва я потянулся к салфеткам, предвкушая островатый масляный вкус пиццы, как возле пачки салфеток на кухонном столе обнаружился обрывок листка из школьной тетрадки, помятый и нечистый, брошенный явно второпях. Во всем своем засаленном и мятом убожестве обрывок нахально совал мне под нос самую простейшую фразу: «Отдай записки, сука!»

Вот так. Дешево и сердито. В первом классе я влюбился в соседку по парте и не нашел ничего лучшего, как украсть ее портфель и расписать все обложки учебников столь же простой и понятной фразой: «Я тебя люблю!» Так-то оно так, если б не то очевидное обстоятельство, что вот так запросто кинуть обрывок на мой кухонный стол в наглухо запертой квартире на седьмом этаже не под силу и самому опытному каскадеру! Я ринулся к двери – заперта аккуратно, замок не поврежден; окна, балкон – все на запоре, все под контролем! Все так, точно мы с Элькой, еще не в разводе, поссорились. Я не пришел ночевать, и благоверная, уходя на работу, подсунула под салфетки нахальную записку!

И тут я – «включился». Видимо, я все-таки человек творческий, недаром же балуюсь журналистикой. И каждый раз мое случайное расследование, хоть и не сразу, вступало в фазу, когда пути назад не оставалось, когда паутина человеческих мыслей оплетала меня, как рыбацкие сети, – а я, как большая рыба, бился в ней, то запутываясь еще больше, то, наконец, прорывая или распутывая сеть, вырываясь на свободу.

Злобная мыслишка, заключенная в корявых небрежных буквах, точно схватила меня за руку у порога запутанного лабиринта, выстроенного из человеческих судеб, чьих-то потерь, фальшивых тайн и неподдельного горя. Я оказался за порогом этого лабиринта, в живой паутине тропок и тропинок, тупиков и ложных входов и выходов. И путь назад заслонила стена умолчания и угрожающих полунамеков. И – все!

Сна и усталости не было и в помине. Попив чаю и даже доев теплую пиццу (понадобятся силы), я тут же начал звонить Марине. С места в карьер заказал ей подобрать все возможные материалы о событии во время теплоходного круиза, все возможные (включая желтую прессу) материалы о жизни и карьере знаменитой Зары Лимановой и – «не позднее завтрашнего дня!» – прокричал я в трубку, не дав себе труда дослушать ответ, к счастью, знакомой с моими манерами Мариши.

Затем столь же тщательно оделся: костюм, портфель, кожаное пальто – вид самый респектабельный! – и отбыл в отделение ГИБДД по Ленинскому проспекту, совершенно уверенный, что смогу найти и разговорить там самого нужного мне человечка.

И этот бесконечно длинный день таки не прошел для меня даром! Не прошел – хотя и очень даже мог бы.

Никогда не задумывался о том, до каких часов работает служба ГИБДД. В положенных случаях (техосмотр, ДТП) я, как и все остальные водилы, старался являться туда с утра, занимая длиннейшие очереди. А в этот раз, часов около семи, старенькое двухэтажное здание по Люсиновской улице, с большой территорией и забором – бывший детский сад! – показалось каким-то безлюдным. И даже слишком просторным для двух-трех дэпээсников, мотающихся из кабинета в кабинет. Не позволяя себе упасть духом по поводу явного окончания рабочего дня, я наудачу постучался в ближайший кабинет, одновременно приотворяя дверь и всовывая любопытный нос:

– Можно к вам?

Еще не глядя толком на мою нахальную физиономию, плотный бритый инспектор, сидящий за столом и разговаривающий с каким-то посетителем, издал недовольный начальственный рык:

– Дверь с той стороны закройте!

Да, не складывалась беседа! Удрученный, я присел на стульчик в коридоре и попытался не провалить ситуацию окончательно. Что, если снова постучаться и, не дожидаясь ответа, сослаться на мифического Сидорова. Дескать, он говорил с вами насчет… Пока этот начальник сообразит, какой-такой Сидоров – глядишь, и завяжется беседа. Или, наоборот, меня уже окончательно вышвырнут вон.

Ну, пан или пропал! Я совсем уже было собрался вновь штурмовать кабинет начальства, и тут меня спасло само Провидение, то самое, которое я внутренне «услышал» на пороге расследования. Начальственная дверь отворилась, чуть не сбив меня с ног, и из нее вышел собеседник хозяина кабинета. Вначале я принял и его за гаишника. Серый костюм, короткая стрижка… Но тут я увидел его глаза, думающие серые глаза, которые я ждал так недавно, с ночи до утра в Севастопольском обезьяннике. Капитан Коротков! Черт возьми, как же его…

Но тут и Коротков узнал меня.

– Да это же Сотников! Ну что, Кир Андреич, оклемался малость после наших событий? Ездишь на своем «кукурузере»? Небось какая-то морда подрезала? Тогда тебе – прямиком сюда! Я и протекцию составлю. Знакомьтесь – Кирилл Андреич Сотников, журналюга из «Н.М.». А это Серега Байдин, мой дружбан, начальник группы разбора!

Так я и оказался в кабинете Байдина. Ах, Коротков, Коротков, дорогой капитан! Недаром тогда завязалась меж нами тоненькая ниточка понимания и симпатии. И смогу ли я когда-нибудь чем-нибудь отплатить тебе за внимание и помощь? Надеюсь, что смогу…

А пока Коротков еще раз отрекомендовал нас друг другу. Я, пользуясь наступлением явно нерабочего времени, достал из портфеля заранее припасенный коньячок, мы с майором Байдиным, Сергеем Сергеевичем, пожали друг другу руки, и беседа наконец-таки потекла в столь желанном мне русле. Диктофона я не прихватил, но каждое слово, произнесенное глуховатым простецким говорком Байдина, с незаметным вологодским акцентом на «о», так и врезалось в память.

– Да-а-а, нелегкий у нас сегодня денек, Кирилл Андреевич! Таксисты у Добрынинского универмага – знаешь, напротив «Макдональдса»? – взорвали машину частника, армянина, который повадился перехватывать клиентов. К армянам набежали родичи с Севастопольского, с территории Короткова, началась драка, поножовщина, машин с десяток попортили, раненых куча, благо, что не до смерти! Так теперь армяне валят все на «межэтнические столкновения». Вызвали адвокатишку-правозащитника, раздувают скандал с ущемлением национальных меньшинств! И столько там возни, и отписок, и «вставления патронов» в одно место, и переговоров с черножопой диаспорой, мать ее… Так что давай-ка еще по соточке… На Ленинском, говоришь? Конечно, в курсе, тогда тоже весь отдел на уши поставили. Правда, не из-за армян, просто «шишка» лукойловская ехала в «Мерине». Вот и вышло – двух баб – насмерть, одна на месте, другую не довезли до травматологии – Первой Градской, кажется! Ну и, как водится, у хозяина из «Мерса» кругом адвокаты и юристы. А за баб вроде бы и некому заступиться, да и сами они ничего уже не скажут. Зато уважаемые оказались люди, одна – главный гинеколог Москвы, врач из Грауэрмана – знаешь небось! И другая оказалась неплохой врачихой, кажется, саму Зару Лиманову лечила. Не знаю, я не в курсе этих бабьих заморочек! Знаю только, что у врачихи сейчас и фамилия такая же, и вышла она недавно замуж – прямехонько за бывшего Зариного мужика! Соответственно, и с этой стороны тоже войну замутили, сайт в Интернете открыли, общественность подняли. Да так, что «Лукойлу» еще и оправдываться пришлось! Правда, бесплатно – ущерб ограничили лишь извинениями. Но попотеть пришлось конкретно. Дело это в группе разбора на особом счету. Могу хоть сейчас достать тебе все бумажки, всю схему, как, когда, кто прав, кто виноват – все! Да ты не слушаешь?

За разговором я незаметно и дружески разливал уже изрядно опустевший бутылек. И только последние слова Байдина как будто встряхнули меня за шиворот и крепко вдарили по затылку не хуже, чем в самой крутой разборке.

Что он там вякнул насчет «неплохой врачихи»? Неужели Нина Колосова сделалась Ниной Лимановой? Похоже на то. Да-а, породнились так породнились! После замечания Байдина я решительно встряхнулся и с заинтересованным видом включился в мужскую беседу. Расстались мы лучшими друзьями – вот спасибо капитану! Доливая остатки коньяка из бутылки, я успел еще узнать и адрес Лимановых. Правда, Байдин предупредил, что лишний раз, да еще в таком «расхлябе», не стоит туда и соваться – родные, поминки и все такое…

Зато он успел ввернуть пару слов о самом Лиманове, «общем», так сказать, супруге: средней руки бизнесмен, в свое время сделал деньги на фарце, еще в Советском Союзе, и деньги-то небольшие – не чета, конечно, Абрамовичу. Сильно любил и порядком-таки раскрутил Зару. Правда, долго потом судился при разводе и к Нине пришел уже не в таком «поряде». Но все-таки дело его, небольшие строительные работы, шло неплохо. Денег у него хватило бы, чтобы молодую жену освободить от работы. Он бы и освободил, – да тут несчастье с Зарой. Не успели вылезти – Нина… На мужика просто смотреть жалко.

Напоследок мы выпили за здоровье Лиманова, пожали друг другу красные горячие лапы и разошлись.

И я опять, как последняя редиска, не сумел спросить поделикатнее – не вспомнил, и все тут! – как зовут тебя, мой спаситель, козырной валет, капитан Коротков.

Глава 14

Все чужее и роднее

Читатель, не вспомнишь то время, когда я еще спокойно сидел на веранде комендантского «коттеджа» вместе с Ерохой и размышлял о том, как лучше привести в порядок денежные дела Бесс?

По-хорошему, следовало бы сделать генетическую экспертизу, по ее результатам оформить отцовство и начать переписку с заграницей – отделить собственный «наследный» счет Бесс от счетов ее формального отца, Ричарда Сименса. Агенты из-за границы давно уже связались со мной как с опекуном для полного оформления наследства. А я все отговаривался ее болезнью. А на самом деле никак не решался на окончательный разговор с ней – по поводу меня и Майки. И не успел я еще настроиться на упомянутый разговор, как… жизнь опять заложила крутой вираж и затянула в очередное расследование мою азартную, беззащитную перед чужим горем, душу.

И вот – недели не прошло, как я, бодрый и полный сил, вновь ношусь по Москве, и поймать меня и мои мысли не могут ни Венька, ни Марина Марковна, ни даже заботливая милиция!

Совсем недавно я заметил, что, когда веду «расследование» (громко сказано, правда?), течение времени для меня меняется. То есть оно не течет, как обычно: встал утром, наметил план действий, поехал в редакцию, обсудил план, расписал тематику срочных статей, посидел на планерке, поехал по намеченным адресам… Прошлындал весь день, накопал, набрал материала, выхожу к вечеру на «вариативный» досуг: еду к Вэну в Красково, вижусь с дочурой и напиваюсь в компании старого друга, или еду домой, никого не вижу и напиваюсь один. Добротно и без спешки.

В момент же расследования все идет иначе: мысли мои заняты целиком и полностью, распорядком жизни управляет некий невидимый рок событий, а ночь (и иногда – вечер) становятся лишь досадным перерывом, концом очередного кадра в длинной захватывающей ленте с нескончаемым сюжетом. Таким образом, пролетают дни, недели, иногда месяцы, – и я «выныриваю» из сценария невидимого и неведомого режиссера лишь тогда, когда таинственным образом вверенное мне дело доходит до логического конца – хорошо, если благополучного…

Но не будем об этом. Встреча и беседа в ГИБДД заняла у меня весь день – и не только потому, что я немало-таки «набрался» в ее процессе, но и потому, что, добравшись (простите, гаишники!) на верном «Лэндкрузере» до дома, я первым делом набросал на бумаге отдельные ветки, так сказать, генеалогического древа Лимановых. Правда, перед этим я усосал еще полбутыля, но, как с удовлетворением убедился на следующее утро, на мои умственные способности выпитое повлияло не сильно. По древу получалось, что Зара Захарьевна Лиманова, ныне лет примерно сорока четырех, в девичестве носила фамилию Руденко, будучи дочерью харьковского инженера Захария Иваныча Руденко. Но своим сценическим псевдонимом предпочла сделать фамилию второго мужа. Не хотела, чтобы ее сравнивали с модной в то время певичкой, Беллой Руденко, и считали дочерью сталинского генерального прокурора с такой же фамилией.

Второй же муж звезды от самого своего рождения жил в столице, тоже в семье обычных московских инженеров, и носил довольно редкую фамилию – Лимонов, от слова «лимон». А вот в сорок пять, меняя паспорт на «окончательный», не уследил за паспортисткой и получил еще более редкую фамилию – «Лиманов». Чем, кстати, привел свою половинку – Зару – в восторг и укрепил ее в решении принять свою фамилию. Заре в звучании фамилии Лиманов слышалось нечто южное, одесское: «высокие каштаны, знакомые лиманы…»

Так и получилось: она поменяла фамилию и приобрела псевдоним сознательно, а муж – по свойственной ему инертности и нелюбви к бумагам. Не исключено, что именно эта редкая и звучная фамилия и принесла Заре Захарьевне, на тот момент не слишком известной да уже и не юной провинциальной певичке, столь ошеломительный успех.

А может, не только и не столько фамилия, сколько усилия второго мужа. Ведь ради жены Борис Лиманов, по сути, перестроил всю свою жизнь – не каждый способен на такое!

Поженились они лет пятнадцать назад. Сорокалетний Борис, после окончания «бауманки» окунувшийся в сферу строительного предпринимательства, пленился очаровательной и небесталанной тридцатилетней Зайкой сразу и бесповоротно. Его искреннее, по-русски щедрое и безоглядное поклонение пролилось настоящим бальзамом на ее порядком израненное в столице провинциальное самолюбие. И Зая, хоть и не разделила до конца чувства будущего супруга, весьма дальновидно согласилась разделить его судьбу. И не прогадала. Обладая связями в Москве и будучи «нужным человеком» для избалованных комфортом и достаточно прижимистых (не по доходам!) деятелей шоу-биза, Лиманов моментально пристроил супругу. Сначала она подвизалась на известной московской радиостанции, затем на телевидении – ведущей женской программы. А уж после качественного и недорогого ремонта вальяжных московских апартаментов Фаины Вербицкой – попала в самый вожделенный и рейтинговый «Анонс», «настоящий», как уверяли СМИ, «питомник российских талантов». Невольно следуя тому самому року событий, Зара и Фаина моментально нашли общий язык на почве мучительной ностальгии по «малой родине» – Харькову – и сумели, избежав соперничества, ревности и зависти, всем на удивление сохранить хрупкий женский союз на долгие годы. Сохранить – и вырастить на его прочном фундаменте пышное здание небывалого, даже для всего повидавшей Москвы, Зариного успеха. Не сказать, чтоб Лиманова не отличалась ни малейшими способностями. Наоборот, ее персонажи действительно «росли» из жизни, трогали сердца и в провинции, и даже в столице, и далеко обогнали известнейших сатириков противоположного пола. Но без связей мужа и Фаины, равно как и без постоянной финансовой подпитки, Лиманова легко могла бы затеряться в том бурлящем море талантов и талантишек, что вливается в столицу ежегодно, будто через шлюзы канала имени Москвы. И – увы – ежегодно же уходит прочь, оставляя мусор и мутную пену…

Вот как раз на мысли о мутной пене я и раскрыл мои притягательные и такие бесценные для кого-то невидимого школьные общие тетрадки, исписанные торопливым, точно летящим, почерком.

«Ах, КВН, КВН, КВН, музыка, песни, гитары и пляски… Именно в вузе, годам к двадцати трем, я вышла на первый план. И прямо белый свет мне застила главная проблема: почему – и на TV, и в командах соперников – во всяком случае, издали – все девицы стройные, грудастые, льняноволосые, 90-60-90; и только я – плоская дылда (174), с первым ушитым, с вечной тревогой о густоте волос – да такой, что я даже стрижку носила самую короткую – чуть отрастишь подлиннее, – и волосы уже остаются в горсти! Шея – слишком длинная, нос – слишком крупный, глаза – слишком маленькие, без макияжа стеснялась даже дома ходить! И только когда забывала о внешности – стоило, например, сесть за свою писанину или «репетировать» своих любимых героев, то сразу понимала где-то внутри, что дано-то мне намного больше, так, что даже и разговаривать иной раз с однокурсницами (90-60-90) бывает не о чем. В то время я увлеклась Робертом Стивенсоном – помните «Остров сокровищ»? – тоже знававшим одиночество и некрасивость – да что там, он даже провел годы прикованным к постели! – и набрела у него на фразу, которую помню и теперь: «А знаете, многие люди подобны красивым и некрасивым домам с закрытыми наглухо ставнями. Только в одних за этими ставнями проходит бесконечное празднество души, а у других – нет ничего…» Тогда же я, видимо, и привыкла ответы на все свои вопросы искать не у людей, а в книгах. Может, еще и потому, что людей, хранящих праздник за закрытыми ставнями, мне тогда не попадалось. Ни одного. Я встречала их в книгах. И чем серее и непригляднее казалась мне юность, чем нежеланней я становилась в своей семье – для матери, а тем более для отчима, – тем больше хотелось уйти в мир книг – как сейчас уходят в мир виртуальный – и подольше не возвращаться к себе самой – тощей, нескладной, вихрастой и заумной. Почему-то особенно обидным для меня надолго оставалось одно воспоминание.

Ранней зимой, в конце ноября, когда я уже практически ушла из дому и обитала у знакомых, рядом с институтской общагой, я – по маминому зову – выбралась к ним в гости. Они тогда жили в Беляеве, у метро «Калужская». День был воскресный, солнечный, а ближе к вечеру подморозило, и лужи снова схватились ледяной коркой. Я бежала от метро под арку большого углового дома, сворачивая к кулинарии, на улицу Бутлерова, и всегдашние мои летние парусиновые спортивные тапочки (денег на сапоги не имелось, а тапки в тот год вошли в моду, не имели каблуков и делали ножку небольшой и изящной) уже через сто метров захлюпали от сырости. Чтобы согреться, я пошла быстрее; натянула на простоволосую голову капюшон китайского пуховичка – и усилием воли представила другую картину – представила так ясно, что помню ее и сейчас.

Я вдруг почувствовала себя в высокой мраморной турецкой бане. Я в махровом халате подхожу к краю выложенного плиткой бассейна, утопленного прямо в пол, без всяких ступенек. Я подробно видела, как развязываю мягкий пояс, как осторожно касаюсь наманикюренной стопой чистой душистой воды с шапкой сливочно-белой пены…

Даже стихи сочинились: «К краям бассейна подхожу босая, развязывая пояс у халата, и кончиками пальцев чуть касаюсь – воды с ее чудесным ароматом…»

За пешую дорогу – туда и обратно – я полностью приняла ванну в сказочном дворце жаркой страны. И как-то так и не зашел у нас с матерью разговор о «зимних» тапочках…

В тот раз я подхватила простуду, перешедшую в воспаление легких. Я лежала в больнице, и все меня любили и жалели, и пришлось – вернее, повезло! – взять академку – и получить целый год на «всматривание» в своих любимых героев, в КВНе, на вечерах. А еще были книги, стихи, театр… К пятому курсу, когда мне уже «подваливало» к двадцати пяти, знакомые, потеряв терпение, затеяли в своем жилье капремонт – и мне пришлось выскакивать замуж.

Звали его – Володька. Так и остался этот мальчик Володькой – и для меня, и даже для нашей дочери – так и не вырос в мужчину. И самое странное, что как раз тут, в этом самом месте моих записок, я, наконец, подобралась к самому главному… К тому страшно важному секрету, который я хочу открыть верным зрителям – скандальному секрету из жизни шоу-биза, из биографии подобных же Володек, так и не сумевших стать мужчинами…».

Вот тут и я подобрался к концу своего сумбурного чтения. Необоримая «послевыпивонная» усталость навалилась – и вырубила меня из жизни, из очередного резкого витка в лабиринте моего расследования.

Глава 15

Ах, господин Лиманов…

Следующим стало утро четверга, 4 ноября, в самом начале непонятных российских «новых» праздников. Первую часть недели я не отслеживал – дни и время суток. Даже не всегда врубался по поводу начала ноября, тем более что в тот год ноябрь начинался по-осеннему теплым и слякотным. Но с утра в четверг сознание четко и пристально фиксировало все детали окружающего мира. Да и проснулся я свежим, как огурчик – никакой похмелюги, головной боли и сушняка во рту!

Запомните: лучшее средство от похмельного синдрома – не «алкозельцер», а качественный детективный стресс! Такой, чтоб колом по башке!

Именно такой стресс я и испытал, проснувшись в своей кровати, в единственной комнате небольшой квартирки, на седьмом этаже любимой белой башни по Тульской улице.

Ибо возле моей кровати на стуле, придвинутом почти вплотную, сидел человек…

Вальяжный, элегантно и дорого одетый, любящий себя и явно преуспевающий деятель, по-видимому, как раз шоу-биза, которым я и занимался по ходу расследования. Немного за пятьдесят, красивый, как Жан Марэ, и такой же чем-то смутно знакомый – хоть я мог бы поклясться, что вижу его впервые. Безмятежно развалясь на моем стуле, человек курил, стряхивал прямо на ковер пепел и всматривался в мое лицо так непринужденно, как будто нас представили друг другу на праздновании дня Святой Люции в шведском посольстве!

Разговор, похожий на обмен теннисным мячом, начал я:

– Простите, я, видимо, должен вас поприветствовать, как культурный человек. С кем имею честь?

Лицо его чуть изменилось, видимо, моя реакция показалась ему неожиданной.

– Охотно представлюсь, так как вас я прекрасно знаю. Вы ведь Сотников, Кирилл Андреевич, «Новости Москвы», не так ли?

– Судя по тому, как легко вы проникли в мое жилище, сей факт вам известен не хуже меня.

Собеседник снова стряхнул на ковер пепел:

– Кирилл Андреевич, извините за такое вторжение. И поверьте, когда я изложу все факты, вам останется лишь оправдать и простить меня! Начнем сначала. Фамилия моя – Лиманов. Борис Иванович Лиманов, промышленная группа «Савва Морозов». Вижу, вы сразу связали в уме меня и Зару Захарьевну. Да, я ее второй муж. Хотя в данное время обстоятельства… эээ… связали меня с другой женщиной…

– Ниной Колосовой? – вырвалось у меня.

– Да вы прекрасно информированы! Хорошо, что я срочно решил навестить вас – пока не наделали глупостей! Трагическое происшествие с Ниной вам, я полагаю, известно! И то, что я сейчас не слоняюсь в трауре по своему дому и не готовлюсь собирать родных к девятому дню – еще одно свидетельство особой важности нашей встречи… Последние события выбили меня из колеи, я очень утомлен и нездоров, и тратить много слов не намерен. Думаю, вы не сомневаетесь, что связи у вас нет, и в случае надобности никто ничего не услышит – соседей как раз сейчас срочно вызвали на собрание собственников жилья в соседний дом. Оружия у вас нет, а захоти вы им воспользоваться – в квартире достаточно моей охраны.

Следить за вами начали сразу, как только вы влезли, самым беспардонным образом, в дело, не имеющее касательства ни к кому, кроме меня и моей бывшей жены…

Я снова не выдержал:

– Что с ней?!

Только тут впервые лицо Лиманова чуть оживилось – в нем промелькнули – горечь? страх? – и сразу исчезли:

– Если бы я знал, что с ней и где она сейчас, я не позволил бы вам и одной секунды копаться в нашем грязном белье! Я дал вам время вывести нас на ее след, я даже допустил вас до Нины – и дорого поплатился. Теперь я продолжу поиски сам. Вам же предлагаю добровольно выдать записи моей бывшей жены. Или собраться и отвезти нас за ними. Записи эти – непозволительно откровенны, скандальны, и вы удивились бы, если б узнали, какие кристальные звезды нашего искусства кровно заинтересованы в их уничтожении. Удивились бы – и поняли меня. Сумма, которую вы назовете, поступит на ваш счет незамедлительно. В противном же случае – цена этих записок – помните Колосову? – значительно выше человеческой жизни… Даю вам время на сборы. А я, если позволите, что-нибудь выпью на кухне.

– Водка в холодильнике, стаканы в шкафу, – откликнулся я машинально, натягивая рубашку и брюки. Я даже не растерялся – я действовал на автомате, точно так же, как начал действовать с вечера понедельника, когда включился неощутимый мощный ток охотничьего азарта.

Уже полностью одетый, я вышел на кухню, где Лиманов расположился с ребятами из охраны, – и ловко натянул личину растерянного, перепуганного и жадного журналюги, неожиданно для себя ухватившего жирную рыбину.

– На чем поедем, ребята?

– Поедем? Куда? – переспросил Лиманов.

– Да туда же, куда я и собирался сегодня утром, – в редакцию! Не думаете же вы, что такие «бомбы» я храню у себя под кроватью – чистый Дима Холодов?

Что ж, видимо, роль мне удалась. Я сам себе рукоплескал в ту минуту: надо же, им даже не пришло в голову обыскать квартиру – настолько явно желание ухватить жирный куш читалось на моем лице! И все же осторожность победила:

– Поедем на нашей «бэхе» – кто знает, какая прослушка стоит в твоем кукурузнике! И чтоб без фокусов! Зайдешь спокойно, с нашим человеком, я пойду следом – будет нужда, познакомишь с коллегами; сядем за твой стол, чаек-кофеек, ну, между делом и вытащишь тетради. Понял?

Я охотно кивнул – до редакции ехать еще далеко, а безвыходных положений, как известно, не бывает…

Забившись в угол на заднем сиденье (скорее даже, откинувшись назад, так как углов в моем положении, – между двумя гоблинами – не наблюдалось), я не мог отделаться от пары неразрешимых вопросов: во-первых, кто стоял за столь беззастенчивым – и беззаконным – поведением Лиманова? Все-таки врываться в квартиру пишущего журналиста могли позволить себе лишь правоохранители, да и то при наличии санкций!

На правоохранителей он и его шустрилы явно не тянут. Тогда – что позволяет им не бояться огласки, скандала в прессе, весьма нежелательного для лимановской карьеры? Надежда убрать меня бесследно? В таком случае посмотрим, как поведут себя эти деятели в нашей редакции, на глазах сотни прожженных журналюг, наверняка знающих Лиманова в лицо, – разве что маски наденут – под спецназ…

Тем временем мы подъехали к редакции. Я настороженно вглядывался в серый денек за окном: необычно было видеть такую пустынную Пушкинскую площадь и прилегающий к ней скверик. А уж отсутствие снующего народа в нашем здании, заселенном до отказа буквально на всех своих шести этажах фирмами и фирмочками, подействовало на меня, как ушат холодной воды с похмелья. Помнится, я как-то уже упоминал о нашем здании – у выхода из метро, напротив бывшего кафе «Лира» и фирменного магазина «Армения», – оно тянется вдоль Страстного бульвара, состоя точно из слепленных вместе небольших купеческих домишек, набитых «Сластенами», кондитерскими, одежными бутиками и салонами-парикмахерскими, и всегда кишит публикой. Сейчас же работало только – правда, полным-полное – кафе «Сластена», и я вдруг с ужасом вспомнил, что сегодня же – четвертое ноября! День какого-то там согласия и – неизвестно с кем – примирения! А может, даже независимости от поляков – Минин, и Пожарский, и тому подобное… А значит, редакция не работает! И Лиманов тут же просечет мою липу!

Пока мы дружно высаживались из солидной черной лимановской «бэхи» и друг за другом входили в пустой подъезд – я уже проиграл до конца в уме невеселую сцену: как дверь редакции открывает тупой охранник, как с порога бухает, что никого нет, «и вы, господин Сотников, не заходили еще после того дела – Забродина, кажется?» Как холодно благодарит его Лиманов, как меня невозмутимо выводят на лестницу – и безнаказанно расстреливают в упор, оставляя валяться на площадке – совсем как Влада Листьева, чье убийство так и осталось нераскрытым…

И кровь буквально кинулась мне в голову, когда мимо охранника, ни на кого не обращая внимания, пролетела и кинулась мне на шею – нелюбимая, бесценная, хорошая моя Мариночка, Марина Марковна, спасение мое! Как, почему оказалась она в тот ранний час на работе, что заставило ее спешить сюда в выходной – разве только верное и чуткое женское сердце, – мы так и не узнали…

Зато сцена с нашим участием (куда там Станиславскому и, опять же, Немировичу-Данченко) оказалась разыгранной как по нотам. Слегка отступив от меня, Мариша церемониальным взглядом великосветской дамы окинула моих спутников.

– Господин Лиманов? – произнесла эта дама, нисколько не удивляясь. – Честь для нас увидеть такую звезду в редакции. Чем обязаны?

Лиманову не оставалось ничего другого, как светски же поцеловать даме руку, принять с ее плеч роскошное норковое манто (точно специально для такого случая) и в тоне общей беседы произнести:

– Всегда ваш, мадам Сурова, всегда ваш – читатель и почитатель! Осмелились проводить господина Сотникова – кое-какие бумаги, редакционные наброски, знаете ли… Ничего серьезного, один миг – и избавим вас от своего присутствия – вы ведь, полагаю, торопитесь на некий официальный прием?

– О да, небольшое мероприятие у супруги Владимира Владимировича, – только тут она с тревогой заглянула мне в глаза, – как удачно, что ты подъехал, Кирилл, я как раз на тебя рассчитывала. Бумаги? Какие бумаги?

И тут милая, мудрая Мариша превзошла саму себя. Слегка закинув голову и совершенно уверенная, что любой мужчина, тем более такой светский, как господин Лиманов, только и ждет подчиниться всем ее указаниям, мадам Сурова произнесла, дотрагиваясь до лацкана его пальто кончиками длинных, сливочно-белых, искусно наманикюренных пальчиков:

– Ах, господин Лиманов, я так перед вами виновата… Кирилл попросил меня собрать у него в столе все бумаги, касающиеся Зары Захарьевны…там еще, кажется, были какие-то записи… дневники… а я побоялась оставлять эту ценность на туповатого охранника – и забрала к себе домой. Может быть, поедем вместе на коктейль, а оттуда – сразу ко мне?

Вот так удар!

Вскинув глаза, я явственно увидел, как у Лиманова захлопнулась челюсть – четко, с хрустом, так, что даже заскрипели зубы! На миг лицо его приобрело непонятное выражение. Затем нехотя, как будто нежнейшая ручка Мариши толкала его к дверям, он слегка отступил от меня и, с трудом вернув на лицо обычную смесь самодовольства и равнодушно-безликой любезности, чуть ли не с заиканием выдавил:

– Нет-нет, спасибо, мадам Сурова! Как-нибудь в другой раз!

И, уже не сдерживаясь, полыхнул на меня взглядом:

– А вас, Кирилл Андреевич, мы ждем завтра – если не возражаете. У меня. Я пришлю за вами машину – вдруг не найдете? Завтра в восемь!

Повернулся – и так посмотрел на своих амбалов, что те, как ягнята, засеменили к выходу из подъезда. Бросил визитку нашему охраннику – и был таков.

Никогда еще я не обнимал Маришу с таким чувством, и никогда еще наши бесстыдные в присутствии охраны поцелуи не были так похожи на настоящие признания в любви…

И, конечно, мы и не думали ни о какой встрече, а совершенно примитивно завалились в киношку с последующим плавным переходом к романтическому ужину при свечах в ставшей уже родной квартире Мариши…

А ночью я опять разомлел и опять поймал себя на мысли о семейном уюте, тихом гнездышке, и даже – раньше до такого не доходило ни разу! – о детишках, плотно обосновавшихся на моей уже немолодой шее… Но следом пришла мысль об Ирине Забродиной – и о том бесценном огоньке, что только я (а может, и вправду?) мог разжечь в ее сумрачно-карих глазах… И под конец, чтобы уж окончательно расставить точки над «i», я снова сказал себе, что никогда не встречу больше женщины, девушки-девчонки, к которой – как давно-давно к Майке – накрепко, золотыми нитками, пришили бы мое беспокойное, холодное и неверное сердце. Кроме, конечно, последней, одной-единственной на свете, что даже и не подозревает о нашем родстве…

Эти мысли так меня достали, что поутру я, боюсь, повел себя не слишком вежливо: первым вскочил с кровати, глотнул на ходу в Маришкиной кухне «рюмочку» кофе – и вылетел, как сокол, из ее милого гнезда, отговариваясь срочной необходимостью расследования.

Верный мой железный конь до утра простоял в родной ракушке – так что я бодреньким шагом, по слякотной «снегодождевой» погодке, прогулялся до метро и примостился на сиденье в углу, радуясь, что в выходной день нет давки и рядом не нависают назойливые старушки. Желая поразмыслить поплотнее, я с облегчением прикрыл было глаза – и вдруг – чуть не подскочил на своем посадочном месте!

Глава 16

Сумбурная

Да, именно, вот так вот. Поезд уже отходил от станции, и в последний момент некто точно прилип к окну вагона с той стороны: старая женщина – а может, и не женщина – смотрела прямо на меня, пронзая немыслимым ужасом своих черт, своего бесполого, ватного и неживого лица. Прямо в глаза смотрела, своими безумными и хитрыми, в красных прожилках, глазами. И ухмылялась черным щербатым ртом… Станция кончилась, поезд сорвался в темноту туннеля – а я остолбенело пялился в окно – и, конечно, проехал свою станцию. Да что там станцию! Было желание – сесть в обратный поезд и вернуться, встряхнуть за шиворот эту Пиковую даму – чтобы хоть убедиться, что я еще не окончательно свихнулся.

А потом я подумал: какая, на хрен, разница? Свихнулся я или не свихнулся – я должен объяснить совершенно разумным и здравым людям, за что пострадала Нина Колосова и ее свекровь?

За что попала в дурдом сама Лиманова – и где она сейчас? Почему, наконец, охотятся за ее записками – обыкновенной общей тетрадью прилежной школьницы? А главное – кто охотится?

И тут все снова стало на свои места. Щелкнул невидимый выключатель – точнее, включатель, – и я опять перестал быть обычным московским журналюгой, лживым и хамоватым, и стал – не знаю, как сказать. Неким очень важным винтиком в механизме расследования – железным винтиком, разумеется!

И я почти не удивился – и тем более не дал себе упасть духом, – войдя в свою одинокую холостяцкую обитель. А в ней-таки было чему удивляться!

Еще на пороге я понял, что здесь побывали не просто обычные недалекие квартирные воры. И не только потому, что не пропало ничего ценного. Главное – почерк, так сказать, работа, ювелирная работа того, кто провел здесь форменный, многочасовой, видимо, обыск. Не просто все оказалось перевернутым вверх дном. Напротив – вещи перерыли в особом порядке, начиная с самой «изнанки» квартиры, от самых дальних уголков – до самых ближних и приметных. Ничего не разбили, не рассыпали. И, уж, конечно, искали не деньги. А именно то, что, по самой счастливой случайности, я забрал тогда с собой, сунул во внутренний карман – забрал, хоть и опасался и обыска, и похищения. То самое, что невольно спасла своим присутствием бесценная Марина Марковна – тетрадку, школьную общую тетрадку с записями летящим неровным почерком…

Ровно пятнадцать минут отнял у меня инструктивный разговор с жившей этажом выше Верой Васильевной, нашей старшей по подъезду. Сделав постную мину, я поднялся к ней, посетовал на шалость неких форточников (дескать, забраться могли только по балкону), заверил, что милицией займусь, как положено, а ее – нижайше прошу все убрать к моему возвращению – не могу же я жить в таком бедламе! Посочувствовав нелегкой холостяцкой доле («Вам бы жениться, Кирилл Андреич!» – «А что, у женатых воруют меньше?»), Вера Васильевна охотно согласилась помочь.

И я, уже с легким сердцем, покидал в спортивную сумку вещички, вывел из ракушки застоявшегося железного друга – и, как белый человек, покатил себе в Красково, показаться другу Вэну, с которым, казалось, расстался чуть не год назад!

Дорога до Краскова, если ехать на машине, – не самая легкая и близкая. Еще слава богу, что праздники начались днем раньше – иначе как раз в пятницу дорогу заполнил бы легион дачников – и вряд ли Венич увидел бы меня раньше самого позднего вечера. А так – я приехал вальяжно и легко и где-то уже часам к пяти заводил своего «коня» в ворота «Звездочки». Венька попался мне на крыльце своего комендантского домика – необычно озабоченный и как будто даже не слишком довольный нашей встречей. Тем не менее, мы тепло приобнялись, и я с радостью обнаружил, что к моему приезду готова та самая комната, где нам обоим примерещилось за окнами это жуткое неживое лицо.

Еще продолжая ощущать себя белым человеком, я спокойно разложил вещички, как следует умылся в чистой душевой – и приготовился наконец-то выпасть из паутины не очень понятных и не очень приятных событий на долгий теплый вечер; приготовился поделиться с другом своими «непонятками», рассказать о последних событиях; дружно и по-мужицки выпить, наконец…

Но, как, наверное, уже ясно из столь душевного «предисловия», дружеской теплой встречи как раз и не получилось…

Глава 17

В пятницу, пятого

Говорил ли я уже о том, что во время расследования, в самой гуще событий, время точно сжимается в плотный ком – и за неделю происходит столько, сколько в обычной жизни не случается и за год! Нынешний раз тоже не стал исключением…

Недаром, недаром подметил я в Вениче некую озабоченность – не сразу, но все-таки выяснились причины его напряжения и скованности. Выяснилось, собственно, то, что ему, выпавшему, так сказать, из основного русла событий, именно в день нашей встречи удалось-таки меня, – того, кто сидел в самом пекле и трясся, выражаясь образно, в самом центре «землетрясения», – встряхнуть… Удалось, ничего не скажешь! А скованность его и отстраненность были вызваны обыкновенным нежеланием с порога огорошивать верного друга всем тем, что случилось в «Звездочке» за время моего отсутствия.

Именно поэтому Венич для начала принес в мою комнатенку поднос, уставленный вкусностями от «звездного» повара – всеми любимой тети Оли. Мужественно дождался, пока мы (вернее, я) заморили червяка. Не пожалел даже времени и внимания, чтобы выслушать детективную историю о последних московских событиях – ни разу не проговорившись, что ему события эти оказались – не хуже моего!

И ранние ноябрьские сумерки непривычно теплого в тот день вечера уже заставили нас принести и зажечь незабвенную зеленую лампу – а я уже достаточно остыл, чтобы не только выпаливать свое, но и выслушивать собеседника.

И даже тогда успел еще сделать небольшое, но важное предисловие. Все так и запомнилось мне: синие сумерки за неплотно зашторенными окнами. Зеленая лампа, зажженная в углу стола. И Венич, мой добрый постаревший Есенин, без трубки и золотого локона, только глядит так же – всезнающе – и беззащитно…

– Ты знаешь, Кир, никак нам не обойтись, чтоб не начать опять – с самого начала. Жизнь наша, наша с тобой, хоть иногда и пересекается, в целом-то вроде идет параллельно. Потому и не получилось у меня сразу, да еще на больничной койке, загрузить тебя нашими, «звездными», проблемами. Как-никак, но разрулил их самостоятельно. Кто тогда мог знать, что придется и тебе в это влипнуть. А теперь – к делу.

Где-то в самом конце августа на территорию нашей «Звездочки», уже в сумерках, заехал целый кортеж из крутых черных джипов. Джипы выстроились возле ворот, не открывая дверей и не опуская затемненных стекол. Только из центральной машины вышел крутой мэн в кожаном плаще – и прямо в комендантский кабинет – благо, я как раз оказался на месте после обхода! Знаешь, такой – немного за пятьдесят, красивый, как Жан Марэ, и такой же смутно знакомый – как будто примелькавшийся в телеящике!

Представился – Лиманов, Борис Иванович, муж Зары Захарьевны Лимановой. Конечно, не знать Зару Лиманову не мог даже я, человек, далекий от поп-культуры. А вот о ее муже, тем более о том, что он – бывший, – мне абсолютно ничего не было известно.

Довольно сухо и не притронувшись к моему кофе и сигаретам, Лиманов рассказал, что на август на теплоходном круизе намечали бенефис Зары Захарьевны, сорвавшийся вследствие ее болезни. Что вот уже почти две недели супруга (он так и выразился – «супруга») провела в 36-й горбольнице, вначале в общей терапии, а затем – как только избавилась от температуры и болей – под наблюдением невролога. Что, к сожалению (тут его лицо свело, словно судорогой), не дало ожидаемых результатов. Получив информацию, что в Центре «Звездочка» возвращают к жизни практически безнадежных наркоманов и пьяниц, решено было доставить сюда Зару Захарьевну – разумеется, в обстановке строжайшей секретности! – для окончательной реабилитации.

– И вы, Вениамин Сергеевич, – тут красивое холодное лицо Лиманова страшно дернулось опять, – обязаны поставить Зару Захарьевну на ноги, вернуть людям, так сказать, гордость отечественной эстрады.

Я заверил Бориса, что сделаю все возможное, – уже настраиваясь на нелегкий курс лечения. Все последующее не заняло и часа: в самом дальнем коттедже, в одноместной палате, приготовили все для новой пациентки. Медсестра, с сухих слов мужа, заполнила патронажную карту (неврологических заболеваний в роду не отмечено, алкоголизмом и наркоманией никто не страдал, самоубийц не было. Словом, тишь, гладь да божья благодать) – пациентку разместили в палате, мы с Лимановым пожали на прощание друг другу руки – и черный кортеж отбыл из Центра. Хотя, конечно, какая уж там особая секретность! Весь день персонал «Звездочки» гудел, как разворошенный улей. А то время, что она пробыла у нас, Центр непрерывно осаждали – какие-то оголтелые фанаты ломились в окна, под забором дежурили упорные папарацци, были попытки взять интервью под скрытую камеру. Я много раз порадовался – во-первых, что убедил Лиманова не оставлять вооруженную охрану возле ее коттеджа – в этом случае ее местонахождение непременно бы вычислили; во-вторых, что наши сотрудники на горьком опыте научены хранить молчание насчет пациентов – случались у нас и поножовщины, и «стрелялки», так что языки держат за зубами крепко! Огромными усилиями (и не только моими) удалось поддерживать состояние неопределенности: вроде и прибыла Зара Захарьевна в «Звездочку» на консультацию, но осталась ли и в каком домушке, – неизвестно – и показать нечего.

Лиманова пробыла у нас около двух недель. Ее случай и впрямь оказался сложным – хоть совсем и не таким, как мы ожидали. Тяжелые абстиненции, страшные наркотические ломки, даже коматозные состояния были бы для нас привычнее, нежели состояние, казалось бы, благополучной пациентки. Гриппозные проявления к моменту приезда в «Звездочку» ее уже не беспокоили. Подозрения в алкоголизме и наркомании не подтвердились. Тем не менее, я самостоятельно решил провести полное очищение организма, обычно рекомендуемое в сложных случаях – а это четыре, а то и шесть часов мучительной «тряски», и почти всегда под общим наркозом. Далее последовал курс интенсивной реабилитации – массажи, витамины, свежий воздух, озоновые капельницы, даже антидепрессанты… И все-таки я зашел в тупик. Физические показатели и анализы показывали полнейшее благополучие – а в удаленном коттедже обитала, казалось, лишь тень той прелестной, открытой и душевной героини, которую она одна могла «подарить» зрителям.

Боюсь ошибиться в датах, Кир, – но была середина сентября, кажется, когда впервые привезли к нам поникшую безвозрастную «старушку» – и в конце месяца, по окончании курса, мало что изменилось. Таких «результатов» у нас еще не было. И я знал, в чем тут, собственно, дело. У Зары Захарьевны болела душа – и вылечить ее мог разве только Сам Создатель. Чем-то похожее состояние я наблюдал у твоей дочери, Бесс. Но там было более-менее ясно, в чем дело: девочка пережила тяжелейшую ситуацию, чудовищный стресс – мир буквально обрушился в ее душе. Обрушился – и порвал некие страшно тонкие струны. И теперь восстановить ее естественный, чистый тон так же сложно, как строить скрипку Страдивари… У Лимановой внешне все выглядело отлично: самый расцвет карьеры, максимальная творческая отдача, слава и немалый достаток. Развод? С кем не бывало подобного в нашем шоу-бизе: некоторые даже бравируют скандальными расставаниями, так способствующими дополнительному пиару.

А тем не менее в душе ее поселилась нудная поздняя осень – точно такая, какая выпала нам всем в этом году. И это так меня тревожило, что я – впервые в жизни! – решился дать этой странной пациентке такой же странный, с точки зрения медицины, совет…

Тут Вэн повернулся и неожиданно близко заглянул мне в глаза. Близко – но как-то смущенно, точно заранее прося извинения за все, что он скажет.

Эх, Кирюха, Кирюха! Пусть даже ты (то есть – я сам) не был в тот раз настроен на долгие беседы (тот раз – это сейчас и здесь, с Веничем); пусть даже ты устал, как собака, и запутался, как двоечник, в пустяковой задачке своего расследования; пусть, наконец, уже кончались силы – бороться с липкой дремотой – все равно, на каком-то четвертом дыхании, какой-нибудь Шерлок Холмс взял бы себя в руки и дослушал бы – внимательно дослушал бы каждое Венькино слово до конца.

А я, подлец, не дослушал! И сколько раз потом, немыслимо – сколько раз – пришлось жалеть об этом! Ну что ж, передаю то, что дослышал, уже через подлую дремоту:

– Совет такой. Не раз и не два уже родители пациентов рассказывали мне о работе известной егорьевской целительницы – матушки Людмилы. Почему «егорьевской»? Да потому, что жила она и прием вела в нашем подмосковном Егорьевске – туда и ехать как раз через Люберцы, Красково и Шатуру. Говорили, что лечит она не столько тело, сколько душу. Что так же, как бабки-знахарки «заговаривают» больные места, лечит она словом больные души. У меня и адрес ее теперь есть, вот он! Сейчас-то он вроде ни к чему. А тогда отправил я Лиманову прямо туда, а раз водить она не умела, да и не смогла бы тогда – дал ей в провожатые нашего шофера, Леху Мокеева. Тут-то все и началось…

Вот как раз тут-то я и не удержался от клевания носом.

Глава 18

Прелюдия шабаша

И только частями, сквозь туман, смог дослушать рассказ моего верного Ерохи.

– Съездили они несколько раз – раза два-три, кажется. Сначала ей стало явно лучше – глаза оживились, и ноги перестала волочить, как старушка. Потом – будто стала задумываться… А потом и вовсе исчезла!

Тут я проснулся:

– Как исчезла?

– Да самым обыкновенным образом. Поехала, вроде, на очередной прием с Мокеичем, а на обратном пути вдруг вышла из машины, да и брякнула, мол, обратно в Центр не поедет. Мол, она уже здорова, за все спасибо – ей сейчас нужно побыть одной, решить для себя что-то. Так и сошла, прямо в Егорьевске, возле большой старинной церкви. Так и не вернулась!

Господи, как нас трясли потом! Кто только ни интересовался ее «пропажей»! Грозились и в суд подать, и руки-ноги переломать, да мало ли что еще! Но в суд – значило признать факт ее лечения, да не простого, а в «наркоманском» Центре – такого ни один продюсер позволить не мог! А руки-ноги… Как тут сбежались все – старые нянечки, детишки, матери, сторожа – как заголосили заполошно на всю округу – братки и сами не чаяли побыстрее убраться!

Венька замолчал и снова поглядел на меня. Я не мог ничего сказать – пока «переваривал» услышанное. И все же его предложение – в который уже раз сегодня! – меня удивило. Он спросил:

– Кир, слушай… Болтать надоело, да и поздно уже. Не хочешь, на сон грядущий, почитать немного из этой общей тетрадки?

Я так уже привык охранять эту бесценную тетрадку, что едва не ответил «нет» – но вовремя спохватился:

– Пожалуй, Венич, и чтоб никто не видел – не слышал. Меня самого в последний раз только Марина Марковна и спасла – меня и ту самую… школьную…

Венич как будто немного расстроился – точно не ожидал моего согласия. Или как раз ожидал всего того, что случилось? Как-то немного скованно мой друг поднялся и объявил, что разговор, для пущей конфиденциальности, переносится в самый дальний корпус.

– Кстати же, именно там и лечилась Лиманова. Ты-то теперь, как гончая, все о ней – добыча!

И впрямь – усталость не ушла, а растворила вату серого дремотного тумана, и вместо нее окружила меня точно свинцовой стеной. Стеной, которая отгораживала от всего лишнего, мелкого, житейского, всего, не связанного с накрепко привязавшей меня паутиной расследования. Тем вечером стена словно «отсекла» от меня и знакомую дорожку между дачных домиков, и нежный вечерний запах поздней настурции, и даже старую скамью и стол под елями, с теми самыми навечно вырезанными буквами…

А когда мы дошли до крайнего домишки, и, не постучавшись, ввалились прямо в прежнюю палату Зары Захарьевны, меня и вовсе полностью оглушило…

Скромные и даже слегка обшарпанные снаружи, домики Центра внутри располагали чистыми, ухоженными и неплохо оснащенными палатами. Конечно, если учесть вклад Центра в «здоровье нации», палаты могли быть и побогаче. На это мое постоянное ехидное замечание Венич всегда спокойно отвечал, что, с медицинской точки зрения, в палатах есть все необходимые средства, даже при самой страшной ломке. А с точки зрения внешнего комфорта – ему, например, лень – по поводу и без – мелькать на телевидении и торчать часами у чиновных кабинетов для того, чтобы «отечественные унитазы заменили на усовершенствованные импортные» – цитата! И вот именно в такой, спасительной для самых запущенных страдальцев, палате… лежал сейчас человек, явно нуждавшийся в самой действенной медицинской помощи!

Сначала, войдя с улицы, я просто ощутил тяжелый кислый запах – крови и блевотины. Войдя, увидел тело, распластанное на кровати. Я повидал, конечно, немало драк, сам не любил уклоняться при случае – но такого не видел давно. Особенно почему-то поразила меня нижняя часть лица лежащего на кровати: голова была слегка запрокинута, и через весь подбородок и шею тянулась страшная рана – как будто умелый мясник отрезал от туши длинные увесистые куски. Сейчас рана уже не кровоточила; но одно то, что ее не смогли забинтовать, видимо, из-за большой площади и глубины проникновения (медики, простите дилетанта!) и что вся кровь от подбородка до груди на наших глазах густела и схватывалась, как страшный кисель, впечатляло и надолго впечаталось в память…

А потом заговорил главный врач, Вениамин Сергеевич:

– Кир, ты не узнаешь этого человечка? А ведь вы виделись буквально вчера, поздравили, так сказать, друг друга с праздником согласия… Это ж Борис Иваныч Лиманов, собственной персоной! Он сейчас отойдет от наркоза – так, ничего серьезного, повынимали мелкие осколки – а я пока изложу тебе причину визита и его просьбу.

Он помолчал, а потом продолжил:

– Я понял, что в тот вечер, когда Лиманов приехал к кому-то с отчетом и сообщил, что до завтра решил оставить тебя в покое, а поутру вы все, дружной компашкой, не исключая даму, двинетесь ко мне в Центр, его доклада не поняли и не приняли. Наоборот, справедливо сочли наглой ложью. Я не понял только, чьей? Твоей, Маришиной или, может, самого Лиманова? Сочли ложью, выдали ему порцию горячих – и погнали прямо ко мне, забирать ту самую тетрадь. И объяснили, что все, что мы видим, – только репетиция, а если искомого не будет, тогда уж они разыграют настоящий спектакль!

Увидев, как я невольно судорожно схватился за карманы, Венич подмигнул:

– Нет-нет, кореш, все не так страшно. Даже из сочувствия к бедственному состоянию господина Лиманова я и не подумал бы тебя тревожить. Но Борис Иваныч предлагает иное: он умоляет всего лишь, чтобы ты – сам! – дочитал ему скандальные записки, до самого конца.

И если там не упомянуты некие сведения и не названы некие имена и псевдонимы – он берется сам убедить в этом своего неведомого шефа, – Вэн пожал плечами, – а я готов ему поверить – ведь на кону его собственная шкура! Времени у нас немного – если до рассвета успеем – вкачу ему промедольчику да отправлю подальше на «долечивание», места он знает. А помереть – до утра не помрет. И вообще – ему не так плохо, как ты думаешь. У меня здесь бывало и хуже – так что я кумекаю – действовать надо, – все равно, пока записи у нас, покоя, видно, мы не дождемся.

Мне ничего не оставалось, как согласно покивать головой, устроиться поудобнее у кровати новообретенного пациента, и еще раз раскрыть заветные страницы и увидеть легкий летящий почерк… Борису Иванычу Лиманову, персонально:

Ну что ж, мои зрители-читатели, вернемся к обещанному мной страшному секрету из жизни шоу-биза. Многих весьма известных в нем «фигурантов» прохватит холодный пот от моего легкомысленного обещания открыть такой секрет, многие «звезды» и «звездишки» задрожали в своих – и не в своих – постелях. Хорошо, давайте подбираться к нему по спирали, как по годичным кольцам на срезе дерева – все ближе… все ближе! Пошли…

Живя с Володькой и нося девичью фамилию Руденко, я была совершенно неизвестна. Никому. Приходилось даже наезжать к родному отцу, в Харьков, и даже – теряя последние остатки самоуважения – бездарно кукарекать в кафешке под фонограмму. При Володькиных заработках для нас с дочкой это был единственный способ выжить! Жизнь начала налаживаться только после появления Борюсика. Кстати, там же, в Харькове. На тот момент я настолько потеряла веру в свои женские чары, отупела и надорвалась на нелюбимой работе, что его любовь воистину показалась мне даром судьбы. Наверное, так оно и было! Любил Борюсик вполне искренне, отогрел меня – душевно и физически – капитально, а уж в профессиональном плане – даже «достал» придирчивостью и высотой «планки»! Фонограмму – прочь, нет голоса – не пой, умеешь вжиться в образ – представляй, пишешь «юморные» рассказы – «вкладывай в уста» своих героев. И – ходи, смотри, слушай, как говорят, как шутят, как думают! Что самое характерное, простое и народное? Южный говор? Даешь южный говор! Какая проблема объединяет буквально всех женщин? Удачное замужество? Вгрызайся в эту неиссякаемую тему!

И пошло-поехало…

Один только недостаток видела я тогда у Лиманова – с дочкой моей он не сошелся. Да так, как будто боролся с ней за место под солнцем. И хотя солнцем, собственно, была я, легче от этого не становилось – сердце словно рвали пополам. По молодости я успокаивала себя тем, что вот появятся у Лиманова свои дети – поймет, как они даются, многое простит, посмотрит иначе.

Да и дочка повзрослеет, выйдет замуж, заведет своих – тоже увидит себя со стороны. Словом, хотела, как лучше, а получилось, как всегда! Ну да об этом – самом больном – чуток погодя.

Пока – о Москве! Я рвалась вернуться в нее, прямо как три сестры у Чехова, – казалось, что здесь, в Харькове, жизнь складывается как-то понарошку, начерно, а там – там пойдет настоящая, с белого (или чистого?) листа!

Так и получилось. Повезло, конечно, что и деньги оказались у Лиманова, и связи, и, главное, – прямой выход на нее, теледиву, Фаину Вербицкую! Да-а, повезло так повезло, просто-таки намертво к ней прикрутило.

В тот раз, когда мой Борюсик познакомил нас, Фаина Руслановна показалась мне молодой, ухоженной, благополучной и красивой! Лицо – без морщинки, одета – с иголочки, продуманно растрепанная рыжеватая копна на голове. Я по себе знала, сколько стоит уход за такой «растрепой»! К тому же – необычайно тактичная, культурная (Москва!) и умная. Возможно, таким кладом достоинств теледива показалась мне еще и потому, что, в самом деле, ко мне она отнеслась незаслуженно любезно. В то время я остро чувствовала свои собственные недостатки. Не слишком уже молодая (за тридцать!), высоковатая (в Харькове вечно была проблема с высокими партнерами), плоская, как доска. Даже модельная худоба и длинные ноги – и те казались мне сплошными минусами! А уж об «эстрадной карьере» – и говорить нечего! Слава богу, что тогда я и не подозревала, скольких таких, как я, каждый день, жестко и не сомневаясь, отсеивает эта мило улыбающаяся дама!

Если бы знала – совсем бы проглотила язык! А так – я еще лепетала что-то, отвечала на ничего не значащие вопросы и краснела, думая, сколько же труда затратил мой Борюсик на организацию этой «нечаянной встречи»!

Позже он не раз именно этим и колол мне глаза!

А тогда я все-таки не упала в обморок, не сползла от смущения под стул, ухитрилась даже рассказать доброй московской тетеньке про свою любимую привычку – ездить на метро, наблюдая «в натуре» живых людей, их ссоры, примирения, разговоры по мобиле, их сплетни и болтовню с подружками…

Фаина Руслановна любезнейше уделила мне пятнадцать минут своего драгоценного времени. Она поднялась, заверяя, что меня и мой самый добротный номер «Тетя Роза: вид с одесского Привоза» – непременно вставят в ближайшую программу «Анонса». И только выйдя из начальственного кабинета, я с ужасом оглядела толпу молоденьких и хорошеньких претенденток на выступление в «Анонсе». Они ринулись к двери, готовые сбить с ног и растоптать меня, конкурентку, в буквальном смысле слова. И тогда я поняла, какую сумму пришлось вырвать из дела моему ненаглядному Борюсику за эти мои пятнадцать минут. И, кстати, оказалась недалека от истины, только вот с самой суммой ошиблась по провинциальным меркам.

Счастье, что Борюсик не отступил, пока и впрямь не впихнул меня в очередной провинциальный круиз «Анонса». Как меня принимали первые зрители, я уже не помню. Помню только, каким опасным оказалось близкое общение с Вербицкой, как осторожно приходилось балансировать на зыбкой границе внутренних группировок – и как больно бывало от явных и неявных уколов «заклятых подруг» по искусству! Ведь если я и была «солнцем» в своем маленьком семействе – то тут «солнцем» сияла Фаина Руслановна. И за место под этим солнцем велась неутихающая, жестокая и нечестная борьба.

Иногда к вечеру мне становилось так плохо и тяжело, что я спускалась в свою гримерку (благо, гримерки закреплялись за каждым индивидуально) и наугад листала почему-то Андерсена. Больше всего меня утешала «Русалочка». Особенно то место, где Ведьма предупреждала Русалочку: отпив волшебного зелья, девушка потеряет свой хвост, на его месте появятся прелестные стройные ножки. Такими ножками Русалочка сможет владеть до конца жизни, пленяя любимого Принца. Жаль только, что каждый шаг будет доставлять ей мучительную боль – такую, точно ножки ступают по жгучим лезвиям заточенных ножей. Ступают и получают новые порезы, идут через кровь и горючие и жгучие ожоги безжалостных острых клинков…

Так и ходила я первое время по длинным и путаным коридорам-лабиринтам за кулисами «Анонса». И сейчас, много лет спустя, это горькое время кажется мне самым важным временем – временем роста моей души.

Росла она, как любое непослушное дитя, натужно и болезненно. И, конечно, весь коллектив «Анонса», не говоря уже о самой Фаине, казался мне сонмом героев и небожителей. Восхищало, как свободно держатся они перед публикой, какие они раскованные, иронично-умные. Какие женщины – если не идеально красивые, то, по крайней мере, стильные и интересные, а мужчины – культурные, утонченные и непробиваемо уверенные в себе! Сама же дива Вербицкая, невзирая на небольшую разницу в возрасте, воспринималась мною, как Мама – знающая, чуткая, всегда готовая подсказать, помочь, показать со стороны, наконец! Именно ее оценки своим персонажам я ждала с трепетом, ей первой спешила представить свои миниатюрки, скетчи и хохмы! Участвуя в первых круизах «Анонса», я выступала мало. Мне все казалось, что номера мои сыроваты, хотелось работать и работать над характерами своих персонажей. Жаль, что нас не забрасывало в Одессу, откуда родом была моя первая героиня – тетя Роза с Привоза. Но тут мне на помощь пришла цепкая детская память: точно такая тетя (мы звали ее «Тетя Мотя») частенько навещала моих родителей в Москве. И все торговки на всех провинциальных базарах представали точно такими же – разве что «тетя Роза» отличалась выговором и своеобразным одесским «сленгом».

Постепенно в мою жизнь тетя Роза вошла на правах настоящей родственницы. Женщины из глубинки, простой бабы, которую сама жизнь приучила к самостоятельности, нахальству (которое – второе счастье) и незаурядной житейской смекалке. Муж ее где-то к пятидесяти годам помер от пьянки, дети разъехались («Вы же ж знаете, дочки, а где дочки – там и зятья, а зять, известно, – чтобы взять!»), помочь некому. Вот и выбила себе местечко на шумном и говорливом одесском Привозе. Тут и себя покажешь, и с народом пообщаешься, новости узнаешь, – ну, и копеечка какая-никакая капает! А смекалка и природное чувство юмора сделали мою тетю Розу настоящим кладезем всяческих шуток и анекдотов. Верки Сердючки тогда еще не было – и моя «тетя» заняла свободную нишу так прочно, что ни одна поездка не обходилась без зрительских просьб («покажите тетю Розу!»). Так же, как и Верку, народ воспринимал тетю Розу буквально, – нашлись и модницы, желающие ей подражать, и девчонки, писавшие письма «за советом»! И чем глубже забирались мы в глубинку, – тем больше люди «путали» меня и мою «тетю» – настолько, что не всегда даже помнили мою фамилию, так и вызывали: «Когда же тетя Роза начнет выступать?» Так и в письмах писали – «Программа Анонс, тете Розе с Привоза».

Второму моему персонажу повезло не меньше. «Вечная невеста» Томочка, в силу своего возраста, оказалась мне просто подружкой – и интерес пробудила у более молодого поколения. Она тоже росла рядом с девчонками из глубинки, со всеми их комплексами и вечным желанием «покорять» столицу. Выходило даже так, что ее рассказы о столичной жизни («Работаю, снимаю, питаюсь на работе»), которые я «подавала» с юмором и насмешкой, девицами воспринимались как руководство к действию. Она жила той жизнью, о которой мечталось где-нибудь в Урюпинске. Над ней смеялись, но ей и верили. Верили, что родилась в Ольшанске, что в столицу махнула после школы, с трудом добравшись до аттестата. И, конечно, в няни. И, конечно, в семью богатого интересного предпринимателя. И, конечно, с фасоном, со всеми гламурными примочками и с нескрываемой надеждой занять место законной жены подле хозяина. Обо всем этом ей мешками приходили письма. И ни тетя Роза, ни Томочка никогда не приедались в российских городишках. Настолько, что через какое-то время одной мне, занятой работой над собой и «зарисовками» их характеров, осталось неизвестно то, о чем вовсю шушукались в дамском туалете: что, мол, львиная доля сборов поступает в кассу именно от концертов с «их» участием. Точнее, с моим собственным. В то время как я получала, «засидевшись» у требовательной хозяйки «Анонса» в стажерках, намного меньше даже самых проходных актрисок.

Скандал разрастался, как воспаленный нарыв, изнутри. А когда в дело вмешался мой Борюсик, последовало мощное «извержение вулкана».

А может, и зря он вмешался? Может, дело-то было не только в деньгах, ведь деньги – именно в искусстве – всегда остаются некоей досадной подробностью. Может, все дело было в моем отношении – к Вербицкой, которой я безраздельно доверяла и под чью «планку» неутомимо подстраивалась? Или в отношении к моим персонажам, которые жили рядом, могли вмешаться в мою жизнь ежеминутно, отвлекая от еды, от сна, от секса, наконец, – и требуя «зарыться» в свои дневниковые и прочие записи и продумывать, продумывать – черты их лиц, характеров, манеры и мельчайшие штрихи поведения («А вот так она сказать не могла». «А вот этот цвет – серый – никак не мог у Томочки оказаться преобладающим…»).

И Борюсик насильственно, как поезд на стрелке, «переведя» меня на другие, материальные, рельсы, что-то «сломал» и во мне. В самом разгаре скандала мне показалось отчетливо и ясно, будто внутри, в самой глубине меня, кто-то щелкнул выключателем – и включил лампу, – безжалостную и большую лампу из операционной.

Включил – и сразу пропало очарование низкого грудного голоса тети Розы, очарование Фаининых чуть прищуренных карих глаз (с таким прищуром она, закуривая, обращалась ко мне «Ты знаешь, детка…») и беспомощной храбрости моей Томочки, одной в огромном механическом городском улье…

В один непрекрасный день я взглянула в лицо Фаине – и увидела перед собой стареющую даму в мире шоу-бизнеса, где вокруг полно более молодых, свежих и красивых, в неустанной борьбе за ее место. Увидела, как мало нового способна она сказать мне, как далеки ее мысли от моего скульптурного труда – отсекать от моих персонажей все лишнее, пошлое, фальшивое, далекое от настоящей жизни – и, наверно, от настоящего искусства… И как ежедневно давит на нее суета показной, «интрижной», жизни, опасения за место, выбитое в свое время нечеловеческим трудом и лавированием. Как эта самая суета давно уже возвела между нами стеклянную стену – прозрачную, но толстую и непробиваемую.

Как странно в моей памяти сгустилось время! Всего полстранички ушло на рассказ о моем «предательстве», а ведь сам этот «процесс» занял много времени. Причем тогда, когда ты еще лезешь к вершине, и каждая ступенька полита потом, а ее «покорение» – мучительно и долго, точно бессонная зимняя ночь. Где-то в тридцать я – по случаю – попала в то самое «царство муз», которому стремилась отдать самое человечное, честное, милосердное, что таилось внутри меня. А около сорока – я, как неизлечимый больной, срывалась на окружающих и растравляла собственные раны. А можно сказать и иначе – набивала все новые и новые шишки.

Ах, девочки, мальчики! Это только в книгах благородный непонятый герой противопоставляет себя приземленной и грубой толпе – и, кажется, в плохих книгах. В моем случае все получалось совершенно иначе: толпа меня не травила и не высмеивала – напротив, люди, как никогда, любили и ждали моих героинь, заваливали «Анонс» письмами и даже посылками, как от близких родных! И коллектив уже давно не заманивал в сети своих привычных и немного игрушечных эстрадных интриг. Наоборот, я сама ощутила себя злой и циничной, сама последовательно разрушала те чары, которые поначалу закружили и запутали мой мир. Я ловила себя на том, что, как мальчик Кай в андерсеновской «Снежной королеве», приноровилась видеть в жестах, словах и поступках – все самое фальшивое, пошлое и убогое. Разговаривая с коллегой-актрисой, оценивала ее жалкий «прикид», отмечала кривые ноги с вылезшими венами, сосульки уставших от наращивания волос и сетку серых морщинок вокруг глаз. И манеры ее казались мне жеманными, улыбка – подобострастной и пошлой, и весь ее номер – жалкой подделкой подо что-то уже где-то, когда-то виденное, слышанное, а может, и придуманное уже мною. Мужчины-актеры виделись мне или бабниками с сальными лысинами во всю макушку, или педиками со слащавыми минами испорченных состарившихся юнцов. С каждым годом все яснее выступало в программе «Анонса» почти неприкрытое неуважение к публике, желание свести все номера к примитиву, к бессмысленному животному «ржанию». А публика и впрямь смеялась над тем, что преподносили с нашей сцены: смешно, когда ударят слабого, смешно бросить скользкий банан под ноги старушке, намазать краской сиденье в уличном туалете. Возникшая задолго до нас идея «глубинного чеса» каждый сезон позволяла нам обирать наивную провинциальную публику, да так прибыльно, что летние теплоходные круизы кормили нас всю зиму – и нас, и телевидение, не упускавшее случая преподнести наши «долгожданные новинки» зрителям, балдеющим у экранов…

Конечно, все обстояло и так, и не так. И то, что виделось мне, представляло только часть правды. Но я, безнадежный больной, все сильнее вглядывалась в окружающее через стекла кривых очков Кая – и любые попытки помочь, как бывает, только усугубляли течение болезни. Ситуация осложнилась еще и тем, что никто не мог поставить мне диагноз. Внешне, наоборот, все выглядело особенно благополучным: я стала лучше «вписываться» в коллектив, меньше отрывать Фаину от бытовых неурядиц своими «буйными фантазиями», а уж «экономическая составляющая» моего успеха могла заставить коллег (и руководство) мириться и с гораздо большими чудачествами, чем то, что они называли во мне «зачатками звездной болезни».

Да-да, никого не удивляло и не настораживало, что я могу отказаться сесть рядом с коллегой, если от него, по моему мнению, «дурно пахнет». Могу сделать замечание актрисе, у которой к юбке прилипла собачья шерсть, сказав ей, что не следует на репетиции таскать свою «двортерьершу». И это – о ее любимой болонке, последней подружке после ухода детей и смерти мужа. А уж сдерживать свои оценки умственных способностей коллег и, что еще больнее, их талантов я и раньше-то не особенно умела… И от того, что партнеры охотно мирились с моим нынешним снобизмом, самоуверенностью и эгоизмом – те самые партнеры, что так долго не хотели принять меня вначале – скромную, дружелюбную, готовую прямо в лепешку расшибиться для «оживления» номера и помощи коллективу, – от всего этого мне становилось хуже и хуже.

Тогда, в том последнем круизе, произошло и вовсе уж непотребное…

Глава 19

Шабаш

Монотонная невыразительность моего голоса и полная тишина в палате, кажется, делали свое дело: усталость наваливалась на нас с Веничем, лишая необходимой чуткости и полезных опасений.

Единственным, на что еще оставались силы, было внимание к нашему редкому пациенту. Хотя меня, признаться, совершенно не тревожило, слышит ли он столь ценное для себя чтение – и вообще, что он, собственно, слышит, видит и чувствует. Правда, он нас, видимо, слышал – во всяком случае, следил за мной глазами.

Именно в этих глазах и мелькнуло вдруг, точно мгновенным всплеском, выражение страдания и страха. Да такого, что я встряхнулся и «впялился» в пустое темное окно – туда, куда и смотрел наш невольный слушатель. Так и потянулось – по цепочке: сначала Лиманов, потом я; а следом и Венич – вперились в окно и замерли. Окна палат, в отличие от Венькиной «комендантской каюты», располагались несколько выше от земли, в так называемом «цокольном» этаже. Возможно, именно поэтому нас так потрясло зрелище протянутой в приоткрытую форточку уродливо длинной руки – знаете, как в мультике, – с еще более уродливыми и странными ногтями – грязными, длинными, как у покойника, и отвратительно намазанными пунцовым лаком! Рука, совсем как у Булгакова, тянулась через форточку к оконной задвижке. Видели ли мы с Веничем и ее «хозяина» – бледное ватное лицо – за окном, или просто попали во власть «дежавю» – не знаю. Не помню, поскольку, не в пример булгаковским вампирам, наш «хозяин» не мешкал: через минуту окно открылось, в лицо мне полыхнул огонек выстрела – и наступила долгая тьма…

… Нет-нет, я еще не отправился в мир иной, как лихие журналюги в плохих детективах. Недаром и глава эта только начинается! И даже – в некотором смысле – совсем наоборот!

То есть более-менее ощущать свое бытие я начал не иначе как на обратном пути – из иных миров. Мне казалось, что я полулежу в скрипучем, расхлябанном железном вагончике – такие ездят на «американских горках» в парке аттракционов. Болтаясь из стороны в сторону, вагончик, со скрежетом всех сочленений и конструкций выдираясь из небытия, буквально «вползал» обратно на узкий железный же мост, ведущий вниз. Движение все ускорялось, скрежет раздирал уши, и вагончик – ненадежная опора! – тащил меня над бездной из последних сил. И самое страшное – я четко ощущал, что не могу еще «владеть телом», не управляю ни единой его частью и благодарю судьбу за возможность прилипнуть к остову моего железного друга. Вихрем мы опрокинулись вниз, выбираясь из непрочных объятий мосточка в пространство, уже более замкнутое, то есть огражденное какими-то стенами без окон и явно с потолком. Здесь я вывалился в освещенную изнутри комнату, стены, пол и потолок которой мягко «перетекали» друг в друга, будто склеенные из пены герметика. Казалось даже, что и меня способна засосать эта вязкая, как болото, текучая пена. И все же очертания комнаты, медленно-медленно, вырисовывались, становились четче и определеннее.

И я уже четче ощущал себя – лежащим на кровати, более мягкой и широкой, чем железное ложе вагонетки. И только одно чувство оставалось неизменным: я полностью утратил контроль над своим телом. Я видел вокруг смутные людские фигуры, даже слышал голоса – и меня терзало чувство беспомощности, такое, точно я лежал парализованный, не владея даже голосовыми связками. А окружающие двигались вокруг и делали свое дело без особого внимания ко мне…

И тут я окончательно пришел в себя. Теперь комната, где находились – и я, и Лиманов, и еще несколько подозрительных личностей – вовсе не казалась мне светлой и мягкой. Да и ложе наше назвать удобным можно было только в сравнении с самой настоящей, дряхлой угольной вагонеткой. Но главное – я мог двигаться, мысли мои прояснились, я полностью оценивал, если не контролировал, ситуацию и мог принимать решения! О том, каким образом мы попали сюда и чем вызвано то странное состояние, в котором я пребывал только что, я старался не думать. Так ли уж это важно? Важно то, что мы – живы! И тут я инстинктивно прикрыл глаза под зорким взглядом одного из сидящих за столом, под лампочкой без абажура. Прикрыл так вовремя, что тот только скользнул по нашим «телам» равнодушным жестким взглядом – и уткнулся в разложенные на столе – карты? Или другие бумаги?

Сквозь опущенные ресницы я, насколько мог тщательно, пытался разглядеть это. А заодно и присмотреться к самим сидящим за столом: двое качков и третий, с обрюзгшей фигурой и чем-то неуловимо-знакомым во всем облике. К сожаленью, видно было плохо: открыть по-настоящему глаза я не мог. Зато приятным открытием оказалось то, что ни я, ни Лиманов не были привязаны или как-то закреплены на кровати. Видимо, нас сочли уже совсем негодными к бегству – и бросили вповалку, точно ненужный хлам. Я несколько воспрял духом – почему бы не изобрести способ бегства? И только глуховатый голос одного из сидевших за столом – того самого, обрюзглого и чем-то очень знакомого мне мафиозо – принес еще одно неприятное открытие. Нет, сидящие за столом не дулись, от нечего делать, в картишки и не листали загадочные тайные документы. Они – читали! Да-да, читали, и не что иное, как ту самую школьную общую тетрадку, которая, увы, попала к ним из самого секретного моего кармана! Впрочем, помешать я пока ничему не мог. Осталось только сосредоточиться и попытаться изучить обстановку, чтобы хоть что-то, что-то отчаянно бесполезное, предпринять.

Правда, оторваться от чтения полностью я и сам не смог. Меня по-прежнему манили простые безыскусные мысли, записанные тонким летящим почерком, – те мысли, которым дарил жизнь глуховатый голос обрюзглого немолодого мужчины за столом, освещенным лампочкой без абажура…

Так вот где они крылись, эти грязные тайны шоу-бизнеса, скандальные истоки карьеры сияющих эстрадных звезд и кровавые деньги в основании их расцвета! Вот они, громкие обличения участницы самых страшных событий, из-за которых свалится не одна звездная корона и вдребезги разобьется не один величественный трон! Вот то, за чем так упорно охотились темные силы эстрадного закулисья! И единственное, что мне остается, – запомнить все услышанное, чтобы точнее воспроизвести его – где получится, если я сумею остаться в живых!

Немудрено, что чтение шло при общем молчании и повышенном интересе всех присутствующих. В этот раз все мы всерьез вознамерились узнать содержание странных записей до конца – до самой сердцевины могучего дерева процветающего мира эстрады. Помните, как было написано в тетрадке: годовые кольца, подбирающиеся к центру ствола…

Глава 20

Сердцевина ствола

Никогда, никогда не любила своих дней рожденья! «День рожденья, грустный праздник…» – откуда это? Грустный – не оттого, что прибавлял года (хотя – тоже приятного мало), но потому, что оглушал каждый раз своей неизменной, неискренней, избыточной лестью и помпезной суетой. По жизни дату рожденья я научилась скрывать крепко, как партизан. А что такое «бенефис»? Последнее выступление. Так сказать, антирождение, маленькая смерть эстрадной актрисы.

Но и оттягивать свое последнее, откладывать лебединую песню в угоду славе и достатку, дурачить и дальше доверчивую публику – я не могла. Силы кончились.

А тот круиз все же оказался для меня по-настоящему последним! В конце моего горького и сладкого, публичного и одинокого, славного актерского пути! С Лимановым к тому времени я развелась. Это произошло еще в начале моего «душевного недуга». Мы вполне могли бы «остаться друзьями», если б не примостившийся на его место шустрый молодой юристишка. Мечтая стать моим «новым владельцем», мальчишка долго и некрасиво судился с Борисом, – практически раздел его – а я, редиска, имела подлость думать: мне смертельно плохо – почему Борюсику должно быть хорошо?

Немного опомнившись, я хотела отозвать все иски – и повиниться перед Лимановым. Но оказалось – поздно: все решения уже состоялись – обеспечивая мне, кстати, важнейшую привилегию – независимость в отношениях с эстрадой. Мне оставалось лишь выгнать вон несостоявшуюся «половинку»! Которая, в свою очередь, кровно обиделась – и принялась теперь уже меня склонять на всех углах, публично «отрекаться» и «жалеть» «униженного и оскорбленного» Бориса Иваныча. Правда, меня это даже не задело – просто пронеслось мимо, как мелкий дождь в октябре. Мне оказалось не до того: не имея сил остановиться, «затормозить», как машина на льду, я спускалась все ниже и ниже по дантовым кругам «преисподней» души. Жуткое, но точное здесь определение – преисподняя, такая же серая и муторная, как затасканное исподнее белье. Однажды, глянув в зеркало, я вздрогнула, – и отшатнулась бы, не будь поблизости щебечущих молодых актрисок. Нет, внешность тогда меня еще не подводила, я даже похудела и постройнела на фоне душевных переживаний, и лицо как-то все подтянулось и налилось, хоть и нездоровым, румянцем. Меня начали выдавать глаза. Недаром в детстве бабушка всегда замечала: «Ты, Зарка, смотришь, как больная, – глаза нехорошие!» Тем летом глаза у меня как-то помутнели, а белки из голубоватых сделались желтовато-розовыми – как у человека, долго мучимого головной болью.

В том злополучном круизе я старалась побольше уединяться в своей каюте, отменять выступления и поменьше видеться с публикой – мои, ни в чем не виноватые, добрые и любезные зрители имели полное право отдохнуть душой и по-детски порадоваться напоследок за моих незатейливых тетю Розу и Томочку – а не дрожать под гипнозом горестных моих глаз, больных, как у питерского студента Родиона Раскольникова. Именно тогда мне и приходили в голову нездоровые и неумные мысли – стараясь «убить себя», свою славу и своих героев в искусстве, – не убиваю ли я «искусство в себе» – искусство, бывшее самой моей жизнью? Но окончательно «добило» меня событие, казалось бы, вовсе незначительное и неважное. В тот раз зрительница додумалась поднести мне… цветы, те, которых буквально негде было достать в нашем «водном пространстве». Гордая от этой тайны и зардевшаяся от лицезрения «тети Розы», девочка даже не осмелилась отдать букет в руки – просто положила передо мной на палубу – и убежала. А я… Я заглянула в глаза зрителей, кожей вдруг ощутила их праздник, все их нехитрые боли и радости, их наивное доверие к моим героиням, – которые, на мой взгляд, «снижали планку», делались все примитивнее и нелепее, – и их ожидание светлого, веселого, оглушительного, детского смеха. Которое я, со своими тетей Розой и Томочкой, могу обмануть в тысячно тысячный раз! Я даже замерла. И будто от стыда – тупо ударило в затылок, кровь хлынула в лицо; красная волна пробежала выше, к самому мозгу, голова закипела – и все…

Смешно, что и сам Лиманов, и желтая пресса, дружно обозвали нас «мужем и женой» при встрече у трапа, – будто и не было никаких разводов. В этот раз рецидив болезни затянулся, все проходило еще тяжелее. Но самое горькое оказалось не в этом – московские медики, как и в первый раз, не ударили в грязь лицом. Причем «на ноги» – то есть физически – теперь уж поставили капитально. И встретиться с Ниночкой, которой я, пожалуй, только и смогла бы передать своего Борюсика, – меня и заставил фактический «конец» жизни. Такой, точно вместе с выступлениями, вместе с пресловутым бенефисом, и впрямь завершилась моя непутевая жизнь. То, что прежде назвали депрессией, казалось цветочками в сравнении с нынешним моим состоянием. У меня было теперь все: мир с мужем, пусть и бывшим, свобода, полное внимание дочери, слава в СМИ и поддержка аплодирующих зрителей. Достаток, наконец. Но жизнь, сама жизнь, – ушла. Взяла и ушла. Хлопнув дверью. Не хотелось ничего. Тяжело приходилось вставать, одеваться, двигаться по дому. Все сделалось ненужным, идти разом стало некуда и незачем. Какая-то свинцовая пустая тяжесть ссутулила плечи. Пустота и полная бессмысленность – всего, всего… А ночами – тяжелые сны, с полчищами черных жирных ворон над серым полем.

Впервые я с удивлением обнаружила в себе некую злость к окружающим – будто – я уже «там», а они – еще по «эту сторону». Гнала врачей и сестер, распугала всех близких. Бедная Ниночка, сколько ей пришлось пережить, – пока меня не принял в свои пенаты Вениамин Сергеевич! У него «в гостях» стало чуть легче. Легче – в полном забвении, тишине и одиночестве. Но – уйти, насовсем уйти – тянуло по-прежнему.

Как случилось, что я, не выходившая за порог, сразу поплелась с Мокеичем в далекий Егорьевск? К какой-то матушке? Не помню. Помню первую, серую и мучительную, поездку – туда и обратно. Целый день – в машине. Толку – нет. К вечеру почему-то полезли странные мысли – о самом тайном и стыдном в шоу-бизе.

Ослышался ли я – или в самом деле обрюзглый детина мрачно хмыкнул, придвигая странички школьной тетради ближе к оголенному сиротливому свету? Во всяком случае, – то, что все затаили дыхание, мог не чувствовать разве что – так и не пришедший в сознание Борис Лиманов! И глуховатый голос сделался четче и резче – будто прибавили громкость в наушниках.

… Перебрала я в уме все: скандальные разводы, грязные связи, такие же поганые, как мой собственный, суды с разделом имущества. Все брачные контракты, все секс-меньшинства и все тайные любвишки педофилов. И – убедилась: актеры, шоумены, сценаристы, эстрадные дивы и продюсеры – ненастоящие люди. «Резиновые», как написала мне в стихах поклонница-подросток. Настолько привыкшие жить за своих героев, что своя собственная жизнь отходит на второй план, точно остается «за кадром». И какой бы неказистой, серой и сварливой ни была их обычная жизнь, – ее легко приукрасить подробностями, расцветить домыслами, легко сплести с красочной, яркой жизнью персонажей.

Так и живут все вместе, – в чужой пьесе, играют в свадьбы и разводы, в любовные треугольники и романтику чувств. Помните, как у Лермонтова: «И царствует в душе какой-то холод тайный, когда огонь кипит в крови…». Вместе с публикой, с ее «раскрытым» – в восторге – «ртом», сами себе подстраивают мордобои, скандалы и прочие пиар-акции. По-детски выдумывают приключения, интриги, – красивые сказки о самих себе, боясь только одного: оказаться забытыми, выйти в тираж, остаться наедине со своей обыденной, серой, убогой, ненужной никому – жизнью. Мир – театр, и все мы в нем – актеры. И грязного белья, и амурных похождений у звезд экрана и сцены ненамного больше, чем у ваших соседей – тети Веры с дядей Мишей, которые мотаются по будням на работу, ездят по выходным в торговые и развлекательные центры с громкими пафосными названиями, а все вечера пялятся в экран навороченного суперсовременного телика, в то время как их чада дружно сутулятся за компом.

Так мы и живем все вместе – в чужой сказке. А сказки – они бывают талантливыми и бездарными. Добрыми и злыми. Злых становится все больше, плодятся, как грибы-мухоморы: триллеры, ужастики, вампирские саги, гламурные страсти, заполняя собой пустоту жизни. И дети рождаются и живут в жестоком и равнодушном мире. Нас нет с ними – и некому их защитить.

Во вторую поездку, через полчаса повторения ясной и простой молитвы, совершенно неожиданно меня «отпустило». И в черном воске, натекшим с моей свечки, ясно показались рога и хвост. Прямо по Феликсу Кривину: «Мефистофель повернулся в профиль, чтобы резче обозначить хвост…».

А на обратном пути…

Неожиданно и ясно вспомнилось, какая тишина и прохлада царили в крошечной комнатушке у матушки Людмилы. И – при закрытых окнах – веяло свежестью, как озоном после грозы. Я закрывала глаза, и казалось, что легкая прохладная рука ложится на мой горячий нездоровый лоб. Так и уходила – со свежестью и прохладой в сердце. И весь Егорьевск, небольшой российский городишко, предстал мне ясно и точно, до мелких подробностей. Недлинные и неширокие улицы, по которым народ проходил неторопливо и несуетно, не по-московски. Много невысоких старых домишек, даже есть на окраине и старые деревянные, с палисадником и калиткой в дощатом заборе… А в самом центре – старинный, высокий, какой-то весь приподнятый, чудный храм Александра Невского. Через окно в машине я четко увидела ведущие к нему чистые и ухоженные дорожки, свежевыкрашенные скамеечки для прихожан и пышное осеннее цветенье аккуратно разбитых клумб. Все было таким прибранным, присмотренным, не казенным – и таким же простодушным, как те, кто вложил свое сердце в бережный уход за старинным храмом. В нашей безбожной советской действительности такое и встретить-то было негде.

И мне захотелось выйти из нашего «железного коня», пройти ко входу в храм по мощеной дорожке, может быть, посидеть со старушками на узкой скамейке. Поставить свечки, кому во здравие, кому и за упокой души – и, не боясь молвы, стать на колени у образа Матери Божьей, и поплакать обо всех, кто ушел и уже не вернется, всех, пред кем была – и не была – виновата…

Нет, я не вышла!

Мы поехали дальше. Еще оставалась надежда – благополучно вернуться к добрейшему Вениамину Сергеевичу и тихо закончить курс лечения, – и кое-как, побитой собакой, ползти обратно, в компанию к милой радушной Фаины-Фаиночки… В кандальное рабство к Продавцам Смеха.

Но – кто-то неведомый распорядился иначе. Да так, что я не удержалась и вскрикнула, жестом останавливая Мокеича – а он даже струхнул – вдруг меня под конец так укачало, так растошнило, что я, томная леди, испугалась, что совершенно по-босяцки заблюю весь его казенный салон! Остановился он сразу, резко – и достал из-под сиденья противорвотные пакеты.

Да куда там!

Я выбежала из машины, буквально ног под собой не чуя. Буквально – ног не чуя, я, старая вешалка! Так захотелось поскорее и попристальнее вглядеться, убедиться, что за стеклом машины я все еще четко разглядела его…

Деревенский русский домик. Одноэтажный, со скошенной крышей и тремя приветливыми окошками на улицу, украшенными кокетливым резным кружевом. С боковой верандой и крылечком. Со столиком и двумя деревянными стульями под старой развесистой яблоней. С важными и пышными золотыми шарами под приветливыми оконцами. Даже с собачищей, неспешно вылезающей из деревянной будки…

Я добежала до калитки – и остановилась. Ноги подкосились – присела на замшелую скамеечку возле забора – такую, чтоб вечером, после всех работ, присесть, оглядывая знакомую деревенскую улицу и лузгая большие, черные, толстые, свои, семечки из жмени… Да это же наша скамейка! Наш пес – Джека! И женщина, вышедшая на крылечко, с удивлением всматриваясь в мое лицо – да это же она, моя мама! Такая, как в русской сказке, какой помнила ее не память, а детская моя душа…

Там, сидя на скамейке, схватившись за неровный штакетник забора, глядя в глаза своей настоящей-ненастоящей, простой русской деревенской мамы, я все же заплакала. Заплакала впервые со времени болезни, громко, навзрыд, по-детски, никого не стесняясь, не боясь, что не так поймут. От всего сердца – о своем сиротливом неласковом детстве, о школьной угловатой нелюбви к себе, о самых первых обманах и самых больших обидах. О юности, нищей, некрасивой и нелюбимой. И о зрелости, разучившейся – и безоглядно верить, и беспричинно радоваться, и безответно любить…

Что было бы, если б я взяла в свои изнеженные наманикюренные ручки натруженные ладони этой усталой чьей-то мамы – и пожаловалась ей, что в жизни добилась всего, что привыкла считать ее целью. Успеха, достатка, любви мужчин, уважения дочери, золотого обеспеченного будущего, наконец…

И именно теперь мне некому сказать – я что-то потеряла, тогда, в самом начале, что-то самое важное – и самое невозвратимое! Что-то, что могла бы найти у своего обычного, простого и незаметного зрителя. Что крылось все эти годы – здесь, на дорожках возле старого Храма, на старом крылечке, в тихой и неяркой прелести незабудок у калитки и крутобоких яблок на крепких ветках, в пронзительной грусти кровной моей родины. Что-то, без чего не могло быть и жизни, и что так важно оказалось найти… Не знаю, есть ли в мире тайны важнее этой? И я пустилась на поиски – вновь…

Секунда молчания – и школьная тетрадка взлетела в воздух – и упала прямо под ноги сидящих за столом.

– Ах ты, старая блядь! – красный кулак припечатал к столешнице грязное слово, – ах, кошка драная! Так вот чем ты водила всех за нос – тайны шоу-биза, грязное белье, и всякое такое! Язык твой поганый надо оборвать! Как теперь докажешь, что в твоих гадских бумажонках и слова нет про настоящие тайны. Такие, чтоб полетели к черту самые боссы, чтоб вся верхушка долго еще не могла утереться и отмазаться, чтоб все лохи ржали над их вонючими трусами и потертыми лифчиками! А кто пустил эту байку? Кто клялся, что весь «Анонс», найди только мы ее записки, окажется в глубокой ж…? Ну, ребятишки, уж я разберусь досконально! Если только не окажется, что это еще не все ее паскудные бумажки!

– А это что такое?

И толстый красный палец показал прямехонько на… конечно, невезучего Кирилла Андреича!

Ах, я мог вскочить, опрокинуть стол, вышибить окно или дверь – и попытаться унести ноги. Но, во-первых, сами эти ноги оказались еще ватными. Во-вторых, окон здесь не было вовсе, а дверь в конце комнаты поблескивала железом, и выбить ее голыми руками – нечего и рассчитывать! А самым главным, просто-таки наиглавнейшим, оказалось еще третье обстоятельство. А именно: и без того перетрухнувшие качки по мановению шефского пальца сразу же навалились на меня так, что и сам Бэтмен вряд ли бы успел отвертеться. И через секунду все мои конечности оказались пригвожденными к нашему с Лимановым жестковатому ложу. А дальше – не успел я и рта раскрыть – резиновый шнур сноровисто перетянул мою правую руку, игла легко вошла в набухшую вену…

И последним, что осталось в сознании, было уже размытое лицо обрюзглого партайгеноссе. И – откуда-то – еще одно лицо, бесполое, ватное и неживое, похожее на лицо старой тряпичной куклы. И глаза на нем, безумные и хитрые, в красных прожилках, показались мне страшно знакомыми… И голос:

– А этого журналюжку – сам напросился – отучите соваться в чужие дела!

И тут очертанья нашей комнаты снова начали вязко перетекать друг в друга, а потолок – втягиваться внутрь скрежещущего железного туннеля, где ждала меня старая железная вагонетка…

Глава 21

Как все закончилось? Да как всегда! Как всегда, относительно благополучно – отчего я и продолжаю свой рассказ… А «жизнеописатель» я, однако, никудышный. Никак не получается мой рассказец таким, как в боевиках и детективах – с запредельной скоростью, погонями, перестрелками и кучей трупов, наваленной вокруг главных героев! А здесь все выходит, как в обычной жизни. Нашей с тобой обычной жизни, читатель! То есть – ни шатко, ни валко и кое-как.

Конечно, указания Обрюзглого насчет моей персоны гоблины выполнили отменно: память мне и впрямь отшибли. Только способ такого воздействия остался мне неизвестен. В тот раз нас с Борюсиком просто выкинули из черной машины, как ненужную рухлядь – ненужную, раз школьная тетрадка досталась-таки Хозяину. Лиманова выбросили в спальном районе, недалеко от метро, а меня – на редкость гуманно: возле ворот драгоценной моей «Звездочки». И не лень им было переть в такую даль! Хотя – дорога, видимо, оказалась Хозяину знакомой – разве не сюда прибыли они к нам с Веничем в поисках заветной тетради?

Утром дворник Центра, он же водила, Мокеич, нашел меня, синего и замерзшего, буквально висящим на деревянной калитке. Вид я имел такой, точно подгулявший пациент Ерохина «не дотянул» до кровати в своей палате! К счастью, я оказался благополучно снят с калитки и препровожден-таки в уютную палату. Правда, не в ту же самую, которую недавно покинули мы с Лимановым. И вот почему.

После нашего исчезновения в ней – и, собственно, в Центре, – произошло следующее: весь дальний корпус, вблизи леса, включая палату Борюсика, ночью нежданно вспыхнул, точно облитый бензином. Сгорели аппаратура и мебель, полностью выгорели все деревянные перекрытия. Никто, однако, сверх ожидания, не пострадал. Нежелательное соседство с палатой Лиманова заставило Венича заранее перевести больных в другой корпус – за что все они впоследствии дружно возблагодарили судьбу.

Не слишком пострадал и сам Венич. Ему, видимо, сразу и крепко вдарили по кумполу при входе, – да так, что бедняга пролетел в другой конец коридора и успел там очнуться и даже прокашляться от дыма. Скандал, правда, полностью замять не удалось – конечно, приезжали пожарники и, конечно, выяснилось, что Венич не исполнял неких давних предписаний – не установил непонятную «противодымную защиту» – и бог знает что еще! Центр солидно оштрафовали, был даже показательный процесс, и – на бумаге – деятельность «Звездочки» строжайше приостановили на три месяца – до выполнения пресловутых предписаний!

На деле же – деваться полувылеченным наркошам оказалось некуда, и нужные работы проводились попутно – параллельно главной, медицинской, работе Центра. После их окончания Центр – на бумаге же – «открыли», и Венич уже законно восстановился при своих хлопотных обязанностях. Разумеется, и я обретался при нем, в Центре, – с той самой ночи, когда «не в шутку занемог», как дядя у Пушкина. Первое время припомнить прошлое я не мог – память долго не возвращалась. И, верно, если б не Венька, с его многолетним опытом нейтрализации самых необычных лекарственных ядов, – могла не вернуться совсем. Отчасти поэтому, едва вспомнив, я и кинулся срочно фиксировать все эти события.

Итак – все обошлось почти бескровно. «Почти» – это о бедняге Лиманове. Больных в горящем корпусе не оказалось – его формально готовили к ремонту. Мы с Веничем попали туда случайно – меня он, как главврач, по официальной версии, успел переправить в свой кабинет. Сам же, видимо, попал под взрывную волну, вследствие чего картину событий восстановить не смог.

И даже Лиманов, как позже дознался дотошный Ероха, а потом достоверно узнал я, особо не пострадал. Выкрутился-таки живым, пусть и не слишком здоровым. Правда, ни предшествующих событий, ни своего пребывания в Центре «Звездочка» он тоже не помнил напрочь. Его версия звучала так: неуемные кавказские кредиторы решили припугнуть – и перестарались. Статья за похищение их явно не вдохновила. Отчего кредиторы и ограничились небольшим – или большим! – рукоприкладством, а постращав, выкинули должника из своей машины, прямо у конечной станции метро. Чуть не с полгода Лиманов провалялся в больнице – той самой тридцать шестой больнице, где раньше и работала его бедная Ниночка. Правда, Борюсику, в отличие от меня, память государственные эскулапы так полностью и не восстановили. Что ж, может, и к лучшему! Пусть и дальше верит, что не имеет понятия ни о «Звездочке», ни о нас с Венькой, а просто пострадал от наглых ростовщических «чурок»! Лиманов даже обращался в суд и к правоохранителям – расследовать дело о нападении. А потом – ругмя ругал все тех же ментов – за «явную связь» с «чурецкой мафией»!

Начав отходить от бизнеса еще в процессе борьбы с мелким юристишкой своей бывшей супруги – после больницы Лиманов окончательно «вышел в тираж» и потерял прежние связи, как вполне легальные, так и не очень. Правда, получилось, что потеря прошла практически незамеченной: дело в том, что…

Вот тут мы и подходим к самому главному…

Глава 22

Девушка с косой!

Прежде чем упомянуть о таком важном для моей истории звонке, позволю себе напомнить о неизменной и долготерпеливой «завредше» – Марине Марковне, – которая в энный раз потеряла связь со мной еще с самого сентября. Практически с тех пор, как я начал расследование, за исключением «встречи при сопровождении», я обретался у Ерохина, и бедная Мариша не решалась даже «дернуть» меня звонком, – думая, видимо, что со сберкнижкой и средствами моей «бизнес-дочери» я могу и совсем отказаться от скромной должности в редакции. Эх, знать бы Марише, как далека она от истины! Первый – и последний – раз я думал об отказе от работы вовсе не из-за нежданного Бессиного богатства, а единственно из желания быть рядом и помочь моей горькой кровинке…

И, к сожалению, хватило буквально нескольких дней (правда, при условии, что я успокоился, доверив дочь верным рукам Ерохина), чтобы я ощутил пустоту и ненужность собственной жизни без такого знакомого, неуемного журналистского зуда: знать, что именно тебе, как врачу у постели больного, доверено держать руку на пульсе, знать обо всем явном и обо всем тайном, что может вызвать его перебои, и стараться по мере сил предупредить их… Не люблю я говорить красиво!

Но с тех пор я оставил мысль о прощании с родной редакцией. Да и в денежном вопросе все оказалось вовсе не так уж радужно. Скорее, наоборот! Знала бы моя патронесса, что, с самого начала истории с Сименсом и Майкой, мы с Бесс продолжаем «тянуть» тот аванс, который был положен ею на мою сберкнижку на «текущие нужды» того далекого и трагического расследования. В наследство после матери Бесс так и не вступила – хотя в Англии оно принадлежало ей бесспорно. Но то в Англии! А наследство Сименса – и вовсе оказалось не для нее! И опять же – дочь еще толком не знала, что она моя – сначала нам с Ерохой говорить ей об этом не рекомендовали медики, а потом я и сам отчаялся подобрать нужные слова. Кто знает, что решит тоненькая девочка с Майкиными глазами? Вдруг да махнет себе обратно, к родным несостоявшегося папаши? Тут ведь всякое может быть…

И вообще – денежные отношения у нас как-то напрочь отсутствовали. И никуда я от вас, Марина Марковна, не денусь, и зарплата для меня совсем не лишняя, и низкий вам поклон, что держите в редакции такого разгильдяя и прогульщика, как Сотников!

Впрочем, в журналистском расследовании понятие «прогульщик» неприменимо. И, отсутствуя в редакции, я принес Марише весьма-таки ощутимую пользу: именно «Новости Москвы» чуть позже прогремели на всю столицу самым неожиданным и сенсационным материалом, поставившим жирную точку в скандальной истории с исчезновением Зары Лимановой. И именно наш тираж поднялся на необозримую высоту после моего заключительного, короткого и горького, репортажа. Но, повторяю, чуть позже…

Позже… А тем вечером, в самом начале декабря, когда я зализывал «бандитские раны» в уютном кабинете Ерохи и сорил словами по поводу жалкой участи Бори Лиманова после памятного похищения, наш досуг оказался уже привычно, быстро и неожиданно, прерван.

Нет, на этот раз никакое ватное красноглазое лицо не приковало нашего внимания. А если б кто-то с ватным личиком и притащился под Венькино окно, от ваты в момент остались бы мокрые клочья. Погода в те дни стояла ужасная: налетел неведомый циклон, запорошило, и какой-то невиданный ледяной дождь «пролился» по городу и области. Улицы вмиг превратились в катки, деревья, не выдерживая тяжести ледяных наростов, ломались, падали на провода, в области шло массовое отключение электричества – настроение царило тревожное и отнюдь не предпраздничное. И только нам с Вениамином Сергеичем было, в общем, наплевать: на случай отключения в Центре имелся некий запасной генератор; до Нового года еще далеко, а досадные приключения для нас, видимо, закончились. И мы, как заправские пенсионеры, потягивали коньяк и злословили по поводу бедного Борюси, не забывая напоминать друг другу – дескать, живы, и ладно, и все хорошо, что хорошо кончается!

Смешно, но я даже читал Веньке стихи моего любимого Феликса Кривина:

И в декабре – не каждый декабрист;

Трещит огонь, и веет летним духом…

Вот так сидеть, и заоконный свист,

Метельный свист ловить привычным ухом;

Сидеть и думать, что вокруг зима,

И ветер гнет прохожих, как солому,

Поскольку им недостает ума —

В такую ночь не выходить из дому!

Теперь даже вспомнить – дико и страшно. А тогда… Я еще не закончил читать умнейшего Кривина, когда резко зазвонил мой мобильник…

Ради бога, прости, читатель, но отниму еще минутку от событий, чтоб разъяснить то, что будет дальше иметь значение! Я как-то с самого начала их появления не жалую мобильные телефоны. Не жалую за неизвестно куда улетающие суммы (мне не жалко, но дело принципа!), за то, что тебя могут «достать» где и когда угодно – а ты доступен и беззащитен перед заядлыми болтунами и «хронофагами»; за разные подставы и умение отключаться в самый нужный момент; за помехи при разговоре…. Словом, я – заядлый «мобилофоб»! И техника, самым страшным образом, платит мне тем же. А именно: ломается, подводит, приносит самые неожиданные и неприятные новости и прерывает самые важные и приятные беседы.

Так и в тот раз: мобила пищала злобно и настойчиво, как маленький чертенок.

Выругавшись, я снял трубку. И, как это часто бывает у людей, которые не в ладах с техникой, попутно сработала кнопка громкой связи. Так что весь последующий разговор мы с Веничем слушали вместе. Слушали – и удивлялись.

Поначалу в трубке слышались только треск и глухое пыхтенье – и я совсем было собрался вырубить связь, когда невидимый собеседник, наконец, «проклюнулся». Голос явно нетрезвый, дребезжащий, как будто сорванный, и прерывистый от тяжелого дыханья. Узнать, что голос принадлежит Борису Лиманову, мы с Веничем смогли не сразу. И из-за этого «шумового сопровождения», и еще по одной причине: хоть я и упоминал неоднократно о связях Лиманова с преступным миром, его внешность и обращение всегда оставались самыми изысканно культурными. Всем было известно, что Лиманов даже слегка подчеркивал в себе – и прикид «с иголочки», и особый сленг московской «коренной» богемы. А сейчас лексикон моего собеседника явно отдавал самым дешевым криминальным фуфлом.

Впрочем, судите сами: запись разговора пришлось потом прослушивать неоднократно.

– Але, Кирюха? Это я, брателло, блин!

– Я – это кто?

– Кто-кто, конь в пальто! Боряна-Лимана помнишь? Так это я самый и есть!

В трубке хрипло заржали, потом закашлялись, тяжело и с хрипом, и продолжили, так неразборчиво, что мы напряглись до предела. Напряглись еще и потому, что враз уловили страшное напряжение, с которым выплевывал слова, видимо, тяжело бухой, не совсем здоровый и чем-то напрочь запуганный человечишка.

– Ну ладно, шутки в сторону! Киряла, слушай сюда! Ты, вроде, знаешь, мне по пьяни башку отшибли, легчила говорит – памяти нету! И будто сдается, что мы с тобой в связке по делу моей бывшей – не помню, каким боком! Насчет нее сейчас по братве шухер идет – могут найти и завалить ни за грош. Помоги, Кирюха, брат! Найди ее, да по-быстрому, без соплей! Она говорила, вроде, обитель какая-то… Вроде под Коломной… И – самое главное!..

Тут скрипы в трубке окончательно заглушили голос Лиманова, а через минуту раздались короткие гудки. Мы кинулись перезванивать – трубку никто не брал; а на десятый звонок милый женский голос вежливо заверил нас, что «абонент занят или временно недоступен».

И наша приятная полудрема слетела с нас не хуже мокрой ваты с манекена!

Мы с Венькой давно уже не нуждались в лишних словах для понимания. Вот и тут – какое-то время мы молча переваривали услышанное. Затем Ерохин выдал:

– Ехать надо. Дело серьезное.

– Сам знаю, – раздражительно откликнулся я, – только не подскажешь – куда?

И тут Венька родил умную мыслю:

– Помнишь, Кир, я сам отправлял Зару к матушке Людмиле? Егорьевск – это же где-то по дороге в Коломну?..

Больше ничего говорить не понадобилось. Был тотчас разбужен верный Мокеич, быстро начерчена доморощенная «навигационная карта» – и буквально через час я на своем неизменном «кукурузере» летел в Егорьевск, даже не успев придумать предлог – как вытащить из постели не очень молодую и очень занятую, как видно, даму.

По часам я, конечно, не следил – но, думаю, через час с небольшим был уже в Егорьевске. Шел одиннадцатый час вечера, и надежда на то, что матушка Людмила еще находится в своем рабочем кабинете (прием она вела в специальном помещении при егорьевском наркологическом стационаре), не то чтобы была слабой – а напрочь отсутствовала. Но я даже не задумался о том, что не знаю ее домашнего адреса – Мокеич ведь возил Зару исключительно на «рабочие» приемы!

И, как всегда в процессе расследования, тонкая внутренняя нить, ведущая меня, точно троллейбус под током, не подвела. Матушка Людмила оказалась на рабочем месте. И – не удивилась моему визиту. Напротив – ждала его. Собраться в путь она успела за те минуты, что я провел в клозете.

Мой верный конь принял свою – уже двойную – ношу, – и мы вновь ринулись в ночь, чтобы не тратить время на долгие объяснения: матушка Людмила знала бесценный адресок и вызвалась быть моим Сусаниным (в хорошем смысле, разумеется!).

Кстати, могу отметить, что настоящим спецом в автовождении за десяток лет я не стал и, по-видимому, уже не стану. Так, средний автолюбитель, правда, без особых амбиций. Стараюсь не создавать трудностей на дороге, понимая, что я на ней не один. Правила соблюдаю неукоснительно. И, будь я «в себе», как говорила моя бабуля, я и не пытался бы развить такую скорость, на какую оказался в ту ночь способен мой внедорожник. Да уж! Та гонка так и стоит до сих пор в памяти – на пределе мотора, частью по колдобистым проселкам, частью по магистрали, то ледяной, как зеркало, то покрытой предательской порошей. Тот самый ледяной дождь хлестал по стеклам не то градинами, не то прямо осколками льда. По обочинам дугой склонялись убитые грузом льда березки, и деревья покрепче тянули вверх поломанные голые сучья, как в фильмах ужасов.

Впрочем, разве нам с моей спутницей было до пейзажей? Главное, что к ограде обители, где-то чуть подалее Коломны, домчали мы невредимыми, если не считать проделанной осколком льда трещины на лобовом стекле, почему-то напомнившей мне след от пули…

Конечно, ворота по ночному времени оказались закрытыми на замок, и, конечно, ваш покорный слуга проявил чудеса ловкости, карабкаясь через забор и мысленно призывая нашу верную троицу в помощь! Матушка Людмила объяснила, где найти дворника, – и вскоре мы вместе стояли перед высокой и легкой центральной башней храма, обращенной к небу не округлым, как обычно, навершием купола, а сходящимися прямыми и строгими линиями. Где я читал, что такое устройство считается самым древним и называется «шатровым»? Сбоку располагалась древняя побеленная церковка, а по двору, внутри ограды, стояли прямоугольники разных церковных служб и, как объяснила Людмила, монастырских келий. Все здания оказались закрыты.

Но мы (я по следам Людмилы) двинулись в обход, и позади центрального храма с шатровой колокольней обнаружили приземистый домишко с небольшим палисадником, огороженным некрашеным штакетником и собачьей конурой в углу – жилье игуменьи Варвары. Двортерьер у заборчика хоть и не спал, на нас не залаял, даже дружелюбно завилял хвостом, за что и был одарен припасенной нами (матушкой Людмилой) вареной колбаской.

Так что на крылечке дома мы вошли беспрепятственно. Постучали во входную дверь; никто не отозвался. Матушка Людмила отважно шагнула дальше. За дверью оказались никогда не виданные мною настоящие деревенские сени – точно предбанник, с тремя ступеньками, вросшими в пол у двери, деревянной лавкой во всю стену, где сидел пушистый усатый котище, и большой круглой кадушкой с каким-то соленьем в углу.

С непривычки потолок показался мне несуразно низким; да и холодно здесь было, не то что в городской квартирке. В сени выходило несколько дверей. Постучали в одну – никого. Только кушетка, накрытая ватным одеялом, и носильные теплые вещи в головах. Постучали в другую, третью… Наконец, из третьей комнатушки слабо отозвался старческий голос. Матушка игуменья вышла к нам сама, ничем не выказывая удивления или недовольства столь поздним визитом. И хоть одета она оказалась совсем не по-монашески, в обычное длинное коричневое шерстяное платье, с черно-цветным русским платком, повязанным вокруг головы, и была она с обычным человеческим, немолодым и усталым, русским лицом, – мне почему-то захотелось стать на колени и прижаться к этому платью лицом, как прощенному блудному сыну…

Матушка Варвара, глядя нам в глаза, подтвердила, что послушница Фотинья, в миру названная нехристианским именем Зары, трудится в их монастыре, готовясь принять постриг. Правда, нашей тревоги за жизнь Фотиньи игуменья не разделила, уверяя нас, что живет послушница тихо и смиренно, общается только с сестрами и никого из мирских не ждет и видеть не хочет; что никаких секретов от сестер у нее как будто нет, ничего тайного она не прячет и ни от кого как будто не скрывается.

Но, снисходя к нашей нешуточной тревоге (скорее, видимо, не к моей, а к тревоге матери Людмилы, которую она знала и уважала), игуменья решилась-таки нарушить устоявшийся порядок жизни в своей обители. Вместе мы отправились к службам, и вскоре прыткая девчушка, разбуженная ею (я не осмелился спросить – неужто тоже будущая монахиня?), собрала в трапезной всех, кого Варвара сочла нужным посвятить в нашу историю. Сначала это были ключница и блюстительница скромной церковной лавки. Затем, недовольная их ответами и явным замешательством, матушка Варвара объявила «большой сбор» – и в трапезную спустились сестры – монахини и послушницы обители, наверно, в полном составе.

И даже всезнающая игуменья изменилась в лице, видя, что основания для нашей тревоги все-таки есть, и нешуточные: из всех пришедших в трапезной недосчитались одной-единственной послушницы. И, конечно, именно Фотиньи…

Когда зажгли свечи, всмотрелись друг в друга, и отсутствие Фотиньи стало неоспоримой явью, в трапезной повисла неловкая тишина. Незаданный вопрос матушки Варвары тоже словно бы повис в воздухе. Наконец, одна из послушниц, как оказалось, доверенная подруга сестры Фотиньи, тонким голоском поведала, что «сестрице сегодня с утра нездоровилось, всю ее прямо колотило, но температуры не было. Мы даже подумали – видно, вернулись ее прежние страхи – все помнят, как нелегко ей далось избавление от них – если б не матушка Варвара, – не избежать бы ей отчитки и «изгнания бесов», после которого, бывает, сестры «так и не приходят в себя, как все люди…» – тут эта девчушка совсем запуталась и жалобно взглянула на матушку Варвару. Но та властно кивнула – и девушка собралась с силами, бледная, точно на исповеди:

– Все же знают, что Фотинье у нас сделалось много лучше, страхи и боли отпустили – иногда она мне читала даже не молитвы вовсе, а мирские стихи – да так чудно, так сердечно, точно пела, из глубины души!

В минуту жизни трудную,

Теснится ль в сердце грусть —

Одну молитву чудную

Твержу я наизусть…

В душе сомненье спрячется,

Обиды далеко;

И верится, и плачется,

И так легко-легко!

Голос девочки дрогнул. Но, видно, решив пересилить и тревогу, и робость, стиснула руки, продолжая:

– А сегодня я прямо не узнала ее – будто все прежнее, злое, опять к ней вернулось. Отпросилась со службы – нездоровится, дескать; а когда я к ней забежала, говорит – ко мне сегодня должны явиться – так и сказала, «явиться», – только я не знаю, кто это будет и в каком часу. Так я с этим человечком пройду побеседую к дальней сараюшке, – а ты уж не говори никому, скажи – заболела и из кельи не выходит. Я так и сделала, а у самой из головы никак не идет – помню ее страхи, как она свалилась в лихорадке да все бредила про какое-то «ватное лицо». Мне и думалось: явится образина диавольская, да вдруг и утащит нашу Фотинью за собой в город – и не видать уж ей спасенья души и царствия небесного…

Тут голосок ее окреп и словно стал спокойнее:

– Явиться-то и впрямь явились, только никакой образины и не было. Приезжала женщина из города, вся очень приличная, одетая чисто и богато, такая улыбчивая да любезная, даже сережки мне дарила – только я не взяла. А вот говорили они, почему-то таясь, как раз за сараюшкой. И вернулась от нее сестрица Фотинья – сама не своя. Что-то, говорит, жар меня совсем одолевает – пойду в свою келейку да медком согреюсь. Принеси мне, сестрица, меду с кипятком или малины – даст бог, посплю подольше, да к утру оклемаюсь маленько. Я так и сделала, – хоть у нас, матушка Варвара, и не заведено в кельях меды распивать, но уж больно она мне плохой показалась. А как вернулась с медом – гляжу, а она спит уже, к стене повернулась да суконным одеяльцем с головой накрылась – видно, для тепла-то…

И тут послушница-подружка, нареченная в обители Параскевой, оборвала рассказ и нехорошо, страшновато охнула. И все, сколько было людей в трапезной, будто отозвались ей.

Кровь моя резко отлила, – а потом свирепо бросилась мне в голову, загораясь прямо в затылке. И подумалось странно: интересно, в этой обители есть электричество?

А матушка Варвара взяла самый большой подсвечник и пошла впереди нас, велев всем, кроме меня и Людмилы, оставаться в трапезной – где метались тени от свечей и царило гнетущее напуганное молчанье.

«Молчание ягнят» – помните фильм?

Глава 23…

Меня с детства, как говорят в народе, «прикалывали» фильмы и книги, где герои, и героини в особенности, умирают красиво, вкусно и живописно, и их находят в эффектных позах, на фоне дорогих драпировок, с прической и макияжем, «ну совершенно, как живых». Что-то в этих живописных смертях меня определенно не устраивало. И только столкнувшись со смертью вблизи (увы!), я убедился, что предстает она – отнюдь не живописной и эффектной, а уродливой, грязной и смердящей. И самые неотразимые красотки посмертно мало чем отличаются от бездомных попрошаек – как замороженные и потасканные тряпичные куклы.

Вот и лицо женщины, с которой матушка Варвара осторожно подняла казенное серое одеяло, как длинной иглой, пронзило замершее сердце – глазницы в черных окружьях, слюна в углах губ, разваленный рот, и – почему-то самое страшное – два желтых вампирских клыка на нижней челюсти…

После минутного замешательства женщины дружно кинулись к кровати – расстегнутые крючочки, искусственное дыхание, неловкий околосердечный массаж…

Я один стоял в углу, как прибитый, сразу поняв бесполезность этой суетни. Матушка Варвара куда-то звонила; вызвали фельдшера из деревенского здравпункта. Он и подтвердил то, что оглушило меня в первую же секунду: смерть наступила несколько часов назад, похоже на отравление барбитуратами. Моя спутница Людмила мигом распорядилась – ничего не трогать, выгнала всех из комнаты, оставив меня, фельдшера и игуменью, и заперла дверь кельи. Мы тщательно осмотрели комнатушку, разумеется, не найдя ничего подозрительного. Ничего – кроме моей небольшой находки, которой никто не придал значения. С самого начала мне не давал покоя стоявший в келейке запах, похожий на запах горелой проводки. Проводов на стене не было, комната освещалась толстой свечой в подсвечнике, стоявшем на некрашеном деревянном столе. Свеча наполовину сгорела, – и, идя по запаху, как заправский охотничий пес, я залез под кровать, где прямо наткнулся на самый обычный, обиходный ночной горшок. Горшок показался мне чисто вымытым, но сильно перепачканным копотью от горелой бумаги, горстка которой осталась на самом дне… Машинально я сунул остатки бумаги в карман и вытер руку своим платком, на что Людмила наставительно заметила, что напрасно, дескать, я совался в угол, где всегда полно пыли…

По окончании бесполезных поисков матушка Варвара заметила, что нужно бы вызвать милицию. И властно послала за участковым ту самую послушницу Марфу, что рассказала нам о последних часах Зары-Фотиньи и ждала сейчас в коридоре, бледно-синяя – от нежданной беды и от страха.

Тут мы с Людмилой слезно попросились у игуменьи восвояси. Людмила, очень спокойно и убедительно, пояснила, что лишний раз ей общаться «с органами» уж очень не хочется, могли ведь мы приехать и после милиции, позже – а если все же понадобимся, Варварушка всегда знает, где нас найти…

Подумав, игуменья согласилась – и отпустила нас на волю, сама оставшись с фельдшером дежурить возле трупа. Единственное, чем мы смогли помочь, – оставили ей фотографию, которую я взял с собой, не предполагая еще, на какой такой случай. С фотографии, сделанной, видимо, на отдыхе летом, прямо в объектив смотрели, обнявшись, загорелые, веселые и улыбчивые – Фаина Вербицкая, Борюсик – и замечательная актриса, любимица публики, даже отдаленно непохожая на то, что лежало сейчас на монастырской кровати.

Дело в том, что именно в Вербицкой послушница Марфа опознала ту самую женщину, что добралась-таки в последний день в последнее убежище Зары…

Вот так и закончилось мое журналистское расследование! Разумеется, дальше началось расследование милицейское, с поиском вещдоков и установлением личностей преступников – но уже без меня. Меня, как и всегда, привлекали тончайшие нити человеческих чувств, мыслей, привязанностей и вражды. Я нужен был до тех пор, пока было кого защищать и за кого бороться в ядовитой паутине зла. И горько, что зло оказалось сильнее, что я не успел. Смерть опередила нас – меня, и Веньку, и матушку Людмилу, – совсем не картинная и не романтическая, как в детективах, а самая обычная, уродливая и жалкая, какая и встречается в жизни…

Что сожгла в последние минуты Зара Захарьевна, незаметно от других, в собственном ночном горшке? Те самые скандальные подробности, изнанку красочной шоу-жизни, что уничтожили бы даже непробиваемые репутации темных воротил этого, совсем как у Александра Грина, «зовущего и сверкающего мира»?

А что, если и не было никаких таких скандальных разоблачений? Самого тайного грязного белья и самых лакомых мерзостей закрытого закулисья? Если больше всего прожженным дельцам этой гламурной кормушки хотелось утаить именно то, о чем Зара обмолвилась в одной из самых первых записей? О том, что шоу-мир съедает человека изнутри, калечит душу, что настоящая жизнь «за сценой» – бедна и неказиста, и крайне важно – не дать заметить этого всем мотылькам – мальчикам и девочкам, – летящим на огонь поддельных бриллиантов и фальшивых, зубастых голливудских улыбок. Летящих через маленькие и большие роли, через конкурсы стихов и песен, через «Фабрики звезд», «Зазеркалья» и «Последних героев»?..

Хотел бы ответить на этот вопрос, – но не могу. Отвечу на остальные. Расследование смерти послушницы женской обители при храме Рождества Богородицы тянулось долго и, в конце концов, установило причиной смерти – суицид.

Наше издание оказалось в Москве самым первым, раскопавшим связь послушницы Фотиньи и таинственно исчезнувшей Зары Лимановой. Это сильно укрепило наш авторитет и соответственно повысило тираж – к самой черной зависти и желтой, и разноцветной прессы. Мариша выписала мне солидную премию и окончательно убедилась, что без своей работы я или сопьюсь, или повешусь. Надо сказать, эта мысль оказалась для нее, несомненно, приятной. Несколько дней я ходил в редакции героем, но, не выдержав испытания медными трубами, выпросил недельку отгулов – и вернулся под крылышко верного Ерохина.

Милиция нас не беспокоила. Откуда им было знать, что дознаватель сразу отмахнулся от замечания игуменьи Варвары. Матушка Варвара ненавязчиво заметила – убить себя для верующего человека – грех столь же тяжкий, как любое другое убийство, ведь не человек творец жизни, а Создатель, Господь, Вседержитель наш. И еще – послушница Фотинья, извините за подробность, храпела во сне и очень боялась – напуганная врачами – внезапной остановки дыхания. Почему и категорически не пользовалась никакими снотворными…

Вот, собственно, и все. Все участники этой истории – кроме трех самых беззащитных женщин – живы и здравствуют – как чаще всего случается. И только под стеклом, на рабочем столе в кабинете Венича, лежит заметка центральной газеты – «Памяти Зары Лимановой» – с той самой фотографией трех самых верных друзей – мужа, жены и лучшей подруги – на самом первом круизном теплоходе…

А у меня в записной книжке, подальше от случайных глаз, болтается неуклюжий детский рисунок на грязном бумажном листке с обгорелыми краями – на странице из школьной тетради в клеточку. На нем, уже не так четко, видно одутловатое ватно-белое лицо, с очень живыми и дьявольски хитрыми, бесовскими глазами. И ниже – ни к селу, ни к городу – строчки из Пушкина:

Прибежали в избу дети,

Второпях зовут отца:

Тятя, тятя, наши сети

Притащили мертвеца!

Что, если сдать ее на графологическую экспертизу?

Content

Ольга Литаврина

Синдром мотылька

Глава 1 Длинные дни, бессонные ночи

Глава 2 Общая тетрадь

Глава 3 Первый сон

Глава 4 Были-небыли

Глава 5 Танцы-шманцы

Глава 6 Алиса в стране чудес

Глава 7 Сон второй

Глава 8 А получилось как всегда…

Глава 9 Смертельная «сладость дурмана»…

Глава 10 Игра в молчанку

Глава 11 Совсем один

Глава 12 Сон третий

Глава 13 Где разбитые мечты обретают снова силу высоты…

Глава 14 Белые мотыльки

Глава 15 Последний сон

Глава 16 Сон четвертый

Глава 17 Постскриптум

Материнская плата

Глава 1 Ах, белый теплоход…

Глава 2 К.С. + В.Е. =

Глава 3 Была – не была

Глава 4 Мели, Емеля…

Глава 5 Принцесса на горошине

Глава 6 Не было бы счастья…

Глава 7 Честным пирком…

Глава 8 Любовь и бедность

Глава 9 Золотой ключик

Глава 10 На сундук мертвеца…

Глава 11 Снова здорово!

Глава 12 Начало

Глава 13 Чужая родня

Глава 14 Все чужее и роднее

Глава 15 Ах, господин Лиманов…

Глава 16 Сумбурная

Глава 17 В пятницу, пятого

Глава 18 Прелюдия шабаша

Глава 19 Шабаш

Глава 20 Сердцевина ствола

Глава 21

Глава 22 Девушка с косой!

Глава 23…