Незнанский Фридрих

Грязные игры

26 сентября 1997 года

8 часов

Москва,

Фрунзенская набережная

Я уже не раз повторял, что высыпаюсь по-настоящему только после окончания очередного дела. До того самого момента, как обвинительное заключение будет составлено и подшито, а Костя Меркулов скажет свое обычное: «Ну все, старик. Отдыхай», я практически не сплю. Так, дремлю. Кемарю несколько часов в сутки. Причем мозг в это время продолжает работать на полную катушку. Как уж это ему удается — не знаю.

Но зато когда очередное следствие закончено — тут уж я отрываюсь. Дрыхну, как медведь в берлоге, по восемнадцать часов в сутки. И если бы не моя жена Ирина, которая время от времени тычет меня в бок, чтобы убедиться, что ее муж не впал в летаргический сон, я бы вообще не вставал с постели.

В блаженное состояние долгожданного отдыха я погрузился вчера, вернувшись из прокуратуры в первом часу ночи. Как водится, мы с Меркуловым и Грязновым опрокинули по рюмочке, чтобы отметить окончание очередного запутанного дела, а потом я поехал домой — спать.

Когда изобретут машину времени, я первым делом убью того американца, который придумал телефон. Разумеется, до того, как он сделал эту величайшую на свете глупость. Хотя наверняка это оказалось бы в итоге бессмысленным. Выдумали бы еще какой-нибудь аппарат, чтобы общаться друг с другом на расстоянии. В конце концов овладели бы телепатией. Вот так лежишь ночью, а в голове раздается звоночек. Точь-в-точь телефонный. И потом голос Меркулова:

Привет, Турецкий, как дела?..

Меня прошиб холодный пот. Что и говорить, сон был кошмарный.

Однако телефон все-таки звонил. Я, не открывая глаз, нащупал трубку.

Интуиция меня не подвела. Это действительно был Костя.

Я глянул на часы. Половина восьмого утра. Ранний звонок мог означать только одно — на этот раз выспаться мне не дадут.

Так и вышло.

Привет, Саша. Как дела?

Фу-ф... Ты, Меркулов, мне уже по ночам стал сниться. Имей совесть, перестань...

Во-первых, уже утро. Пора вставать. А во- вторых, ты срочно нужен. Так что собирайся. Машину за тобой я уже выслал.

Я хмыкнул в трубку:

Хоть бы раз позвонил и сказал, что я не нужен. Никому. И никогда больше не понадоблюсь. Вот был бы действительно праздник.

На том конце провода раздались щелчки. Я очень хорошо знал, что это такое. Когда Меркулов нервничает, он начинает постукивать ручкой о стол. Волнуется, значит.

А что случилось?

Убийство.

Ну ясно, что не рождение, раз ты за мной машину послал.

Хватит трепаться, Турецкий. Давай собирайся. — Меркулов явно разозлился. — Машина приедет минут через десять.

И куда ехать?

Дуй в Лужники. Грязнов уже там.

Тон у него был очень серьезный. Такой тон у Меркулова бывает только в двух случаях — если случилось что-то действительно из ряда вон выходящее и после разговора с начальством. Собственно говоря, разница была небольшая. Лично мне, следователю по особо важным делам Александру Турецкому, ни первый ни второй вариант не сулил ничего хорошего. Во всяком случае, на этот раз выспаться мне уже не дадут — это факт.

Стой, — закричал я, — кого убили-то?!

Но Меркулов уже повесил трубку.

Я открыл глаза и тут же снова закрыл. Послать бы все к чертовой матери и...

Кто это, Саша? — раздался из кухни голос Ирины. Она, как обычно, проснулась рано и уже шуровала у плиты.

Любовница, — подумав, ответил я. Это я так шучу.

Ира сделала паузу. Потом закричала:

Это не смешно, Турецкий!

Конечно. Скорее грустно, — со вздохом ответил я и рывком откинул одеяло.

8 часов 45 минут Москва,

Лужники

Я сразу догадался, что он раньше был спортсменом. Бывает так у опытных (скромнее, Турецкий!) следователей. Посмотришь на кого-нибудь, вроде человек как человек. Ничего примечательного. А где-то в неизведанных глубинах мозга вдруг само по себе появляется определение — «инженер», «бывший военный». Или вот как сейчас — «спортсмен». Как будто внутри сидит маленький Шерлок Холмс и подсказывает. Правда, по большей части он все- таки бездействует. Так что ничего не поделаешь — приходится шевелить мозгами самостоятельно.

Так вот, это, безусловно, был спортсмен. Не знаю почему, но я сразу определил.

Кроме того, лицо убитого было мне как будто известно. Хотя я мог бы поклясться, что знаком с ним не был. Интересно, правда? Такое ощущение, кажется, называют дежавю.

Почему-то когда спортсмены выходят на пенсию, они очень быстро превращаются в рыхлых, обрюзгших толстяков. Видимо, организм не выдерживает резкого перехода от интенсивных тренировок к обычному образу жизни. Продолжает вырабатывать энергию, которая теперь превращается в жир.

Мужчина лежал прямо на мокром асфальте. Руки разметало в стороны, носки туфель были врозь. Брюки нелепо задрались, обнажив узкие полоски белой, покрытой редкими волосами кожи над носками. Голый рыхлый живот убитого расплылся по всей нижней части туловища, почти прикрыв собой брючный пояс. Прямо у подбородка белела задранная рубашка, из-под которой выглядывал дорогой пестрый галстук. Черный пиджак из отличной ткани показывал свою шелковую подкладку. Первое, что бросалось в глаза, — маленький лейбл на внутреннем кармане пиджака. «Hugo Boss» — значилось ка нем.

«Ну вот вам и социальный статус налицо», — сразу подумал я.

Впрочем, о том, что убитый был человеком небедным, свидетельствовала и машина, из которой он, по всей видимости, выходил, когда его шлепнули. Это был, разумеется, давно ставший банальным, как «икарус», шестисотый «мерседес» с затемненными стеклами и чистыми, будто хрустальными, стеклами фар.

На безупречно отполированных боках машины отражались и стадион с недавно возведенной крышей, и милиционеры, и люди, столпившиеся поглазеть на происшествие. Заграничная полировка делает окружающий мир умытее и чище — это свойство в свое время подметили бессмертные Ильф и Петров.

Толпа уже начинала редеть. Впрочем, зевак, по-видимому, и так было немного — в Москве начали привыкать к заказным убийствам...

Над трупом уже давно колдовали эксперты — криминалисты и медики, а руководил ими дежурный следователь Мосгорпрокуратуры.

Маленькое входное отверстие пули находилось точнехонько над диафрагмой. Другое, такое же, было у виска. Ведущие телепередачи «Дорожный патруль», завидя такие раны, сразу делают вывод — «стрелял профессиональный киллер». Эх, ребята, если бы все было так просто...

В машине сидели шофер и еще один тип в костюме. Судя по мощному телосложению — охранник. Вид у обоих был задумчивый. Может, они вспоминали своего бывшего хозяина. А может, просто прикидывали, где бы найти новую работу.

Но скорее всего, их просто не отпускал Грязнов.

Чем больше я смотрел на все это, тем меньше мне хотелось браться за расследование. Вообще-то я не люблю поднимать лапки кверху и признаваться в том, что раскрыть преступление мне не по зубам. Делаю это крайне редко. Вы знаете. Но тут мне показалось, как раз такой случай. Наконец-то и тебе, Турецкий, сдаться придется. А почему — сам знаешь. Произошло заказное убийство — тут разобрался бы даже «Дорожный патруль». Как известно, подавляющее большинство заказных убийств не раскрываются. А значит, Меркулов повесил мне на шею почти стопроцентный «висяк» (почти каламбур!).

Спасибо тебе, Костя!

Я давно приметил Грязнова, который о чем-то беседовал с постовым милиционером, время от времени делая пометки в своем блокноте. Молоденький сержант в черной форменной куртке из кожзаменителя с кучей разных ремешков, карманчиков и кнопочек, мялся и теребил в руках рацию. Видимо, это был дежурный, который первым прибыл на место происшествия. Выражение лица Грязнова было строгим и даже каким-то суровым. Любит Слава напускать на себя угрожающий вид. Сто раз говорил: тебя свидетели пугаются. Нет, не помогает...

Мне не хотелось подходить к ним. Я знал, что ему расскажет милиционер — ничего. То есть ничего вразумительного или полезного. Дежурный прибыл на место и увидел то же самое, что и мы сейчас. Свидетелей, судя по всему, в момент убийства не было. А те, что были, конечно же сразу разбежались по домам. И их можно понять. Лучше быть подальше от мест, где сильные устраивают свои разборки. Шофер и телохранитель то лее, разумеется, ничего не заметили. Зря ты, Слава, чирикаешь в своем блокнотике. Дело гиблое. И постового мучить незачем. У него и так душа в пятки ушла оттого, что его допрашивает такая важная милицейская шишка, как Грязнов.

Я хотел домой.

Наконец Грязнов отпустил постового и подошел ко мне.

Ну как? — спросил он.

Грязнов обожает задавать вопросы, на которые нет и не может быть никакого ответа.

Кто это? — кивнул я в сторону трупа.

У Грязнова буквально глаза на лоб полезли.

Ну ты, Турецкий, даешь! Темнота! Нельзя же быть таким неучем.

Он зацокал языком. И цокал бы до завтрашнего утра, если бы я его не остановил.

Хватит выпендриваться. Тоже профессор нашелся. Лицо вроде знакомое. А вот кто — никак не вспомню.

Да это же Серебров! Знаменитый нападающий из ЦСКА! Неужели не помнишь?

Все, я наконец вспомнил. Это действительно был он. Гениальный форвард, звезда советского хоккея начала семидесятых. Гроза канадских профессионалов. Кумир дворовых мальчишек, к коим в те далекие годы относился и я. Одним словом, бывший национальный герой, о котором в последнее время не было никаких известий. Знаменитый Владимир Серебров. Конечно, сильно изменившийся, постаревший, обрюзгший, потерявший форму. Но все-таки узнаваемый. Вот вам и дежавю. Сколько же лет прошло с тех пор? Стареешь, Турецкий...

Да, действительно он. А чем он сейчас занимает... то есть я хочу сказать, занимался? Судя по всему, он не на пенсию мастера спорта живет.

Грязнов пожал плечами:

Серебров был председателем Российского Олимпийского Комитета. Почти год эту должность занимал. Так что птица важная. Сам Генеральный звонил с утра Меркулову, чтобы расследование поручили именно тебе. Пользуешься доверием в верхах, Турецкий!

Сейчас лопну от гордости, — вяло отреагировал я, — лучше расскажи, как это случилось.

Думаю, что стрелял снайпер. С крыши во-он того дома, — Грязнов вытянул руку в направлении стоящей неподалеку хрущевки.

Нормально. Чтобы так точно в голову попасть, уметь надо.

Думаю, профессиональный киллер. Может, лазерный прицел?

Может, и прицел... — вздохнул я. Дело нравилось мне все меньше и меньше. — Оружие искали?

Ищут...

Он был один?

Грязнов улыбнулся:

— Один. Ну, конечно, если не считать телохранителя и шофера.

Он кивнул в сторону «мерседеса».

— И что он тут делал?

— Осматривал стадион. Дело в том, что в Москву намеревается приехать председатель МОК. Ну и, сам понимаешь, инспектирует спортивные объекты перед приездом начальства.

— Интересно... Как ты думаешь, это никак не связано? Я имею в виду убийство и визит председателя МОК?

Грязнов только безнадежно махнул рукой...

Начал моросить дождь. Труп Сереброва уже упаковали в черный пластиковый мешок и отправили на труповозке в ближайший морг. На Пироговку.

На асфальте остался только обрисованный мелом силуэт трупа. Белую черту постепенно размывал накрапывающий дождь.

Ну вот. Я так и думал. Дело гиблое. То есть абсолютно бесперспективное. Сейчас же еду к Меркулову и отказываюсь от расследования. Прямо сейчас. Пусть кому-нибудь из молодых поручает. Да хотя бы кому-нибудь из моих бывших стажеров — некоторые из них уже довольно опытные следователи. И давно в бой рвутся. Да и вообще, в последнее время следственное управление Генпрокуратуры буквально набито до отказа молодежью. Которая, замечу, уже начала наступать нам на пятки. Ребят хороших и многообещающих много. Например, Женя Мишин, молодой следователь-практикант, которого приставили ко мне несколько дней назад. И который теперь все время ходит за мной как хвост. Ждет «настоящего дела».

Хотя нет. Размечтался ты, Турецкий. Не выйдет. Дело-то важняцкое. То есть — по уровню — для «важняков». МОК, Международный Олимпийский Комитет — это как-никак уровень. Да еще и сам Генеральный...

На крыше хрущевки не нашли ни оружия, ни гильз. Никаких следов. Впрочем, это, как ни странно, лучше, чем если бы оружие нашлось. Так есть надежда, что оно еще где-нибудь засветится... Как это ни цинично звучит. Хотя, скорее всего, оружие это уже на дне Москвы-реки.

Вскоре уехала следственная группа. Сняли оцепление. На месте убийства Сереброва остались только мы с Грязновым да «мерседес», в котором по-прежнему скучали шофер и охранник. Впрочем, скучали они или нет, видно не было все из-за тех же затемненных стекол.

Ас этими что делать будем? — Слава кивнул в сторону «мерседеса». — Показания я снял. Анкетные данные имеются.

Конечно, они ничего не видели?

Ничего.

Ну и ладно. Пусть едут пока. Проку от них, думаю, не будет, но пусть на всякий случай завтра явятся в прокуратуру. Вот повестки, — беспечно сказал я.

Грязнов отдал повестки своему помощнику. Еще пару минут мы стояли и молча курили.

Опять подошел помощник Грязнова. Вид у него был озадаченный.

Нету их.

Как это — нету? — не понял Слава.

Нету, и все!

Вот это номер!

Мы подошли к «мерседесу». Он был действительно пуст.

Ну вот, — огорчился Грязнов, — не уследили...

Да ну, — беспечно отмахнулся я, — наверное просто испугались и решили скрыться. Наивные! Мы их в два счета поймаем. Если понадобится, конечно. Но я лично, Слава, думаю, что они тут ни при чем.

Это была ошибка. Правда, понял я это гораздо позже. Когда кусать локти было уже бесполезно. Нет, все-таки плохо, что никак не изобретут машину времени...

В голове было пусто, как в кармане перед зарплатой. Я совершенно не представлял, с какого конца браться за это гиблое дело. Да и не убежден был, надо ли мне вообще за него браться. Хотя, скорее всего, никуда я не денусь, придется...

Ну давай, Турецкий, начинай шевелить своими хвалеными мозгами.

Распрощавшись с Грязновым, я поплелся к машине. Несколько минут сидел, тупо уставившись в одну точку, пока, наконец, у водителя не иссякло терпение и он не поинтересовался:

Куда едем, Александр Борисович?

До сих пор не могу привыкнуть, что ко мне обращаются по имени-отчеству. Когда я сказал об этом Меркулову, он только похлопал меня по плечу:

Привыкай, старик. Заслужил.

Ну может быть. Может, за полтора десятка лет доблестной службы в органах правопорядка я и удостоился великой чести, чтобы ровесники называли меня Александром Борисовичем, но привыкать к этому я отказываюсь. Так и знайте.

Я вздохнул. Куда ехать, я совершенно не знал. Домой? Нет смысла. Все равно теперь-то уж мне спокойно не заснуть. В прокуратуру? Тоже бессмысленно. Буду слоняться по коридорам, как сомнамбула.

Все-таки я решил ехать на работу. Надо заняться процессуальными бумажками — постановление составить о возбуждении уголовного дела. Принять дело, так сказать, к своему производству. Дать практикантам важное поручение — завести новую папку для этого дела. Между прочим, недавно ко мне прислали одну практикантку, студентку последнего курса юрфака, — первый класс, я вам скажу... Но это к делу не относится.

Итак, я поехал в прокуратуру. И правильно сделал, потому что через по л минуты после того, как я вошел в свой кабинет, раздался звонок.

Это был первый заместитель Генерального прокурора Андрей Андреевич Быстров. То, что он звонил мне, было уже само по себе странно. Если я и общался с кем-нибудь из начальства, то только с Меркуловым. Через него же мне передавали все распоряжения сверху. Помнили то время, когда я был у него стажером.

Турецкий?

Я.

Зайдите ко мне.

Ну вот. Я же говорил, что это дело не принесет мне ничего хорошего. А только всякие неприятности, типа общения с руководством.

12 часов по восточному времени США

Нью-Йорк,

Бруклин, Шипсхед-бей

Сентябрь в Нью-Йорке — самое замечательное время. Уже спала одуряющая августовская жара, от которой, по выражению Вилли Токарева, «даже черным очень жарко». Уже не надо искать спасительного прибежища в кондиционированной прохладе автомобилей и магазинов. Уже рубашка не липнет к спине, а подошвы к асфальту. Не надо литрами пить кока-колу с бултыхающимися в стакане и стремительно тающими кубиками льда. С другой стороны, н сентябре еще не наступила промозглая слякотная сырость, характерная для нью-йоркской поздней осени. Целый месяц, а то и два будет стоять прекрасная теплынь, когда деревья только раздумывают — нора начать им желтеть или еще подождать.

В сентябре хорошо гулять по Нью-Йорку. Пройтись по Парк-авеню, по вечно людным манхэттенским улицам, по Бродвею, по набережным, конечно, по дорожкам Центрального парка...

Грише Резнику, впрочем, несмотря на нью-йоркский сентябрь, было не до прогулок. В сентябре он работал точно так же, как и в августе, и как будет работать в октябре, ноябре, декабре и во все остальные месяцы. Даже без гарантированного трудовым законодательством Соединенных Штатов двухнедельного отпуска. Хотя Гриша в профсоюзе не состоял и «то это не касалось. Так что не до прогулок было Грише Резнику. Ему надо было кормить семью.

Потому в этот день он встал как обычно, в шесть часов утра, побрился, проглотил «эггз энд бекон», по-нашему яичницу с ветчиной, запил чашкой дурного американского кофе, а потом завел свой верный «шевроле каприс классик» и отправился по бесконечным улицам «Большого яблока» в поисках клиентов.

Гриша Резник был одним из бесчисленного количества эмигрантов, крутящих баранку желтых нью- йоркских такси.

День как день — ничего особенного. Гриша колесил по городу, старательно избегая «чужих», «черных», «желтых» и других опасных районов, на грязных улицах которых запросто могли кинуть железным болтом в стекло, проткнуть шину, а то и выволочь на асфальт и ни за что набить морду. Город еще со времен Великой депрессии был поделен бандитскими группировками на несколько зон влияния. Таксисты, как и везде в мире, традиционно входили в сферу повышенного контроля со стороны мафии, и поэтому (хотя это и было трудновато) нарушать границы Гриша не рисковал.

А иногда очень хотелось. Как, например, сегодня. Часы уже показывали половину девятого, стрелка, определяющая количество бензина, тоже не радовала, а потертые сиденья Гришиного «каприса» не почтила своим прикосновением еще ни одна задница клиента. Ну куда это годится?

Гриша приехал в Америку десять лет назад. В общем-то почти случайно. Вытащив в один прекрасный день из почтового ящика объемистый белый пакет с надписью «Министерство иммиграции и натурализации США», он долго не мог понять, какие такие дела могут его связывать с этим учреждением. А потом вспомнил, что два года назад они с женой решили просто так, ради хохмы, отправить в американское посольство анкеты. Разговоры об эмиграции тогда были в ходу среди московской интеллигенции. Ну конечно, не только московской и не только интеллигенции. Гриша, конечно, не сомневался, что из Союза надо сваливать, и даже мог вести на эти темы долгие разговоры с приятелями, но, честно говоря, не очень верил, что это чем-нибудь закончится.

А вот — закончилось.

И спустя год с небольшим Гриша, бросив квартиру на проспекте Мира и работу в зачуханном и медленно увядающем НИИ, через восемь часов полета оказался в нью-йоркском аэропорту имени Кеннеди с женой Милой и шестью баулами, сшитыми предприимчивыми кооператорами из списанных армейских палаток. Большую часть содержимого этих баулов, кстати, потом пришлось выбросить за ненадобностью.

Дальше было как у всех остальных. Оплаченная за три месяца квартира в «Вашингтон хайте» — одном из самых худших районов Нью-Йорка. Помрачающий умы бывших советских граждан холодильник, забитый невиданной жратвой. Четыреста долларов от еврейской организации «Наяна». Два старых стула и обшарпанный комод от «спонсора». Работа на первое время — Гриша пошел маляром, а Мила бэби- ситтершей. В течение полутора лет Гриша сменил десять мест работы, от грузчика до продавца газет, пока не купил по дешевке подержанный «каприс-классик» и не выложил все свои жалкие сбережения за лицензию, позволяющую ему теперь по четырнадцать часов в сутки ишачить на нью-йоркских улицах.

Одним словом, все как у людей.

С тех пор прошло, как уже было сказано, десять лет. Вот уж не думал Гриша, что за столь значительный отрезок времени с ним не произойдет ничего. То есть ровным счетом. Все было почти так же, как и тогда, когда они приехали в Америку. Ну разве что из совсем уж бандитского, населенного одними пуэрториканцами «Вашингтон хайте» перебрался сначала в Бронкс, а потом в чуть более приличный Бруклин, сменил третий подержанный «каприс-классик» и постарел. В остальном никаких изменений. Он все так же работал без выходных и отпусков. Все так же еле сводил концы с концами. Хотя нет, появились еще два маленьких Резника. Две дополнительные статьи расхода.

Одно утешение — когда по телевизору показывали, какой кошмар творится в Москве и вообще в России, они с женой обменивались многозначительными взглядами. Дескать, все-таки мы были правы. Хотя эта уверенность то и дело ослабевала — например, когда Гриша приносил домой совсем уж мало денег.

К полудню Гриша только и подвез седую старушенцию, которая спешила на заседание общества защиты тушканчиков и полевок. Старая карга расплатилась точно по счетчику, забыв о положенных таксисту чаевых. Гриша со злости так рванул, что чуть было не задел стоящий впереди «линкольн». На свое счастье, а то бы не расплатиться вовек...

Время стремительно уходило. В час должно было начаться «мертвое время», когда лучше всего припарковаться где-нибудь в тихом дворике и поспать в машине, наподобие Штирлица. Все равно ни одного клиента не поймаешь.

Гриша уныло вертел баранку. Люди на тротуарах куда-то спешили, заходили в магазины, болтали друг с другом, курили... И никому почему-то пе нужно было такси. Правда, несколько раз рядом раздавался свист (так в Америке подзывают такси), но каждый раз какой-нибудь бойкий конкурент успевал перехватить клиента. Невезуха, одним словом.

В голове у Гриши Резника текли однообразные мысли. Они по большей части представляли из себя столбец текущих расходов. Пунктов становилось все больше и больше, но заключительное «итого» все никак не хотело появляться. А суммы становились все более астрономическими.

Да еще этот карбюратор. Давно надо бы заехать в сервис. А то встанет машина посреди дороги, как уже раз было...

Гриша и не заметил, как оказался на дороге, ведущей прямо к аэропорту. Именно она, эта дорога, была одним из первых впечатлений семьи Резников на американской земле. Гриша вспомнил, как разглядывал тогда непривычные рекламные щиты, удивлялся обилию маленьких и очень чистых (не чета нашему общепиту!) кафе, ровному бетону дорожного покрытия... Эх, давно это было.

Аэропорт был зоной, куда Гриша, по идее, соваться не должен был. Там заправляли в основном пуэрториканские шоферы. Если бы кто-нибудь засек там Гришу, который никоим образом не был похож на пуэрториканца, ему пришлось бы несладко.

Но дорога была прямая, солнышко весело светило, и верить во что-то плохое не хотелось. Гришина рука сама потянулась к рычагу.

«Ну ладно, — решил он, — заскочу, возьму кого-нибудь и тихо слиняю. Никто и не заметит».

Грише повезло. Едва он подкатил к большим стеклянным дверям аэропорта, как оттуда вышел человек в темно-сером плаще с «дипломатом» и дорожной сумкой на плече. Как делают, наверное, все пассажиры во всем мире, выйдя из здания аэропорта, он начал озираться по сторонам. Вот именно в это время они и становятся добычей таксистов.

Гриша небрежно и резко притормозил прямо возле него, открыл переднюю дверь машины и криво, по-клинтоновски, улыбнулся:

—Такси!

Человек даже и раздумывать не стал. Он, видимо, на Гришино счастье, торопился. Бухнулся на многострадальный кожзаменитель кресла Гришиной машины. Потом, немного помедлив, как будто подыскивая слова (так оно и было на самом деле), произнес:

Это... В отель. Гуд отель.

Гриша, конечно же, сразу определил соотечественника. Незнание элементарных английских фраз и желание непременно попасть в «гуд отель» выдавало прибывшего с исторической родины. Ну что ж, «гуд» так «гуд»!

Однако терять время было нельзя. Гриша уже заметил несколько хмурых взглядов из-за лобовых стекол такси. Смуглые латины готовы были испепелить чужака. Он искусно вырулил между стоящими тут и там машинами конкурентов и быстро выехал на дорогу в город. И только тогда спросил по-русски:

Тебе какой отель-то?

Вообще-то Грише не раз приходитесь бывать в таких ситуациях. В последнее время в Америку увеличилось количество приезжающих из России. Многие бывали здесь впервые. И конечно, приятно удивлялись своему везению — еще бы, сразу наткнуться на своего, родного таксиста. Иногда это даже означало для Гриши дополнительный гонорар — поначалу за границей наш человек так же щедр, как и на родине. Конечно, пока не разберется, что тут к чему...

Но ни разу Гриша не видел, чтобы человек так отреагировал на родную речь. Пассажир вздрогнул, пыпучил глаза и втянул голову в плечи. Потом медленно повернул голову в сторону Гриши. Он явно сильно напугался.

Да не бойся, — Гриша был удивлен такой реакции, — свой я. Из Москвы.

Незнакомец быстро взял себя в руки.

A-а, эмигрант... Я и не боюсь, — он даже попытался улыбнуться, что получилось плохо, — с чего это ты взял?

Гриша пожал плечами. Меньше всего ему хотелось вмешиваться в чужие дела. Потом хлопот не оберешься.

Так, показалось... — нейтрально сказал он, — значит, куда едем?

В какой-нибудь приличный отель. Ну там «Хилтон», например.

На мизинце пассажира красовался перстень с крупным рубином, который так и сверкал на солнце. Вообще, весь облик его — одежда, обувь, хороший цвет лица — выдавали человека обеспеченного. А между тем на вид ему было не больше тридцати. Смуглый, черноволосый, но не кавказец. Одет очень прилично, но без излишнего роскошества. Скорее всего, коммерсант средней руки. Крупные заказывают «роллс-ройсы» прямо к трапу самолета.

«Новый русский», — определил Гриша. И мысленно поздравил себя с удачей.

Ехали молча. Клиент попался какой-то неразговорчивый. На все Гришины вопросы типа «Ну как там Москва, стоит?» или «Как здоровье Ельцина?» тот отвечал неопределенными междометиями и кивками. В конце концов Гриша, несмотря на свою обычную разговорчивость, замолк. И в голове снова стали выстраиваться длинные неутешительные колонки цифр, никак не желающие, чтобы под ними подвели итоговую черту.

Неожиданно его отвлек голос пассажира:

Сверни-ка куда-нибудь в переулок.

Вот чего Гриша не любил, так это когда ему указывали маршрут. Нью-Йорк он знал хорошо (так, по крайней мере, он сам считал) и поэтому очень раздражался, когда клиенты пытались советовать ему, как именно ехать в тот или иной район.

Поэтому Гриша, саркастически ухмыльнувшись, начал:

Во-первых, старик, в Нью-Йорке никаких переулков нет. Здесь одни стриты и авеню. А во-вторых, тебе же в «Хилтон»? Так я туда и е...

Сверни куда-нибудь!

Взгляд у него был странный. И все в одну точку. Гриша проследил, куда смотрит пассажир, и понял, что это всего-навсего зеркало заднего вида.

А что так?..

Сворачивай, говорю! — Он почти крикнул. И что самое неприятное — потянулся к рулю.

Только тогда Гриша решил от греха подальше все-таки свернуть. А потом уже выяснять.

Он перестроился поближе к тротуару и взял руль вправо. Машина нырнула в узкую улочку. Пассажир, не отрывая глаз, смотрел в зеркало.

И только тут Гриша понял, что к чему. Шикарный темно-вишневый «кадиллак», который он краем глаза заприметил еще в аэропорту, свернул вслед за ними. Гриша повернул еще раз направо, потом налево. «Кадиллак» продолжал маячить в зеркале.

«Ну вот, вляпался... — тоскливо подумал Гриша, — бандит какой-то попался».

Перед глазами встали телевизионные кадры убитых на московских улицах, в московских подъездах, в московских квартирах, которые по телевизору, наверное, были еще ужаснее, чем наяву. Они перемешивались со сценами из американских гангстерских фильмов, которые радовали ничуть не больше.

Гриша Резник отнюдь не был смельчаком. И хотя часто клиента выбирать не приходилось, подозрительных типов он старался избегать. Но незнакомец не был подозрителен. Тем не менее за ним явно гнались. А погонь без причины не бывает.

Нет, братишка, — начал Гриша, переставляя ногу на тормоз, — я в такие игры не иг...

«Бандит» тем временем, видимо предположив ход мыслей Гриши, полез во внутренний карман и достал бумажник.

Триста долларов, — зашелестел он новенькими бумажками, — если оторвешься от них.

Триста долларов — это было неплохо. Конечно, если из-за этих сраных денег не придется получить пулю в лоб. Или в затылок. Что по большому счету не имеет абсолютно никакого значения.

Раздумывать было некогда, и Гриша решился. Очень уж ему хотелось сократить колонки цифр в своей голове. Выжал педаль акселератора, и стрелка на спидометре резко скакнула вправо, к отметке «60». Разумеется, миль в час.

Машин на боковых улицах было немного, так что расстояние между ними и «кадиллаком» сразу увеличилось. Вскоре он скрылся за поворотом. Гриша было вздохнул с облегчением, но тот вскоре снова замаячил в просвете между домами.

Незнакомец положил сотенные бумажки в лоток между сиденьями, рядом со смятой пачкой «Лаки страйк».

Давай, братишка... — только и сказал он.

Гриша хмыкнул:

Как в кино.

Он свернул еще раз и, окончательно убедившись, что «кадиллак» не отстает, дал по газам. Гриша знал, что делать. Недаром же он уже десять лет был нью-йоркским таксистом. Правда, в такой ситуации ему бывать еще не приходилось. Ну ничего, опыт лишним не бывает.

За окнами «каприса» потянулись мрачные кирпичные дома сороковых улиц с черными зигзагами пожарных лестниц прямо на фасадах. Впереди был перекресток. На светофоре — зеленый. Когда Гриша почти приблизился к перекрестку, уже засветился другой свет — желтый. Гриша притормозил, потом осторожно свернул на тротуар, вырулил, стараясь не задеть лоток с хот-догами, аккуратно объехал стоящие на перекрестке машины и влился в поток, двигавшийся по перпендикулярной улице.

«Хорошо, что поблизости ни одного копа, — пронеслось в голове у Гриши, — хотя штраф я бы все равно содрал с этого...»

Он покосился на своего пассажира. Клиент сидел, нервно сцепив кисти рук. И, не отрываясь, смотрел в зеркало заднего вида.

«Кадиллака» уже не было видно. Скорее всего, шофер не осмелился повторить Гришин маневр. Хотя даже если он и едет где-нибудь сзади, его все равно не видно — машин на этой улице много.

Ну что, вроде оторвались.

Гриша не мог не скосить взгляд на сотенные бумажки. Теперь они были его. Честно заработанные. С опасностью, можно сказать, для жизни. Он уже было совсем собрался переложить их в свой карман, когда «новый русский» опять побледнел и ткнул пальцем в зеркало:

Вон они!

Действительно, метрах в двадцати позади Гришиного «каприса», лавируя между машинами, медленно, но верно приближался «кадиллак».

Ёпсть! — выругался Гриша. — Как же они нас кашли?

Пассажир ничего не ответил. А только снова полез в карман и достал еще две бумажки с таким :шакомым портретом Франклина!

Гриша отреагировал немедленно, вдавив в пол медаль акселератора. И тут же чуть не наткнулся на ехавший впереди желтый «бьюик».

«Каприс» был наглухо затерт в потоке машин. Между тем «кадиллак» с нехарактерной для своей солидной марки прытью подбирался все ближе.

Они двигались довольно быстро, но перестроиться в другой ряд, поближе к противоположному тротуару, не было никакой возможности. «Кадиллак» был уже в двух машинах позади и явно не собирался останавливаться на достигнутом. У Гриши по спине снова поползли полчища муравьев.

Ты им чего, деньги должен? — спросил он, просто чтобы разрядить обстановку. В сущности, это ему было до лампочки.

—Да... Вроде того, — неохотно ответил «новый русский».

Внезапно желтый «бьюик» подался вперед, и в потоке машин образовалось свободное место. Гриша успел отреагировать: резко крутанул руль и оказался в следующем ряду — рядом с тротуаром.

Однако и «кадиллак» не мешкал. Каким-то дьявольским образом он оказался как раз за бампером «каприса». Гриша даже успел разглядеть лица преследователей — какие-то смурные, ничего не выражающие рожи, как у гангстеров из голливудских боевиков.

«Почему как? — вдруг подумал он. — Это, наверное, и есть гангстеры. Ну ты, Резник, и влип!»

Улица постепенно расширилась, и машин стало гораздо меньше. Надо сказать, обстоятельство не в пользу Гриши и его странного клиента — мотор у «кадиллака» наверняка был помощнее.

А что, — осторожно поинтересовался Гриша, — в случае чего они и стрелять будут?

Пассажир усмехнулся:

Будут. И в тебя попасть, между прочим, тоже могут. Ненароком.

До сих пор Грише как-то не верилось, что все происходящее действительно опасно. Но от слов клиента потянуло таким могильным холодом, что Гриша разом прибавил скорость и оторвался от «кадиллака» метров на тридцать.

Внезапно из глубины мотора послышался глухой рокот. Он был короток. Рокот все усиливался, а потом внезапно сменился мертвой тишиной. Машина проехала по инерции еще метров двадцать и нетала. «Кадиллак» на всех парах пронесся мимо.

«Карбюратор», — обомлел Гриша.

Так оно и было. Машина нелепо застряла посреди улицы, и каждый водитель, которому приходилось ее объезжать, считал своим долгом сделать Грише характерный жест средним пальцем.

Кроме, конечно, пассажиров «кадиллака». Водитель его бесцеремонно развернулся посреди улицы и поехал против движения. Гриша судорожно снова и снова поворачивал ключ зажигания. Бесполезно. Мотор молчал, как испорченный радиоприемник.

«Хана, — пронеслось в голове у Гриши, — сей- час-то они и меня заодно...»

Пассажир, «новый русский», однако, мешкать не стал и, моментально оценив обстановку, выпрыгнул из машины. Схватил свои вещички, которые предусмотрительно держал на коленях, и побежал к тротуару. Взвизгнули тормоза машин, но он ловко обогнул их и, расталкивая удивленных прохожих, понесся по тротуару. Через секунду он скрылся в проеме между домами. Больше никогда в жизни Гриша его не видел.

Завизжали тормоза. В буквальном смысле растолкав машины, «кадиллак» выехал на тротуар. Из него вывалились четыре молодца в черных костюмах («Ну точно гангстеры», — подумал Гриша) п, доставая из подмышечных кобур огромные никелированные пистолеты, бросились вдогонку. На Гришу никто и внимания не обратил.

Все заняло несколько секунд. Однако Гриша успел пережить все фазы сильнейшего испуга. Его прошиб холодный пот, спина покрылась гусиной кожей, засосало под ложечкой. Потом душа ушла в пятки, а глаза вылезли на лоб. Скорее всего, и волосы встали дыбом. И только когда последний гангстер скрылся, Гриша взял себя в руки. Он еще раз крутанул ключ зажигания, и, к счастью, мотор исправно заурчал. Поблагодарив про себя Бога, Гриша сорвался с места, стараясь как можно дальше убраться от этого кошмарного «кадиллака», всех гангстеров и «новых русских», вместе взятых.

Конечно, не забыв убедиться, что его пятьсот долларов лежат на месте.

часов 30 минут

Москва,

Генеральная прокуратура РФ

Не знаю как вы, а я не люблю, когда меня вызывает начальство. Даже если это происходит для того, чтобы объявить мне о прибавке к жалованью. Хотя... Насчет последнего ничего сказать не могу. Такого еще никогда не случалось.

Надо сказать, с Генеральными прокурорами, как и их заместителями (исключая, конечно, Меркулова), я вообще общаюсь крайне редко. Все больше в коридоре, когда случайно встречаюсь с ними. Причем наш диалог на редкость однообразен. «Здравствуйте», — говорю я. Лоб Генерального прокурора (или заместителя) морщится — он мучительно вспоминает, кто я такой. Потом он, так, по всей видимости, и не вспомнив, кивает и беззвучно шевелит губами, изображая какое-то подобие приветствия. И идет дальше по своим делам. Вот и все.

Но сегодня утром Меркулов сказал, что Генеральный приказал поручить расследование дела об убийстве Сереброва именно мне. Значит, как минимум, он знает о существовании в его ведомстве следователя со странной фамилией Турецкий. Кстати, может, поэтому он меня и запомнил — из-за фамилии?

Ладно, хватит злобствовать. Ради справедливости скажу, что нынешнему Генеральному я симпатизирую. По-моему, самый приличный прокурор за все прошлые годы. И уж конечно не чета тому, что теперь дожидается своей участи в Лефортове.

Само собой разумеется, Быстров вызывает меня по поводу сегодняшнего убийства. И возможно, по поручению Генерального. Что и говорить — председатель Национального Олимпийского Комитета, да еще в прошлом знаменитый хоккеист — это вам не хухры-мухры. Это тянет еще на одно громкое убийство.

Хотя в последнее время этих громких убийств... Фигурально выражаясь, постоянно гром стоит. О них теперь вспоминают только тогда, когда случается очередное преступление. В газетах печатают списки прошлых нашумевших убийств, появляются статьи типа «Доколе?» или «Когда кончится этот беспредел?». Первые лица государства выступают с прочувствованными речами и дают торжественные обещания победить организованную преступность уже в следующем квартале. Генерального прокурора вызывают на ковер в Кремль, он заверяет, что на расследование брошены лучшие силы. Потом президент, премьер-министр или, на худой конец, министр внутренних дел заявляют, что берут расследование под свой личный контроль. На этом все и заканчивается... До следующего убийства, конечно.

Печально все это, граждане. А хуже всего то, что и меня не минула чаша сия. И я теперь тоже буду пытаться раскрыть преступление, которое в принципе невозможно раскрыть.

Я вышел из своего кабинета и направился в приемную Быстрова. И те несколько минут, что я шел, в голове постоянно вертелась одна и та же мысль — может, мне все-таки настоять и отказаться? Может, сейчас прямо зайти к Генеральному (один раз в жизни можно!) и попросить передать это дело кому-нибудь другому? В конце концов, вряд ли генеральный прокурор достанет из ящика стола свой табельный «Макаров» и приставит его мне к виску. Следователей по особо важным делам вон целый особняк в Благовещенском! Выбирай — не хочу.

И все-таки, уж поверьте моему нюху, не просто так он специально позвонил Меркулову насчет меня. Что-то тут не так. Не из-за моего криминалистического гения это. Во всяком случае, не только из- за него.

С этими мыслями я открыл дверь приемной первого заместителя Генерального прокурора Российской Федерации.

Помните фильм «Город Зеро»? Был такой на заре перестройки. Так вот там главный герой входит в приемную начальника и видит, что за столом сидит совершенно голая секретарша и как ни в чем не бывало печатает на машинке. И главное, никто на это не обращает внимания. Разумеется, кроме героя. У которого глаза лезут на лоб.

Примерно то же чувство было у меня, когда я пошел в приемную. Как я уже сказал, следователь Турецкий нечастый гость в начальственных кабинетах. Поэтому секретаршу Быстрова я никогда не видел. И вот увидел. Конечно, она была не голая — это я так, ради красного словца... Но шок я испытал не меньший. Описывать ее не буду — все равно не получится. Во всяком случае, такую раскрасавицу в нашем ведомстве я еще не видел. А еще и полегающий свитер... А еще мини-юбка...

Добрый день, — сказал я, машинально пустив и ход свою самую магнетическую улыбку, от которой женщины (так, во всяком случае, говорили сами женщины) млеют. Поверьте, я это сделал чисто автоматически.

Секретарша подняла длиннющие ресницы, на каждую из которых можно положить по три спички, и молвила:

Александр Борисович Турецкий?

Ого, кажется я пользуюсь успехом в самых верхах!

Я самый.

Очень хорошо. Сейчас доложу.

Секретарша прикоснулась своим изящным пальчиком к кнопкам селектора и доложила о моем прибытии.

Андрей Андреевич ждет вас. — И она улыбнулась, после чего я забыл обо всем на свете. Вот это да! Не знал, что в нашем учреждении есть такой бриллиант.

Быстров сидел за просторным полированным столом, сцепив пальцы и глядя прямо на меня. Причем чуть улыбаясь. У него манера такая.

Это был не старый еще, но закаленный в боях пятидесятисемилетний мужчина. Крупный, с большой головой, покрытой седой шапкой волос. Несмотря на возраст, на его голове не было никаких признаков залысин. Но самое главное — это глаза Быстрова. Они у него непроницаемые, как у бультерьера. Про Быстрова ходили слухи, что он, как в свое время Микоян, запросто может пробежать во время ливня между струй. Не знаю насчет ливня, но то, что он пережил всех перестроечных прокуроров, — это факт. А им даже Костя Меркулов счет потерял.

Добрый день! — говорю.

Здравствуйте, Турецкий.

Он кивнул и указал на стул. Я сел.

Вы были сегодня на месте убийства Сереброва?

Да, был.

Ну и какие соображения?

Я развел руками:

Какие могут быть соображения? Пока никаких. Убийство, скорее всего, заказное.

Это ясно, — кивнул Быстров.

И выполненное профессиональным киллером. Ну а вы наверняка знаете статистику раскрываемости заказных убийств, Андрей Андреевич.

Знаю, — скорбно ответил Быстров, — поэтому и сразу принял меры, чтобы содействовать продвижению следствия.

Я молчал, ожидая, когда он расскажет, что это за меры.

Быстров покачал головой:

Дело очень серьезное...

Я понимающе кивнул.

— И раскрыть его надо как можно скорее. Кроме того, попытаться это сделать по горячим следам.

Я вздохнул. Если уж отказываться, то именно сейчас. Иначе будет поздно. В конце концов, о своем отказе я могу сказать и заместителю Генерального. Даже первому.

Я уже открыл рот, чтобы начать говорить, когда Быстров поднял руку, как бы пытаясь запих- муть обратно поток слов, готовый сорваться с моего языка.

Я знаю, Александр Борисович, я знаю, что никому не хочется вешать себе на шею такое ложное и потенциально труднораскрываемое дело.

Вот оно что! Первый зам нашего шефа, оказывается, может читать чужие мысли. А также у него гибкий язык — попробуйте без запинки произнести «потенциально труднораскрываемое». Ну что ж, еще два балла в его пользу.

...Генеральный прокурор утром специально предупредил Меркулова о том, что хочет, чтобы именно вы взялись за это дело. Вы опытный и профессиональный следователь. И что самое главное — паши расследования всегда очень оперативны. Вы умеете быстро находить именно ту единственно верпую версию, которая и приводит в конечном счете к разгадке. Вы действуете решительно и точно. Вы...

Спасибо.

Конечно, перебивать зама Генерального не слишком тактично. Но я ненавижу, когда поют дифирамбы в мою честь. Можете считать, что я опасаюсь, как бы меня не сглазили.

Быстров от неожиданности кашлянул.

Да... А здесь именно такой случай, — продолжил он. — Повторяю еще раз: надо как можно скорее раскрыть это преступление.

Почему? — задал я, как мне кажется, вполне резонный вопрос.

Андрей Андреевич поднял брови.

Почему именно это дело? Ну, во-первых, как вы понимаете, раскрытие громкого дела прибавляет престижа нашей организации. Генеральной прокуратуре то бишь. Я надеюсь, вы понимаете, что это дело непременно запишут в разряд громких?

Я кивнул.

Во-вторых, это не просто внутреннее дело России. Убит руководитель Олимпийского Комитета. Тем более перед самым приездом в Россию председателя МОК. Это убийство будет иметь и международный резонанс. И от того, насколько быстро мы его раскроем...

И раскроем ли вообще, — вставил я, кажется, совершенно некстати, потому что Быстров нахмурился.

Должны раскрыть, Турецкий. Поэтому расследование поручено именно вам, — недовольно проговорил он, — к тому же у меня появились кое-какие материалы, которые, как мне кажется, касаются сегодняшнего убийства.

«Ага! — подумал я. — Вот с этого и надо было начинать».

Быстров вынул из ящика папку и, не раскрывая, передал ее мне.

Ознакомьтесь. Эти материалы поступили из одного из окружных управлений внутренних дел Москвы. Я глубоко не вникал, потому что мне его передали только полчаса назад. Узнав об убийстве » Лужниках, я сразу запросил МВД, и вот, как видите, сработали более чем оперативно... Сам уди- пился. Это, может быть, даст нам зацепку. Действуйте. Надеюсь на вас, Турецкий.

И он снова сцепил пальцы на столе, давая попять, что аудиенция закончена.

Интересно, что это за папка такая волшебная? А главное, так быстро и кстати подвернулась. Подозрительно все это...

Выйдя из кабинета, я снова увидел богиню-сек- ретаршу. И только я открыл рот, чтобы сказать ей какой-нибудь комплимент, из селектора раздался голос: «Анечка, зайдите ко мне». Она тут же скрылась за полированной дверью. Я вздохнул.

Может, это и к лучшему.

Начальнику ОВД Юго-Западного округа Москвы подполковнику милиции Кулакову С. А.

РАПОРТ

Сообщаю о нижеследующем:

14 июня 1997 года в 23. 52 на пульт поступил звонок от гр. Алабяна Р. С., хозяина кафе «Арзни», находящегося по адресу ул. Профсоюзная, дом 123. Алабян сообщил, что в его кафе происходит пьяная драка с применением холодного оружия. По вышеуказанному адресу выехал наряд. Наряд прибыл в 24. 12. Однако на месте происшествия был только один участник драки, а именно, гр. Серебров Владимир Иванович, который был легко ранен в руку.

Персонал кафе оказал гр. Сереброву необходимую медицинскую помощь. Гр. Серебров категорически отказался давать какие-либо объяснения и писать заявление с просьбой о возбуждении уголовного дела по данному факту. Однако в ходе беседы с ним удалось выяснить, что конфликт у него произошел с неким гр. Старевичем, его давним приятелем. О причинах конфликта Серебров рассказывать отказался. После чего он сел в свой автомобиль («Мерседес-600», гос. номер «в 234 гн RUS») и уехал в неизвестном направлении.

Поскольку старший сержант Теплов совершил дисциплинарный проступок, не составив акта по факту нарушения общественного порядка, ему было объявлено взыскание.

Начальник 75-го отделения милиции майор милиции Митрохин А. В.

Начальнику ОВД Юго-Западного округа Москвы подполковнику милиции Кулакову С. А.

ДОКЛАДНАЯ ЗАПИСКА

30 июня 1997 года в 75-е отделение милиции поступило заявление от гр. Сереброва Владимира Ивановича, в котором сообщалось, что он систематически подвергается угрозам расправы по телефону со стороны неустановленных лиц. Звонившие не добивались чего-либо конкретного, а только запугивали Сереброва. По мнению Сереброва, организатором угроз мог быть некий гражданин Старевич Валентин Петрович. В просьбе Сереброва установить в его квартире записывающую аппаратуру было отказано, в соответствии с законом «Об оперативно-розыскной деятельности». Однако гр. Серебров был поставлен в известность, что в случае применения в отношении его и членов его семьи каких-либо конкретных действий он может немедленно обратиться в отделение милиции и ему будет оказана срочная помощь. Однако больше от гр. Сереброва никаких заявлений не поступало.

Начальник 75-го отделения милиции майор милиции Расулов Я. Т.

Вот, собственно, и все, что было в папке. Негусто, прямо скажем. Хотя в качестве мотива убийства Сереброва вариант конфликта с этим Старевичем подходит как нельзя лучше. Драка, телефонные угрозы...

Кстати, почему в этом отделении милиции спустя две недели сменился начальник?

Я снял трубку и набрал «02».

Милиция, — раздался на том конце провода голос дежурного.

Генеральная прокуратура. Старший следователь по особо важным делам Турецкий, — сказал я, — соедините меня с семьдесят пятым отделением.

Есть!

В трубке раздались щелчки, шорохи, скрипы, какое-то жужжание, а потом, наконец, я услышал голос:

Дежурный слушает.

Семьдесят пятое?

Так точно.

Старший следователь Турецкий из Генпрокуратуры. Мне нужно поговорить с майором Расуловым.

Дежурный закашлялся.

С кем? Плохо слышно.

С майором Расуловым! — проорал я в трубку.

С Расуловым?

Да.

В трубке на несколько секунд замолчали. Видимо, дежурный не мог сразу переварить сказанное мной.

Майор Расулов у нас уже не работает. Его перевели.

Хорошо. Тогда позовите, пожалуйста... — я заглянул в рапорт, — старшего сержанта Теплова.

Он тоже уволился.

Куда их перевели?

Не могу знать...

Интересно, что это у них такая текучка? Мне ничего не оставалось, как распрощаться с дежурным.

Ну что ж, следующим шагом должна быть беседа с этим самым Старевичем. Разработка свидетеля, так сказать.

Я набрал номер МУРа.

Ответил приятный женский голос. Я звоню Грязнову почти каждый день, но этот голос слышал впервые. Новая секретарша, наверное.

Приемная.

Грязнова, пожалуйста.

Секретарша дипломатично помолчала несколько секунд.

К сожалению, у него сейчас совещание... А кто его спрашивает?

Это Турецкий. Скажите, что он мне срочно нужен.

В трубке зашелестела бумага. Кажется, секретарша решила записать мою фамилию. А я-то думал, что тому, кто ее услышит хоть раз, она врезается в память на всю жизнь!

Девушка, вы, наверное, не поняли, — проговорил я, теряя терпение, — я Турецкий, следователь по особо важным делам. Старший следователь. Нажмите, пожалуйста, кнопочку на селекторе и доложите своему шефу. Немедленно.

Чем я особенно горжусь — так это умением разговаривать с секретаршами. А они, в сущности, такие же люди, как и все остальные. И им иногда нужен пряник, а иногда и кнут.

Через пару секунд в трубке раздался голос Славы Грязнова:

Извини, Саша, эта секретарша всего два дня как работает. Не освоилась еще.

Растешь, Грязнов. Если ты уже секретарш на работу принимаешь, значит, ты скоро из врио превратишься в полноценного начальника. Симпатичная?

Да нет, это не я... Прислали из нашего управления кадров...

Я прямо-таки видел, как Грязнов ерзает на своем стуле. Разговоры о женщинах он всегда воспринимал слишком серьезно.

Ладно, ближе к делу. Слава, мне тут нужно установку на одного типа дать.

Понимаю. По поводу утреннего убийства уже какие-то идеи появились?

А как же! Прокуратура работает! Работа кипит! Грязнов фыркнул, что должно было означать:

«И это вы называете работой? Сидеть по кабинетикам да в носу ковырять?..» Ну или что-нибудь в этом духе.

Если честно, Слава, ни фига не появилось. Кроме пары сомнительных документов, которые мне подбросил Быстров.

Быстров? Это интересно.

Мне тоже. Не успел я в кабинет зайти, как он меня вызывает и дает папку.

И что в папке?

Два рапорта. Исходя из их содержания, у убитого Сереброва были конфликты с неким Старевичем. Подрались в ресторане, потом тот ему угрожал по телефону... Вот я и хотел, чтобы ты мне скоренько информацию подкинул по этому Старевичу.

В трубке задышали. Учащенное дыхание всегда сопровождает мыслительный процесс Грязнова.

Как, ты сказал, его фамилия?

Старевич.

А зовут как?

Я снова заглянул в рапорт:

Валентин Петрович.

Грязнов издал какие-то странные булькающие звуки, которые должны были проиллюстрировать крайнюю степень его удивления.

Валентин Старевич?!

Ну да.

Серебров подрался с Валентином Старевичем?! Чего я не люблю в Грязнове, так это привычку

тянуть резину.

Да, да, Валентин Старевич. Ты его знаешь?

Это же ближайший друг Сереброва. «Три С»! Серебров, Старевич, Стриж! Неужели не помнишь?!

Мы знаете, мне, видимо, очень скоро придется лечиться от склероза. Опять я забыл фамилии кумиров своего детства. Ну конечно! Это же была знаменитая тройка нападающих!

— Ах вот оно что... — протянул я.— Да, — радовался Грязнов, — теперь-то мы его на чистую воду выведем.— Не торопись, Слава. Лучше скажи, чем сейчас снимается Старевич?— Он ни много ни мало как президент Федерации хоккея России.

Значит, тоже не тюльпаны на даче выращивает... — сказал я больше себе, чем Грязнову.

— Чего-чего?— Ничего, это я так. Ну что же, тогда нужно намести визит этому хоккеисту в отставке.— Хорошо. Я все узнаю и тебе перезвоню. Лады?

Ну что же, если все пойдет так и дальше, то я, пожалуй, стану первым следователем, который раскрыл громкое дело. По настоящему громкое. Только маленький Шерлок Холмс у меня в голове подсказывал, что до окончания этой истории еще ой как далеко...

Я включил свой компьютер и начал составлять постановление о возбуждении уголовного дела по факту умышленного убийства Сереброва.Грязнов позвонил через полчаса и сообщил, что Старевич вроде в городе, но телефон не отвечает. Ни в городской квартире, ни на даче.Что-то вроде этого я ожидал. Ну что ж, в конце концов, отсутствие Старевича только подтверждает в какой-то степени наши подозрения о его причастности к этому преступлению. Мы договорились с Грязновым продолжить поиски Старевича завтра.

часов по восточному времени США

Нью-Йорк,

район Южного Бронкса

Гриша перевел дух только минут через пятнадцать. Долго искал место, а потом припарковался у какого-то бара и некоторое время сидел неподвижно, держась руками за руль. Страх понемногу проходил. Постепенно дрожь прекратилась, муравьи со спины куда-то уползли, зато лоб покрылся крупными каплями пота.

Да, такого в его жизни еще никогда не случалось. Даже несмотря на то, что он был нью-йоркским таксистом, а с нью-йоркскими таксистами, как известно, всякое бывает... В голове у Гриши еще и еще раз прокручивались детали этого дикого случая, и он не мог понять, как выбрался живым и невредимым. Повезло...

Но хорошо то, что хорошо кончается. А Гриша Резник, мало того что благополучно слинял, к тому же стал обладателем пяти сотенных бумажек. За полтора часа работы! Неплохо. За это можно и попотеть! Гриша достал из кармана большой клетчатый и не очень чистый носовой платок и вытер лоб.

Он решил, что имеет право угостить себя стейком и чашкой кофе, тем более время было обеденное.

И только Гриша собрался вылезти из машины, когда в лобовом стекле появились два смуглых лица.

Обладающий хорошей зрительной памятью Гриши сразу узнал эти хмурые взгляды. Пуэрториканцы и :i аэропорта Кеннеди.

Что называется, из огня — да в полымя!

Краем глаза он заметил неподалеку два желтых такси, видимо принадлежащих пуэрториканцам. Вот еврейское счастье!

Латины, мерзко хихикая, подошли к дверцу и открыли его. И зачем только Гриша выключил мотор?

Мы тебя видели на нашей территории, — со скверным акцентом выговорил один из них. — Ты посадил клиента. Хороший клиент попался. Богатый.

Другой мелко закивал.

— Наверное, много взял с него?

— Да нет в общем-то, — промямлил Гриша.

— Это мы сейчас проверим. Выворачивай карманы. По-хорошему. Давай все деньги.

Что было делать? С латинами шутки плохи — это знает каждый житель Нью-Йорка. Гриша вытащил из кармана пятьсот долларов, заработанных им с риском для жизни, и сорок — из кошелька. Это были все деньги. Тем не менее латин залез своей грязной лапой во все Гришины карманы и сам удостоверился, что ничего не осталось. Потом поднес узловатый палец прямо к Гришиному носу и сказал:

Еще раз увидим в аэропорту — деньги тебе придется занимать, чтобы с врачами расплатиться. А это аванс. Понятно?

И он другой рукой коротко и резко ударил Гришу а солнечное сплетение. Дыхание сразу перехватило, и Гриша согнулся в три погибели. Когда через несколько минут он пришел в себя, латинов уже не было.

Что и говорить, день у Гриши Резника выдался трудный, если не сказать больше. Поглядев на индикатор топлива, он понял, что ничего не остается, как вернуться домой. Денег не было даже на бензин.

Но, заведя машину и проехав пару метров, Гриша понял, что пуэрториканцы ко всему прочему еще и проткнули ему переднее колесо.

Оставалось одно — пропадать.

Гриша вышел из своего верного «каприса». Осмотрев колеса, он понял, что дело обстоит не так уж и плохо. Латины проткнули только одно колесо. А у него в багажнике была запаска. Там же лежал домкрат и все остальное. Конечно, американца такой случай поставил бы в тупик. Нашему же человеку, как известно, ничто не страшно. Гриша достал из багажника свою единственную запаску, все необходимые инструменты и начал менять колесо.

Конечно, от его радости не осталось и следа. На душе опять стало неспокойно. Уже снова начали выстраиваться в голове бесконечные столбцы цифр.

Он уже заканчивал, когда ему понадобилась отвертка. Она была под сиденьем. Гриша полез туда, и вдруг его взгляд остановился на резиновом коврике под пассажирским сиденьем. Точнее, не на самом коврике, а на предмете, который лежал на коврике. Это была черная кожаная сумочка-визитка с ручкой-петелькой, какие иногда носят мужчины.

В эту минуту ничего оптимистичного в голову Грише прийти не могло. От судьбы он ждал только еще одной пакости. Поэтому первой мыслью было: «Бомба!»

Действительно, лучше не придумаешь. Его недавний пассажир, конечно, сам тоже, как и его преследователи, был гангстером. И чтобы не оставлять лишнего свидетеля, решил взорвать его, ко всем чертям. Бомба, наверное, с часовым механизмом...

Гриша закрыл дверцу и отошел на несколько метров. Если эта штука действительно собирается взорваться, то... что же делать тогда? Идти в полицию? Вон на углу как раз стоит коп и уже, кажется, поглядывает в сторону Гриши. Такой типично американский коп, наглый и непременно в темных очках. Полиции нужно будет рассказать все, что с ним сегодня приключилось, — и про пассажира, и про погоню, и про гангстеров. И про пятьсот долларов, которые он полу...

Черт побери, нет уже никаких долларов! Были, да сплыли!

Гриша вспомнил о своей безвозвратной потере, и у него на глаза навернулись слезы. Это надо же! Надо жо было ему заехать в этот бандитский Бронкс и еще остановиться именно там, где его нашли латины...

Короче говоря, полицейскому придется рассказывать слишком много. Мозги у того просто не выдержат. Они, блюстители порядка, везде одинаковые. И в Америке их тоже нужно девять человек, чтобы вкрутить лампочку — один, стоя на столе, держит, четверо вращают стол по часовой стрелке, п другие четверо идут в обратную сторону, чтобы у первых не закружилась голова. Так что он, скорее всего, не мудрствуя лукаво, арестует Гришу и посадит в кутузку. А машину отбуксируют на пустырь и там уже будут разбираться, что именно лежит в этой сумочке. Скорее всего, после этого от Гришиного «каприса» останутся рожки да ножки.

Л если еще там никакая не бомба...

Нет, решил Гриша, в полицию обращаться нельзя. Загребут ни за что ни про что.

Значит, ждать. Если через час не взорвется, то можно открыть эту сумочку. Конечно, тоже есть риск. Но что делать? Можно палкой поворошить...

И тут до Гриши дошло, что если там действительно бомба и если она все-таки взорвется, то машина, его надежнейший «шевроле каприс классик» тоже погибнет.

Нет, этого не будет, уверил себя Гриша и решительно открыл дверь своего орудия производства. Будь что будет! Была не была! Помирать, так с музыкой!

Гриша огляделся по сторонам и неумело перекрестился. Потом решил прочитать старую молитву, которой его учила бабушка. Но, кроме «Шма Исраэль», ничего не вспомнил. Он вздохнул и потянулся к сумочке. Осторожно взял ее.

Сумочка была довольно легкой. В такой вряд ли могла лежать бомба. По крайней мере, исходя из Гришиных понятий о бомбах.

Теперь надо было расстегнуть «молнию». Это был самый ответственный момент. Гриша схватился за металлический язычок и потянул.

Конечно, там не было никакой бомбы. Зато лежало кое-что поинтереснее.

Кошелек.

Гриша щелкнул кнопкой. И возблагодарил Бога. В нем были деньги. Судьба решила под конец преподнести ему сюрприз.

Денег было много. Две тысячи сто долларов! Гриша долго не мог поверить своему счастью. Нет, все- таки фортуна улыбнулась Грише Резнику.

Кроме кошелька в сумочке лежала записная п книжка, которую Гриша сначала хотел выбросить, и потом, неизвестно зачем, положил в бардачок. Ничего интересного не было в этой книжке. Только какие-то цифры, цифры, цифры...

27 сентября 1997 года

11 часов 30 минут по восточному времени США

Нью-Йорк

В Нью-Йорке, как и во многих крупных городах мира, много красивых женщин. Здесь прямо на улице попадаются и зеленоглазые дочери выходцев из Ирландии, чья кожа по цвету напоминает молоко, и великолепные латиноамериканки, которых хоть сейчас снимай в роли Кармен, прекрасные арабки с огромнейшими глазами, малазийки с глазами-щелочками, но сложенные, как греческие богини. Негритянки с точеными фигурами. Словом, в Нью-Йорке есть на кого посмотреть. И здесь к этому быстро привыкаешь.

Но все-таки есть женщины, которые и в Нью-Йорке заставляют оглядываться половину прохожих мужчин. Половину, потому что всегда есть пятьдесят процентов стариков и детей, первым из которых уже, а вторым еще ничего не нужно. И та половина, что чуть не выворачивает шеи, оглядываясь на таких красавиц, потом долго вспоминает об этом.

Это была как раз такая женщина. Нежный овал лица, девичий пушок на щеках, и одновременно зрелый и умный взгляд взрослой женщины. Крупные и при этом изящные черты лица. Дерзкие губы, темные глаза, орлиный нос. Брови двумя крутыми дугами. В ее чертах было что-то восточное. Не полная, не худая, ростом, пожалуй, выше среднего, но и не заставляющая стоящего рядом мужчину комплексовать — словом, почти идеал. На такую действительно стоило посмотреть.

Тем более что шла она по самой что ни на есть шикарной улице — Пятой авеню. А публика там умеет ценить женскую красоту!

Она шла, независимо подняв подбородок, не обращая ни малейшего внимания на многочисленные взгляды прохожих мужчин. Да и женщин. Надо заметить, что на Пятой авеню, как, собственно говоря, и во всем Нью-Йорке, все куда-то торопятся, спешат и, даже обратив внимание на женщину, почти сразу забывают об этом мимолетном впечатлении.

Хотя если бы кому-нибудь пришло в голову проследить за ней, его бы наверняка заинтересовали ее странные манипуляции.

Женщина дошла до пересечения Пятой авеню с Пятьдесят девятой улицей, где высилось массивное здание роскошного отеля «Плаза». Прошла мимо больших дверей с дежурившим у них швейцаром в черно-красной ливрее, перешла улицу и остановилась у витрины небольшого магазинчика готовой одежды. Постояв у него примерно с полминуты, она повернулась и пошла в противоположную сторону. На этот раз она не стала переходить Пятьдесят девятую улицу, а повернула за угол, где снова остановилась у одной из витрин. Здесь она стояла немного дольше, примерно минуты полторы. Потом, дойдя до конца квартала, она снова перешла улицу и зашла в маленький бар. Там она заказала джин- тоник и, отхлебнув несколько глотков, через несколько минут удалилась в дамский туалет.

Из туалета она так и не вышла.

Спустя 15 минут

Номер отеля «Плаза»

Энн Хопкинс, младшая горничная отеля «Плаза», открыла номер в самом конце коридора шестнадцатого этажа, зашла внутрь и втащила за собой пылесос. В руках у нее была пачка свежего белья. Энн предстояло убрать номер и подготовить его к заселению.

Что-то напевая, она положила белье на кровать и вставила штепсель пылесоса в розетку. Номер был большой — полулюкс, так что работы предстояло много. Оставить в номере хоть пылинку, хоть какую-нибудь крошку было совершенно исключено — в отеле за этим смотрели очень строго. И, надо сказать, платили соответственно.

Энн уже почти заканчивала пылесосить ковер, когда за ее спиной неслышно открылась входная дверь. «Неслышно» потому, что Энн не могла слышать звук открываемой двери из-за шума пылесоса. Она спокойно продолжала работать, что-то бормоча себе под нос.

И, конечно, очень перепугалась, когда внезапно почувствовала, что ее шею сдавливают чьи-то очень сильные пальцы. Энн хотела закричать, но это ей не удалось. А если бы и удалось, то никто бы не услышал. Все из-за этого чертова пылесоса.

Энн потеряла сознание. И не чувствовала, как те же самые ловкие и сильные руки расстегивают на ней форменное платье, связывают лодыжки и запястья, вставляют в рот кляп...

9 часов утра

Москва,

Фрунзенская набережная

Телефон звенел как сумасшедший. Он у меня старый, массивный, из тяжелого черного эбонита. Сделали его, наверное, еще при Сталине. Поэтому в нем чувствуется основательность — толстая подставка, большая, как в уличном таксофоне, трубка, солидный вес. Ну и звонок, конечно, соответствующий. Пронзительный и оглушающий. Бегемота может разбудить.

Пожалуй, это единственное, что мне не нравится в этом телефоне. Потому что, когда он будит меня по утрам (а это, как вы уже, наверное, заметили, случается довольно часто), спросонья кажется, что голову поместили внутрь царь-колокола. Разумеется, когда он был еще в рабочем состоянии.

Отработанным жестом я нащупал трубку:

Да. Турецкий слушает.

Разумеется, это был Меркулов:

Саша, доброе утро.

Я разозлился не на шутку:

Слушай, Костя, тебе не кажется, что я хоть и служу в бардаке, который в шутку именуется Генеральной прокуратурой, но, как и все граждане, имею конституционное право на сон. И, заметь, ты его систематически нарушаешь. Я буду жаловаться. В ООН! В комиссию по правам человека!

Ну ты же знаешь, Саша, зря я тебе звонить не буду. Охота была...

Хм... Как знать. Что, опять мне поручают неразрешимое дело?

Меркулов вздохнул:

Да нет. Это все то же.

Насчет убийства Сереброва?

Теперь уже двух убийств.

Я резко сел на кровати.

Что?!

Да, Саша. Сегодня утром убили Старевича.

Вот и не верь после этого в интуицию. Я же говорил, что до конца еще далеко!

Где это случилось?

У него на даче. Труп обнаружила жена. Убили, судя по всему, еще вчера.

Вот почему у него не отвечал телефон! Какой же я осел!

Где находится дача? Я немедленно выезжаю.

В Калчуге. Это недалеко от Барвихи. Сам не найдешь. Я тебя буду ждать через два часа на повороте с Рублевки.

Через полтора.

Не успеешь. Через два.

Он вздохнул и добавил:

Торопиться уже некуда.

Я вскочил с постели и, натягивая брюки, заорал:

Ира, готовь кофе! Срочно!

Интересно, когда это тебе надо было не срочно? — проворчала Ирина из кухни.

12 часов по восточному времени США

Нью-Йорк,

номер отеля «Плаза»

Жора Мунипов готов был кусать локти от досады. Это же надо умудриться посеять самое главное. То, ради чего он летел в Америку. Сначала обходными путями он добирался до Шереметьева, потом всю дорогу боялся, что они достанут его в самолете. А потом, когда он уже было подумал, что все позади, началась эта дурацкая погоня. И как они обо всем пронюхали? Он чуть было не умер от страха.

Если бы не этот таксист, не было бы уже Жоры Мунипова на белом свете.

В Нью-Йорк он приезжал не в первый раз. В основном, конечно, по делам своего брата, Валеры. Но по разным закоулкам, по которым ему пришлось удирать от погони, ему до этого ходить не приходилось. Преимущественно Жора видел центр Нью-Йорка, причем в основном из окна автомобиля Валеры. Поэтому втройне удивительно, как это ему удалось сориентироваться и уйти от банды головорезов, преследующих его по лабиринту грязных улиц Нижнего Бронкса. Видимо, помогло детство, проведенное среди кривых закоулков старой Астрахани. Как бы там ни было, от погони Жора ушел...

Но то, что обнаружилось потом, свело на нет все усилия. Жора чуть не взвыл, обшарив все карманы, все отделения своей сумки, переворошив все свое белье. Записной книжки не было.

Лучше бы они его убили.

Жора бухнулся в глубокое кожаное кресло, взял с журнального столика коробок спичек с золотой надписью «Plaza» и закурил. Обронить книжку он мог только в такси или на улице, когда удирал от пюих преследователей. Если случилось второе, то она либо безвозвратно потеряна, либо попала в руки... нет, об этом лучше не думать. Первый вариант все-таки не так безнадежен. А вообще, разыскать этого таксиста не так уж трудно. Марку машины он запомнил, рожу таксиста тоже. Если он сел в его машину в аэропорту, то, значит, таксист обязательно появится там снова. Они обычно регулярно бывают на одних и тех же местах.

Жора встал с кресла и потянулся. Нет, все не так уж и плохо. Терпимо, скажем так.

Он поднял трубку. Нужно было позвонить Валере. Сообщить, что приехал, рассказать о случившемся... Жора покрутил трубку в руках и снова опустил на рычаг. Нет, звонить пока незачем. И рассказывать Валере о пропаже книжки не надо. Звонить он будет, только когда разыщет книжку. А он обязательно разыщет ее.

Хорошо еще, что не потерял кредитные карточки. А то бы не удалось даже в гостинице поселиться. Ведь ему строго-настрого было запрещено контачить е лишними, а тем более с незнакомыми людьми.

Жора включил телевизор и стал нажимать кнопки пульта дистанционного управления. Программ уйма, штук семьдесят, если не больше, а смотреть нечего. Или новости, или реклама. Прямо как у нас. В конце концов Жора наткнулся на «Терминатора-2». Конечно, жалко, что на английском языке. Ну что поделаешь— Америка... К тому же «Терминатора» он знал почти что наизусть. Так что можно было обойтись и без перевода.

Вдруг в дверь постучали.

Жора вздрогнул, напрягся. Если они его нашли... Он зарегистрировался на свое имя. А что было делать? Администратор моментально определил русского и потребовал паспорт, хотя это и было против американских гостиничных правил. А потом еще долго и придирчиво изучал въездную визу.

Он встал и осторожно подошел к двери. Приложил ухо к полировке, прислушался. Вроде тихо. Как и должно быть. Вряд ли они станут устраивать шум. Что делать? Убегать через балкон? Можно, конечно. Но тогда он выдаст себя с головой. И администрация отеля будет знать, что «этот русский» чего-то очень опасается. Это не входило в планы Жоры. Эх, жаль, нет пистолета... Может, все-таки позвонить? Нет, тогда он завалит все дело.

Поразмыслив несколько секунд, он решил, что, по крайней мере, надо узнать, кто стоит за дверью.

Кто там?

Хелло, — донеслось из-за двери. Голос был женский.

У Жоры отлегло от сердца. Слишком хорошо он знал своих противников. Не стали бы они здороваться по-английски. Да еще такими приятными голосами.

Жора приоткрыл дверь и совершенно успокоился.

На пороге стояла симпатичная горничная с охапкой постельного белья в руках. На носу у нее поблескивали плоские стекла круглых очков. Губы горничной расплылись в американском «чи-изе» от уха до уха. Увидев Жору, она что-то быстро залопотала. Поскольку познания Жоры в английском ограничивались несколькими общеупотребительными словами, он ничего не понял. Но по тому, что горничная все время показывала на то, что было у псе в руках, он все-таки понял, что она хочет.

A-а, белье менять? Ну заходи.

Впустив горничную, он на всякий случай запер дверь. И снова опустился в кресло. Шварценеггер как раз удирал от суперробота, который только что заново материализовался из кучи маленьких льдинок.

«А ничего телка. Симпотная. Кого-то она мне напоминает... — лениво подумал Жора, поглядывая то на горничную, то на экран, — может, познакомиться, сводить в ресторан?»

Горничная, заметив, что он поглядывает в ее сторону, стала еще проворнее застилать огромную кропать, на которой свободно могли бы поместиться человек шесть. А не то что двое.

«Нет, не до этого сейчас, — с чувством ответственности решил Жора, — сначала дело, а потом можно и за местных баб взяться».

И он окончательно уставился в телевизор. Через полминуты «Терминатор» так захватил его, что он п думать забыл о какой-то горничной. И поэтому очень удивился, почувствовав на своем затылке холодный металлический предмет, который ни с чем по спутаешь.

Не двигайся, — сказала горничная на чистейшим русском языке, — сразу же мозги вышибу.

«Сука», — только и подумал Жора. А больше ничего думать не стал. Потому что думать было некогда. Требовалось действовать.

Ты же все равно стрелять не будешь, — сказал он, чтобы оттянуть время.

«Горничная» только хмыкнула.

Ты в этом уверен?

Уверен.

Почему это?

Сюда же вся гостиница моментом сбежится, — продолжил Жора.

Не сбежится. У меня волын с глушителем.

«Волын, — подумал Жора, — я такие слова только в песнях Розенбаума и слыхал. Неужели эта девчонка уголовница? »

Так, — скомандовала псевдогорничная, — теперь руки назад. За спинку кресла.

Жора послушно выполнил приказ и почувствовал, что она ловко связала ему запястья.

Это чтоб не баловался, — объяснила она, — а теперь давай колись, где книжка?

Жора знал, что этот вопрос обязательно последует. И мстительно ответил:

А нету!

Ствол пистолета больно ткнулся в затылок.

Ты давай мне тут не лепи. Быстро дыру в башке сделаю.

Да нету у меня книжки. Потерял...

Она обошла кресло и так звезданула Жоре в лоб рукояткой своего «тэтэшника», что перед глазами поплыли красные и синие круги.

Жора успел заметить, что она сняла очки. В ее глазах была какая-то дикая ярость. Такая, что Жора просто-напросто испугался. И снова подумал, что где-то он уже ее видел...

Теперь пистолет опять был приставлен к виску.

Я жду, — грозно проговорила она.

Да нету, — взмолился Жора, и у него из глаз брызнули слезы, — нету книжки. Скажите спасибо своим молодцам. Выронил, когда убегал.

Не лепи горбатого, если бы ты выронил книжку. то ребята это бы заметили. Подняли бы и не бегали за тобой по всему городу. На хрен ты кому нужен! Говно зеленое!

Ну, значит, в машине выронил. Когда выбегал.

Ответом был еще один страшный удар. На этот раз она надела на руку стальную пластину с прорезями для пальцев. Такой изящный дамский кастет. Жора почувствовал, как отвратительно хрустнула его челюсть и по подбородку потекла кровь.

— Да честно потерял! — Он еле-еле говорил. Слепы стискивали горло. — Нету, сам думаю, как бы того таксиста разыскать!

— Ладно, посмотрим среди шмотья.

Она двинула его еще раз, так, для острастки. Потом отошла и, время от времени поглядывая обливающегося кровью и слезами Жору, стала рыться в его сумке. Переворошив все вещи, она по очереди открыла ящики стола, залезла в шкаф, подняла матрас.

Книжки не было.

— Значит, на себе спрятал, — пробормотала она и снова подошла к Жоре.

Одной рукой приткнув пистолет к голове Жоры, она методично обыскала его одежду. Выкинула из карманов паспорт, кредитки, мелкие доллары. Даже заглянула в туфли и оттянула резинки носков. Потом, явно глумясь, положила руку ему на ширинку.

— А теперь посмотрим, какой ты мужчина, — сказала она со смехом, — смотри, заорешь — сразу в башку пулю получишь.

И изо всех сил сжала пальцы.

Конечно, Жора, несмотря на нечеловеческую боль, не стал кричать. Он только тихо завыл сквозь кровоточащие губы.

Ну-ка, — псевдогорничная сжала еще сильнее, — что за таксист?

Не зна-аю. Русский. Москвич бывший.

Это он сам тебе сказал?

Да-а-а, са-а-ам!

Москвич, — задумчиво переспросила она, продолжая сжимать пальцы, — а зовут как?

Не знаю, честное слово, — проговорил Жора, стараясь вложить в свои слова всю искренность, отпущенную ему от природы.

На карточке на стекле что написано было?

Не по-омню. Кажется, Резник.

Редкая фамилия среди эмигрантов, нечего сказать, — пробурчала она, — имя как?

Слезы градом катились по Жориному лицу.

Имя! Вспоминай живо.

Она надавила еще сильнее. Боль была такая, что Жора нечеловеческим усилием воли напряг память и все-таки вспомнил имя таксиста.

А-а-а! Не помню... Резник... Григорий, кажется.

Ну вот видишь, сразу память появилась. Какая машина у него была?

А хрен ее знает. Я в них не разбираюсь.

Цвет?

А-а-а-а!

Цвет, пидор гнойный!

Желтый!

Здесь все такси желтые. Ну ладно, ребята видели...

Наконец она убрала руку.

Жора даже не успел почувствовать облегчение, когда его мозг пронзила острая вспышка боли. Он не услышал тихого щелчка за спиной. Все кончилось в одну стотысячную секунды.

Рука Терминатора медленно исчезала в расплавленном металле...

10 часов 30 минут

Подмосковный поселок Калчуга

Дача у Старевича была что надо. Трехэтажный каменный домина, похожий на средневековый замок, с башенкой и большими створчатыми окнами. Рядом со входом, вернее, надо бы назвать это более солидно, «подъездом», находились железные ни рота подземного гаража. А за домом виднелась сетка, по всей вероятности, огораживающая теннисный корт.

В общем, судя по всему, Старевич, как и его бывший друг по команде, а ныне, если судить по милицейским рапортам, злейший враг, тоже не бедствовавал.

По дороге Меркулов успел обрисовать ситуацию. Сегодня рано утром, часов в семь, жена Старевича приехала из Москвы и сразу же обнаружила труп своего мужа. Он лежал в гостиной на первом этаже. Стреляли из окна. Пуля пробила стекло и попала Старевичу в затылок. Ни гильзы, ни каких-либо следом обнаружить не удалось. Вот, собственно, и все.

Пойдя в дом, я увидел все своими глазами. Труп не жал ничком, широко раскинув руки. Старевич mi поминал Сереброва — та же непомерная полнота бывшего спортсмена, тот же двойной подбородок. Только Старевич был совершенно лыс. А те волосы, что еще оставались у него на затылке, слиплись от запекшейся крови. В крови был и ковер, устилавший пол в гостиной. Должно быть, он промок насквозь.

Гостиная была большая, обставленная хорошей мебелью. По стенам, на маленьких столиках, на пианино — словом, везде стояли кубки. Их было видимо-невидимо. Самых разных форм и цветов. А там, где не стояли кубки, находились грамоты в рамках и медали на лентах. Их тоже было полно.

Что и говорить, спортсмен он был заслуженный. В пятнадцать лет я бы, наверное, все отдал, чтобы попасть в гостиную к самому Старевичу. А вот сейчас гляжу на все это великолепие, и мне ни холодно ни жарко.

По комнате расхаживал эксперт-криминалист из ГУВД, то и дело щелкая фотоаппаратом со вспышкой. Двое экспертов посыпали все вокруг дактилоскопическим порошком, а потом орудовали колонковыми кисточками в поисках отпечатков пальцев. Над телом колдовал судмедэксперт. Судя по всему, он еще не определил причины смерти, а тем более не составил заключение. Хотя чего тут гадать — и так ясно, что именно он напишет. «Смерть наступила вследствие огнестрельного повреждения, нанесенного в область затылка...». Ну и так далее. Если у человека в голове дыра, не надо быть семи пядей во лбу, чтобы понять, от чего именно он умер. Гораздо важнее будет следующий этап — когда извлекут пулю. Тогда уже можно будет сделать хоть какие-то выводы.

В углу сидели понятые — двое испуганных стариков, видимо, соседи. Посмотрев на их крайне заинтересованные, даже азартные лица, я подумал, что к концу дня, скорее всего, жители поселка будут знать малейшие подробности происшедшего.

Судя по аккуратной дырке в оконном стекле, стреляли всего один раз. И сразу наповал. Это мог быть только профессионал высокого класса — ведь гораздо легче выстрелить два или больше раз, чтобы знать наверняка, что жертва не выживет. А тут, если, конечно, это было заказное убийство, киллер должен быть на сто процентов уверен, что убил. А значит, хотя бы посмотреть на результаты выстрела. Это лишнее время и, соответственно, опасность. Правда, с другой стороны, после такой раны в затылок мало кто выживет...

Судмедэксперту уже удалось извлечь пулю.

Из какого оружия стреляли на первый взгляд, как вы думаете? — спросил я у доктора, который держал пинцетом маленький окровавленный и деформированный кусочек металла.

Ответил не врач, а один из экспертов. Он покачал головой:

Трудно сказать сразу. Видимо, стрелявший находился на достаточно большом расстоянии. Пуля пробила затылок, прошла мозг и застряла на выходе из лобной кости. Если бы не это, извлечь ее нам бы не удалось. Пуля довольно сильно деформировалась. На первый взгляд калибр около пяти с половиной миллиметров. Пуля не боевая. Скорее псего, охотничий карабин. Типа «Сайга» или «Тигр».

Странно. Нетипичное оружие для убийства. Чем таскать с собой такую бандуру, легче положить в карман «тэтэшник». Хотя из пистолета с такого расстояния трудно попасть в цель.

Грязнов, естественно, тоже был тут. Как только я вошел, мы с ним обменялись выразительными взглядами. Мол, эх, опоздали... Кстати, Меркулов не знает, что еще вчера я узнал о связи Сереброва и Старевича. Сказать ему сейчас? Я подумал и решил это сделать потом. У Кости был такой серьезный вид...

Вместо этого я решил побеседовать с женой Старевича, которая сидела в углу, время от времени прикладывая смятый платок к красным от слез глазам. На вид ей было далеко за пятьдесят.

Ада Сергеевна, — ее имя и отчество мне сообщил Грязнов, — я старший следователь по особо важным делам Генеральной прокуратуры. Моя фамилия Турецкий...

Она чуть вздрогнула и подняла на меня глаза. Несмотря на трагичность момента, я увидел в них интерес.

Я слышала о вас. — Голос ее был очень слаб. — И рада, что именно вы будете расследовать причины убийства моего мужа...

Батюшки! Неужели я становлюсь знаменитым?!

Последние слова потонули в рыданиях. Вот к чему я никак не могу привыкнуть. Труп — он и есть труп. С годами к виду смерти привыкаешь. Душа на небесах или еще где-нибудь, где ей положено быть. А тело здесь. И дело тоже здесь. То есть дело, которое нужно расследовать. Все это работа. Обычная работа. А вот когда видишь страдания близких убитого, погибшего или умершего... Нет, к этому, наверное, никогда не привыкнуть.

Ада Сергеевна, надо успокоиться и постараться ответить на наши вопросы. Чем больше у нас будет информации, тем больше вероятности, что мы найдем убийцу.

Она еще пару раз шмыгнула носом и, надо отдать должное, быстро взяла себя в руки.

Да, я готова. Но меня уже допрашивали.

Я усмехнулся.

Это не допрос. Просто я хочу поговорить с вами. Сейчас, во всяком случае. Допрошу я вас позже. Может быть, и не один раз. А сейчас просто побеседуем.

Следователи всегда так говорят.

А вы часто общаетесь со следователями? — удивился я.

Нет, конечно. Но в кино следователи всегда говорят, что это не допрос, а просто беседа. А потом получается, что именно допрос.

Эх, Ада Сергеевна, — грустно вздохнул я, — если бы в жизни все было, как в кино...

Ну ладно. Задавайте ваши вопросы.

Скажите, у вас есть какие-нибудь подозрения? Были у вашего мужа враги или недоброжелатели? Завистники, наконец?

Она передернула плечами.

Вы понимаете. Валя занимал такой пост... У начальника всегда есть недоброжелатели. Начиная от замов, которые метят на его место, и кончая тренерами команд, которых не допустили в Высшую лигу. Но чтобы кого-то подозревать... Нет, я не знаю.

Другого ответа я не ожидал. Этот вопрос всегда служит чем-то вроде вступления. Ну ладно, пойдем дальше.

Какие у вашего мужа были отношения с Владимиром Серебровым?

Ада Сергеевна подняла брови.

С Вовой? Они дружили всю жизнь. Вы, конечно, не помните, вы еще мальчик...

Я усмехнулся про себя. «Мальчик».

Прекрасно помню. Они были кумирами моего детства.

И не только вашего, — с гордостью в голосе сказала она, — они были кумирами всей страны. Можно даже сказать, на их примере выросло целое поколение.

Она смахнула слезинку. Этот жест мне показался каким-то театральным. Или я ошибаюсь?

А как они дружили! В свое время это была дружба, о которой ходили легенды. «Три С» их называли. Одна из лучших троек нападающих в сборной Советского Союза за всю историю.

Она умолкла, только покачивая головой.

А в чем выражалась эта дружба в последнее время?

Ада Сергеевна внимательно посмотрела на меня.

Я понимаю, что вы имеете в виду. Конечно, вчера Вова, сегодня Валя... Мы и опомниться не успели. Он был потрясен. Я имею в виду Валю. Просто потрясен. Я его не видела, он всегда уезжает в пятницу вечером на дачу. Прямо с работы. Но когда он позвонил, у него был такой голос...

Какой?

Ну не знаю... Потрясенный.

Она опять заплакала. А я отметил про себя, что Старевич, по-видимому, был на даче один почти сутки. А может, не один?

Когда вы с ним созванивались?

Часов в восемь. Может, в начале девятого. Я уже рассказывала вашему...

Она показала на Грязнова.

В доме еще кто-нибудь был кроме него?

Н-нет. Иногда приходит женщина убираться и готовить, но обычно она приходит по средам и...

А у него не было охраны? Все-таки должность...

Его охранял шофер. Сережа Ермолин. А здесь, на даче, — нет. Но тут место спокойное. Обычно Валя отпускал его домой. Скорее всего, так было и на этот раз. И потом, этот участок охраняется. Вы же проезжали мимо ворот.

Да, действительно, большой участок, на котором находилось несколько дач, был обнесен легкой оградой из сетки-рабицы. А в сторожке у распахнутых ворот дремал хлипкий старичок в камуфляжной форме.

Значит, последний раз вы говорили с ним в восемь или начале девятого?

Да.

И больше сюда не звонили?

Нет. Мы договорились, что я приеду с утра. Я и приехала. И вот...

И все-таки вернемся к Сереброву. Были ли какие-то перемены в их отношениях?

От Ады Сергеевны не ускользнула моя настойчивость в отношении Сереброва. Она пожала плечами.

А у кого в последние времена не изменились отношения? Когда все в стране так круто поменялось. Это вам, молодым, легко приспособиться к новому, не то что старикам...

Ну, ваш муж был не таким уж стариком, — заметил я.

Да, вы правы, — сказала она, и из ее глаз снова брызнули слезы.

Я мысленно отругал себя за бестактность. Пришлось ждать, пока она успокоится.

Я понимаю вас... простите, как к вам обращаться?

Меня зовут Александр. Можно просто Саша, учитывая разницу в возрасте.

Нет уж, пожалуйста, и отчество.

Борисович, — ответил я неохотно. Ненавижу эту официалыцину.

Так вот, Александр Борисович, я понимаю, что причину убийства Вали вы видите прежде всего в его деятельности. Федерация хоккея действительно непростая и необычная организация. Эта организация всегда была на особом положении, начиная с советских времен. Вы знаете, какое значение раньше придавали спорту. Не то что сейчас. Раньше хоккей курировался на самом высоком уровне. И эти связи, несмотря ни на какие перемены, сохранились. Так что здесь затронуты и «низы» и «верхи». Здесь всякое может произойти...

Что, например? — перебил я.

Мне показалось, что она немного пожалела о том, что сказала. Хотя вроде бы ничего особенного в ее словах не содержалось. Ада Сергеевна чуть повела подбородком, что означало «всему свое время», и продолжала:

Здесь свои интриги, впрочем, как и в любой организации. То же самое можно сказать и об Олимпийском Комитете, председателем которого был

Вова. И окажись я на вашем месте, связь между этими двумя убийствами казалась бы мне несомненной. В конце концов, друзья, оба руководители спортивных ведомств...

Вот именно.

Но вы, Александр Борисович, не учитываете тот факт, что они не были связаны по работе. У них были совершенно разные сферы применения: Не говоря уже об отсутствии деловых контактов. Уж мне это доподлинно известно.

Она посмотрела мне прямо в глаза, словно пытаясь определить мое отношение к ее словам. Хорошо, что я умею делать абсолютно нейтральный вид. Ни да ни нет. Это иногда очень помогает.

Она продолжала:

Да, в последнее время они реже встречались. Но это происходило только от недостатка времени. Только от недостатка времени.

Значит, вы не можете предположить, что у них могли быть общие враги?

Она покачала головой.

Скажите, Ада Сергеевна, а Валентин Петрович часто посвящал вас в свои дела?

Она высокомерно усмехнулась.

То есть вы хотите сказать, что я не слишком компетентна в делах мужа? Нет, это не так. Он всегда рассказывал мне практически все, что происходило там. Кроме того, я часто сопровождала его в командировках — так повелось еще с тех лет, когда он был действующим игроком. Мы же с ним поженились в начале семидесятых... И я имела возможность сама в какой-то мере изучить мир спорта.

Ну и как он?

Кто?

Ну этот... мир спорта, — я решил сыграть дурачка, за которого, впрочем, она меня, видимо, и принимает, — какой он — доброжелательный, подлый, какие там люди? Вы понимаете, Ада Сергеевна, я сам далек от спорта, но, чтобы раскрыть преступление, необходимо хотя бы представлять себе, что это такое.

Как вам сказать? — она закатила глаза и сделала рукой жест наподобие тех, что делают оперные певицы в начале арии. — Он разный. Там много и подлости, но много и благородства. Очень много. Гораздо больше, чем подлости. Взять того же Протасова, их бывшего тренера. Это же золотой человек.

Я слышал, он живет где-то неподалеку?

Да, в двух шагах. Это ведь он выбил этот участок для Спорткомитета в свое время.

Мне почему-то казалось, что Ада Сергеевна знает очень важные вещи, касающиеся сегодняшнего, а может, и вчерашнего убийств. Хотите верьте, хотите нет, но интуиция — это дело наживное. То есть приходит с годами. И, как мне кажется, в какой-то степени я ее, интуицию эту, нажил. Словом, интуиция подсказывала мне, что Ада Сергеевна что-то знает. Но рассказывать не хочет. Поэтому на мои вопросы отвечает неконкретно. Отсюда и театральные интонации.

Я уже собирался было «нажать» на Аду Сергеевну, то есть предъявить ей милицейские рапорты и попросить прокомментировать, когда она вновь заплакала. Нет, сказал я себе, нельзя «нажимать» на женщину, у которой только что убили мужа. Даже если тебе кажется, что она что-то знает и скрывает.

И все-таки я решил задать ей еще один прямой вопрос:

Федерация хоккея занималась какой-либо финансовой деятельностью?

Но напрасно я надеялся на искренность. Ответ был в стиле предыдущих.

Финансы... — грустно улыбнулась она, — кто сейчас ими не занят? Время, когда можно было жить идеалами, давно и безвозвратно прошло. Конечно, и в Федерации хоккея занимались какими-то коммерческими делами. Но не Валя. Он был такой безалаберный...

Нет, от нее можно чего-то добиться только упорным трудом. Конечно, хуже всего разговаривать со вдовами, но другого выхода не было.

Ада Сергеевна, как я уже говорил, мне необходимо будет встретиться с вами еще раз. Завтра.

Конечно, Александр Борисович. Думаю, у меня завтра будет напряженный день. И вы со своими вопросами прекрасно впишетесь. Хотя, как видите, сообщить я могу немного...

И она улыбнулась самой невинной улыбкой, которую только я видел в жизни.

И все-таки, Ада Сергеевна, я прошу вас хорошенько подумать, кому из знакомых или сослуживцев ваш муж мог перейти дорожку.

Она согласно кивнула.

Понятное дело, я изложил на бумаге все, что удалось узнать у Ады Старевич. Хотя узнать удалось немного...

Потом приехали родственники Старевичей, и она стала принимать соболезнования, что-то рассказывать, снова плакать. Может быть, это и выглядит кощунственно, но меня не покидало ощущение, что она делает все это не очень искренне. Или у меня уже развивается следовательская паранойя?

Вернулись наши оперативники, которые опрашивали соседей. Нет, никто ничего не слышал, ничего не видел, ничего не знает. Ожидать чего-то другого было бы наивно. Никого нет пугливей соседей, рядом с домом которых произошло убийство.

За окном действительно не было и не могло быть никаких следов. Сплошные цементные плиты. Причем, чтобы дойти до забора или до ворот, убийце не требовалось пересекать газоны, клумбы и тому подобное. Везде были такие же цементные дорожки.

Надо сказать, как и в случае с Серебровым, не нашлось буквально ничего. То есть абсолютно ничего. Ни оружия, которое киллеры обычно бросают на месте преступления, ни отпечатков подошв, ни окурков на худой конец. Шерлок Холмс сразу бы отказался от такого дела. Эркюль Пуаро убежал бы в свой Париж. Мисс Марпл сделала бы вид, что занята вязанием. И только я, Александр Турецкий, не могу отказаться. И должен рыть носом землю в поисках преступника. Хотя и не считаю себя умнее всех вышеуказанных персонажей.

Я два раза обошел вокруг дома и не обнаружил ничего интересного.

Тут ко мне подошел Грязнов.

Ну что, какие будут соображения? — спросил я только для того, чтобы предвосхитить его точно такой же вопрос. У меня-то в голове ровным счетом никаких соображений не наблюдалось.

Грязнова я знаю очень хорошо. Так хорошо, что по выражению его глаз могу определить, что варится в его котелке. И тут мне показалось, что доблестный МУР опять на высоте. Что-то Вячеславу Ивановичу все-таки удалось откопать.

—Ты, Слава, сияешь, как медный таз. Давай колись, что нашел.

Грязнов по своей привычке хитро усмехнулся:

Да ничего особенного. Так, по мелочам...

Любит он вытянуть из человека все жилы!

Грязнов, хватит... — Что я сказал дальше, воспроизводить не буду. Среди читателей могут быть и дамы. То есть я сильно на это надеюсь!

Ну, во-первых, Саша, если ты заметил, ребята из экспертно-криминалистического управления сегодня те же самые, что и вчера, на убийстве Сереброва. Так что нам повезло, а то ждать предварительных результатов пришлось бы несколько дней минимум.

Так!

Они определили, что на первый взгляд пули вчера и сегодня... То есть вчера утром в Лужниках и вечером здесь, в Калчуге, были выпущены из одного и того же оружия. Форма пуль и характер насечек от ствольной нарезки совпадают. На первый взгляд, конечно. Последнее слово скажет баллистическая экспертиза.

И он победоносно посмотрел на меня.

Ну я с самого начала что-то подобное предполагал, — сказал я, пожимая плечами. — Ясно, что убийства связаны между собой. Но это, согласись, нахальство — в один день и из одного оружия... Это наводит на мысль, что и убийца тот же самый.

Грязнов кивнул.

— Ориентировочно Старевича застрелили между девятью и одиннадцатью часами вечера. Примерно через двенадцать часов после Сереброва.

Ну, этого времени хватит, чтобы доехать от Лужников до Калчуги, — иронически заметил я.

Да, даже с избытком, — серьезно и многозначительно произнес Грязнов и полез в карман за сигаретами.

Прикуривал он целую вечность. Я так разволновался, что тоже решил покурить, и пока вынимал сигарету из пачки, сломал две штуки.

Не сори, Турецкий. Не имей такой привычки.

Грязнов выпустил изо рта густую струю дыма и

продолжал:

Ты помнишь, с какого расстояния стреляли в Сереброва?

С большого, до той хрущевки метров сто — сто пятьдесят.

Вот. А теперь скажи, Саша, ты веришь, что кое-какие вещи я могу определить и без баллистической экспертизы?

Я переминался с ноги на ногу:

Ну верю, верю. Не томи, Грязнов!

Этот змей еще раз с удовольствием затянулся и продолжил:

В случае с Серебровым пули не прошили грудь и череп насквозь, а застряли в теле. У Старевича произошло приблизительно то же самое. Вывод: стреляли примерно с одинакового расстояния. Ну, может, здесь киллер находился ближе — учитывая погрешность, стекло, которое пуле пришлось пробить... Точно установит экспертиза. Но в общем, я думаю, что мои выводы верны.

Ну и что?

А то. По моим расчетам, стреляли во-он оттуда. Посмотри.

Метрах в ста от дома находился высокий глухой забор из бетонных плит.

То есть ты хочешь сказать, что киллер забрался на забор снаружи и произвел выстрел?

Именно. Больше стрелять неоткуда. И соответственно там и можно найти какие-либо следы. И если ты не возражаешь, мы сейчас туда и отправимся.

Грязнов оказался совершенно прав. Правда, никаких следов пороха или гильзы мы не нашли. Но рядом с забором четко отпечатались следы автомобильных протекторов. Совсем свежие.

Интересно, — почесал в затылке Слава, — зачем он подъехал так близко? Его же могли заметить.

Он показал на соседнюю дачу.

Сейчас уже быстро темнеет. Хотя профессионал все равно не стал бы так рисковать. Может, это отпечатки другой машины?

Непохоже...

Несколько секунд мы молчали, пока мне в голову не пришла разгадка.

Смотри, Слава. Забор совершенно гладкий и высокий. Залезть на него не так уж просто.

Ну!

Неужели киллер стал бы возиться со стремянкой или еще чем-нибудь? Гораздо удобнее подогнать машину прямо к забору и встать на крышу или, скажем, на раму окна. А потом сразу заскочить в кабину и быстро убраться с места преступления.

Грязнов восхищенно улыбнулся:

Похоже на правду. Надо будет провести следственный эксперимент.

Эксперты быстро сфотографировали участок, сняли гипсовые и полимерные слепки отпечатков покрышек, а потом мы не поленились и подогнали к забору «ГАЗ-31» Меркулова. Выводы в точности подтвердились. Правда, на крышу своей служебной машины нам Костя лазить сразу запретил, но это и не понадобилось. Я встал на раму окна, и забор оказался у меня как раз на уровне груди. Двор дачи Старевича был как на ладони. А главное — я прекрасно видел окно и даже дырку от пули. Лучше огневой точки не найти. Кстати, убийца мог упереться локтями и стрелять как с бруствера.

Все так и есть, — сказал я, спрыгивая на мягкую землю, — стрелять отсюда очень удобно.

Итак, теперь у меня в руках была ниточка. Хоть и тонкая и ненадежная, но все-таки лучше, чем ничего. Мне предстояло всего лишь отыскать машину по отпечатку протектора.

И тут я вспомнил про старика, который спал в сторожке у въезда на участок. Он может пролить свет. Конечно, если не дрых вчера весь день.

Мы с Грязновым проследили борозды, оставленные колесами. Судя по ним, машина въехала на асфальтированную дорожку (по которой, видимо, она сюда и попала), а потом двинулась к воротам.

Когда я подошел к сторожке, старикашка как раз занимался своим любимым делом. То есть спал.

Я бесшумно зашел в сторожку и тронул деда за плечо.

А! Кто! Стреляю! — закричал он, тряся седой бородой, и потянулся к резиновой милицейской дубинке, лежащей на столе, видимо, своему единственному оружию. Конечно, завидев вооруженного дубинкой старика, бандиты моментально разбегутся во все стороны!

Спокойно, — сказал я, подсовывая ему под нос свою красную корочку.

На людей старшего поколения удостоверения с гербом оказывают магическое действие. Старик вскочил и вытянулся в струнку. Видимо, бывший военный.

Я из Генеральной прокуратуры. Следователь по особо важным делам, старший советник юстиции Александр Борисович Турецкий.

Мой чин должен был произвести впечатление. И произвел.

Семенюк Пал Анатольевич. Сторож дачного кооператива ЦСКА! — отрапортовал тот.

Добро, Пал Анатольевич. У меня к вам небольшой разговор.

Слушаюсь, товарищ Турецкий. Присаживайтесь.

Я сел на шаткую скамейку, на которой был разложен зимний тулуп, служащий сторожу постелью. Сам он примостился на табуретке.

Павел Анатольевич, вчера вы дежурили?

А как же? Я работаю двое суток через двое. Позавчера утром заступил — значит, завтра в девять домой. Спать, — улыбнулся он в усы.

Как будто здесь он бодрствует! Этого я деду, конечно, не сказал.

А вчера примерно с восьми до одиннадцати вы никуда не отлучались?

Старик покачал головой.

Обижаете, товарищ... старший советник! Куда ж я денусь отсюдова во время дежурства? Я со своего поста ни на шаг. Да и чего мне, старику, на месте не сидеть? Все время был здесь как штык!

Отлично. Кроме этого еще есть въезд на участок?

Нет, только отсюда въезжають.

И много машин вчера было?

Дед погладил бороду.

Да нет, может, машин пять, может, шесть.

Вы, Павел Анатольевич, наверное, все здешние машины знаете?

Знаю. Как не знать, когда они каждый день мимо ездють.

А незнакомые вчера были?

Старик задумался. А потом как-то стыдливо на меня посмотрел.

Вроде нет, не было... — неуверенно сказал он.

Ну вот. Сбылись мои самые худшие предчувствия.

Сторож наверняка вчера вечером дрых как сурок. Эх, дедуля, если б ты знал, как много от тебя сейчас зависит!

Павел Анатольевич, — поднял я указательный палец, — вы должны помочь следствию. Вспомните, очень вас прошу.

Старик наморщил лоб.

Была вроде какая-то. Я как раз задремал немного... — он виновато закашлялся, — а потом от шума мотора проснулся. Мы-то закрываем ворота в двенадцать, и с этого времени точно могу сказать, кто уехал, кто приехал. Это было... А... программа «Время» еще не началась. Значит, около девяти.

Марку машины запомнили? — спросил я осторожно, боясь спугнуть свою удачу.

А шут его знаеть. Я в этом не разбираюсь, ни к чему мне это. Черная, длинная такая... Солидная машина.

Наша?

Нет, — сторож хитро улыбнулся и добавил: — Тут на наших и не ездють. Только на заграничных.

Он несколько секунд помолчал и добавил:

По телевизору часто показывают такую машину. Правительство на таких ездить, депутаты...

И он беззвучно пошевелил губами, давая, видимо, про себя емкую характеристику пассажирам этих машин...Я все-таки выжал из старика все что мог. Потащил его на Рублевское шоссе и заставил смотреть на проезжающие мимо иномарки. Благо машин, в которых «ездить правительство», там всегда достаточно.Наконец сторож вытянул свой дрожащий узловатый палец:

Вот. Такая машина вчерась была. Только без мигалки.

Палец указывал на черный «Мерседес-600».

18 часов 45 минутМосква,Генеральная прокуратура РФ

Как говорят, главная заповедь следователей — «ищите прецеденты». Но, по-моему, это беспрецедентный случай, когда два убийства в один день имели бы столько общего. Посудите сами: оружие то же самое, патроны тоже. Стреляли с дальней дистанции. Обе жертвы — бывшие знаменитые спортсмены, в настоящее время руководители крупных организаций, связанных со спортом. К тому же раньше оба играли не только в одной команде, но и в одной тройке нападающих...

Кто-то начал отстрел бывших знаменитостей ЦСКА?

Вернувшись в прокуратуру; я поручил Жене Мишину, одному из своих практикантов (надо же его хоть чем-то занять), составить список всех наиболее крупных преступлений, связанных со спортом, за последние полгода. Парнишка попался старательный и минут через сорок принес мне лист бумаги.

Заглянув в него, я прямо-таки присвистнул. Двадцать пунктов, и почти все — убийства. Или покушения на убийства. Люди самые разные. Подбор видов спорта — как на Олимпиаде. Есть любые. Зимние, летние, с мячом, с шайбой, водные и сухопутные. Причем, в основном, убирают крупных функционеров. Скажем, в Нью-Йорке застрелили вице-президента Всемирной боксерской федерации, в Москве — президента Лиги кикбоксинга, и еще кучу вице- и просто президентов, замов, казначеев и председателей. А несколько лет назад, помнится, кокнули председателя Фонда защиты спортсменов с труднопроизносимой грузинской фамилией. Может, с этого все и началось? Защищать стало некому...

Еще один небольшой штрих. Ни одно из убийств раскрыто не было. Примите это к сведению, гражданин Турецкий.

Но шутки в сторону. Если людей, связанных с большим спортом, убивают, значит, это кому-то надо.

Значит, у кого-то, кто обладает большими возможностями, есть интерес в этой области. Ну а какой в наше время может быть интерес? Только деньги.

Деньги.

Значит, спорт у нас, как и все остальное, в загоне, даже российскую сборную иногда одеть не во что, а у всевозможных спортивных лиг, фондов и комитетов денег столько, что из-за них даже устраивают мафиозные разборки с убийствами, стрельбой и кровью. Значит, суммы делятся гигантские.

Тут позвонил Меркулов и прервал мои размышления:

Зайди ко мне, Саша.

Костя сидел за столом и рисовал на листе бумаги геометрические фигуры и тут же заштриховывал их шариковой ручкой. Как он объяснял, это способствует мыслительному процессу. Судя по количеству квадратов и треугольников, мыслительный процесс шел полным ходом.

Плохо дело, — мрачно сказал он, едва я устроился на стуле.

В каком смысле?

В прямом.

И снова приступил к своему нескончаемому чертежу.

Эй, Меркулов! Ау! — позвал я, когда понял, что сам по себе он не заговорит.

Костя бросил ручку на стол и вынул из кармана ключ от сейфа. Мне не надо было объяснять, что это значит.

Может, не надо, а, Костя? — взмолился я, — рабочий день кончился, пора домой. Поздно уже.

Меня жена ждет. Я уже два месяца раньше двенадцати не возвращаюсь.

Служба дни и ночи, — назидательно поднял Костя указательный палец. И достал из сейфа початую бутылку коньяку. Почали мы ее как раз позавчера. И я тогда поехал домой отсыпаться. Что из этого вышло, вы уже знаете.

Меня вызывал Генеральный, — сказал Меркулов, разливая коньяк.

Мы выпили, не чокаясь и без тоста.

И что он тебе сказал?

Костя достал из ящика стола припасенный загодя лимон и порезал его тонкими ломтиками.

В общем, так, Саша. Он дал неделю на раскрытие убийств Сереброва и Старевича.

Но это же нереально, Костя.

Меркулов пожал плечами.

А что я могу поделать? Завтра выступит Президент со своим еженедельным обращением по радио и скажет, что берет под личный контроль расследование.

Откуда это известно?

Что ты имеешь в виду? — не понял Меркулов. — Президент выступает с еженедельным обращением. То есть это происходит каждую неделю.

Нет. Откуда известно содержание будущего обращения?

Шефу звонил пресс-секретарь.

Ну, — махнул я рукой, — они дела Листьева, Меня, Холодова и все остальные тоже под личный контроль брали. И Президент, и премьер, и министр внутренних дел... И что? Помогло? Очень киллеры и организаторы убийств боятся этого «личного контроля». Им плевать на этот лич...

Ну хватит, — стукнул ладонью о стол Меркулов, — хватит юродствовать. Тоже привычку взял. В кабинете старшего по званию...

Извините, господин-товарищ государственный советник юстиции первого класса. Увлекся. Об одном прошу: на гауптвахту не сажайте.

Меркулов только фыркнул и разлил коньяк.

Саша, пойми. Это касается и тебя, и меня. В кои-то веки у нас появился приличный Генеральный прокурор. И чем дольше он тут продержится, тем лучше. Для нас лучше. И, прости за высокий стиль, для страны это тоже лучше.

В глубине души я не мог с ним не согласиться.

Мы выпили.

А между прочим, недельный срок не с неба взялся. Через неделю намечается отчет правительства у Президента. И наш шеф, к твоему сведению, будет отчитываться тоже. А если ему в Кремле похвастаться будет нечем, то не исключено, что он попадется под горячую руку и вылетит из своего кресла.

Да ну!

Ну да! И тогда один Аллах знает, кого нам сюда пришлют. На этот счет у меня самые пессимистические прогнозы. Что же мне, опять перед соседями краснеть, как при прошлом генеральном?!

От этого вывода я так и сел.

О чем речь, Меркулов? Чтобы спасти твой авторитет в глазах соседей, я и в огонь и в воду...

Ну ладно, ладно, кончай язвить, — сдвинул брови Меркулов, — имей в виду, я тоже беру это дело под личный контроль.

Вот это другое дело, — серьезно 'сказал я, — пусть меня обвиняют в отсутствии патриотизма, но тебе, Костя, я доверяю как-то больше.

На этот раз мы с ним чокнулись.

Значит, так, — Меркулов положил перед собой чистый лист бумаги взамен изрисованного, — давай соберем вместе наши соображения и выработаем круг основных версий. Выберем из них самую правдоподобную и...

Он поставил в углу листа цифру 1.

Костя, — сказал я, с сомнением глядя на эту цифру, — мне кажется, до версий еще далеко. Во всяком случае, пока мы не обладаем никакой информацией по поводу убитых. Ни об их связях, ни о том» чем они там в своих конторах занимались. В сущности, что нам известно? В один день застрелены два спортивных функционера — из одного оружия, предположительно одним и тем же человеком. На дачу этот убийца приехал на черном «Мерседесе-600», если, конечно, верить старику сторожу...

И тут я застыл с открытым ртом. Я вспомнил еще одну вчерашнюю деталь.

Ну! — нетерпеливо воскликнул Меркулов. — Что там у тебя в черепушке сварилось?

Слушай, а ведь Серебров со своим телохранителем тоже ехал в «мерседесе», и тоже в черном. Значит, еще одна сходная черта.

Меркулов покачал головой.

В Москве шестисотых «мерседесов» полно. И заметь, почти все они, как один, черные. То, что у Сереброва и убийцы Старевича, а также предположительно его собственного оказалась машина той же марки и цвета, думаю, чистая случайность.

Что-то много случайностей и совпадений...

Мы, конечно, отмели «мерседесы» в сторону. Трудно было предположить, что киллер вышел из машины у Лужников, забрался на чердак, застрелил оттуда Сереброва, потом спустился, спрятался, а когда уехала следственно-оперативная бригада, сел в «мерседес», поехал в Калчугу и застрелил Старевича. В нашей стране, конечно, всякое может быть, но до такой научной фантастики даже мы не дошли. И все-таки где-то в глубине своего мозга я поставил невидимую птичку...

В бутылке уже оставалось совсем на донышке. Меркулов вылил остатки коньяка в рюмки и задумчиво сказал:

Убийства, конечно, заказали люди, как-то связанные с доходами, которые контролировались Серебровым и Старевичем. А эти доходы, Саша, судя по сообщениям в прессе, просто огромные.

Это с чего же?

Турецкий, ты хотя бы время от времени берешь в руки газеты?

Не беру. И телевизор не смотрю. И радио не слушаю.

Как будто он не знает, что у меня времени на это не остается!

Надо следить за средствами массовой информации, — назидательно сказал Меркулов, — ив них иногда содержится разумное, доброе, вечное. Вот, например, в сегодняшних «Известиях» напечатали большую статью про спортивную мафию.

Я понял, Костя, откуда ты берешь все свои гениальные версии причин преступлений. Из газет.

Меркулов загадочно улыбнулся. Может, я хотя бы частично угадал? Впрочем, я хорошо знал, что в кабинет Меркулова регулярно поступали статистические отчеты обо всех преступлениях, совершаемых по всей матушке России. И Костя каким-то неведомым образом складирует их в своей голове. И не просто складирует, а еще и умеет извлечь нужные сведения в нужный момент. Прямо компьютер какой-то, а не мозг у него!

Вот посмотри, Саша. «Еще в конце 1993 года вышел указ о протекционистской политике Российской Федерации в области физической культуры и спорта. Он позволял фактически без таможенных пошлин импортировать и перепродавать любые товары, если выручка от этих операций пойдет на финансирование спортивных мероприятий, содержание стадионов, экипировку спортсменов и тому подобное. И сразу же, как грибы, стали расти спортивные и околоспортивные организации, фонды, федерации и так далее. Разумеется, в большинстве своем они занимались наиболее выгодным — экспортом табачных изделий и спиртных напитков. Во-первых, их ввоз по сравнению с другими группами товаров дает самые большие доходы, а во-вторых, если не платить налогов и акцизных сборов, прибыли поднимаются до фантастических сумм. Например, по непроверенным данным, за полтора года подобной деятельности Российский фонд спорта получил более двух миллиардов долларов чистой прибыли. Информацию о том, как были распределены эти деньги, нам предоставить отказались». — Меркулов поднял брови и отодвинул газету в сторону, чтобы посмотреть на мою реакцию.

Я вздохнул:

Слушай, Костя, я в свое время за школьную сборную по футболу играл. Как ты думаешь, меня возьмут в этот фонд?

Не смешно, — рявкнул Меркулов и снова уткнулся в газету. — «Разумеется, никого не волновало, что спортивные организации, которые прежде всего должны заботиться о здоровье граждан России, фактически занимаются противоположным делом. На развитие спорта шли ничтожные суммы, в то время как доходы росли день ото дня. Разумеется, огромными деньгами заинтересовалась мафия. Ее задачей было как можно быстрее взять под контроль всю деятельность фондов. По мнению некоторых экспертов, на сегодняшний день этот процесс в России практически завершен».

Он отложил газету.

Костя, ежу ясно, что и Старевич и Серебров распоряжались большими деньгами и из-за этого их и убили. Для этого не нужно быть семи пядей во лбу. Для меня важно знать, какие отношения с мафией были у Сереброва и Старевича.

Да, — согласился Меркулов.

Которые, между прочим, если судить по документам, отданным мне Быстровым, были в последнее время злейшими врагами.

Странно...

Что странно?

Все странно. То, что Быстров неожиданно проявил активность и в мгновение ока добыл эти документы. Странно, что жена Старевича ничего не знает об этих конфликтах, а если и знает, то не говорит.

Ты знаешь, Костя, мне сегодня показалось, что ей известно очень много важного. Но почему она не стала колоться?

Это как дважды два четыре, Саша. Если она знает, хотя бы гипотетически, конкурентов своего мужа...

Она мне сказала, что была в курсе его дел.

Тем более. Если она знает, но не говорит, то, по всей вероятности...

Он замолчал, внимательно разглядывая свои ногти.

По всей вероятности?

Боится, Саша. Жена Старевича просто боится.

Действительно. И как это не пришло мне в голову?! Если Ада Сергеевна боится бывших конкурентов или, наоборот, подельщиков своего мужа, то все сразу становится на свои места. Тогда понятны и ее малоконкретные фразы, и, в общем-то, довольно спокойное поведение. Кроме того, я, как следователь, не могу исключить версию ее участия в убийстве.

Я сегодня уже допросил ее в общих чертах. То есть не допросил, а побеседовал с ней. А на завтра вызвал Аду Сергеевну Старевич для подробного, детального допроса. Надеюсь, завтра она сообщит больше.

Меркулов с сомнением покачал головой:

Если она действительно что-то знает, то ее сомнения могут оказаться не напрасными. И...

Мы посмотрели друг на друга. И нам в голову пришла одна и та же мысль.

20 часовМосква,центр

Потихоньку смеркалось. В конце сентября всегда так — день вроде длится долго, почти столько же, сколько и летом, а потом — раз! — уже сумерки. И начинаешь верить, что через каких-то два — два с половиной месяца начнется долгая унылая московская зима.

В кабинете было почти совсем темно. Только кое- где виднелись блики от наполовину открытых штор — на стеклянных дверях шкафов, на нескольких хрустальных вазах для цветов, ну и, конечно, на плоскостях полированной мебели. В которых, если хорошенько вглядеться, можно было различить причудливые узоры карельской березы.

Самого хозяина кабинета разглядеть было труднее. Он сидел за огромным письменным столом и совершенно сливался с темными дубовыми панелями, которыми были обиты стены. Справа от хозяина кабинета находилась стойка с Российским флагом, а прямо над его головой улыбался Президент. Все как и положено в кабинете у государственного чиновника.

Было тихо. Основная часть служащих давно разошлась по домам. Только редко когда был слышен звук открываемой двери и мягкие шаги по ковровым дорожкам в коридоре.

Человек, сидящий за столом, нервничал. Он беспрерывно курил, выпуская клубы дыма, которые большим сизым облаком скапливались где-то в районе портрета Президента, отчего его становилось почти совсем не видно.

Человек докурил сигарету и потянулся за следующей. Пачка «Мальборо» оказалась пустой. Он открыл ящик письменного стола и тут же с досадой задвинул его обратно. Потом заглянул в сигаретницу из темного дерева, которая при открывании издала мелодичный звук. Но и там было пусто.

Он забарабанил по столу. Схватил лежащий на столе черный круглый предмет и стал постукивать

им по столу. Этот предмет издавал тихие глухие звуки, как если бы был сделан из резины.

Это была хоккейная шайба.

Почти совсем стемнело. Человек встал из-за стола и прошелся взад-вперед по кабинету. Шаги глохли на толстом пушистом ковре.

Он подошел к окну.

Просторная Ивановская площадь была совсем пуста. Разумеется, если не считать нескольких охранников, прохаживающихся по дорожкам на лужайках и по чистому кремлевскому асфальту. Серой громадой высился Успенский собор. За ним белела колокольня Ивана Великого. Вон, мимо пушистых голубых елей у стены проехал черный автомобиль с мигалкой на крыше. Горели рубиновые звезды...

За спиной у него мелодично затренькал телефон. Человек кинулся к нему. По всей вероятности, именно этого звонка он так долго ждал.

Да, — коротко сказал он в трубку.

Пару секунд в трубке молчали. Потом раздался голос:

Сегодня. Двадцать три сорок.

Руби, — быстро ответил человек и положил трубку.

В комнате уже была непроглядная темень...

0 часов 10 минут

Кутузовский проспект

Когда мы позвонили в дверь московской квартиры Старевича на Кутузовском проспекте, нам никто не ответил. А между тем родственники на даче, которым мы позвонили, сказали, что она поехала в Москву и должна вернуться только следующим утром.

Медлить было нельзя, и мы вызвали дежурный наряд. С дверью пришлось повозиться — толстый стальной лист с трудом брал даже автоген.

... Ада Сергеевна Старевич лежала посреди гостиной с простреленной головой. На оконном стекле мы обнаружили маленькую аккуратную дырку.

Ночь на 28 сентября

На подлете к аэропорту Шереметъево-2

Надо же, столько мучений — и все ради этого куска железа. Пусть даже один ее вид вызывает восторженные охи и ахи, наверное, у доброй трети человечества. Конечно, которая знает о существовании игры под названием «хоккей».

Так думал Павел Бородин, центральный нападающий команды «Нью-Йорк вингз», то есть «Нью- йоркские крылья», сидя в кресле мерно гудящего «боинга» и глядя не в окошко, за которым все равно было черным-черно, а на то, что лежало На коленях у него и его соседей. Ради чего пришлось целый год тренироваться по десять часов в сутки, а потом в буквальном смысле вырывать победу у видавших виды американских хоккеистов. Ради чего было получено множество травм, выбито несколько зубов, не считая рассеченных клюшками губ. Ради чего ему, да и не только ему, целый год пришлось держать рот на замке. И ради чего даже в просторном «Боинге-747» пришлось поднять подлокотники.

А был это легендарный Кубок Стэнли, за право хотя бы мизинчиком дотронуться до которого любой хоккейный болельщик отдаст десять лет жизни.

Надо сказать, вблизи этот кубок действительно напоминал хромированную консервную банку гигантских размеров на массивном круглом постаменте. Причем банку, судя по весу, наполненную булыжниками.

Хлопоты с этим кубком начались еще в аэропорту Кеннеди. Футляра к нему не полагалось — Кубок Стэнли принято носить над головой на вытянутых руках, выражая при этом крайнюю степень восторга. Не в багаж же его сдавать! Американские таможенники, правда, обалдели от такой «ручной клади». Каждый не преминул прикоснуться к национальной святыне и пожать руки ее обладателям, но о правилах провоза кубков никто ничего не знал. Пришлось везти его на коленях.

Павел, правда, предлагал поставить его куда-нибудь в угол, например в комнату стюардесс, но Слава Шаламов, который, конечно, встречал любое предложение Бородина в штыки, воспротивился. «Мы за него отвечаем», «что мы через неделю вернем в НХЛ, если кубок пропадет», и прочее. Интересно, как в самолете может пропасть такая бандура? Разве что какой-нибудь арабский террорист с парашютом скинет прямо в Атлантический океан, чтобы досадить американцам.

Но к Шаламову сразу присоединились и Валера Коняев, и Сережа Прохоров, и Леша Ким — словом, все остальные члены основной пятерки «крылышек», как они между собой называли «Нью-Йорк вингз».

Так что все двенадцать часов перелета Кубок Стэнли покоился у них на коленях. Павел отделался легче — на его долю досталась узкая нижняя часть с подставкой. Кстати, именно поэтому ему и удалось кое-как поесть. Под завистливые взгляды своих коллег по команде.

Бородина в команде не любили. По многим причинам. Потому что, по слухам, у него был самый выгодный контракт, несмотря на то что в Нью-Йорк он приехал последним. И кстати, последним согласился покинуть родной ЦСКА. Те несколько лет, что он играл за «Детройт террапинз», не в счет. Не любили еще потому, что он был нападающим, что называется, от Бога. Может быть, лучшим нападающим в мире. Потому что ни у кого не было такого сильного и меткого удара. Потому что ему, и только ему, разрешалось пропускать тренировки — все знали, что и так, выйдя на лед, Бородин затмит любую звезду Национальной хоккейной лиги. Ну и еще много за что не любили Павла Бородина в команде.

Хотя трудно представить, чтобы в этой команде вообще кто-нибудь кого-то любил...

Да и русские в «Нью-Йорк вингз» появились всего год назад, заменив собой американцев. И вот результат налицо. То есть на коленях у хоккеистов. И по общему мнению, главной причиной этого была блестящая игра Бородина. Конечно, исключая мнение игроков. Хотя возражать против этого было бессмысленно — Бородин забил в этом сезоне больше шайб, чем кто-либо в команде, — несмотря на это, а скорее всего именно поэтому, отношения с остальными игроками «Нью-Йорк вингз» у него испортились окончательно.

Да, ко всему прочему, и стюардессы ему улыбались больше, чем всем остальным.

Во время перелета они по большей части молчали. Шаламов, Коняев, Прохоров и Ким быстро уснули и храпели почти до самого Франкфурта.

А Павел никак не мог заснуть. Еще бы, совсем скоро, часа через три, он увидит Инну. И все это наконец закончится...

Жаль, что она не знает о его приезде. Менеджеры команды да и сам Патрик Норд настояли, чтобы самолет с нашей пятеркой прибыл в Москву глубокой ночью, чтобы не слишком афишировать главное событие следующего дня — представление Кубка Стэнли, который первый раз за всю историю приехал в Россию. Поэтому Бородин тоже решил устроить сюрприз — явиться неожиданно. И не стал звонить и давать телеграммы в Москву.

Когда самолет подлетал к Шереметьеву, было уже около двух ночи.

Больше всего на свете Павел любил эти минуты в воздухе, последние минуты перед Москвой. Когда самолет летит на небольшой высоте и все видно, как на ладони. Вначале — сплошная чернота, хоть глаз выколи. Потом где-то вдалеке замечаешь огонек. Потом другой. Дальше уже можно различить двор, освещенный мощным прожектором. Островков, состоящих из маленьких огоньков-окон становится все больше. Подмосковные деревеньки и колхозы. Большой остров — это уже городок. И потом, что самое удивительное, вдруг, внезапно все до самого горизонта покрывается большими и маленькими огнями, пронизывается ровными, как стрела, полосками проспектов и шоссе. Это уже большая Москва.

Вот уже и ярко освещенная, с окантовкой из красных фонариков взлетно-посадочная полоса Шереметьева-2. Могучий «Боинг-747», несмотря на свои гигантские размеры и вес, мягко сел на гладкий бетон и покатил к серым кубам здания аэропорта.

«Коллеги» Бородина проснулись. Шаламов нетерпеливо барабанил костяшками пальцев по Кубку Стэнли. Остальные озирались по сторонам и отвечали на восхищенные улыбки пассажиров. Некоторые даже просили у хоккеистов автографы.

Когда подали трап, стюардесса вежливо пригласила хоккеистов к выходу. Конечно, они выходили из самолета первыми. А Павел еще из иллюминатора заметил, что к самолету спешит знакомая фигурка Володи Осипова — заместителя президента Федерации хоккея. Он знал Осипова давно — еще по ЦСКА.

Больше никого не было. Что и говорить, менеджеры постарались, чтобы сохранить приезд спортсменов в тайне. Хотя Шаламов, например, был этим недоволен. Очень ему хотелось, чтобы телекамеры зафиксировали момент, когда он, капитан команды, будет сходить с трапа самолета с кубком в руках. Ну и с соответствующим выражением лица. Но менеджеры были непреклонны.

Так что на летном поле стоял один Володя Осипов. С букетом цветов.

Первым к нему подскочил Шаламов.

Ты чего это один, Володя?

Шаламов все время озирался вокруг, словно ожидая, что вот-вот к ним хлынут толпы восторженных болельщиков. Но никого не было, кроме, конечно, пассажиров, выходящих из «боинга».

Сказано же было — без помпы. Ничего, завтра отпразднуем. Поехали.

Когда они подошли к машине, на которой приехал Володя, Бородин улыбнулся:

Это в России теперь называется «без помпы»?

У служебного въезда на летное поле стоял длиннющий черный «линкольн», своими размерами больше напоминающий трамвай.

А что? — не понял Осипов. — Чем тебе не нравится? В Москве таких теперь много. Хорошая машина. Просторная, и холодильник есть.

Да, — подхватил Павел, — и недорогая.

Все рассмеялись.

Чем хорош был «линкольн» — в его огромном салоне удалось поместить даже кубок.

Все уже расселись в машине, когда вдруг выяснилось, что куда-то подевался водитель. Володя сбегал в будку постового и выяснил, что водитель сказал ему, что идет в туалет, и до сих пор не вернулся.

Странно, — приговаривал Осипов, поглядывая на часы, — я же ему сказал, чтобы он никуда не отлучался.

Прошло пять минут. Десять.

Уволю, — резюмировал Осипов, когда прошло полчаса. — Жаль, что я не взял с собой права, а то бы сам повел,

Я сяду за руль, — сказал Бородин, — у меня есть права. Американские.

О странной пропаже водителя сразу забыли.

Находиться в компании своих коллег по команде Бородину всегда было тягостно. А сейчас, на родной земле, это было еще хуже. Поэтому он даже обрадовался, что ему предстоит вести машину.

— Вот и хорошо, — с облегчением сказал Осипов.

Через пять минут они уже катили по шоссе.

Рядом с Павлом никто не сел. Все устроились сзади, вокруг блестящей никелем добычи. В маленьком баре оказалось пиво, так что вскоре послышался звук открываемых банок.

Павлу еще не приходилось сидеть за рулем такого монстра. Все как обычно — только чувствуешь себя водителем «икаруса»-гармошки. Совершенно непонятно, что в данный момент поделывает зад машины. У американцев, любителей длинных шикарных автомобилей, даже есть поговорка, что, «когда едешь по Пятой авеню, твой зад еще в Нью- Джерси».

Сзади доносились разговоры, обычные для хоккеистов, обсуждали последние игры, достоинства снаряжения той или иной фирмы, ругали соперников. Подшучивали над тренером.

«И ни слова о Норде, — усмехнулся про себя Павел, — короткая же у них память...»

Впрочем, он и сам хотел как можно быстрее забыть обо всем этом...

Дорога была почти пуста. Павел глянул на освещенный кружок часов на приборной доске. Без десяти три. Дома уже давно все спят. Ну ничего, мама будет ему рада в любое время. А завтра он позвонит Инне. Прямо с утра.

Павел смотрел на пустынное шоссе, с обеих сторон которого высились многоэтажные дома с темными окнами. Москва в это время спит.

Время от времени навстречу проносились машины, слепя плохо отрегулированными фарами. Наверное, никогда у нас не добьются, чтобы водители думали не только о себе, но и о встречных. Штрафуй не штрафуй, все без толку.

Машин было немного. И приближение каждой из них Павел видел издалека. Так случилось и с этой. Вначале засветили два желтых глаза, потом проявились очертания машины. Это был «москвич». Павел не обратил на него особого внимания.

А зря.

Потому что метров за десять до «линкольна» машина вдруг резко подала в его сторону. Павел среагировал — крутанул руль вправо, чтобы избежать столкновения. Водитель «москвича», однако, свернул — только в самый последний момент. И сразу Павел услышал несколько негромких хлопков. Сзади звякнуло стекло. Кто-то из ребят, сидящих сзади, закричал...

Павлу, впрочем, было не до того. Он пытался выровнять машину. Оказалось, что сделать это с шестиметровым «линкольном» не так уж просто. Руль перестал слушаться, и капот резко ушел вправо.

Машину чуть перекосило, как бывает, когда спустит колесо. Жутко взвизгнуло справа — это крыло «линкольна» задело за металлический барьер с чередующимися черными и белыми полосами. Посыпались искры. Машину тряхнуло. Капот пробил барьер и провалился вниз.

Последнее, что увидел Павел, был ствол большого дерева. Он приближался со скоростью гоночного автомобиля. Казалось, вот-вот он достигнет лица. Вдруг приборная доска с желтым кружочком часов выдвинулась, и руль с кожаной оплеткой уперся в грудь.

Через полсекунды снаружи раздался громкий треск и скрип. И тут же крыша «линкольна», как по волшебству, стала проваливаться. Сзади раздался еще один истошный вопль.

«Знакомые проделки... » — пронеслось в голове у Павла, прежде чем он потерял сознание.

Через 45 минут

Павел очнулся от боли в груди. Боль была невыносимой — словно в солнечное сплетение пытались вбить гвоздь. Когда он открыл глаза, на ощупь обнаружил, что рулевое колесо уперлось ему в грудь.

Вокруг была непроглядная темень. Ни звука, если не считать редкого шуршания проезжающих где-то рядом машин.

Мысли постепенно возвращались. Павел вспомнил и катастрофу, и «москвич», и стремительно приближающийся ствол дерева. А еще он вспомнил, что прямо перед аварией справа в низине была небольшая рощица, куда, по всей видимости, и провалился «линкольн».

Павел попытался пошевелиться. Каждое движение отзывалось сильной болью. Но руки-ноги вроде были целы. Он попытался, уперевшись руками в руль, понемногу выкарабкаться из сиденья. Руль неожиданно легко ушел куда-то вглубь. Павел вдохнул полной грудью и чуть не закричал от боли. Потом почувствовал металлический привкус на языке. Это могло значить только одно — одно из ребер, переломившись, проткнуло легкое.

Павел понял, что, если он не выберется из машины в ближайшие десять минут и не найдет помощи, наутро какой-нибудь патруль найдет «линкольн», а в нем... Стоп! А где же остальные?

Павел повернул голову. К счастью, шейные позвонки, да и весь позвоночник были целы.

Ребята! — позвал Павел.

Никакого ответа. Либо они все погибли, либо еще не пришли в сознание.

Надо было выбираться из машины. Павел нажал на ручку двери. Куда там! Замок, конечно, заклинило. Прикусив губу от боли, он попытался достать рукой до противоположной двери. Но его пальцы наткнулись на виниловую внутреннюю обшивку крыши. Значит, на машину что-то обрушилось. Единственным выходом было выбраться через лобовое стекло. Благо от удара оно растрескалось на мелкие кусочки, держащиеся лишь на тонкой пленке между слоями стекла. Павлу не составило большого труда выдавить эту пленку наружу.

Павел подтянул тело к проему. Когда голова оказалась снаружи, он огляделся.

Эта шикарная машина только с виду такая массивная и прочная. На поверку оказалось, что она ничем не крепче, например, «жигулей». Огромный капот просто-напросто «обнял» ствол толстой сосны, который, переломившись, накрыл крышу машины.

Ствол упал немного наискось, причем задняя часть кабины оказалась практически совершенно вдавленной внутрь. Не хотелось думать о том, что произошло с сидящими сзади...

Все это Павел разглядел в отблесках света проезжающих машин, пока собирался с духом, чтобы вылезти из машины. Но тут из горла пошла теплая вязкая пена. У него закружилась голова...

Через десять минут разбитый «линкольн» был обнаружен проезжавшим мимо инспектором ГАИ Васильковым.

23 часа 55 минут

Москва,

Кутузовский проспект

ПРОТОКОЛ

осмотра места происшествия и наружного осмотра трупа

Сего числа старший следователь по особо важным делам при Генеральном прокуроре Российской Федерации Турецкий А. Б. с соблюдением ст. 178— 180, 182 Уголовно-процессуального кодекса Российской Федерации в присутствии понятых Левкина Анатолия Степановича и Оганесова Карена Константиновича, проживающих по адресу: Кутузовский проспект, д. 23, с участием судебно-медицинского эксперта-криминалиста Экспертно-криминалистического управления ГУВД Залипухина Т. Р. произвел осмотр места происшествия, квартиры номер 56 по Кутузовскому проспекту, дом 23, где, согласно поступившей информации, совершено убийство гр. Старевич Ады Сергеевны и находится ее труп.

При осмотре присутствовали: заместитель Генерального прокурора Российской Федерации, государственный советник юстиции первого класса Меркулов К. Д. и врио начальника Московского уголовного розыска ГУВД Москвы полковник милиции Грязнов В. И.

На основании ст. 135 УПК РФ понятым разъяснены их обязанности удостоверить факт, содержание и результаты осмотра места происшествия и право делать замечания по поводу производимых действий.

Осмотр начат в 23 часа 10 минут и закончен в 03 часа 30 минут следующего дня.

Во время осмотра установлено следующее.

Местом происшествия является квартира, состоящая из четырех комнат, принадлежащая на правах личной собственности гражданину Старевич В.П. Данная квартира находится на 8 (восьмом) этаже дома номер 23 по Кутузовскому проспекту в городе Москве. Данная квартира состоит из холла, размером 12 кв. м, гостиной площадью 30 кв. м и анфилады из трех комнат площадью 13, 25 и 20 кв. м соответственно.

Осмотр начался с гостиной прямоугольной формы 7,5 х 4 метра с зашторенным окном размером 2 х 1,5 метра, выходящим на улицу Косыгина. Вход в гостиную расположен напротив окна. Справа от окна на расстоянии 1,5 метра стоит обеденный стол удлиненной овальной формы размером 3,5 х 2 метра с 12 стульями, расположенными по периметру стола. У противоположной стены находится журнальный столик размером 1,5 х 1 метр и два кресла, обитых натуральной кожей черного цвета.

На столике находятся четыре деревянные резные статуэтки, изображающие диких тропических зверей, одна массивная хрустальная пепельница (пепельница пуста), а также номера девятый и десятый (за текущий год) журнала «The Oilers», освещающего хоккейную тематику.

Во всю ширину стены справа от входа в гостиную расположены книжные полки, на которых установлены спортивные наградные кубки в количестве 26 штук, тут же висят медали на лентах в количестве 32 штук, грамоты в рамках, фотографии, преимущественно изображающие хоккейные команды. Также на полках находится много книг, альбомов и журналов.

В левом простенке у окна находится стойка с радиоаппаратурой фирмы «Bang & Olufsen». На верхней панели лежат компакт-диски в количестве 9 штук в пластиковых футлярах. Исполнители: Алена Свиридова, группа «Браво», Наталья Штурм, Алла Пугачева, группа «Любэ». Рядом телевизор фирмы «Panasonic» с большим экраном и видеомагнитофоном той же фирмы, находящимся на верхней панели телевизора.

Напротив тумбочка с шестью выдвижными ящиками. Два верхних ящика выдвинуты. В ящиках в беспорядке находятся: три пачки деловых бумаг и документов, два альбома с фотографиями. Некоторое количество фотографий лежит в ящике и вне альбомов. Три листа деловых документов находятся на полу рядом с тумбочкой, пять листов лежат поверх тумбочки.

В 2,5 метрах от окна гостиной лежит труп женщины — на вид 50 лет. Труп опознан, это Старевич Ада Сергеевна, хозяйка данной квартиры.

Труп лежит лицом вниз, ногами в сторону окна, лицом, обращенным к дверям. Положение трупа вытянутое. Левая рука согнута в локтевом суставе, отведена вперед. Пальцы руки неплотно согнуты в кулак, соприкасаются с полом. Правая рука в области плеча несколько отведена вперед, согнута в локтевом суставе и лежит тыльной поверхностью предплечья на полу, пальцы полусогнуты в кулак, в котором зажаты три листа бумаги и две фотографии размера 9 х 12 см. Под головой трупа паркет на площади 50 х 80 см пропитан кровью.

На голове трупа волосы русые, обильно покрыты еще не засохшей кровью, лицо также покрыто кровью. Из носа на паркетный пол редкими каплями падает кровь. Губы резко отечны. На слизистой оболочке обеих губ имеется кровь.

На голове, на уровне верхнего края ушной раковины с правой стороны имеется пулевое отверстие круглой формы диаметром 5,5 мм. Края отверстия ровные. Поверхностные слои кожи завернуты внутрь. Выходного отверстия не обнаружено. Из пулевого отверстия вытекает кровь. На других частях тела никаких повреждений не обнаружено. Труп на ощупь теплый, кровь, вытекшая из раны, свернулась не до конца.

По предварительному заключению судебно-медицинского эксперта смерть гр. Старевич наступила не ранее полутора часов от начала осмотра. Смерть наступила в результате разрушения черепа и мозга в результате проникающего пулевого ранения.

В момент выстрела гр. Старевич (по мнению судебно-медицинского эксперта и экспертов-кримина- листов), вероятнее всего, находилась на расстоянии 2,5 метра от окна, стоя правым боком к окну. Выстрел предположительно произведен с крыши противоположного дома.

При осмотре окна на оконном стекле обнаружено отверстие, предположительно возникшее вследствие произведенного выстрела. Стекло изъято в качестве вещественного доказательства.

Эксперт-криминалист высказал предварительное мнение о том, что выстрел произведен с расстояния 100—150 метров из оружия типа карабина.

Документы, фотографии и иные вещественные доказательства, изъятые во время осмотра, приобщены к данному протоколу; перечень документов и фотографий прилагается. Фрагменты осмотра сфотографированы, составлен схематический план места происшествия — гостиной, в которой обнаружен труп гр. Старевич А. С.

Труп вместе с одеждой (согласно описи) отправлен в морг для последующего судебно-медицинского исследования.

Ст. следователь по особо важным делам при Генеральном прокуроре РФ, ст. советник юстиции

А. Б. Турецкий.

Понятые: Левкин А. С.

Оганесов К. К.

Судмедэксперт Проханова JI. И.

Эксперт-криминалист Залипухин Т. Р.

Осмотр произведен при участии заместителя Генерального прокурора РФ, государственного советника юстиции Меркулова К.Д. и врио начальника МУРА полковника милиции Грязнова В. И.

(Подписи).

Разыскивать следы киллера на крыше дома на противоположной стороне улицы было бессмысленно. Во-первых, темно, а во-вторых, нет никаких сомнений, что и на этот раз ничего найти не удастся. Вряд ли он откажется от своей привычки не оставлять следов.

Конечно, Меркулов настоял, чтобы на крышу послали людей. И конечно, те вернулись ни с чем.

Ну да черт с ним, с этим киллером. В доме Старевичей и без того полно любопытного.

Представить себе, что произошло в квартире, было нетрудно. Ада Старевич явно пришла домой незадолго до рокового выстрела. Наспех скинула плащ, бросила его на стул и, даже не переобувшись, тут же кинулась к небольшому комоду в углу гостиной. Начала рыться в ящиках. Если, конечно, они не были выдвинуты до этого. Как бы там ни было, она вынула оттуда несколько бумажек, среди которых были две фотографии. Встала. В этот момент киллер и выстрелил.

Конечно, поначалу, увидев бумажки, я обрадовался. Если она сразу после смерти мужа из Калчуги бросается за какими-то документами, это не просто так. Значит, это важные документы. А если вспомнить, как она вела себя, беседуя со мной, можно предположить, что они имеют какое-то отношение к деятельности ее мужа. А может, и к мотивам его убийства. А если повезет, то они выведут на причины убийства Сереброва и на заказчика убийства, а может быть, и на киллера...

Короче, размечтался я, глядя на эти зажатые в ее руке бумажки.

А оказались они всего-то переведенными на русский язык копиями документов на право владения недвижимостью в Испании. Ада Старевич имела дом и два участка земли.

Ты смотри, — приговаривал Меркулов, перебирая эти бумажки, — женщина, оказывается, обеспеченная.

Я пожал плечами:

При таком муже...

Мне и без этого было ясно, что Старевич человек небедный. А вот откуда у него деньги, документы, естественно, молчали.

На одной из фотографий был изображен Старевич собственной персоной, сидящий на берегу какого-то бассейна, может быть в той же Испании, и жмурящийся от яркого солнышка. Вид у него, надо сказать, был как у настоящего «братка» — золотые «котлы» на запястье, бриллиантовый крест побольше, чем у архиепископа...

Вторая фотография была поинтереснее. На берегу моря стояла компания. Вдалеке в голубой дымке виднелся силуэт Статуи свободы. Старевич, его жена, Серебров и трое незнакомых мне мужчин. Впрочем, одного из них я после известного умственного напряжения вспомнил. Стриж — третий из их хоккейного звена.

Позвольте, позвольте! «Три С»! Сначала Серебров. Потом Старевич. А следующий...

Костя, как ты думаешь, если двоих «С» убили, то третий выживет?

Меркулов внимательно посмотрел на меня. В следующую секунду он уже тыкал пальцем в кнопки телефона, приказывал разыскать Стрижа и выставить у его квартиры охрану.

Надо будет с ним завтра поговорить.

Если до сих пор ничего не случилось, — заметил я.

Типун тебе на язык, Турецкий! — воскликнул Костя. — Вечно ты накаркаешь.

Такого, пожалуй, еще в истории не было. Чтобы по очереди пытались убить трех знаменитых хоккеистов. Может быть, это один из их фанатов? Ну типа Марка Чепмена, который всю свою жизнь боготворил Джона Леннона, а потом застрелил его прямо у подъезда собственного дома.

Ну нет, у нас такого не бывает. Хладнокровно готовиться, подвергаться огромной опасности ради того, чтобы избавиться от кумиров своей юности? Нет. Тут дело посерьезнее.

Кстати говоря, по стенам было развешано много фотографий — старых, черно-белых, и совсем недавних. На некоторых я увидел вместе Старевича и Сереброва. Они мирно беседовали, стояли в обнимку, выпивали. Что-то незаметно было, чтобы они враждовали.

Я составил протокол осмотра, посмотрел кубки, медали и грамоты, пролистал документы, перерыл содержимое тумбочки, возле которой лежал труп. Потом внимательно осмотрел содержимое сумочки Ады Сергеевны. Гнусное это дело, скажу я вам, — рыться в чужих вещах. Среди остальных документов из тумбочки ничего интересного не оказалось. Старые квитанции, чеки, счета. Куча лежалых бумажек.

В общем, я посмотрел все, что мог посмотреть, а потом тихо пошел на кухню покурить в одиночестве.

И вот тут-то я и увидел нечто интересное. На кухонном столе стояло устройство неизвестного мне предназначения. Белый пластмассовый куб, похожий на принтер для компьютера. Сверху прорезь со стрелочкой, значит, надо туда что-то засовывать. И пара кнопок с непонятными символами. Но самое главное, аппарат был включен в сеть и даже приведен в рабочее состояние — кнопка «Power» на передней панели горела. И еще мне показалось, что машинка эта стоит не на своем месте. Углом, провод торчит поверх стола — было такое ощущение, что ее вынули откуда-то, поставили и включили. А обычно она стоит в другом месте.

Я рассудил так: вряд ли Ада Сергеевна оставила ее включенной перед тем, как поехала на дачу. С утра и весь день она была в Калчуге. Значит, после того как она вошла в квартиру, не сразу кинулась к комоду. Сначала вытащила эту машинку, включила ее в сеть, а потом уже стала рыться в бумагах.

Это уже интересно! Я побежал в гостиную и позвал Меркулова.

Костя, как по-твоему, что это за агрегат?

Меркулов глянул на него и сразу ответил:

Это машинка для уничтожения бумаг. У меня в кабинете такая же под столом стоит.

Я так и подпрыгнул:

Так, значит, Ада Сергеевна рылась в своих бумагах, вытаскивала нужные, а потом засовывала их сюда? Так, что ли?

Видимо, — вздохнул Меркулов, — и это резко понижает наши шансы что-нибудь разузнать.

Разве нельзя восстановить обрезки? Я слышал, эти машинки просто режут листы на узкие полоски.

Нет, — печально ответил Меркулов, — это последняя модель. Она превращает бумагу в мелкую труху, с которой потом ничего поделать нельзя. Поэтому их и закупили для Генпрокуратуры. Даже если бы она сожгла документы, шансов прочитать их было бы больше.

Мы все-таки открыли агрегат. Контейнер был полон микроскопических кусочков бумаги. Они годились разве что для растопки. А чтобы восстановить документ, понадобилось бы лет двадцать. А у нас, напоминаю, в запасе всего неделя.

Придется идти методом исключения. Парадокс, но именно благодаря этому неизвестному киллеру сохранились хотя бы те документы, что Ада Старевич зажала в руке в момент смерти. Видимо, она хотела и их уничтожить. Документы на право владения не в счет. Фотография с загорающим Старевичем тоже заинтересовала бы только налогового инспектора.

Итак, оставался только один возможный след. Двое неизвестных на нью-йоркской набережной. Раз Старевич хотела уничтожить эту фотографию, значит, она имела какое-то отношение к деятельности ее мужа или могла скомпрометировать его. Дело за малым — установить личности этих людей.

Мои размышления прервал телефонный звонок. Трубку взял Костя.

Да. Что?!.. Когда?

По его реакции я понял — что-то случилось. И оказался прав.

Меркулов положил трубку и пробормотал:

Везет нам последнее время на хоккеистов. Только что случилась автокатастрофа. Наши хоккеисты везли Кубок Стэнли. Среди них был и Бородин.

Он погиб? — ахнул я.

Нет, погибли двое из пяти. Вернее, из шести, если считать с одним встречающим. Бородин жив. Но самое главное — по их машине кто-то стрелял. У двоих обнаружены пулевые ранения...

Я вернулся домой как обычно, очень поздно. Ирина давно спала. Я принял душ, лег и моментально уснул. Завтра с утра я собирался навестить Протасова.

Этой ночью мне приснился хоккейный матч. Причем играли не шайбой, а гранатой-лимонкой. А я стоял на воротах и должен был ее поймать...

28 сентября 1997 года

10 часов

Москва,

больница Склифосовского

Сюда!

Это Шаламов. Он правый крайний нападающий. Он ждет паса. Стоит, широко расставив ноги и держа наготове клюшку.

P-раз! Шайба словно по маслу заскользила между ног белобрысого хоккеиста без каски (кажется, это Бретт Халл), пересекла полосу разметки и как вкопанная остановилась у клюшки Шаламова.

Вжжж!

Брызги льда обдали его лицо — прямо перед Шаламовым притормозил бугай с номером «25» на рукаве. Это... черт, забыл, как его фамилия. Французская какая-то. Из Канады. Он попытался отнять шайбу у Шаламова, но не тут-то было.

ДррррИ

Твердый лед под ногами. Шаламов в четверть секунды приблизился. И отдал шайбу. Так, теперь к воротам. К воротам. Пока перед ними пусто и только вратарь в мощных доспехах стоит, загораживая их своим телом. Ха! Есть тысяча и один способ обвести его, обмануть.

Быстрее, пока несущиеся со скоростью гоночного автомобиля защитники не подоспели. Быстрее!

Ближе!

Ближе!

Ближе!

Шайба так и мелькает, подталкиваемая то справа то слева, скользит. Вот металлическая рама ворот, вот рукавица вратаря, вот его устрашающая маска, вот...

Что это?!

У вратаря в руках вместо клюшки копье. Точно такое же, какое находится в Музее естественной истории в Нью-Йорке. В зале индейской культуры и быта. Как-то водили всю команду на экскурсию... Там на стене висит это копье, справа от входа. Длинное, потемневшее от времени. С огромным мощным стальным наконечником, намертво прикрепленным к толстому деревянному древку многими витками лозы...

С острия копья что-то капает. Что-то красное. Это кровь!

Стоп!

Нужно остановиться! Не получается. Идеально отполированные полозья коньков несут прямо на вратаря. Повернуть их невозможно!

Ближе! Еще ближе!

Вот вратарь уже замахнулся. Уже занес свое копье. И белая маска исказилась в кошмарной ухмылке. И только черные глаза без зрачков видны в двух круглых прорезях.

«Никуда не денешься. Поедешь как миленький!»

Все ближе и ближе! Копье летит еще быстрее. Шайба мечется вправо и влево, клюшка мягко стучит о лед.

И вот копье протыкает все снаряжение и впивается в бок. Проникает все глубже и глубже, и все тело пронзает боль.

Ужасная боль...

За воротами замелькала красная мигалка.

Значит, забил все-таки...

...А-а!

Опять кричит.

Ничего. Это отходит наркоз. Швы будут болеть еще долго. Но теперь у него все позади. Выживет ваш бомбардир!

Эти слова Павел Бородин расслышал слабо, как через толстенную стену. Потом попытался открыть глаза. Веки слушались с трудом. Но все-таки слушались.

Первое, что он увидел, было то, что видят все пациенты больниц, приходящие в себя после обморока или наркоза. То есть белый потолок. Поэтому в первую секунду он, как и многие, подумал, что попал на тот свет. А раз все вокруг белым-бело — значит, в рай.

Но острая боль в грудной клетке напомнила о том, что он еще находится на бренной земле. Он попытался пошевелить рукой — не вышло.

Бородин скосил глаз. Рука была прочно зафиксирована, а из вены торчала толстая игла, продолжающаяся прозрачной трубкой, прилепленной куском пластыря. Трубка уходила куда-то вверх.

«Это капельница, — подумал Павел, — значит, я в больнице. Значит, я... жив».

Смотрите, доктор. Он открыл глаза.

Голос знакомый.

Гляди-ка. Действительно открыл. Быстро же он у вас очнулся. Крепкий малый. Хоккеист!

Над ним склонилось бородатое лицо в белом колпаке. Блеснули стекла очков.

Бородин, вы меня слышите?

Павел!

А вот и другое лицо. Тоже в колпаке. Это... Инна!

Павел попытался улыбнуться. Видимо, это получилось совсем плохо, потому что глаза Инны испуганно округлились. Она обернулась к врачу:

Доктор! Ему очень больно! Смотрите, как он скривился!

«Дурашка, — подумал Павел, — дурашка ты моя...»

Не волнуйтесь. Этот ваш Бородин еще всех нас переживет!

Вы так думаете?

Уверен, дорогая. Здоровье у него хоть куда. Ну ладно. А теперь вы должны уйти. Хорошего понемногу. Больному нужен покой.

И врач увел Инну. А Бородин вскоре опять провалился в сон. Только теперь без кошмаров...

В Советском Союзе, а потом и в России талантливых и даже очень талантливых хоккеистов всегда рождалось много. То ли климат здесь такой, то ли школа, то ли национальный характер, то ли все вместе... Во всяком случае, всегда хватало игроков, чтобы собрать одну из лучших, а нередко и лучшую сборную в мире.

И все-таки даже в России нечасто найдется хоккеист, что называется, Божьей милостью. Такой, что можно было подумать, что он родился в коньках и сразу, даже не попробовав материнского молока, вышел на разлинованный лед хоккейного катка.

Именно таким и был Павел Бородин.

Жили они в Армянском переулке, недалеко от Чистых прудов. Маленький Паша каждый год с нетерпением ждал, когда начнется зима и поверхность пруда с плавающими ветками, бумажками, пустыми треугольными пакетами из-под молока, грязноватыми лебедями и всяким мусором наконец покроется голубовато-белым слоем льда. И когда можно будет надеть заранее наточенные в специальной мастерской коньки, выйти на эту гладь и поплыть. Или полететь. Ему всегда казалось это состояние на льду чем-то особенным, необычным.

Ну и конечно, очень скоро он стал поглядывать на другую половину катка, где часто собирались окрестные ребята и гоняли шайбу. Когда Паша подрос, он навсегда покинул «общедоступную» половину с чинно скользящими по кругу людьми и девочками в коротких юбочках, пытающимися исполнить в центре двойной тулуп. Именно здесь, на хоккейной половине, он научился держаться на льду лучше, чем на земле.

Лед для Паши стал чем-то вроде воды для рыбы. На нем он чувствовал себя гораздо лучше, увереннее, надежнее, свободнее, чем на земле. Здесь нельзя было запачкаться, упасть в грязную лужу, наглотаться пыли. Лед был чист и безукоризненно гладок. И люди на нем, казалось, тоже становились чище.

У хоккеистов, как у космонавтов, путь один. Уличный каток — секция — спортивный клуб. И чем раньше начнется этот путь, тем лучше. Паше Бородину было семь лет, когда его записали в хоккейную секцию для малышей Центрального Дворца пионеров. И он получил возможность выходить на лед круглый год.

Шли годы. Павел Бородин уже выступал за московский «Спартак». Его уже заметили. О нем уже говорили и даже писали. Ему прочили блестящее хоккейное будущее. И не ошиблись.

Но все-таки судьба есть судьба. Одного таланта мало, чтобы выбиться в сборную страны. Нужна еще и удача.

И она, удача эта, улыбнулась Бородину. После одной товарищеской встречи к нему подошел человек, которого он сразу же узнал. Это его показывали во время игр нашей сборной. Это он, стоя за бортиком, волновался, грыз карандаш, орал, размахивал руками, ругал или хвалил игроков. Это на него со смешанным выражением страха и почтения глядели лучшие хоккеисты страны. Короче говоря, к нему подошел главный тренер сборной Советского Союза Вячеслав Симонов, один из учеников ставшего легендарным уже в те годы Протасова. Он просто предложил Бородину с завтрашнего дня начать тренироваться к будущему чемпионату мира. Где он будет играть за нашу хоккейную сборную.

Конечно, для Бородина Симонов был кем-то вроде небожителя. Ему и в голову не пришло ослушаться. К тому же о таком предложении он мог только мечтать. И на следующий день в семь часов утра он был на тренировочной базе сборной.

Именно с этого дня началось восхождение Павла Бородина к вершинам спортивного Олимпа.

На этом же чемпионате он занял четвертое место по количеству заброшенных шайб и результативных передач. Писали о нем теперь не только в отечественной, но и в зарубежной прессе.

Там же, сразу после финала на него обрушилась масса предложений от менеджеров самых лучших зарубежных команд. Гонорары сулили такие, что голова кружилась.

К тому времени некоторые спортсмены уже начали уезжать за границу. Но пока что Павел не собирался покидать родной клуб. По большому счету, самым необходимым в его жизни был лед и коньки. А лед и коньки и в Америке те же самые.

Павел мало внимания уделял жизненным проблемам. Он просто выходил на лед и играл. А потом готовился к следующей игре. Все его мысли вращались вокруг хоккея. Во всяком случае, пока не появилась Инна.

Павел и не заметил как влюбился. И эта невысокая девушка с большими черными-черными глазами изрядно потеснила хоккей в его голове. Но, разумеется, не заслонила полностью.

Прошло два года. Бородин входил сначала в первую десятку, потом пятерку, потом тройку лучших игроков. Суммы, которые обещали ему менеджеры, удваивались, учетверялись и возводились в степень.

Если бы не другие спортсмены, которые все охотнее уезжали за рубеж, Бородин, наверное, никогда

не решился бы на этот шаг. Но теперь среди американских и канадских профессионалов было много традиционных противников в прошлом, то есть русских. Так что заокеанские команды не нытьем так катаньем все-таки одержали верх.

Конечно, Бородин не мог не посоветоваться с Симоновым. Но тренер отреагировал странно. Он просто посмотрел на Бородина и сказал:

Нет.

А больше ничего не сказал.

И тут Бородин первый раз в жизни возразил тренеру. Он наговорил кучу неприятных слов: что уже не мальчик, что сам имеет право строить свою судьбу, что он, в конце концов, профессиональный игрок... Симонов даже не ответил. Отвернулся и включил запись последнего матча нашей сборной.

Бородин ушел и на следующий день согласился на одно из предложений американских менеджеров.

Он пробыл в Америке четыре года. И когда истек контракт с клубом «Детройт террапинз», он решил не продлевать его, а податься в Москву. Конечно, он приезжал домой на пару недель не раз и за эти четыре года. Но теперь он решил отдохнуть подольше. Да и спокойно разобраться с новыми предложениями американских клубов.

Да, теперь Бородин был настоящей звездой. У него были свои агенты и менеджеры, свой счет в банке, с огромными суммами, теперь он мог, конечно, в определенных пределах, диктовать свои условия. Теперь клубы бились между собой, чтобы заполучить «русского смерча», как его называли в Америке, к себе. А ему оставалось соглашаться на самое выгодное предложение. Или, наоборот, не соглашаться.

Правда, в последнем Павлу вскоре пришлось разубедиться.

Это произошло чуть больше года тому назад. Среди хоккеистов внезапно стали циркулировать смутные слухи о том, что в Америке какой-то богатый эмигрант собирает свою хоккейную команду. Причем исключительно из лучших русских хоккеистов.

Бородин, с тех пор как вернулся в Москву, мало интересовался подобными слухами. Он хотел немного отдохнуть от напряженных тренировок, а потом поглядеть, что делать дальше.

В один прекрасный день в квартире Бородина зазвонил телефон.

Павел взял трубку:

Алло?

Добрый день. Это Бородин?

Да, я слушаю.

Это Валентин Старевич говорит.

Бородин, конечно же, знал Старевича. Хотя и почти не имел никаких дел с возглавляемой им Российской хоккейной лигой.

Павел! Мне надо с тобой поговорить. Сегодня сможешь приехать?

Отказывать бывшему легендарному хоккеисту было неудобно. И Бородин согласился.

Тогда в три у меня в кабинете. Жду.

Павел особенно не задумывался, для чего Старевич пригласил его к себе. Пригласил — значит, надо.

Через полтора часа он уже подъехал к небольшому особнячку в переулке в районе Патриарших прудов. На третьем этаже находился кабинет Старевича.

A-а, здравствуй, здравствуй, Бородин. Мы уже тебя заждались! Проходи.

Старевич сидел не за своим письменным столом, а в одном из мягких кресел рядом с журнальным столиком — так называемом уголке для переговоров. Напротив Старевича сидел очень смуглый мужчина с черной курчавой бородой с проседью.

Бородину сразу бросился в глаза диссонанс между ним и Старевичем: тот большой, широкоплечий, щекастый, собеседник же Старевича был, наоборот, маленький, мелкого телосложения, с узкими изящными кистями рук и детскими плечиками. Он явно не был спортсменом, а тем более хоккеистом.

«Индус, что ли?» — машинально подумал Павел.

Но это был не индус...

Кресел в уголке для переговоров было всего два. Поэтому Павел, войдя в кабинет, остановился в нерешительности.

Но Старевич встал и поманил его рукой:

Иди сюда, Бородин. Знакомься.

Павел подошел. «Индус» встал и протянул свою узкую ладонь, которую можно было бы назвать девичьей, если бы не черные колечки волос, густо покрывающие тыльную сторону его рук.

Это Патрик Норд. Бизнесмен из Соединенных Штатов. Ты, наверное, уже слышал о нем?

Павел покачал головой:

Нет...

Старевич и Норд снисходительно улыбнулись.

Очень приятно!

Голос Норда неожиданно оказался очень низким и даже бархатистым. Павел пожал его руку. Ему показалось, что он взял кисть скелета. Она была прохладной, маленькой и очень жесткой.

Господин Норд хотел обсудить с тобой кое- какие дела. Так что вы поговорите тут, а я пойду.

Бородин и Норд сели в кресла. Старевич ушел, аккуратно прикрыв за собой дверь кабинета. Павел услышал, как он дал своей секретарше наставление: «Маша, подай кофе. Больше никого не пускай и сама не заходи».

Несколько секунд Патрик Норд сидел молча, глядя на Бородина своими водянисто-серыми глазами. Потом, наконец, подал голос:

Так вот вы какой, «русский смерч».

К удивлению Павла, фраза была произнесена на чистейшем русском, хотя он уже готовился вести разговор по-английски.

Вы говорите по-русски?

Да. Я родился в России. А потом переехал в Нью-Йорк.

Норд широко улыбнулся. Павел не смог бы объяснить, почему ему не нравится этот человек.

Улыбка у него вроде приятная, голос тоже. Но что-то отталкивающее, причем непонятно что, исходило от него. Во всяком случае, Павел не мог представить его в коньках и на катке. И ему захотелось поскорее закончить этот разговор.

Я вас слушаю, господин Норд.

Норд кивнул.

Я недавно приобрел в собственность хоккейную команду. Раньше она ничем особенным не отличалась, хотя стабильно находилась в Высшей лиге НХЛ. Она называется «Нью-Йорк вингз». Слышали?

Павел кивнул. Действительно, была такая команда, не поднимающаяся выше трех нижних строк списка Высшей лиги.

Я решил, — продолжал Норд, — полностью обновить состав команды. Набрать лучших игроков. Причем, заметьте, только из числа русских хоккеистов. Несмотря на название, это будет русская команда. Я хочу собрать здесь всех звезд. И сделать так, чтобы «Нью-Йорк вингз» стала лучшей командой Америки. Короче говоря, я хочу в следующем году выиграть Кубок Стэнли.

Теперь пришел черед Бородина снисходительно улыбаться. Ах вот откуда эти слухи о новой команде! Этот Патрик Норд, несомненно, профан в хоккее. Собрать заново команду, вывести ее из числа аутсайдеров, да еще выиграть через год Кубок Стэнли — это просто фантастика. Павел так и сказал:

Это нереально.

Нет! — воскликнул Норд, взмахнув своими руками-соломинками, на которых болтались рукава пиджака, — нет, это реально. И это будет!

Павел пожал плечами. Как говорится, мечтать не вредно.

Уже проведена большая работа. Более того, почти собран основной костяк команды. Подписаны контракты с несколькими ведущими игроками.

С кем? — без особого интереса спросил Бородин.

Шаламов, Ким, Гуревич, Кравчук, Коняев, Зинчук, — загибал пальцы Норд, — ведутся переговоры с Карасевым и Замогильным.

Это был сюрприз. Норд назвал фамилии лучших игроков HXЛ. Шаламов, например, в прошлом году занял первое место в рейтинге по числу результативных передач. Павел не мог себе представить, что все эти хоккеисты, многих из которых он хорошо знал, так сразу согласились на предложение этого сомнительного Норда. Странно...

Я вижу, вы действительно набираете лучших игроков...

Норд самодовольно ухмыльнулся.

Ну и, как вы понимаете, господин Бородин, я не мог пройти мимо такой звезды, как вы. «Русский смерч» просто необходим в моей команде.

Павел с улыбкой покачал головой. Конечно, он профан. Кто же лично ведет переговоры с хоккеистами. А менеджеры на что?

Благодарю за предложение, господин Норд, но я решил взять небольшой тайм-аут. После работы с «Детройт террапинз» я хочу отдохнуть. Свяжитесь месяца через два-три с моим менеджером, и тогда, возможно...

Павел привстал, полагая, что разговор окончен. Однако Норд перегнулся через столик и положил руку на его колено. И надавил. Может, немного сильнее, чем то допускали приличия.

Подождите, господин Бородин. Мы еще не закончили.

Павел сел.

Я думаю, вы согласитесь, что соотечественники должны помогать друг другу на чужой земле?

Норд хитро посмотрел на Павла. А тот менее всего ожидал услышать такой странный довод.

Господин Норд, давайте поговорим через...

Нет, господин Бородин, давайте обсудим этот вопрос именно сейчас. Это очень важно для меня.

Ну хорошо. Господин Норд, обычно такие вопросы улаживает мой менеджер. Он выбирает из числа многочисленных предложений самые выгодные и проводит всю предварительную работу. Это его работа. Не моя, а моего менеджера. Я лишь даю свое согласие. Или отказываюсь от предложения.

Так дайте мне это согласие, — просто сказал Патрик Норд.

Для того чтобы дать согласие, — начал терпеливо объяснять Павел, — надо представлять себе условия, на которых вы можете пригласить меня в свой клуб. Нужно обсудить условия договора и так далее. Нужно хотя бы знать ваши материальные возможности.

О-о, — Норд закатил глаза, — возможности большие. Для начала я могу вам предложить...

Он назвал сумму. Павел сначала не понял.

Сколько?

Девятьсот тысяч. Вам я могу заплатить именно столько.

Бородин расхохотался. Сумма, названная Нордом, была настолько мизерной по сравнению с его прошлым контрактом и теми, которые ему предлагали сейчас, что, согласись он на нее, пожалуй, над ним смеялись бы все хоккеисты.

Вы шутите?

Нет.

Лицо Патрика Норда действительно было абсолютно серьезным.

Простите, господин Норд, скажите, вы читаете спортивную прессу? Вам известны средние гонорары в HXJI? А гонорары лучших игроков?

Да, мне известны размеры гонораров.

А сумма моего контракта с «Детройт террапинз» ?

Тоже.

Тогда почему вы предлагаете мне такую ничтожную для игрока моего класса сумму?

Павел был действительно потрясен. Его прошлый четырехгодичный контракт выражался двузначной цифрой в миллионах долларов. А тут... Непонятно что. Конечно, для новичка в HXJI девятьсот тысяч — это очень хороший гонорар. Но для Бородина...

Норд сдвинул брови:

Большинство игроков с радостью бы согласились на эти условия.

Я не хочу хвастаться, но рейтинги есть рейтинги. Вы бы предложили такую сумму, например... ну, скажем, Линдросу?

Я набираю команду из русских.

И по-вашему, этого достаточно, чтобы платить во много раз меньше?

Лицо Норда вдруг стало одухотворенным.

Мне кажется, дорогой Павел, что вы не принимаете во внимание то, что вы, как выдающийся хоккеист, должны, просто обязаны сделать все, чтобы представлять именно российский спорт. Спортсмен — это визитная карточка нашей страны. И он должен быть рад представлять ее за океаном. При чем тут деньги?

Павел с улыбкой слушал его разглагольствования. А Норд продолжал:

Что же это получается? Русские играют за канадские и американские клубы, а в России почти не осталось классных игроков! Такое положение надо менять! Такой хоккей нам не нужен! Речь идет о престиже страны! А вы мне толкуете о каких-то деньгах.

Он замолчал, укоризненно покачивая головой.

Все это могло быть только шуткой. Павел заглянул в его глаза. Но они оставались непроницаемыми, и прочитать в них хоть что-нибудь было совершенно невозможно. С такими глазами нужно быть разведчиком или, на худой конец, министром иностранных дел.

Вы шутите?

Ничуть, — сказал Норд.

Скажите, а Шаламов, Коняев и Ким согласились на подобные условия?

Да. Представьте себе.

Не могу в это поверить. Последний контракт Коняева был на сумму пять миллионов в год. Он мой приятель, и я это знаю точно.

Да, я знаю. Но они не стали мелочиться. И теперь на них возложена почетная обязанность защищать честь нашего спорта за границей. Соглашайтесь и вы, Бородин. Это ваша почетная обязанность. А у меня тоже есть почетная обязанность — выиграть с вашей помощью Кубок Стэнли. И я сделаю это.

Павел посмотрел на часы.

Ну ладно. Это несерьезный разговор. Бред какой-то. Хотя вы меня развеселили. Спасибо. И до свидания.

Он встал и направился к двери.

И все-таки я надеюсь, что вы согласитесь, — сказал ему вслед Норд.

«Сумасшедший», — подумал Бородин, выходя из кабинета Старевича.

К сожалению, это оказалось далеко не так.

Этой ночью Бородин проснулся от воя пожарной сирены. Потолок комнаты освещался колеблющимся красным светом.

Что это? — испуганно спросила Инна.

Спи, сейчас посмотрю.

Павел накинул халат и подошел к окну.

Горел его «ровер». Вечером он поленился завести машину в подземный гараж — и вот... Такого еще никогда не было с тех пор, как он въехал в этот недавно построенный роскошный дом в районе Арбата. Двор был огорожен высоким забором, постоянно дежурила охрана. Кто мог проникнуть внутрь?

Никто так толком и не объяснил, каким образом загорелась машина. Милиционеры, узнав, чей автомобиль сгорел, только иронически посмеивались. Дескать: «Чем мучиться и разыскивать хулиганов, лучше новую купи. Не обеднеешь». И, кстати, не забыли взять деньги «за эвакуацию» обгоревшего остова.

На следующий день Павлу пришлось взять машину Инны, чтобы съездить к родителям.

Примерно через час после того как он уехал из дома, раздался писк пейджера.

«Паша, приезжай немедленно. Все горит», — гласила надпись. Павел ничего не понял, поцеловал мать и поехал домой.

Переулок был забит пожарными машинами. А из окон его квартиры валил густой дым.

Заплаканная Инна стояла на тротуаре.

Я только вышла в магазин, — всхлипывала она, — возвращаюсь — а тут пожар...

Квартира выгорела почти дотла, и Павлу вместе с Инной пришлось временно переехать в их старый дом в Армянском переулке, где жила мать Бородина.

Вечером того же дня зазвонил телефон.

Это тебя, Паша, — мать протянула ему трубку.

Алло?

Добрый вечер, господин Бородин. Это говорит Патрик Норд.

Только его не хватало!

Я слушаю, — хмуро ответил Павел.

Только что мне сообщили о ваших несчастьях. Примите глубокие соболезнования.

Спасибо, — сухо ответил Павел.

Надеюсь, что ничего подобного с вами больше не повторится.

Я тоже очень надеюсь.

Кстати, — продолжал Норд, — вы обдумали мое предложение?

Я вам ответил еще вчера, — раздраженно ответил Павел, — ваши предложения несерьезны и даже оскорбительны. Всего хорошего.

Он повесил трубку. Кстати, откуда этот Норд знает номер телефона родителей?Спустя полтора часа с улицы раздался мощный взрыв. Павел не верил своим глазам. От машины Инны осталась груда исковерканного металла.Он не знал, что и подумать. Хотя уже начал догадываться...За те четыре года, что он провел в Америке, дома многое изменилось. Конечно, Бородин видел по телевизору кадры убийств на улицах Москвы, бандитских разборок и так далее. Но все это казалось очень далеким — и физически, и от его профессии. Во всяком случае, Павел не мог предположить, что его такими бандитскими методами могут уговаривать подписать контракт.

Хотя он еще не был до конца уверен, что два пожара и взрыв — дело рук Норда.

Все точки над «i» расставил следующий день.Во-первых, с утра позвонил Старевич.

Здравствуй, Павел, — услышал он в трубке медовый голос, — как поживаешь?

Ну вы* наверное, знаете, как я поживаю. Вести разносятся со скоростью ветра.

Да, я слышал о твоих бедах. И надо же, все в один день...

Он зацокал языком. Павел молчал, ждал, пока он снова заговорит.

Ну ничего, ничего, — наконец подал голос Старевич, — главное — руки-ноги целы. Ведь тебе, Павел, без рук и ног нельзя. Это твои орудия производства. Ты с их помощью деньги зарабатываешь. Правильно я говорю?

И он захихикал.

У вас какое-то дело ко мне, Валентин Петрович?

Да. Хотел спросить, как у тебя прошли переговоры с Нордом?

Вот оно что!

Я бы не стал называть это переговорами, Валентин Петрович.

Ну а как же? Он ведь все-таки владелец команды. На работу тебя зовет.

Павел фыркнул:

Этот ваш Норд просто несерьезный человек. Он вчера целый час нес всякую околесицу.

Что ты говоришь?! А другие ребята вроде остались довольны...

Я не понимаю. Он мне вчера предложил просто смешную сумму. И болтал всякую чушь про патриотизм. Как это понимать? И еще у него хватило наглости позвонить вчера...

Ну не надо, — перебил его Старевич, — человек хотел выразить свое участие...

Не нужно мне его участие. И потом, я вчера подумал...

Павел вдруг осекся. Что он, собственно, знает об этом Старевиче? Да, знаменитый в прошлом хоккеист, да, легенда советского спорта. Но сейчас он чиновник. А для чего у нас в стране чиновниками становятся — это всем давно ясно. Деньги и ничего, кроме них. Значит... он может каким-то образом участвовать в наборе игроков в команду Норда. И скорее всего, участвует. Поэтому Павел решил с ним не откровенничать.

Что ты подумал?

Ничего. Ничего особенного. Короче говоря, ни один уважающий себя хоккеист не согласится на его предложение.

Но ведь соглашаются. И Шаламов, и Ким, и Коняев.

Это для меня загадка. Я знаю, что любой американский клуб заплатил бы им как минимум в три-четыре раза больше. Я не понимаю, почему они согласились. Но это их дело. Я идти в клуб Норда не собираюсь.

Напрасно, Павел, напрасно. Норд прекрасный человек. Он стремится поднять российский спорт...

«Ну вот, и этот завел ту же самую пластинку, — подумал Бородин, — значит, точно они связаны между собой».

Если я захочу поднимать российский спорт, Валентин Петрович, я вернусь в свой «Спартак». И буду работать за обычную зарплату. А кто такой Патрик Норд, я первый раз услышал позавчера. И больше о нем слышать не желаю.

Ты все-таки подумай, Павел. Хорошенько подумай. Это тебе мой совет.

Сухо попрощавшись, он повесил трубку.

Нет, это просто какая-то мистификация. Старевич явно работает на Норда. Или Норд на Старевича?«В конце концов, мне-то какое дело, — подумал Бородин и моментально вспомнил кошмарный вчерашний день. — Если это действительно... Нет, этого не может быть. Просто не может быть».А собственно, почему не может? Разве каждый день по телевизору не сообщают об убийствах, поджогах и взрывах? Разве не разводит бессильно руками министр внутренних дел, разве не выбирают уголовников мэрами городов и депутатами?Пораскинув мозгами, Павел решил сделать самое разумное в этой ситуации — позвонить Валерию Коняеву. Павел знал его еще по «Спартаку». Конечно, приятель, это было громко сказано. Но все-таки они играли в одном звене. Может быть, он ответит на какие-то вопросы?Из Москвы в Нью-Йорк дозвониться было довольно сложно. Гораздо труднее, чем из Нью-Йорка в Москву. Но в конце концов, на том конце провода взяли трубку.

Валера?

Да, это я. Кто спрашивает?

Это Бородин. Привет.

A-а, Павел, привет. Какими судьбами? Говорят, твой контракт с «Детройтом» истек?

Да. Сейчас в Москве. Хочу немного отдохнуть.

Дело хорошее.

Ay тебя как? — Павел решил сначала прощупать почву.

Ну-у, нормально, — скупо ответил Коняев.

Где ты сейчас?

Вот подписал контракт с одним нью-йоркским клубом.

О-о, с «Нью-Йорк рейнджере»?

«Нью-Йорк рейнджере» — один из лучших клубов HXJI. Попасть в него было бы даже для игрока класса Коняева большой удачей.

Да нет. В другой.

Он явно не хотел колоться. Но Павел умел быть настойчивым.

В какой?

Коняев вздохнул. Это было слышно даже по телефону.

В «Нью-Йорк вингз».

A-а, я слыхал. Какой-то эмигрант купил эту команду и набирает новый состав.

Да.

У него вроде грандиозные планы?

Да.

Говорят, он хочет выиграть в следующем году Кубок Стэнли?

Да.

Ты не слишком словоохотлив, Валера. Ну ладно. Перейдем к самому главному. Дело в том, что этот Патрик Норд и мне предложил играть в этой команде.

Угу. — Павел почувствовал, что Коняев не особенно этому удивился. Как будто он ждал, что рано или поздно это произойдет. Или знал заранее?

Ты знал об этом? — не удержался Павел.

Норд мне о своих планах не докладывает, — уклончиво ответил Коняев.

Ясно... Слушай, Валера, у меня был позавчера разговор с ним. И он предложил мне смешную сумму. И сказал при этом, что и ты, и Шаламов, и Ким согласились играть на таких условиях. Это правда?

Коняев помолчал, как будто обдумывая ответ. Потом сказал:

В контракте есть пункт, по которому мне запрещено раскрывать сумму гонорара. Так что извини...

Да о чем ты говоришь! О размерах гонораров можно прочитать в любом хоккейном журнале! Я хочу только знать, действительно ли вы согласились играть за гроши. То есть, конечно, не за гроши, а за минимальные деньги?

Коняев опять вздохнул.

Паша, — сказал он тихо, так, что Бородин еле слышал его голос, — я тебе могу сказать только одно. Норд очень сильный и влиятельный человек. Он может многое. И если Норд захочет, чтобы ты играл в его команде, тебе придется это сделать.

Погоди-погоди! Что значит — придется? Почему это я должен играть за копейки?

Ну-у... я не могу тебе сейчас всего сказать. Да, думаю, ты и сам скоро поймешь. Кстати, не за такие уж и копейки.

Слушай, Валера, ты не мог бы сказать яснее? Все-таки мы не вчера познакомились.

Нет, не могу. Но чтобы было понятнее, имей в виду, что контракт с Нордом мы все подписали только на год. И без права продления. Паша, год можно поработать и за небольшой гонорар. Хотя бы... хотя бы ради собственного спокойствия.

Да что вы все там, с ума посходили?! — заорал Бородин в трубку.

Но из нее доносились только отбойные гудки...

...Был произведен дренаж правого легкого и удаление остатков размозженных тканей. Наложены швы. Внутренний разрыв небольшой, так что можно сказать, что он легко отделался. Назначения — обычные в таких случаях. Состояние больного удовлетворительное, стабильное. Что еще? Организм крепкий, тренированный, так что, думаю, справится.

Скажите, а он может говорить?

Думаю, пока нет. Хотя вроде бы состояние позволяет. Дыхание приведено в норму, легкие функционируют, хотя и не в полную силу — вы понимаете. Головной мозг не поврежден, только слабое сотрясение. Но он много спит. И лучше его не беспокоить.

В белом — это врач. Павел уже его видел. Рядом стоял человек в фуражке и в халате, накинутом на милицейский китель.

Боль ушла в глубину. А иногда казалось, что ее вообще нет. Павел чувствовал себя гораздо лучше, чем в прошлое пробуждение.

Странно. Пятеро задних пассажиров здорово пострадали. Двое погибли, другие в реанимации. А Бородин сравнительно легко отделался.

Так, значит, не обошлось без жертв... Интересно, кто погиб?

Если бы не это бревно... А я-то думал, что эти «линкольны» крепче.

Да что вы, товарищ милиционер...

Можете меня называть Вячеслав Иванович.

Все это легенда. Вот недавно был случай. Водитель, понятно — подвыпивший, на скорости около ста тридцати врезался в фонарный столб у троллейбусной остановки. Дело было ночью, так что никого не задел. Самое смешное — машину от удара разорвало надвое. Заднюю часть отбросило в сторону, а передняя вместе с водителем от удара поменяла направление движения и угодила в подземный переход. Между прочим, это была «БМВ» последней марки.

Надо же!

А это еще не все. Покатилась она по ступенькам, врезалась в стену. И самое главное — у водителя ни царапины. Ни единой! Можете себе представить?

Человек в форме покачал головой:

Такое только в кино увидишь!

А вот и не в кино. В жизни. Так что этот человек выбрался из обломков своей машины, посетовал немного, а потом на той же остановке сел в троллейбус и домой уехал.

Даже ГАИ не дождался?

Нет, дежурная машина уже приехала... Глядите-ка, наш больной открыл глаза.

Врач склонился над Бородиным. Блеснули стекла очков.

Добрый день. Как вы себя чувствуете?

Хо... хорошо. — Язык слушался с трудом, но Павел с облегчением обнаружил, что туман перед глазами рассеивается и он может говорить и видеть собеседника.

Так уж и «хорошо». Голова не болит?

Нет.

Славно, славно. Скоро выздоровеете. Тут к вам из милиции пожаловали. Так сказать, из правоохранительных органов. Хотят задать несколько вопросов.

Врач повернулся к человеку в фуражке и форме:

Несколько. Понимаете? И желательно, чтобы ответы были как можно короче. Разрешаю вам мучить больного в течение десяти минут. И не больше.

Хорошо, доктор. — Грязнов сел на соседнюю кровать. — Здравствуйте, я полковник Грязнов, исполняю обязанности начальника МУРа. Мне надо выяснить некоторые подробности аварии. Вы можете отвечать на вопросы?

Да.

Скажите, почему именно вы сидели за рулем машины?

Водитель пропал.

Как это — пропал?

Не знаю. Мы его ждали, но он пропал.

Ответы короче, — напомнил доктор.

То есть Осипов приехал встречать вас с шофером, а потом тот куда-то пропал?

Да.

Интересно. — Грязнов сделал пометку в своем блокноте. — Вы помните, как произошла катастрофа?

Да, помню.

Павел уже открыл рот, чтобы рассказать о событиях той ночи, как врач протестующе замахал руками.

Нет. Этого я не позволю. Ему противопоказано долго говорить. И к тому же треть времени уже вышла.

Хорошо, — терпеливо сказал Грязнов, — я буду рассказывать, а вы говорите «да» или «нет».

Вот это другое дело, — успокоился врач. Грязнов секунду подумал, а потом спросил:

Причиной того, что ваша машина свернула с проезжей части, был встречный автомобиль?

Да.

Он пытался прижать вас к бордюру?

Павел покачал головой.

Значит, резко свернул в вашу сторону?

Да.

Эта была иномарка?

Нет.

Отечественная? «Жигули»?

Нет.

«Москвич»?

Да.

Современной модели?

Да.

Цвет помните?

Нет. Темный какой-то.

Грязнов разочарованно вздохнул.

И номера, конечно, тоже не видели?

Павел покачал головой.

Вы слышали какие-то звуки в этот момент?

Да.

Что-то похожее на хлопок?

Да.

Этих хлопков было несколько?

Да.

По вашей машине стреляли. По колесам тоже. Вы чувствовали, что шины спускают?

Да.

Так, господа хорошие, время вышло, — встрял в разговор врач. — Все. Больному нужно отдыхать.

... Если бы кто-нибудь рассказал Бородину эту историю, он, скорее всего, не поверил бы. Угрозами и давлением согнать знаменитых хоккеистов в свою команду? Силой заставить согласиться на совершенно невыгодные контракты? Бред какой-то.

Однако после разговоров со Старевичем и Коняевым Павел был уверен, что два пожара и взрыв — это дело рук Норда. Что же тогда будет его следующим «доводом»?

Об этом было страшно подумать.

Может, обратиться в милицию? Павел сразу же отбросил эту мысль. Что он им скажет? Что ему предлагают работу, а он не хочет? А если попросят назвать сумму, которая любому здесь, в России, покажется огромной? И потом, как он докажет, что все это подстроено Нордом? Никаких фактов нет. Ни одной угрозы не было произнесено вслух. Конечно, уголовное дело по факту взрыва вроде возбудили, с утра приходили люди из МУРА, что-то выспрашивали, но толку...

Уехать в Штаты? Но как оставить тут мать и Инну? Норд способен на все — в этом он уже убедился. Взять их с собой? На получение американской визы уйдет масса времени. Что делать?

Интересно, всех остальных Норд «уговаривал» таким же образом? Наверняка. И им пришлось согласиться. И смолчать. Иначе об этом бы узнали все. Ясно, что Норд постарался обезопаситься от этого.

С другой стороны, почему никто из хоккеистов не заявил в полицию в Штатах? Тамошние блюстители закона были бы только рады раскрыть еще одного «русского мафиози». Боятся Норда?

Скорее всего...

Вопросов было много. И почти все они оставались без ответа.

Павел думал весь день. Но так и не пришел к какому-то решению.

А вечером опять зазвонил телефон. Павел уже знал, кто это.

Алло. Это говорит Патрик Норд.

Да, я слушаю.

Как поживаете, господин Бородин?

Спасибо.

Я послезавтра улетаю в Штаты, — Норд говорил сухим, деловым тоном, — поэтому вы должны принять свое решение до этого срока. Простите, но дела обязывают. Кстати, в случае вашего согласия я могу предложить вам полное возмещение ущерба, который вы понесли позавчера.

Поражаюсь вашей щедрости, господин Норд, — не выдержал Павел.

Хе-хе, когда речь заходит о нуждах отечественного спорта и его лучших представителей, я никогда не считаю копейки. Так что? Позвонить вам послезавтра?

Не надо. Я... я согласен.

Через две недели Бородин улетел в Америку.

15 часов

Москва,

Генеральная прокуратура РФ

От легендарного тренера Протасова я вернулся часа в три дня. И сразу, даже не заходя в свой кабинет, пошел к Меркулову. Во-первых, я должен был отдать ему одолженный вчера диктофон, а во- вторых, Протасов сообщил довольно интересные сведения. Не скажу, что дела с убийствами продвинулись, но много подробностей из мира спорта стали для меня яснее. Надо сказать, после этого разговора он много потерял в моих глазах, мир этот. Короче говоря, я хотел, чтобы Меркулов как можно скорее прослушал эту пленку.

Но у Меркулова, как назло, было какое-то очередное совещание. Вообще, мне тоже надо было на нем присутствовать, но я решительный противник всяких совещаний, собраний, летучек и планерок и поэтому моментально испарился из предбанника кабинета Меркулова. Думаю, Костя мне это простит.

Вместо этого я решил зайти в столовую и перекусить.

Итак, иду я по коридору Генпрокуратуры и вдруг вижу... Нет, не хоккеиста и не спортсмена, хотя мне на них последнее время везет. Это шла... нет, плыла секретарша Быстрова. Вы, наверное, помните, какое она произвела на меня впечатление позавчера. Но тогда она сидела за своим письменным столом, а значит, я видел тогда только ее верхнюю часть. Теперь же она шла в полный рост, прямо мне навстречу, и, поверьте, моя реакция была вдвое сильнее, чем позавчера.

Вспомнить бы еще, как ее зовут!

Я выбрал из своего арсенала самую магнетическую улыбку и направился к ней. В конце концов, если я не отвлекусь от этого дела, то скоро придется переквалифицироваться в хоккейные обозреватели. А я этого не хочу. Мне и в прокуратуре нравится!

Добрый день, — сказал я как можно любезнее.

Здравствуйте, Александр Борисович.

Ну и память у нее! Профессионалка!

Как поживаете... Анечка? — Я совершил титаническое усилие и все-таки вспомнил, как ее зовут. Ай да Турецкий!

Спасибо, нормально.

Решили шефа чайком попотчевать? — Я совсем забыл сказать, что у этой дивы в руках был чайник.

И шефа и себя. Вас тоже могу угостить.

Я, разумеется, рассыпался в благодарностях и пошел вместе с ней в приемную Быстрова.

Там Аня усадила меня в маленький уютный уголок для чаепития, рядом с письменным столом, а сама пошла выбрасывать старую заварку.

Ну вот! Пусть Меркулов и Грязнов не обижаются, но я имею право на отдых. Тем более поездка к Протасову оказалась, на мой взгляд, довольно результативной. Во всяком случае, мне после нее многое стало понятно. И теперь я хочу расслабиться в приятной (и еще какой приятной!) компании.

Я огляделся по сторонам. Приемная как приемная. Обитая кожей дверь с табличкой. Шкаф, набитый бумагами. Окно с цветочными горшками на подоконнике. Письменный стол, за которым и восседает ангелоподобное существо, которое в настоящий момент прозаически выплескивает спитую заварку в унитаз.

Компьютер, монитор, принтер. Карандаши и ручки в стаканчике. Коробочки с кнопками и скрепками. Клей и другие канцпринадлежности. Кусочки золотой фольги, видимо из-под конфет, которыми она лакомится в перерывах между печатанием скучных документов. Как это мило! Папки, папки, папки... Стопки бумаг. Большая канцелярская книга, аккуратно разграфленная вдоль и поперек.

«Число», «Содержание документа», «Время поступления», «Входящий номер»...

Нет, что бы ни говорили, а горбатого все-таки только могила исправит. Это я себя имею в виду. Умильно скользя глазами по интерьеру и предвкушая приятную беседу, я остановил взгляд на книге и стал читать содержание граф канцелярской книги. Что-то (не что-то, а интуиция) мне подсказывало, что это мне пригодится.

Итак, на столе лежала открытая книга входящих документов. А я как раз недавно ознакомился с двумя такими документами. Неплохо было бы проверить.

Я наклонился над столом и перевернул страницу. Там в самом начале стояло: «2 рапорта (дело Сереброва). 26 сентября. 9. 30».

Половина десятого! Погодите-погодите... Сереброва убили примерно без двадцати девять. Это что же, значит, за сорок минут в отделении милиции отреагировали на запрос Быстрова и привезли бумаги? Нет, господа, такого просто не бывает. Может быть, секретарша ошиблась, записывая в книгу? Но следующий поступивший документ был помечен «9. 45», дальше «10. 05» и так далее. Она не могла ошибиться несколько раз подряд.

Теперь, Турецкий, немедленно начинай шевелить мозгами в нужном направлении и ответь, что все это значит. А с девушками будешь любезничать в следующий раз. Успеешь еще!

Я столкнулся с Аней в дверях.

Вы уже уходите? Не будете чай? — удивилась она и очаровательно округлила глаза.

В следующий раз, Анечка, — с досадой проговорил я.

И умчался, даже не посмотрев, как она обиженно надувает свои губки. Работа есть работа! Черт бы ее побрал.

Через полторы минуты я уже звонил Грязнову в уголовный розыск.

Слава, мне надо срочно разыскать людей, которые раньше работали в одном из московских отделений милиции. Сможешь?

Спрашиваешь, — обиделся Грязнов, — я же все-таки начальник уголовного розыска, хотя и временный. Значит, запросто могу разыскать кого хочешь. Давай фамилии.

Записывай, — я покопался на своем столе, как всегда заваленном кучей бумаг, и разыскал папку, врученную мне вчера Быстровым, — старший сержант Теплов, майор Митрохин А. В., майор Расулов Я. Т.

Так, записываю...

Все они работали этим летом в 75-м отделении милиции Юго-Западного округа Москвы. А теперь уволились.

Все трое?

Да в том-то и дело. С интервалом в месяц-два их всех в этом отделении не оказалось. Текучка у них там, понимаешь.

Сделаем.

Только срочно.

Естественно. Кстати, я только что из больницы, где лежит Бородин.

Ну как?

Он подтвердил, что перед катастрофой по машине стреляли. Нападавшие были на «москвиче». Действовали по обычной схеме — сначала заставили резко свернуть в сторону, а потом...

И все?

Практически да. Ну еще цвет машины узнал. Конечно, я отдал приказ проверять все похожие машины, но это, ты понимаешь, как мертвому припарки.

Немного... Может быть, он сообщит побольше, когда придет в более-менее нормальное состояние?

Врач запретил ему говорить много. Так что Бородин отвечал только «да» или «нет». Но будем надеяться, что он скоро придет в себя. Во всяком случае, врач настроен оптимистично.

Просто так ни на кого покушение не устраивают. Значит, есть причина.

Твоя железная логика меня просто поражает, Турецкий.

...Да еще такое, почти гангстерское, — продолжил я, не обращая на его слова никакого внимания. — Стреляли из какого оружия?

Из автомата Калашникова. Видимо, с глушителем, потому что на бензоколонке в километре от этого места ничего не слышали.

Итак, теперь застрелили еще двух хоккеистов, на этот раз не знаменитостей в прошлом, а действующих, играющих. Мало того, они везли в своей машине не что-нибудь, а Кубок Стэнли. Который, кстати, по иронии судьбы совершенно не пострадал.

Значит, отстрел продолжается... Может, действительно, Бородин, когда очухается, расскажет что-нибудь интересное. Но пока что единственной ниточкой в моих руках оставалась эта фотография, которую мы вчера вынули из руки мертвой жены Старевича. Кстати, Протасов назвал одного из тех, кто стоял на фотографии. Об этом позже.

Надо узнать: когда Старевич с Серебровым и Стрижом были вместе в Америке, с кем они там общались, какова была цель поездки... Самый простой способ — это допросить Стрижа. Если бы последние два дня события и убийства не сыпались на меня как из рога изобилия, я бы сделал это еще в первый день, когда убили Сереброва.

А тут еще эта странная история с Быстровым... Ох, не нравится мне все это.

Я пошел к Меркулову. Совещание уже закончилось.

Слушай, Костя, тут такое дело... Или я схожу с ума, или...

Меркулов поднял брови.

Пятнадцать лет работаю в прокуратуре, а такого еще ни разу не видел. Скажи мне, пожалуйста, сколько времени требуется для того, чтобы разослать запрос по всем московским отделениям милиции, а потом получить документы?

А что? — насторожился Меркулов.

Ничего. Я тут выяснил, что, оказывается, сорока минут достаточно. Именно столько времени прошло с момента убийства Сереброва до прихода в прокуратуру бумаг, которые мне вчера вручил Быстров.

Круто, — не поверил Меркулов, — ну, положим, чтобы разослать запрос, если поторопиться, полчаса достаточно. Тем более если серьезное происшествие. По факсу, по телетайпу...

Всего полчаса?

—Да. Но пока они разберутся с архивами, пока то, пока се... Неделя — это минимум.

Вот видишь, как стала работать наша доблестная милиция. Теперь сорока минут достаточно. Тебя это не настораживает?

Меркулов с сомнением покачал головой:

Настораживает, и даже очень. А ошибиться ты не мог? Откуда ты знаешь когда поступили бумаги?

Я посмотрел в книге входящих документов. Следующий документ поступил через пятнадцать минут. Так что если ошибка и произошла, то только, как ты понимаешь, в пределах четверти часа.

Подозрительно... А Быстров знает, что ты это проверял?

Нет.

Как же это тебе удалось?

А я с секретаршей его знаком.

А-а-а... Все понятно, — погрозил мне пальцем Костя, — известный сердцеед Турецкий снова в режиме поиска?

Я скромно опустил глаза:

Да нет. Я без всякой задней...

Знаем-знаем. Ну ничего, когда для пользы дела — то можно.

Спасибо вам, товарищ государственный советник юстиции первого класса, за оказанное мне высокое доверие, — истово воскликнул я. — Служу отечеству!

Меркулов внезапно посерьезнел:

Ну ладно, шутки в сторону. То, что ты рассказал, конечно, интересно. Даже очень интересно. Оставим это пока что в списке загадок.

Что-то этот список у нас растет день ото дня, — заметил я, — и только разгадок не прибавляется.

А что делать? Будем надеяться, что скоро количество загадок достигнет критической массы и они начнут сублимировать в разгадки.

Я потряс головой, чтобы лучше понять фразу, сказанную Меркуловым.

Не поможет, Турецкий. И не надейся. Ладно, давай выкладывай, что тебе рассказал Протасов?

Я вытащил диктофон и вставил кассету.

ИЗ МАГНИТОФОННОЙ ЗАПИСИ РАССКАЗА БЫВШЕГО ТРЕНЕРА СБОРНОЙ СОВЕТСКОГО СОЮЗА ПО ХОККЕЮ ВЯЧЕСЛАВА ПРОТАСОВА

Протасов. А я, гражданин следователь, так и знал, что ко мне кто-нибудь обязательно придет после этих убийств. Кто-нибудь обязательно появится. Вот и вспомнили старика — правда, только в горе. Но все равно — спасибо и за это.

Турецкий. Ну что вы такое говорите, Вячеслав Анатольевич, вас вся страна любит и помнит.

Протасов. Э-э. «Вся страна». За два года один корреспондент пришел. Кстати, всего полтора месяца назад это было. А я ведь ему многое рассказал. И что? Оставили процентов двадцать в статье. Остальное выкинули. А если бы напечатали, то, может, Вальку с Володей и не застрелили бы...

Турецкий. Вы кого-то подозреваете в организации этих убийств?

Протасов. Кого я могу подозревать, немощный старик, который со своей дачи не выходит? Конкретно — никого не подозреваю. Но то, что все это когда-нибудь плохо кончится, — об этом я всегда говорил. И корреспонденту этому тоже.

Турецкий. Что вы конкретно имеете в виду под «всем этим»?

Протасов. Бардак.

Пауза.

Турецкий. Что вы имеете в виду?

Протасов. Все. Абсолютно все. И хоккей в частности. Хотя развал в хоккее — это всего лишь следствие всеобщего развала.

Турецкий. Но ведь что-то положительное все- таки происходит.

Протасов. Да, происходит. Но, к сожалению, чаще всего и это положительное оборачивается другой, дурной стороной. Вот, пожалуйста, пример. Спортивные организации освободили от налогов, всяких отчислений и так далее. Хорошее дело? Хорошее... А что в итоге получилось? Бывшие спортсмены, хорошие ребята, кинулись в коммерцию. А у нас коммерция — это обязательно связь с бандитами. Вот и получилось, что сами спортсмены превратились в бандитов.

Турецкий. Вы имеете в виду покойных Старевича и Сереброва?

Протасов. Я этого не говорил.

Турецкий. Но подразумевали?

Пауза.

Протасов. Понимайте как хотите. Ведь это не допрос, правда?

Турецкий. Да.

Протасов (смеется). Конечно, чего вам меня допрашивать? Я и так все расскажу. Старики — они люди разговорчивые.

Турецкий. И все-таки вы считаете, что Серебров и Старевич в своей деятельности были связаны с криминальными элементами?

Протасов. Конечно. Как же иначе? Вот у Вали в Федерации хоккея, насколько я знаю, было несколько фирм, занимающихся ввозом водки и табака. Не спортивного инвентаря или там детских игрушек, а импортом водки и табака! Как же тут без криминальных группировок? Эти бандиты слетаются туда, где пахнет деньгами, как мухи на мед!

Турецкий. Ну а Серебров? Насколько я знаю, Национальный Олимпийский Комитет никакого отношения к бизнесу не имел.

Протасов. Это так. Но ведь бандиты не только водкой и сигаретами торгуют.

Турецкий. Объясните. Чем мог торговать Серебров?

Протасов. Спорт сам по себе бизнес. Вернее, его сделали таким. Раньше мы ехали за границу защищать честь родной страны. А сейчас? Сейчас спортсмен запросто может не прийти к самолету, на котором вылетает сборная, только потому, что какой-то клуб посулил лишний миллион долларов. А на страну и на сборную плевать с высокой горки.

Турецкий. Что же плохого в том, что человек хочет заработать своим трудом?

Протасов. Ая разве против? Раньше мои ребята тоже зарплату получали. Не миллионы, конечно, но по тем временам очень хорошую. И работали день и ночь. Выкладывались на все сто процентов. И не за деньги, заметьте.

Турецкий. А сейчас?

Протасов. Сейчас все по-другому. Сейчас не думать о деньгах... неприлично, что ли. Я хоккеистов не обвиняю. Я обвиняю тех, кто из них машины для добывания денег делает. В итоге и сами ребята ни о чем, кроме денег, думать не могут.

Турецкий. Но они играют, и играют хорошо.

Протасов. Техника, профессионализм — это еще не настоящий хоккей. Ведь вы поймите, гражданин Турецкий, хоккеист — это творческая личность. Он, как ребенок — ранимый и нежный. И тренер должен быть любящим отцом. Потому как и что в парня вложишь, то из него и получится. Я ведь помню, когда шайбу пропускали или пас неточный в решающий момент кто-нибудь допустит, — это для всех трагедия была. Просто трагедия. А теперь? Ну вычтут у него из зарплаты какую-то сумму, ну и что?

Турецкий. Но ведь раньше тоже за это премии лишали.

Протасов. Да это было дело десятое. Об этом никто и не вспоминал. Кроме их жен, конечно. (Смеется.)

Турецкий. Давайте вернемся к Сереброву. Все- таки, от чего он мог получать прибыли?

Протасов. Я, конечно, конкретно не знаю. Да, видел я его последний раз довольно давно. Дай Бог памяти, месяцев восемь тому назад. Но Олимпийский комитет всегда был организацией богатой. Ведь если страна претендует на то, чтобы проводить Олимпиаду, моментально выделяются большие деньги — на рекламу, на всякие презентации и так далее. И, кстати, на то, чтобы задобрить чиновников из Международного Олимпийского Комитета. Ведь если дело выгорит, то суммы будут уже другого порядка...

Турецкий. Вы имеете в виду взятки?

Протасов. А что, может, и взятки. Вы думаете, председатель МОК зря по всему миру катается? И везде его принимают как президента страны, не меньше, в рот заглядывают. Кстати, вы газеты не читаете? За последние полгода он уже в третий раз в Москву приезжает.

Турецкий. Как вы думаете, с какой целью?

Протасов. А вы разве не слышали, что наши претендуют на проведение Олимпиады в каком-то там году? Одно время об этом все газеты писали.

Турецкий. Слышал.

Протасов. Ну вот. Я помню, сколько чиновников из Спорткомитета каталось за границу, когда решался вопрос еще об 0лимпиаде-80. И о деньгах, которые на все это грохали, тоже краем уха слыхал. Я думаю, сейчас суммы еще крупнее.

Т у р е ц к и й. Значит, Серебров мог тратить средства, отпущенные на «подготовку почвы», на какие-то другие цели.

Протасов. Да. И к тому же, я думаю, с этого кормились не только председатель МОК и Серебров.

Турецкий. Вы о чем?

Протасов. Серебров существует не сам по себе. Обязательно есть какие-то люди, которые его контролируют.

Турецкий. Мафия?

Протасов. Хе-хе. Главная мафия у нас в главном доме сидит.

Турецкий. Объясните.

Протасов. Не буду ничего объяснять. Голова на плечах есть — сами догадаетесь.

Турецкий. Хорошо... Скажите, Вячеслав Анатольевич, какие отношения были между членами знаменитой тройки. Я имею в виду «Три С».

Протасов. Я уже говорил, что редко их видел. Но по-моему, хорошие были отношения. Думаю, и по работе им встречаться приходилось. В свое время ребята очень дружили. Я все это хорошо помню. А с чего бы им сейчас ссориться?

Турецкий. Ну из-за денег, например, из-за рынков, из-за упущенных возможностей. Еще из-за каких-то финансовых интересов —я уж не знаю каких. Так или иначе, они могли быть конкурентами.

Протасов. Не знаю...

Турецкий. А какие-то конфликты у них бывали?

Протасов. Нет. Во всяком случае, я не слышал. А если бы бывали, то я бы знал. Все-таки меня информируют о жизни моих прошлых питомцев. Вот Алеша Круглов заезжает...

Турецкий. Это бывший вратарь вашей команды?

Протасов. Да. А теперь министр спорта.

Турецкий. А не могло быть у них что-то типа своей мафии. Из бывших спортсменов?

Протасов (шумно вздыхает). Могло. И это хуже всего. Потому что внутри мои ребята остались такими же, как раньше. Честными. Чистыми. Я в это верю. И куда им тягаться с настоящими бандитами? Вот и оказались в могиле...

Турецкий. Ну хорошо, Серебров и Старевич, так сказать, зубры. А кто, по-вашему, мог покушаться на хоккеистов, которые возвращались из Америки с Кубком Стэнли?

Протасов. Вы имеете в виду «Нью-Йорк вингз»?

Турецкий. Да. Они же никаким бизнесом не занимались?

Протасов. Вы правы, какой может быть бизнес, когда каждый день игра-тренировка, потом снова игра и опять тренировка. Здесь что-то другое, а что — не знаю. Хотя слышал я, что немногим больше года назад, когда собирали эту команду, «Нью-Йорк вингз», им платили очень мало. Какие-то мизерные суммы, по расценкам HXJI, конечно, в зависимости от квалификации игрока. Но владельцу удалось их уговорить, потому что он хотел создать команду из русских, которые вроде бы как представляли российский спорт. Так мне рассказывали, во всяком случае.

Турецкий. То есть они играли из чувства патриотизма?

Протасов. Честно говоря, я и тогда в это не верил, и сейчас тоже. Тем более никто из игроков о гонорарах не говорил. Это были просто слухи. А в прессе, обратите внимание, сообщали нормальные суммы гонораров. Вообще, этому Патрику Норду...

Турецкий. Кто это?

Протасов. Норд владелец клуба «Нью-Йорк вингз».Я с ним незнаком, только фотографии в американских хоккейных журналах видел. Но человек, судя по всему, незаурядный. Он очень быстро собрал команду из самых лучших наших игроков и в следующем же сезоне получил Кубок Стэнли. Такого в истории не было. Я бы никогда в это не поверил. А ему это удалось.

Турецкий. Но закончилось все это печально.

Протасов. Вы знаете, это вообще странная история. Эти слухи о гонорарах, ребята о деньгах молчат... Не знаю, что там могло произойти.

Турецкий. А кто может знать об этом подробнее?

Протасов. Понятия не имею. Может, в Америке можно что-то разузнать. А у нас... Вы же знаете, пока слухи через океан дойдут... Хорошо еще,

Паша Бородин выжил. Хороший парень. Он сюда ко мне приезжал полтора года назад. Очень хороший игрок. Динамичный, чувствующий игру. Недаром его в Америке «русским смерчем» прозвали. Но все-таки до нашего уровня семидесятых годов он не дотягивает.

Турецкий. А его журналисты часто сравнивают с Харламовым.

Протасов (смеется). Журналистам вообще свойственно вешать ярлыки. Что в голову взбредет, то и пишут! Да что вы! У нас в сборной раньше что ни игрок — то была индивидуальность. Сейчас говорят «звезда», но я бы наших ребят тех лет так не называл. Звезда вспыхнула — и погасла. И все забыли. В американском хоккее звезды после матча бегут календарики со своими портретами раздавать, автографы, поклонницы... Хоккеист — это какой-то шоумен, телезвезда, или как там теперь их называют. А у нас хоккеист был личностью, к которой относились с уважением без всяких календариков. Ведь если посмотреть игры нашей сборной тех лет — это произведения искусства! Их можно как кино смотреть, и каждый раз что-то новое увидишь. У меня Харламов играл не так, как Петров, Михайлов играл не так, как Стриж, а Стриж не так, как Старевич. А Круглов?! Это же был виртуоз! Сейчас все не так. Техника плюс реклама — и все.

Турецкий. Что же, талантов меньше стало или денег не выделяют?

Протасов. Да нет. Талантов столько же, а деньги тут ни при чем. Дело в школе. Хоккеиста надо воспитывать, чтобы он стал индивидуальностью. Это целый процесс. А сейчас техникой овладели — и вперед, за океан. Там, конечно, наших с удовольствием берут. Но затем только, чтобы они прибыль приносили. Выжмут игрока, как половую тряпку, и выкинут. И все. Я Паше Бородину так и сказал: «Талант у тебя есть, но его надо развивать. В HXJI этим никто заниматься не будет. Учить тебя там некому. Своих учеников хватает. Поэтому пару лет покатаешься, и все. Выдохнешься». Думаю, так оно и будет.

Турецкий. Вячеслав Анатольевич, посмотрите на эту фотографию. Можете назвать имена всех, кто здесь изображен?

Протасов. Ну, это наши «Три С». Этих вы знаете. Жена Старевича Ада. Этого не знаю. А с краю — это как раз Патрик Норд. Про которого я вам говорил...

Да-а, — резюмировал Меркулов, прослушав запись, — немного он тебе сообщил...

Я пожал плечами:

А я на многое и не рассчитывал. Если бы надеялся получить от него какие-то важные сведения, то допросил бы по всей форме. Протасов сторонний человек. Тем более давно на пенсии. Узнал Патрика Норда на фотографии — уже хорошо.

Угу, — согласился Меркулов, — это для нас очень ценно. Ну а потом что было?

Потом мы с Протасовым попили чайку и я уехал. Больше он ничего существенного не сообщил. Ну, какие впечатления?

Значит, следуя элементарной логике, эти наши знаменитые хоккеисты при жизни были связаны с этим Патриком Нордом. Команду которого вчера расстреляли из автомата. Таких случайностей,

Саша, в нашей жизни не бывает. По теории вероятности не бывает.

Значит, если я тебя правильно понял, дело о катастрофе на Ленинградском шоссе ты тоже поручаешь мне. Так?

Меркулов непонимающе посмотрел на меня.

Ну а как ты думал? Два дела имеют явную связь. Норд был связан с убитым Старевичем, не забывай, что именно фотографию с ним его жена хотела уничтожить.

Ну, может быть, и не из-за Патрика Норда. Может, из-за того четвертого человека, который на фотографии изображен.

Меркулов пожал плечами:

Может, и не из-за него. Но что-то мне подсказывает, что именно этот Норд здесь явно замешан.

Я кивнул.

. — Слушай, Саша, — вдруг вспомнил Меркулов, — а как там Стриж?

Стрижа нет в Москве. Во всяком случае, в Российском фонде спорта, который он возглавляет, сказали, что он в командировке за границей.

Где именно?

В Женеве.

Испугался, наверное, и слинял.

Может быть.

А теперь по поводу заграницы. Посмотри-ка, Саша, вот это.

Он порылся у себя на столе и достал свежую газету «Известия».

Вон там. В правом углу.

Вот что я прочитал в газете, в разделе международной жизни:

СООБЩЕНИЕ ТЕЛЕКОМПАНИИ CNN

Сегодня вечером в одном из номеров нью-йоркской гостиницы «Плаза» был найден труп некоего Георгия Мунипова, гражданина России. Мунипов прибыл в отель вчера и зарегистрировался на свое имя. Труп был обнаружен горничной, которую насторожило то, что он не подает признаков жизни, хотя было известно, что он находится в номере. Мунипов был убит выстрелом в затылок из пистолета. Его руки были связаны за спиной, а на лице видны свежие следы побоев, что позволяет предположить, что перед смертью он подвергся избиению.

Горничная отеля Энн Хопкинс также была подвергнута нападению. Она лишилась сознания после удара по голове. У нее была похищена гостиничная форма. Специалисты ФБР утверждают, что, скорее всего, убийцей Мунипова, или, по крайней мере, одной из убийц, была женщина, а форма понадобилась для того, чтобы проникнуть в номер Мунипова под видом гостиничной служащей. Экспертами высказывается мнение, что Мунипов оказался жертвой разборок русской мафии. Это первый серьезный случай после недавно сделанного доклада главы ФБР о русской преступности в Конгрессе США. Некоторые конгрессмены уже выступили с предложениями ужесточить порядок въезда в США жителей России и бывших республик СССР...

Погоди, погоди... Мунипов... Знакомая фамилия. Кажется, так звали водителя Сереброва?

Именно. И имя у него было, что характерно, тоже Георгий. Я уже узнавал у Грязнова. Он их допрашивал позавчера на месте убийства Сереброва. Этого Мунипова и телохранителя.

Так это значит, что он, сразу после того как мы его отпустили, помчался в аэропорт? Ведь до Америки часов восемь лету.

Выходит, так. Значит, у него в кармане была виза и билет. Ведь в Америку просто так, с бухты-барахты уехать нельзя.

И сдается мне, что он действительно полетел туда не на Статую Свободы поглядеть.

Это ясно, — вздохнул Меркулов, — а вот зачем? Почему и кто его укокошил на следующий день?

Нет, Костя, — сказал я после минутной паузы. Это было не на следующий день, — это было в тот же день. Когда летишь в Америку, то как бы возвращаешься в предыдущие сутки.

Прямо как в машине времени.

Да, — грустно согласился я.

Ну и где же ты была, хваленая интуиция Александра Турецкого, когда ты так беспечно отнесся к сидящим в «мерседесе»? Почему дал им скрыться? Почему в этот момент тебе не явился какой-нибудь ангел всех сыщиков или сама богиня правосудия Фемида и не указала своим перстом на сидящего в машине Мунипова? Почему, в конце концов, я не проверил досконально личности сидящих в машине? Хотя, скорее всего, это ни к чему бы не привело. Во всяком случае, в тот момент...

Видимо, все эти эмоции отразились у меня на лице, потому что Костя участливо похлопал меня по плечу и сказал:

Ну ладно, не убивайся так. С кем не бывает!

Вернувшись от Меркулова, я сразу позвонил Грязнову:

Ну как, есть новости?

Трудно сказать, Саня. И да и нет.

Что это значит?

А то, что все названные тобой люди уволились из органов внутренних дел.

Все трое?

Да.

А где они сейчас?

Расулов уехал в Томск, где у него проживает родной брат. Митрохин переехал на постоянное жительство в государство Израиль.

Куда?

В Израиль. У него жена еврейка.

А-а...

Но самое интересное — с сержантом Тепловым. Турецкий, держись за стул.

Держусь.

Теплов устроился работать в Национальную федерацию хоккея.

Что-о?!

В трубке раздался хохот Грязнова.

Да, именно.

Погоди, Слава. Он что, тоже хоккеист?

Нет, не хоккеист. Он шофер.

Он устроился в хоккейную федерацию работать шофером?

Ага.

Бред какой-то.

Нет, не бред. Это совершенно точно. Но это еще не самое интересное.

О Боже! Что еще?

Этого Теплова разыскать мне не удалось. Он, ко всему прочему, еще и пропал.

Пропал?

Да, пропал. Последний раз его видели вчера. Вечером. Угадай, куда он отправился?

Грязнов, у меня и так голова идет кругом. Я уже не способен к абстрактному мышлению. Говори скорее.

Он поехал вместе с Владимиром Осиповым в Шереметьево встречать хоккейную команду. А Бородин рассказал, что, когда они подошли к машине, его не было. Он исчез. И поэтому ему и пришлось сесть за руль. Понимаешь?

Нет, — честно сознался я.

Теплова никто не видел с тех пор. Он не появлялся ни дома, ни на работе. Так что последним его видел Осипов.

28 ентября 1997 года

18.40 по восточному времени США

Нью-Йорк,

центр

Деньги к деньгам. Если нет денег, их и не будет. Если же хоть сколько-нибудь в кошельке заводится, они будут притягивать еще, еще и еще. Конечно, если правильно себя вести. Именно таким образом и становятся миллионерами.

Примерно так думал Гриша Резник, ведя свой верный «каприс» по нью-йоркским улицам. Тот жуткий позавчерашний день уже почти улетучился из его памяти, оставив после себя только приятное воспоминание в виде тоненькой пачечки зеленых бумажек. Конечно, сумма была не Бог весть какая, но все-таки брешь в бюджете семьи Резников она закрывала почти полностью.

И самое главное — похоже, у Гриши началась счастливая полоса. Вчера отбою от клиентов не было, сегодня тоже. Гриша ощущал приятный объем своего внутреннего кармана, в который он складывал мелкие купюры. А еще грело душу то, что под сиденьем, в маленьком тайничке, который он оборудовал после истории с латинами, хранится немало зеленых купюр.

А на заднем сиденье расположился пассажир — значит, еще сорок долларов сегодня прибавится в его копилке. Гриша уже начал подумывать о покупке новых покрышек. Да и для Милы неплохо было бы купить что-нибудь из одежды...

Гриша высадил клиента возле Радио-сити и положил хрустящие бумажки в свой загашник. Если так пойдет дело и дальше, то, пожалуй, они скоро смогут позволить себе первый взнос за квартиру. А это уже переход в другой социальный слой!

В боковое стекло постучали. Гриша стоял на перекрестке, ожидая, когда загорится поворотная стрелка. Он повернул голову. За окном машины стояла миловидная женщина.

Гриша наклонился и открыл дверь. Женщина быстро забралась в машину, так как стрелка уже вспыхнула и водители задних машин начали проявлять признаки нетерпения. Кстати, Гриша не преминул обратить внимание на ее колени под в меру короткой юбкой. Ноги у нее были что надо.

Куда едем? — спросил Гриша.

Она назвала отдаленный район, причем с таким жутким акцентом, что даже Гриша сразу определил эмигрантку.

Далековато... — заметил он по-русски.

Пассажирка очаровательно улыбнулась:

Ничего не поделаешь, я там живу.

Такая женщина, как вы, должна жить в Манхэттене, — галантно сказал Гриша.

Спасибо за комплимент. — Она улыбнулась еще шире.

Ну что ж, поехали.

Сколько вы с меня возьмете?

Как и все.

М-м, я совсем недавно в Нью-Йорке и еще не очень хорошо разбираюсь в местных ценах.

Гриша вздохнул. Вот точно так же и он десять лет назад чувствовал себя жутким провинциалом в этом огромном городе. Шарахался от здоровенных полицейских, стеснялся говорить с продавцами... Потом все это прошло, он пообтерся, пообжился. В конце концов, и повзрослел — это тоже надо принять во внимание. Десять лет — как ни крути, срок.

А у этой пташки все еще впереди. Сколько ей, интересно? Конечно, нет более неблагодарного занятия, чем определять женский возраст, но все-таки интересно. Наверное, примерно столько же, сколько было ему, когда самолет авиакомпании «Пан- Ам» коснулся шасси взлетно-посадочной полосы аэропорта имени Кеннеди. Тридцать два — тридцать три? Ну, выглядит она, понятно, моложе. Так что надо немного прибавить. Но немного. Года два- три. Самый возраст для Америки. В восторженную белозубую американку уже не превратится — поздно. Но и совок еще не успел изуродовать.

«Хотя какой совок, — подумал вдруг Гриша, — нет ведь уже никакого совка».

Москвичка?

Нет, из Ленинграда. То есть, теперь из Санкт- Петербурга.

А я из Москвы. Ну как там в России? Совсем невмоготу?

Сейчас по легче.

А как здоровье Ельцина? — задал он второй стереотипный вопрос.

Болеет...

Гриша сокрушенно покачал головой. Хотя в принципе это все ему было до лампочки.

Ну, дальше пошли разные вопросы, обычные среди эмигрантов: как устроились, нашли ли работу, хорошо ли знаете язык? Пассажирка отвечала охотно, улыбалась, шутила. Не было в ней того неизбывного напряжения, которое еще долго преследует человека, навсегда приехавшего в чужую страну.

«Не такую уж чужую, — подумал Гриша, — если на улице в любую минуту земляка можно встретить».

Между тем Гриша заехал в какие-то жуткие трущобы. Здесь он еще ни разу за все десять лет работы не бывал. Люди, которые жили в этом районе, скорее всего, предпочитали на такси не тратиться, а передвигались на своих двоих. Это был самый «черный» район из всех, которые он видел до сих пор. Почище (то есть еще грязнее) Гарлема.

Тротуары были засыпаны мусором, грязными газетами, обрывками картона. Из окон смотрели черные лица со сверкающими глазными белками. В грязных лужах барахтались голые детишки. Гриша и не думал, что всего в каких-нибудь десяти — двенадцати милях от фешенебельной Пятой авеню возможно увидеть такое. Сам бы он ни за какие коврижки сюда не поехал. Тем более уже начинало смеркаться...

Ни один нормальный нью-йоркский таксист никогда не согласится ехать в такие районы. Гриша по рассказам знал, как это опасно. И уже давно бы повернул назад, если бы не эта пассажирка. Не хотелось Грише выглядеть в ее глазах трусом. Да и к тому же он всегда считал, что эмигранты из России должны помогать друг другу. Поэтому он мужественно вел машину дальше.

Здесь, — вдруг сказала она, указав на проем между двумя домами.

Гриша затормозил у тротуара.

Во двор, — сказала пассажирка.

Потом из этого двора не выедешь, — возразил Гриша, — тебе же тут недалеко, я думаю...

Во двор! — жестко повторила она, и Гриша почувствовал у себя на ребрах какой-то жесткий предмет. Скосив глаза, он с ужасом увидел пистолетный ствол.

Да ты что...

Заезжай во двор, мать твою, — лицо пассажирки дышало злобой.

«Ну и ну, — промелькнуло в голове у Гриши, — вот так, связывайся после этого с соотечественниками... » Однако положение было критическое.

И тут Гриша сделал то, о чем даже не подозревал, что способен на такое. Он, даже не успев испугаться, ударил ее по руке, а потом схватил за запястье. В кино обычно в таких случаях раздается выстрел. И если бы это случилось, пуля прошила бы Гришу насквозь. Но выстрела не последовало. Пистолет уткнулся дулом в железную раму водительского сиденья.

Ах ты воровка! — закричал Гриша. — Сука! Развелось вас здесь! Понаехали!

Однако она не растерялась и вцепилась Грише прямо в горло. А потом дотянулась локтем до руля и нажала на сигнал.

Гриша сразу все понял. Она хотела таким образом позвать на помощь своих дружков, которые, видимо, где-то рядом. Ну нет, на этот раз не пройдет! Он лучше погибнет, чем отдаст кровно заработанные деньги.

Он вывернул ее запястье так, что пистолет вывалился на пол перед задними сиденьями, дернул рычаг и выжал педаль газа. Машина сорвалась с места и, едва не сбив пожилого негра, который переходил улицу, помчалась прочь.

Однако пассажирка продолжала сжимать его горло. Хватка у нее была прямо-таки бульдожья. А еще эти острые ногти...

У Гриши не было другого выхода. Он не воинственный человек, тем более по отношению к дамам. Но тут речь шла о его жизни и смерти. Он нащупал под сиденьем шило и с размаху всадил в ее руку. Черное от застывшего машинного масла острие пронзило рукав ее тонкой бежевой блузки, и вокруг сразу стало расплываться кровавое пятно.

Хватка моментально ослабла. Пассажирка взвыла, но самообладания не потеряла. И неожиданно нанесла Грише сильный, очень болезненный и, главное, обидный удар в нос. Гриша почувствовал, как где-то внутри хрустнул хрящ. Кровь хлынула словно из шланга.

Стой! — закричала пассажирка.

Ну уж нет, — промычал Гриша, наугад сворачивая по загаженным улочкам, стараясь выехать из этого проклятого района.

Однако очень трудно вести машину, когда из носа хлещет кровь, а рядом сидит извивающаяся фурия, которая так и норовит тебя убить и ограбить! Надо было что-то делать! И Гриша вспомнил прием, который когда-то очень давно показывал ему один школьный приятель. Назывался он «бери и веди в милицию» и заключался в банальном выворачивании руки за спину. Гриша все сделал правильно — схватил за запястье, резко дернул на себя и попытался закрутить ее руку. Но он не принял во внимание скользкой крови, которая залила всю его пассажирку. Ей удалось вырвать кисть, и Гриша получил такой удар по ребрам, что чуть не врезался в фонарный столб.

Стой, я тебе сказала! Не нужны мне твои поганые деньги!

Гриша только хихикнул:

А что тебе нужно? Может, талон на бесплатное питание? Тогда ты, детка, не по адресу. Их в Армии спасения выдают.

Да остановись ты, козел сраный!

Нет уж. Я тебя теперь прямиком в участок доставлю. Это их работа со всякими прошмандовками разбираться. Ох уж они там с тобой и разберутся! Они русских шалав любят.

Гриша заметил, что она все время смотрит в зеркало заднего вида. Видимо, она надеялась, что ее дружки все-таки услышали сигнал и бросились в погоню. Но никого сзади не было.

Пассажирка внезапно успокоилась. Она кое-как перевязала рану на руке и вполголоса выругалась. А потом попросила:

У тебя йода нет? А то заражение может быть. Гриша поразился такой наглости. У него из носа

до сих пор кровь лилась — только успевай утираться, а ей, видишь ли, йод понадобился.

Сейчас, сейчас. Тебе в полиции все дадут. И йод, и зеленку, и еще много чего.

Она сокрушенно покачала головой и вдруг твердо сказала:

Ну ладно, хватит дурить. У меня к тебе дело. Гриша расхохотался:

Дело? У тебя теперь одно дело — на адвокатов работать.

Сможешь хорошо заработать.

С твоей помощью? Только пулю в лоб.

Гриша покосился в проем между сиденьями. Вроде

пистолет завалился далеко, как бы ни старалась, она его не достанет.

Да ты хотя бы послушай.

Нечего мне тебя слушать. Попалась, так сиди и сопи в две дырки.

Позавчера у тебя пассажир один был... гнались еще за ним.

Хм... Интересно, откуда она это знает?

Как это ты узнала?

Не твое дело. Узнала.

Ну был. Дальше что?

Он у тебя в машине сумочку забыл.

A-а, теперь понял. Так вы меня хотели из-за этих вонючих двух тысяч укокошить? А риск? За ним бандиты гнались! С пистолетами! Ни за что не отдам!

Да засунь ты эти две тысячи... сам знаешь куда. Мне книжка нужна.

Ты мне зубы не заговаривай. Какая еще книжка?

Такая. Записная.

Тут Гриша вспомнил, что в черной сумочке действительно вроде лежала какая-то книжка.

И за эту книжку, — продолжала бандитка, — я заплачу тебе еще две тысячи. Раз уж ты оказался такой боевой.

Впереди замаячила светящаяся вывеска полицейского участка. Гриша подъехал поближе и остановился метрах в двадцати от его дверей.

Еще две тысячи?

Да.

Прохожих на улице не было. Иначе любой, кто заглянул бы в окно Гришиного «каприса», наверняка пожалел бы об этом. Вся одежда и Гриши и его пассажирки была в крови.

А как ты меня нашла?

Она секунду подумала, потом объяснила:

А он номер твоей машины запомнил.

Не надо. У него одна забота тогда была — свою шкуру спасти и ноги унести. Некогда ему было мои номера разглядывать.

Ну какая разница. Нашла и нашла. По телефонному справочнику. Книжка у тебя?

Ну, предположим, у меня.

Она с облегчением вздохнула.

Значит, так. Деньги плачу сразу. И расходимся. А если ты меня сейчас в полицию сдашь, то бабки достанутся копам. Из участка я через час выйду и тебя снова отыщу, как сегодня отыскала. И тогда тебе так просто не уйти.

Гриша вытащил из кармана упаковку бумажных носовых платков и приложил один из них к носу. Кровь потихоньку останавливалась.

В сущности, что он теряет? Раз они за этой книжкой так охотятся, значит, там что-то важное записано. И его, Гришу, это никаким боком не касается. С другой стороны, если бы он вовремя не смотался, то эти сволочи его бы просто убили. Нет, сначала бы выведали, где книжка. В любом случае, пока эта книжка у него, они не отстанут. И никакая полиция здесь не поможет. Раз они сумели разыскать его среди тысяч таксистов, значит, это не банальные грабители из Бронкса. Это люди посерьезнее. И гораздо опаснее.

А если я отдам книжку, а завтра вы меня снова разыщете и пришьете?

Она рассмеялась:

Да на хрен ты кому нужен? Забирай свои деньги и уматывай. Никто тебя не тронет.

Гриша пораскинул мозгами и решил, что ему ничего другого и не остается.

Ну ладно. Только деньги вперед.

Она усмехнулась и полезла в свою сумочку. Достала оттуда пачку сотенных купюр и протянула их Грише.

Тот положил деньги в карман и, протянув руку, открыл бардачок.

Книжки не было.

17 часов 10 минут

Москва,

Генеральная прокуратура РФ

Начальнику отделения милиции при аэропорте Шереметьево-2 майору милиции Савченко И.Ю. от старшего сержанта милиции Прокофьева Н. К.

РАПОРТ

Сообщаю о нижеследующем:

28 сентября сего года я находился на дежурстве у северного крыла здания аэропорта. Во время обхода территории неподалеку от служебного въезда на летное поле ко мне подошел гражданин Мельников Сергей Станиславович, 1947 года рождения, и заявил, что во время сбора грибов в расположенной неподалеку лесополосе им был обнаружен труп мужчины. Проследовав за Мельниковым, я убедился, что он сказал правду.

В соответствии с инструкцией, мною была вызвана дежурная оперативно-следственная группа МУРа. До момента приезда группы мною были приняты меры по охране места происшествия.

Старший сержант милиции

Прокофьев Н. К.

Врио начальника Московского уголовного розыска полковнику милиции Грязнову В. И. от начальника 2-го отделения МУРа подполковника милиции Яковлева В. М.

СПЕЦДОНЕСЕНИЕ

По факту обнаружения трупа, найденного 28 сентября сего года в лесополосе около аэропорта Шереметьево-2, сообщаю:

Труп обнаружен гражданином Мельниковым С.С. примерно в 16.45. На место происшествия немедленно выехала оперативно-следственная группа РУВД. Тело мужчины было замаскировано кучей опавших листьев. Погибший — мужчина, с признаками насильственной смерти, одетый в черный костюм, белую сорочку в тонкую серую полоску, галстук. На голове обнаружена большая рана. По мнению судебно-медицинского эксперта, смерть наступила в результате разрушения черепа твердым предметом или же от ударов о твердый предмет.

В карманах одежды обнаружено удостоверение работника Национальной федерации хоккея за номером 345, выданное гражданину Теплову В.Л. 1 сентября сего года. При визуальном осмотре фотография на удостоверении соответствует личности погибшего. Также из карманов одежды изъяты водительские права на имя Теплова, портмоне с деньгами на сумму 245 тысяч рублей и 120 долларов США. После составления протокола труп отправлен в морг Первой Градской больницы.

Начальник 2-го отделения МУРа

подполковник милиции

Яковлев В. М.

Конечно, как только к Грязнову поступило это донесение, он тут же позвонил мне.

Честно говоря, я предполагал, что документы, которые передал мне Быстров, несколько сомнительны. Теперь это можно считать почти доказанным. А это могло означать только одно.

Итак, некто заказал убийство Сереброва и Старевича. Заранее были заготовлены липовые документы, подтверждающие их вражду, для того чтобы запутать следствие. Затем люди, готовящие эти документы, уволились из милиции и разбрелись кто куда. Я уверен, что и в Томске уже нет никакого Расулова, не говоря уже о Митрохине с его женой- еврейкой. Ну да ладно, не в этом дело. Те же люди сделали так, что Теплова приняли на работу в хоккейную лигу. Может быть, он там был кем-то вроде резидента. Затем, когда пришла пора расправиться с командой, прибывшей из Америки, они просто-напросто убрали Теплова, чтобы за руль сел кто-то из команды. Зачем? Почему они убили Теплова в лесу, а не в машине, заодно с другими хоккеистами? Может быть, им нужно было знать, что он погиб наверняка, потому что только он может подтвердить то, что два рапорта были сфабрикованы? В машине остались живыми четверо из шести. А если бы им нужно было избавиться от всех, то способов это сделать полно. Убийцы с автоматом могли, в конце концов, расстрелять всех пассажиров уже после катастрофы — машину-то обнаружили только через полчаса.

Значит, им нужно было, чтобы кто-то остался жив. Ведь погибли только те, в кого попали пули — собственно от автокатастрофы никто не умер... Почему?

Эти бесконечные вопросы меня скоро доконают.

28 сентября 1997 года

18.20 по восточному времени США

Нью-Йорк,

район Южного Бронкса

Никакой книжки в бардачке не оказалось. Гриша порылся среди нескольких магнитофонных кассет, разных лежалых бумажек, непочатых пачек сигарет и старой, потрепанной карты Нью-Йорка. Книжки не было.

Нету твоей книжки, — развел руками Гриша.

Ты давай мне не дури тут, — глаза пассажирки сузились и стали как две щелочки для опускания монет, — как это нету?

Нету, и все. Я ее в бардачок положил. А теперь ее здесь нет. Сама посмотри.

Пассажирка сама порылась в бардачке и убедилась, что Гриша прав.

Ну вот что, слушай меня внимательно, — раздельно и четко произнесла она, — теперь твоя жизнь зависит от того, найдешь ты эту книжку или нет. Не найдешь — тогда никто даже твоего трупа не найдет. И заодно твоей жены и детей. Ты меня понял?

Сказано это было таким тоном, что Гриша даже на секунду не усомнился в ее решительных намерениях. Но с другой стороны, он ума не мог приложить, куда подевалась эта проклятая книжка.

—Ну я не знаю... — неуверенно сказал Гриша, — может, куда-нибудь завалилась?

Вдруг сзади послышался звук автомобильного сигнала. Гриша глянул в зеркало заднего вида и обомлел. Сзади стоял тот самый темно-вишневый «кадиллак», который позавчера гнался за его пассажиром.

Это был конец.

А вот и мои ребята, — обрадовалась пассажирка, — теперь они помогут тебе найти книжку.

Гришей вдруг овладела страшная апатия. Может, он бы еще успел завести машину, выскочить около полицейского участка, закричать, наконец. От страха он не мог двинуть ни рукой, ни ногой и только наблюдал, как из «кадиллака» вылезают двое, те самые «гангстеры», и подходят к его машине.

Привет, Ната, — сказал один из них, просовывая голову в открытое окно со стороны пассажирки, — а мы уж думали, не найдем. Как этому фраеру удалось тебя увезти?

А вы что, ублюдки, оглохли? Не слышали сигнала, когда мы подъехали? — неожиданно окрысилась Ната (теперь Гриша наконец узнал ее имя).

Слышали, — примирительно произнес второй, — но он так резко газанул, а потом свернул. Мы всю округу излазили, пока вас нашли.

Козлы, — вполголоса сказала она.

Что с рукой? — гангстер заметил, что она вся в крови.

Не твое дело.

Он что, сопротивлялся? Так, может быть, мы этого пидора того...

Пошел ты...

Она повернулась к Грише:

Ну что будем делать?

Тот пожал плечами.

Не знаешь... Зато я знаю. Мы поедем к тебе домой. Может быть, книжка там.

Она сделала знак своим подручным, и они вытащили Гришу из машины, и засунули его на заднее сиденье. Гриша даже и не думал сопротивляться. Один из гангстеров сел на его место.

Поехали, — скомандовала Ната.

Вообще-то Гриша надеялся, что они не знают его

адреса. Он уже готовился к тому, чтобы, как партизан, стиснуть зубы и не выдать врагу местонахождение единственных и самых дорогих ему людей на всем белом свете. Но выбивать из него признание бандитам не понадобилось. Они, похоже, были и так прекрасно осведомлены.

Вон между домами мелькнул знакомый силуэт Бруклинского моста. Сейчас поворот направо, на Шипсхэд-бей, в конце которого и находился дом, в одной из небольших квартир которого жила семья Резников.

Приехали.

Когда они поднимались по темной лестнице, у Гриши подгибались коленки. Он не хотел думать о том, что произойдет через несколько минут...

Ната с сожалением посмотрела на Гришу.

Слушай, ты бледный, как кефир. Советую взять себя в руки и вспомнить, где эта чертова книжка. Не бойся, если она найдется, мы тебя не тронем.

«А если не найдется...» — машинально подумал Гриша и похолодел еще больше.

Слова и все окружающие звуки Гриша слышал, как в тумане. Звук старого, поднимающего их на пятый этаж лифта. Лязг железных дверей. Звонок в дверь.

Гриша, это ты? — донесся из-за двери голос Милы.

Ната толкнула его в бок и прошипела:

Ответь!

Но этого не понадобилось. Дверь и так открылась.

Ой! — испуганно вскрикнула Мила, увидев на пороге всю компанию. Надо сказать, тут любой бы испугался. Безумные глаза мужа, разбитое лицо, залитая кровью майка. Не лучше выглядела и Ната, повязка на руке которой промокла от непрерывно сочащейся крови, в которую была выпачкана ее блузка. Когда же Мила заметила огромные блестящие пистолеты в руках гангстеров, то, похоже, просто потеряла дар речи.

Не волнуйтесь, — миролюбиво сказала Ната, — мы пришли с вашим мужем поискать одну вещицу.

И она, легко отстранив худенькую Гришину жену, вошла в квартиру. Вслед за ней ввалились и все остальные.

Кто это? — севшим от испуга голосом спросила Мила Гришу.

Это?.. — только и произнес он.

Мы пришли за одной вещицей, которая должна быть в вашей квартире, — бодро ответила за него Ната, — Гриша ее не нашел в машине, так что придется ее поискать здесь. Давайте, ребята.

«Ребята» вошли один в гостиную, а другой в кухню и стали деловито обшаривать полки, выдвигать ящики, бесцеремонно выбрасывая их содержимое прямо на пол.

Что они делают? — Глаза Милы увеличивались от ужаса все сильнее и сильнее, и Гриша поймал себя на том, что он опасается, как бы они не выпали из своих орбит.

Это обыск, — терпеливо объяснила Ната, — мы ищем записную книжку, которая случайно попала в руки вашему мужу, а он ее куда-то задевал.

Книжку?

Да, книжку.

Какую книжку? Которая лежала у Гриши в бардачке?

Да. Вы что, знаете, где она?

Она вам нужна?

Да. Она нам очень нужна. Именно за ней мы и пришли. — Было похоже, что Ната теряет терпение.

И тут Мила медленно сползла по стене.

Гриша наблюдал эту сцену, сидя на табуретке в прихожей. Внезапно из дальней комнаты выбежали два маленьких Резника и кинулись к отцу.

Папа, папа, а это бандиты? — спросил один из них без тени страха.

—Д-да... б-бандиты...

Между тем Ната не теряла контроль над ситуацией:

Эй, кретины, идите сюда. И принесите из кухни стакан воды.

Гангстеры немедленно кинулись к своей атаманше.

Она что-то знает, — сказала Ната, брызгая водой в лицо Миле. Потихоньку та пришла в себя.

Ну, миссис Резник, а теперь скажите мне, где книжка, — бодро спросила Ната.

Там. — Мила показала рукой в сторону кухни.

Ната сделала знак, и ее подручные, подхватив

Милу под локти, повели ее на кухню. Гриша тоже нашел в себе силы и двинулся туда же. Разумеется, на кухню отправились и дети, которым все это чрезвычайно нравилось.

Мила открыла маленькую дверцу под мойкой, где находилось мусорное ведро.

Вот. Вчера Давидик пришел домой с этой книжкой. Видимо, рылся в бардачке у отца. Он ее изрисовал фломастерами и оставил на столе. А сегодня младший, Яша, изорвал эту книжку на куски и еще сверху покакал. Гриша, я же тебе всегда говорила, не оставляй ценные вещи в машине!

В воздухе повисла мертвая тишина. Все смотрели на жалкие, изгаженные клочки бумаги в помойном ведре.

Ничего не поделаешь — ребенок, — сказала наконец Ната, — ну что, ребята, придется вам потрудиться. Чтобы все до одного обрывка собрали. Я потом сама их сожгу. А пока что я попрошу у миссис Резник бинты и йод.

И пока «ребята» выуживали из ведра вонючие обрывки, она перевязывала свою рану, как ни в чем не бывало беседуя с Милой о том о сем.

Когда бандиты ушли, муж и жена Резники долго сидели молча. А потом Гриша полез во внутренний карман и достал оттуда пачку долларов.

Вот, Мила. Твой муж опять принес домой много денег.

Гриша был очень рад, что все так хорошо закончилось...

28 сентября 1997 года

12 часов

Москва

Капли дождя падали на стекло и тут же превращались в длинные полоски. Они быстро росли с одного конца и укорачивались с другого. Таких полосок становилось все больше и больше, пока все окна большой черной «БМВ» последней модели не покрылись равномерным слоем дождевой воды. Шофер включил «дворники».

С каких ворот поедем, Дмитрий Алексеевич, с центральных или с уголка? — он чуть повернул голову к своему пассажиру.

Пассажир — большой, широкоплечий, круглолицый мужчина в строгом темном костюме и в отличном галстуке, сидел на заднем сиденье и рассеянно смотрел за окно. На коленях у него лежала раскрытая папка с несколькими документами на бланках, вверху которых красовался красный герб России.

Что? — переспросил он, как будто очнувшись от каких-то своих мыслей.

Я говорю, с каких ворот поедем?

С уголка, Коля, с уголка...

Уже остались далеко позади белые коробки Крылатского, промелькнули кунцевские перелески. Маши-

на мягко неслась по идеально ровному асфальту Рублевского шоссе, а потом и Кутузовского проспекта.

Ш-шшш, ш-шшш — шуршали «дворники». Пассажир «БМВ» сделал несколько пометок на полях документов, пару бумаг переложил вниз. В основном же он ставил краткие визы в верхних углах, подчеркивал их небрежной линией и рисовал длинный, размашистый, со многими закорючками и широкой петлей внизу автограф. Закончив с бумагами, он аккуратно закрыл колпачком толстенькую, похожую на сигару ручку, вжикнул «молнией» на папке и снова уставился в окно.

Между больших сталинских домов замаячила башенка Киевского вокзала. Потом слева показался во всей своей многострадальной красе «Белый дом». Машина ловко миновала мост и выскочила, мимо раскрытой книжки бывшего здания СЭВ, на Новый Арбат.

Ничто не мешало проезду машины, поскольку гаишники, завидев три разноцветные полосы на ее номере, давали «зеленую дорогу». А некоторые еще и отдавали честь, прикладывая руку с болтающимся на ней жезлом к белым каскам или промокшим даже под капюшонами фуражкам. Дождь уже лил вовсю.

И вот тут-то в теплом и сухом салоне «БМВ» зазвонил телефон. Шофер вопросительно глянул на пассажира через зеркало дальнего вида. Тот утвердительно кивнул.

Алло... Да... Кто спрашивает?.. Кто?.. Откуда?.. Из Нью-Йорка?..

Прежде спокойный и даже флегматичный пассажир вдруг встрепенулся, протянул руку и буквально выхватил трубку из руки шофера.

Да. Я слушаю.

Примерно с полминуты он прислушивался, только утвердительно кивая.

Это точно она?.. Я говорю, это была именно та книжка?

Судя по тому, что выражение его лица становилось все более и более довольным, вести, которые ему сообщали из далекого Нью-Йорка, были хорошие.

Уничтожили? Правильно... Да... Нет... Надо подчистить... Что?.. Двое детей?.. Все равно надо... На всякий случай...

Он положил трубку на аппарат. Машина уже пересекла Бульварное кольцо и миновала закрытый на ремонт Военторг.

Коля, — вдруг негромко сказал пассажир.

Да, Дмитрий Алексеевич, — с готовностью отозвался шофер.

Пожалуй, сегодня поедем через центральный.

Как скажете.

Он крутанул руль и повернул направо, а потом еще раз направо.

«БМВ» выехала на Красную площадь и, даже не замедлив хода, прошмыгнула в ворота Спасской башни...

13 часов 5 минут

Москва,

Генеральная прокуратура РФ

Нет, ребята, так и голову сломать можно. В буквальном смысле. Для того чтобы делать какие-то выводы, нужны факты. А если нет фактов...

Ну, Турецкий, это ты загнул. Фактов на самом деле выше крыши. Четыре трупа. Нет, пять, если считать Георгия Мунипова, убитого в Нью-Йорке. Безусловно, это убийство тоже имеет отношение к твоему делу. Сфера деятельности убитых. Оружие. Почерк убийцы. В конце концов фотография. И это нападение на Ленинградском шоссе... Кстати, еще двое убитых... Поэтому грех тебе, Турецкий, жаловаться на отсутствие фактов. Так что сиди за своим столом и думай. Как и полагается следователю прокуратуры. Сопоставляй. Анализируй. За это ты свою зарплату жалкую получаешь...

Вот только факты какие-то малосопоставимые. Почерк убийцы? Да если поднять дела о заказных убийствах за последние два года, там тоже будет полно практически идентичных преступлений. Потому что настоящих, профессиональных киллеров немного. И они среди заказчиков нарасхват. И что характерно, их никогда не ловят. Что касается фотографии, то выйти на этого Норда будет трудно. Во-первых, он в Америке, во-вторых, иди докажи, что он как-то причастен к этому делу. Особенно когда сам в этом не уверен...

Ход моих мыслей прервал Женя Мишин. Я, кажется, говорил уже, что это мой практикант. Хороший парень, но слишком уж правильный и старательный. У меня такое ощущение, что все, что я ему говорю, он потом записывает и заучивает наизусть. Отличник, одним словом.

Например, он никогда не войдет без стука, хотя я в кабинете сижу не один и его стол, между прочим, тоже стоит здесь. Итак, в дверь постучали.

Женя, заходи!

Здравствуйте, Александр Борисович! — сказал он, приоткрыв дверь.

Привет, Женя.

Там вас девушка дожидается.

Симпатичная? — насторожился я.

Ну-у вроде да... — неуверенно протянул Женя. — Пускать?

Практикант Мишин, — назидательно проговорил я, — запомните, женщину никогда нельзя заставлять ждать в коридоре. Во-первых, это неприлично, во-вторых, кто-то другой может перехватить. А в-третьих, если женщина по своей, повторяю, по своей воле пришла в наше унылое заведение, значит, на то были серьезные причины. У нас не магазин модной одежды, да и косметических кабинетов я что-то не замечал. Так что зови скорее!

Я подмахнул пропуск и протянул его практиканту. Женя Мишин скрылся за дверью.

Ну, как вы понимаете, появление незнакомой особы женского пола не могло меня не заинтриговать. Поэтому я сгреб бумаги на своем столе, чтобы хотя бы показалась полировка, опорожнил в корзину для бумаг переполненную пепельницу и пригладил волосы.

Вскоре в дверь опять постучали.

Да-да, — произнес я солидно.

На пороге появилась невысокая, коротко стриженная девушка. Совсем молоденькая, лет восемнадцати, не старше. Судя по выражению лица, она была чем-то крайне огорчена. Более того, в руках у нее я заметил платочек, а на глазах слезы.

Здравствуйте, — я привстал со своего места и указал ей на стул. — Присаживайтесь.

Присев на стул, она моментально пустила в ход свой платок, то есть зарыдала в три ручья.

Что за привычка у некоторых особ — врываться в служебный кабинет и пускать крокодиловы слезы?! Причем без всяких объяснений.

Ну, ну, ну, успокойтесь, — сказал я. Потом, заметив в дверном проеме Женю, отдал ему руководящее указание: — Принеси стакан воды даме.

Честно говоря, за все прожитые мною на белом свете годы я так и не смог научиться останавливать женские слезы. Хотя и знал немало женщин, большинство из которых иногда по тому или иному поводу ревели при мне. Честно сознаюсь, что частенько именно я был причиной этих слез. Но научиться закрывать эти краны я так и не сумел. Так что я сидел и смотрел, как рыдает эта абсолютно незнакомая мне девушка, терпеливо ожидая, пока она успокоится и расскажет, зачем, собственно, она сюда пришла.

Наконец вернулся Женя. Она отхлебнула воды, постепенно всхлипывания утихли и перешли в шмыганья носом, которые становились все реже.

Ну так что? — спросил я, когда решил, что дар речи к ней вернулся. — Что привело вас сюда?

Меня зовут Инна Донская, — произнесла девушка.

И этого, по-вашему, достаточно, чтобы врываться в государственное учреждение? — вспомнив классику, пошутил я.

Она улыбнулась.

Вы следователь Турецкий?

-Да.

Мне сказали обратиться к вам. Вы ведете дело о катастрофе автомобиля с хоккейной командой.

Вообще-то я не обязан с первым встречным объясняться по таким вопросам. Поэтому я осторожно ответил:

Ну предположим.

Я знаю Павла Бородина. Я его... невеста.

Очень хорошо. Вы нам хотите что-нибудь сообщить?

Девушка замялась.

Ну... в общем, да.

Она открыла рот, чтобы сказать еще что-то, но потом полезла в свою сумку и достала оттуда сложенную вчетверо газету.

Вот. Это статья, которую я прочитала сегодня утром.

Я развернул газету «Московский доброволец» от 29 сентября 1997 года и прочитал указанную ею статью.

БОРОДИНО

Мало кто не слышал о вчерашнем происшествии на Ленинградском шоссе. Эта весть моментально облетела всю страну и повергла в шок не только хоккейных знатоков и болельщиков, но и вообще всех, кто когда- либо слышал фамилию Бородин. А таких в нашей стране, смею предполагать, немало. В Москве так вообще, думаю, нет человека, кто бы не знал этого хоккеиста.

И тот факт, что Павел Бородин лежит в реанимации, пожалуй, заслонил для многих то, что в катастрофе погибли двое его товарищей по команде «Нью- Йорк вингз» — Шаламов и Коняев. Ну разумеется — это же не звезды первой величины, их никто не сравнивал со славными игроками золотого века нашего хоккея. В конце концов, их гонорары не дотягивали до тех огромных сумм, что платили в HXJI Бородину. А для нашего (и не только нашего) хоккейного обывателя количество миллионов долларов, пожалуй, рейтинг почище, чем число забитых шайб.

Шаламов и Коняев с точки зрения большинства болельщиков были обычными рабочими лошадками, которые между тем и явились той силой, которая вытянула тяжелый и до сей поры неповоротливый воз «Нью-Йорк вингз» к заветному Кубку Стэнли. Хотя многими нашими профанами от хоккея эта славная победа приписывается почти полностью Бородину.

Не будем спорить. Это не тот случай, когда в споре способна родиться истина. Попробуем апеллировать к фактам. Может быть, факты откроют нам истинное положение дел в «Нью-Йорк вингз».

Один американский корреспондент перед вылетом команды в Москву взял интервью у Шаламова и Коняева. Не будем называть его имя, хотя оно нам известно, а пленка с интервью имеется в редакции. В этом интервью хоккеисты рассказывают, что Бородин методично создавал невыносимую для других игроков атмосферу в команде. Он мог без разрешения тренера покинуть тренировку, бросить клюшкой в чем-то не угодившего ему игрока или же запросто ударить. Все попытки призвать его к порядку оканчивались ничем— Бородин отвечал, что его, дескать, везде примут с распростертыми объятиями, а на «Нью-Йорк вингз» ему «положить» (цитирую запись).

Даже владелец команды, известный в эмигрантских кругах предприниматель Патрик Норд, не мог приструнить зарвавшуюся звезду. И это несмотря на то, что главной побудительной причиной того, что эта команда состоялась на катках HXJI, была попытка достойного представления российского хоккея за рубежом. И надо сказать, благодаря Патрику Норду, фанатичному поклоннику советского, а потом и российского хоккея, это удалось. «Нью-Йорк вингз» выиграла Кубок Стэнли.

Но, видимо, для Бородина эти благородные мотивы не имеют ровно никакого значения. По словам Шаламова и Коняева, в последние дни их отношения настолько ухудшились, что Бородин перешел к открытым угрозам.

«Он говорил, что, если мы не будем у него, что называется, на подхвате, он нас убьет» — это говорил Шаламов. Теперь он погиб, как и другой «заклятый враг» Бородина, Коняев.

А теперь давайте попробуем проследить события того трагического вечера. Встречать хоккеистов приехал Владимир Осипов. В одиночку. Это объясняют тем, что хотели избежать ненужного ажиотажа и не сообщили время приезда команды в Москву. Но это же бред! Где это видано, чтобы хоккеисты, которые привезли в страну Кубок Стэнли, эту престижнейшую хоккейную награду, приезжали, как жулики, под покровом ночи? Рискну предположить, что на этом настоял Бородин. Его товарищи по команде вообще несколько раз говорили о том, что он был неравнодушен к чужим успехам. И то, что лавры ему придется разделить еще и с другими игроками, он вынести не мог. Конечно, это только предположение, но предположение, основанное на словах хорошо знавших его плохой характер людей.

Пойдем дальше. Бородин садится за руль и ведет машину. Как известно, это случилось потому, что пропал водитель. А когда верстался этот номер, нам удалось узнать, что, по неподтвержденным пока данным, его труп был обнаружен в лесу, недалеко от Шереметьева-2. Если это правда, то становится понятно, почему было возбуждено уголовное дело. Как бы то ни было, Бородин оказался за рулем. А не родился ли у него тут план, что именно сейчас он может отомстить своим коллегам по команде.

Чушь? Давайте разберемся.

Бородин профессиональный водитель. Это нам удалось узнать у его коллег. А профессиональный водитель способен разбить машину так, чтобы пострадали только сидящие сзади пассажиры. Характер катастрофы это только подтверждает. Шаламов и Коняев погибли от упавшего на крышу дерева, которое продавило крышу. То, что погибли эти два главных оппонента Бородина, конечно, случайность, но случайность, весьма выгодная Бородину. Теперь у него в команде нет конкурентов.

В Древнем Риме говорили: «Ищите, кому выгодно». В данном случае гибель лучших игроков «Нью- Йорк вингз» выгодна только одному человеку. Дальнейшие выводы можете сделать сами. Кстати, хотим посоветовать то же самое и Генеральной прокуратуре, следователи которой, по слухам, уже занялись расследованием этого потрясшего спортивный мир происшествия.

Статья была не подписана.

Вы знаете, несмотря на абсолютно хамский тон этой статьи, я остался доволен. Потому что, несмотря ни на что, журналистам не удалось пронюхать, что машина была расстреляна из автомата. Молодец, Меркулов!

Ну и что вы хотите от меня? — поинтересовался я, возвращая ей газету.

Здесь все от начала до конца вранье. Ложь от первой до последней строки. Паша не такой. Он никого в жизни пальцем не тронет. А тут такое! Я ехала к Паше в больницу, купила по дороге и... и... — Она снова зашмыгала носом.

Постойте, постойте, — поспешил я направить ее в нужное русло, — газеты часто пишут неправду. Я бы сказал, большая часть того, что в них написано, — неправда. И что из этого? Если по поводу каждой такой статьи люди будут жаловаться в Генеральную...

Нет-нет, — перебила она меня, — вы не поняли. Этого не знает никто. Потому что Паша только мне это рассказал. И то под большим секретом...

Честно говоря, поначалу я слушал ее не очень внимательно. Но потом рассказ Инны Донской показался мне настолько интересным, что я посадил рядом Женю Мишина, чтобы он запротоколировал ее показания. Должна же быть от практикантов хоть какая-то польза!

А как вы думаете, такие... аргументы при приеме в свою команду Патрик Норд применял и ко всем остальным? — спросил я, когда она закончила эту потрясающую даже для меня историю.

Не знаю. Паша говорил, что никто не хотел рассказывать об этом. Все молчали. Не называли даже настоящих сумм своих гонораров. Да и сам Паша никогда бы никому не рассказал. Потому что боялся за маму и меня. От Норда всего можно ожидать.

Хорошо. Но почему именно эта статья так взволновала вас. «Московский доброволец» — это желтая газета, которая дает сенсационные материалы, и рассчитывать найти в ней правду нельзя.

Да, я знаю. Но это неправда, что Паша бил хоккеистов. И потом, мне кажется, что это Норд мстит ему.

Погодите. Вы хотите сказать, что статья заказная и заказал ее Патрик Норд, чтобы опорочить Бородина?

Да. И может быть, чтобы отомстить Павлу.

Только ему? А остальные? Среди них есть погибшие.

Не знаю... Может быть, и им тоже.

А вы знаете, за что именно может мстить Норд Бородину? Павел вам рассказывал что-нибудь еще?

Нет.

Так почему же вы в этом уверены?

Она посмотрела на меня и сказала только:

Я это чувствую.

Вот вам женщины! «Чувствую» — и все тут. И никаких логических объяснений. А ты, Турецкий, бейся как рыба об лед, разбирайся, что к чему.Потому что, уж поверьте моему опыту, чаще всего это женское «я чувствую» потом принимает совершенно осязаемые черты...

14 часов

Москва,

Шарикоподшипниковская улица

Голова была тяжелая, словно ее набили мокрым песком. И с чего бы это? Водка вроде вчера была ничего, нормальная. «Абсолют» из Юрки- ных запасов.

Юр, а Юр, — с трудом проговорил Лева Стриж, приподнимая свою как будто набитую песком голову, — чего это у меня голова так болит? Ведь «Абсолют» пили, не чернила какие-нибудь.

Из другого конца комнаты, где находилась широкая тахта, донеслись кряхтенье и возня.

Чего-чего? — подал голос Юра, двоюродный брат Левы.

Я говорю, чего это у меня черепушка раскалывается?

А хрен ее знает, — авторитетно ответил Юра, — выпей анальгину.

Где у тебя лекарства?

Юра покряхтел, пытаясь вспомнить, а потом пнул локтем лежащую рядом с ним белобрысую веснушчатую женщину с длинными нечесаными волосами.

Эй, Людка, просыпайся.

А-у-ы-ы, — промычала Людка, приподнимая голову. — Что такое?

Где у нас анальгин, помнишь? Вон, у Левы башка болит.

Болит... — проворчала Людка, — пить надо было меньше.

Как будто сама не пила, — обиделся Лева.

Пила, — назидательно произнесла Людка, — но закусывала. А ты? Весь вечер лакал. Как бегемот.

Юра, а чего это она на меня наезжает? — пожаловался старшему брату Лева.

Юра откашлялся и прикрикнул на жену:

Ну хватит! Раскомандовалась! Иди вон человеку анальгин дай!

Тьфу, черти, — пробурчала Людка, вставая с тахты, — и поспать толком не дают.

Она, ничуть не смущаясь брата своего мужа, как была, совершенно голая, встала с постели и прошла через всю комнату к стулу, на котором висел ее халат.

Лева внимательно наблюдал за Людкой. А посмотреть действительно было на что: огромные крепкие груди с большими сосками, широкие аппетитные бедра, ягодицы, похожие на два сильно прижатых друг к другу футбольных мяча. Если бы Лева подозревал о существовании художника Рубенса, он, безусловно, вспомнил бы женщин на его картинах. Но Лева не был искушен в области искусств. Поэтому он только и подумал: «Е-мое!»

Через десять минут после таблетки анальгина голова прошла. А когда Лева выпил полтора литра воды, жить стало явно лучше и веселей.

Скоро Людка собрала на стол.

Опохмелись, — посоветовал брат, доставая из холодильника полбутылки вчерашнего «Абсолюта».

Не-а, — любая мысль о водке была глубоко противна Леве.

Вот это правильно. Молодец, Левчик, — сказала Людка, щедро нарезая сервелат, — а ты, проглот, не успокоишься никак.

Молчи, — рявкнул на нее Юра, стукая о стол толстым донышком высокой стопки, — после такой работы можно.

И только тут Лева вспомнил вчерашний день, который оказался едва ли не самым трудным и напряженным в его в общем-то довольно короткой жизни. А вспомнив, он все-таки решился:

Плесни и мне, Юр!

Вот это по-нашему, — обрадовался брательник и щедро наполнил его рюмку до краев.

Под укоризненным взглядом Людки Лева в два глотка осушил рюмку, сморщился, с трудом протолкнул водку внутрь, занюхал кусочком хлеба и закусил хрустящим огурчиком. И только потом вытер выступившие на глазах слезы.

Вспоминать о вчерашнем не хотелось. Но все равно выгнать из головы эти мысли не удавалось. Видно, вид у Левы был очень уж мрачный, такой, что даже Юра заметил. Похлопал его по плечу и сказал:

Не кисни. Первый блин всегда комом. Все кончилось нормально. Выпей вот лучше.

Но водки Леве больше не хотелось. Настроение у него, и без того поганое, испортилось еще больше.

Позавтракав, Юра пошел куда-то по своим делам, сказав, что вернется скоро. А Лева немного поболтался по квартире, а потом отправился в другую комнату, куда они вчера поставили «калаши». Один из них был румынский, с пластмассовым прикладом и дополнительной рукояткой под газоотводной трубкой. Из него вчера стрелял Лева. Второй, «десантный», короткоствольный, со складывающимся металлическим прикладом, достался Юре. И, надо сказать, он им воспользовался как надо. Не то что Лева...

Вздохнув, он положил перед собой автомат и стал по всем правилам, которым учили в армии, разбирать и чистить его. Магазин, металлический корпус, пружина, затвор, ударник. Дело было привычным, так как всего полгода назад он вернулся из Хабаровского края, где проходил действительную военную службу.

Но если с разборкой и чисткой автомата все было нормально, то с внутренними переживаниями дело

обстояло неважно. Проще говоря, мучили Леву воспоминания о вчерашней неудаче.

«Эх, — думал Лева, — надо же так облажаться. И перед братом неудобно — теперь ему за меня отдуваться. Он, конечно, не ругается, но хлопот теперь у него будет порядочно. И не у него, а у нас обоих».

Почистив и собрав автомат, Лева принялся за второй. Между тем невеселые мысли сменились более приятными.

«Вроде на сегодня никаких дел нет. Позвоню-ка я Инне. Интересно, как она отреагирует на то, что случилось вчера? Ничего. Поплачет-поплачет, да и успокоится. А я ей в этом помогу. Сейчас позвоню. Вот дочищу автомат и позвоню».

Быстро закончив работу, он пошел в большую комнату, где стоял телефон. Подняв трубку, он долго вспоминал телефон, но так и не вспомнил. Пришлось идти за телефонной книжкой.

Трубку долго не брали. Но Лева проявил терпение, и в конце концов с другого конца провода раздался женский голос:

Алло?

Инна, привет.

Привет... Кто это?

Ну ты что, не узнаешь? — обиделся Лева.

Нет...

Это же я, Лева.

A-а... Ну, привет.

Здравствуй, Инна. Что это у тебя такой голос серьезный?

Да так...

Не заболела?

Нет.

Может, случилось что?

Нет.

А может, тебя обидели? Ты только скажи! — не унимался Лева.

Все в порядке, Лева.

Ну хорошо... Слушай, а может, пойдем куда-нибудь?

Нет, Лева. Я не могу.

Почему?

У меня дела.

Какие дела?

Инна вздохнула.

Личные.

Личные?

Да

Ну, может, я тебя хотя бы на улице встречу и провожу? Очень тебя видеть хочу.

Зачем?

Ну-у. Как это — зачем? Соскучился.

Инна снова вздохнула.

Слушай, Лева, у меня теперь вряд ли будет время с тобой встретиться. Не обижайся.

А что случилось? — Лева чувствовал, как в нем нарастает раздражение.

Ничего. Просто я теперь буду занята.

Чем?

Ты знаешь, у меня действительно несчастье. Один мой знакомый попал в аварию.

Что?

Да, в аварию. И теперь лежит в больнице. Лева почесал в затылке. Неужели... Да нет, не может быть.

Кто это? —решил проверить он.

Ну-у, ты его знаешь. Это Павел Бородин.

Сомнений не осталось...

Этот твой хоккеист знаменитый?

Да. Только не надо с такой иронией.

Никакой иронии. Он сильно пострадал?

Нет. Не очень. Врачи сказали, через неделю встанет на ноги.

Ну вот видишь, — выдавил из себя Лева. — Ничего страшного. Давай по этому случаю куда- нибудь сходим. В «Метелицу», например. Ты была в «Метелице»?

Нет, Лева. Я никуда не пойду.

Не пойдешь?

Не пойду.

Лева разозлился не на шутку.

Значит все, да? Приехал из Америки благоверный, и Лева побоку? Да?

Ну о чем ты говоришь? Мы с тобой всего два раза и встретились. В ресторан ходили и в этот...

В «Ап энд даун».

Да. А Павел мой... ну в общем, я же тебе говорила, что я собираюсь за него замуж.

Твой Павел... — Лева от злости стал забывать слова, — он просто... мудак.

Ну, Лева, зачем же ты так говоришь? Это очень нехорошо. Он старше тебя.

Старше? Да он просто сынок по сравнению со мной. Подумаешь, шайбу по льду гоняет.

Инна рассмеялась в трубку, что еще больше разозлило Леву.

A-а, я понимаю. Он денег много заколачивает в своей Америке. Да?!

Лева, — терпеливо объясняла Инна, — деньги тут ни при чем. Просто я его люблю. Понимаешь?

«Люблю», — передразнил ее Лева, — знаю я вас, б-баб! Все вы... не буду говорить кто!

Ну ладно, Лева, — со смехом сказала Инна, — ты меня развеселил. А теперь иди и подумай над своим поведением. Взрослые люди так с женщинами не разговаривают. Особенно когда хотят куда-нибудь их пригласить.

Да я... да я... если хочешь знать, это я вчера устроил катастрофу на Ленинградке!

Лева зажал рот, как будто стараясь поймать эти ненароком вылетевшие слова. Но, в точном соответствии с известной поговоркой, это ему не удалось.

Хватит, Лева, — посерьезнела Инна, — ты уже начинаешь говорить глупости...

Окончание фразы ему услышать не удалось, потому что телефонная трубка вдруг вылетела у него из рук и шлепнулась на пол. Вслед за этим Лева почувствовал сильную оплеуху.

Ты что же это, мерзавец, делаешь, а?

Лева обернулся. Перед ним стояла Людка. Правая ее рука уже была занесена, чтобы нанести еще одну оплеуху — с другой стороны.

Болтун сраный!

Леве с трудом удалось увильнуть от удара.

Вчера весь магазин зря расстрелял, а теперь вообще нас в ментовку сдать хочешь?

С языка сорвалось, Люда, — виновато пролепетал Лева.

«Сорвалось», — бушевала Люда, — я вот сейчас тебе язык оторву. И яйца. Чтобы не болтал.

Несмотря на драматичность момента, Лева съязвил:

А яйца-то тут при чем?

Чтобы про всяких шалав раз и навсегда забыл, — назидательно сказала Людка, — и не трепался попусту.

Да ты не бойся. Она все равно мне не поверила. А я ей просто звонить не буду больше — и все. А мою фамилию она не знает.

А если у нее определитель номера?

Нет определителя.

Ну смотри, пацан, если ты нам дело завалишь... — угрожающе помахала прямо перед его носом кулаком Людка.

Кулак был большой и жилистый. Лева невольно вспомнил наблюдаемую им утреннюю сцену. И ему так вдруг захотелось прижаться к этому мощному телу! Прямо до невозможности захотелось.

Люд, — неуверенно сказал он, — а ты красивая.

Что? — Люда испытующе посмотрела на него. — Красивая?

Да. Ну такая... замечательная.

Понятно... — просекла Люда, — что, с тех пор как из армии вернулся, ни одной бабы не было?

Ну почему... — застенчиво произнес Лева, — была... одна.

Была? Да не дала! — насмешливо произнесла Люда. — Видела я, как ты с утра на меня пялился. А я-то, дура, спросонья халат накинуть не догадалась.

Лева густо покраснел.

Ну ладно, — после недолгого раздумья заявила Людка, — нехорошо мужику так, совсем без бабы.

Она решительно расстегнула халат.

Только Юрке ни слова, понял?

Лева сначала не поверил своим глазам, когда в десяти сантиметрах от них оказалась большая колышущаяся грудь Людки.

Пошли, — приказала Людка.

И он пошел...

Конечно, соврал Лева. Не было у него ни одной бабы, с тех пор как он вернулся из армии. Да и в армии только дважды за все время довелось ему осязать теплую и мягкую женскую кожу. Один раз, когда к ним в казарму забрела местная наркоманка — голодная и нечесаная, она вроде даже дремала на скрипучей койке, пока солдаты по очереди громоздились на ее костлявое тело. Лева в тот раз успел до того, как пришел лейтенант и вытащил девку в караулку. Где, скорее всего, она пропустила через себя всех младших офицеров. Впрочем, самой наркоманке, по-видимому, было все равно. Надо сказать, Леве тот опыт совершенно не понравился.

Совсем другое был второй случай. Дело было так.

Примерно за полгода до дембеля Леву вызвал к себе замполит, толстенький майор с лицом усталого от жизни кадровика, и приказал ехать в поселок, где он успел за годы, проведенные в части, обзавестись домиком и даже небольшим хозяйством. Нужно было убрать снег. Конечно, Лева сразу согласился. Для любого солдата хоть ненадолго покинуть опостылевшую часть — всегда праздник. Однако Лева не мог рассчитывать, что такой...Леву встретила жена замполита. Оглядев его с головы до ног, она вручила ему лопату и все время, пока он убирал снег, следила из окна. Работал Лева споро, и через час двор замполита был даже чище плаца в части. Потом хозяйка пригласила в дом, накормила, даже налила стопарь водки. А потом... Лева не мог во всех подробностях вспомнить, что было потом. Но это было просто здорово. Уже потом Лева узнал, что таким образом жена замполита употребила почти всех солдат из их части....Люда быстренько скинула халат и осталась в чем мать родила.

Ну, чего встал? — строго сказала она, видя нерешительность Левы, — тебе что, особое приглашение нужно?

Она протянула руку и расстегнула его брючный ремень. Лева опомнился и начал торопливо раздеваться. Рывком спустил брюки, а потом, не удержав равновесие, шлепнулся на пол.Люда только посмеивалась. Она уже лежала на постели. Наконец Лева разделся и буквально кинулся на нее. В первый момент ему показалось, что он проваливается в какую-то до невозможности мягкую перину. Мягкую, теплую и замечательную...Когда часа через два вернулся Юра, Лева с Людой сидели на кухне, пили чай и резались в подкидного дурака. Лева постоянно улыбался и подхалимски подыгрывал Людке.

Баклуши бьете? — Юра был хмурым и злым. — А мне сейчас чуть башку не отвинтили за вчерашнее.

Что, Юрок? — спросила Люда.

Ничего. Обещали бабки отнять. Так что сегодня подчищать пойдем. Чего вчера недоделали.

Когда? — Люда бросила на стол карты.

Вечером. Часов в двенадцать.

А я?— спросил Лева.

И ты тоже. Короче, все как вчера — Людка за рулем, мы на дело.

19 часов 15 минут

Москва,

Фрунзенская набережная

Я вернулся домой рано — часов в семь вечера. И в честь такого случая решил не открывать дверь своим ключом, а позвонить, чтобы Ирина в кои-то веки встретила законного мужа на пороге. Как и полагается порядочной жене.

О, Турецкий появился, — недоуменно воскликнула она, открывая дверь, — тебя что, с работы выгнали?

Ну почему сразу «выгнали»?

А как еще объяснить твое раннее появление?

Ира, рабочий день в прокуратуре, к твоему сведению, заканчивается ровно в шесть — так же, как и во всех других учреждениях.

Правда? — изумилась она. — Слушай, это надо где-нибудь записать. А то забуду.

Слушай, — я попытался отодвинуть ее в сторону, — может, ты меня все-таки пригласишь войти в собственный дом?

Ой, — всплеснула руками Ира, — прости, забыла.

Что — забыла?

Твое лицо забыла. А фамилия твоя прекрасная тоже бы улетучилась из памяти, если бы я оставила свою девичью.

Ну ладно, хватит язвить, — сказал я, входя в дверь, — работы на самом деле по горло, но все как-то не движется.

Понимаю-понимаю, — Ирина, скрестив руки на груди, наблюдала за тем, как я снимаю плащ и переобуваюсь, — твоему внезапному появлению в столь ранний час я обязана исключительно случаю. Может, у меня пошла светлая полоса в жизни? Завтра же куплю лотерейный билет.

Я подошел к Ирине и обнял ее за плечи. Все- таки, что бы ни происходило в жизни, какие бы... соблазны меня ни окружали, ближе и роднее этой ехидины у меня нет. И скорее всего, уже не будет.А Ира на секунду уткнулась носом мне в шею и прижалась всем телом. Только на секунду. Но и за этот миг я снова убедился — она всегда будет ждать меня и всегда будет мне рада.

Ну что, Турецкий, иди мыть руки. Так уж и быть, поджарю тебе котлеты. А еще есть гороховый суп. Со свиными копчушками, как ты любишь.

Одним словом, этот вечер я провел, что называется, в кругу семьи. Поиграл с Ниночкой, которая как-то незаметно стала совсем большая, посмотрел телевизор, поговорил о том о сем с Ирой. Что и говорить, нечасто мне удается вернуться с работы, когда они еще не спят. Все-таки дом — это замечательно. И я счастлив, что он у меня есть.Но, конечно, часа через два я все-таки вспомнил обо всех убийствах, хоккеистах — мертвых и живых, киллерах и так далее. Ну не могу я отключаться от дела, не умею. И ночи не буду спать, пока не распутаю этот жуткий кровавый клубок.Помяните мое слово — скоро еще что-нибудь случится. Что-то еще должны выкинуть эти подонки — я имею в виду тех, кто заказывает убийства.И скорость, с которой ты, Турецкий, будешь шевелить своими мозгами, обратно пропорциональна количеству трупов в этой истории.Тут до меня дошло, что Ирина, сидя в кресле напротив меня, вертит в руках какой-то прямоугольный кусочек бумаги и задает мне вопрос.

Что? — переспросил я.

Я говорю, что это за люди?

И она повернула ко мне белый прямоугольник, который оказался не чем иным, как самым ценным вещдоком в деле — я имею в виду фотографию, которую мы вытащили из руки убитой Ады Старевич.Вообще-то таскать с собой вещественные доказательства без нужды не разрешается, но я цеплялся за эту фотографию, как за соломинку, и поэтому решил взять ее с собой. Вдруг она меня приведет к преступнику.

Кстати, как она оказалась в руках у Ирины?

А ты знаешь, — сказал я, делая страшные глаза, — что эту фотографию мы вынули из руки убитой киллером женщины?

Закаленная годами жизни со следователем прокуратуры, Ирина ничуть не испугалась:

Правда? А кто это такие?

Страшные и кровавые преступники. Ты что, рылась у меня в портфеле?

Залезла за сигаретами. Она и выпала. Кстати, одного из них я знаю.

У меня по спине забегали мурашки. Нет, это только в детективных романах бывают подобные совпадения и счастливые случайности. В жизни такое исключено. Я вам как следователь говорю.

Кого ты знаешь? — слабым голосом произнес я.

А чего это ты так побледнел? — Ирина подошла и заботливо пощупала мне лоб. — Ты, Турецкий, скоро совсем загнешься на своей работе.

Кого ты знаешь, Ира?

Вот этого.

Когда она показала пальцем на того самого, неизвестного четвертого человека на фотографии, я думал, что у меня вот-вот случится инфаркт.

Вот ведь как бывает!

Кто это?

Это Назаренко.

Назаренко?

Да.

Какой еще Назаренко?

Он одно время был секретарем Краснопресненского райкома комсомола, когда я училась в консерватории.

Ну и откуда ты знаешь секретаря райкома? — недоверчиво спросил я.

Балда. Я тебе десять раз рассказывала, что в институте я целый год была комсомольским вожаком. Ну и по долгу службы ходила в райком. А он там и сидел. Курировал вузы.

Ты ничего не путаешь? — недоверчиво спросил я. — Лет-то сколько прошло.

С твоей стороны, Турецкий, — строго сказала Ирина, — крайне бестактно напоминать женщине

о ее возрасте. Даже если это твоя собственная жена.

Ну, Ира, я не это имел в виду. Просто мужик мог измениться...

Не оправдывайся. Не знаю как следователь, но дипломат из тебя никудышный.

Ну ладно, ладно, прости. Ты его точно узнала?

Говорю тебе, точно.

Совершенно?

Абсолютно.

Как, ты говоришь, его звали?

Назаренко.

А имя помнишь?

Имя? Кажется, Дима... или... Нет, точно Дима.

Ира, — как можно более проникновенно сказал я, — ты на сто процентов уверена?

Вот Фома неверующий, — негодующе воскликнула Ирина, — да я сейчас тебе фотографию покажу. Он должен быть где-то на старых.

Она принесла большую коробку из-под женских сапог, вывалила на стол груду фотографий и стала их разбирать. Конечно, разглядывая буквально каждую из них. »

...А это я с Люськой Немцовой... А это мы с тобой в Паланге. Помнишь, Турецкий?

Она рылась и рылась, а я сидел как на иголках, не в силах поверить своему счастью.Наконец моим мучениям пришел конец, и она выудила большую групповую фотографию. Над целой толпой молодых парней и девушек висел лозунг: «Привет участникам XXVII конференции ВЛКСМ».

Вот он, — Ирина ткнула пальцем в человека в строгом темном костюме и галстуке, который стоял в первом ряду.

Конечно, лицо Назаренко было размером с две спичечные головки, да и фотография порядком выцвела.

[о это был он. Тот, кто стоял на нью-йоркской набережной вместе с хоккеистами и Нордом. Сомнений быть не могло. Кстати, он не слишком изменился.

Я встал и приложил руку к сердцу:

Ира, от имени Генеральной прокуратуры Российской Федерации и от себя лично объявляю тебе благодарность.

Спасибо. А посущественнее за мои заслуги ничего не предложишь, Турецкий? — хитро прищурилась Ирина.

Что? — удивился я.

Она вздохнула:

Нет, ты все-таки тупица, Саша. Хоть и «важняк». Пошли. Я уже уложила Ниночку...

Она взяла меня за руку и потащила в спальню.

30 сентября 1997 года2 часа 30 минутМосква,больница Склифосовского

Ночью в палате тихо. Только время от времени из коридора раздается тихий шелест газеты — это дежурный, который по ночам бодрствует. Темно и тихо...Тренировки начались буквально на следующий день после приезда Павла в Америку. У команды «Нью-Йорк вингз» была небольшая, хорошо оборудованная спортивная база за городом. Так что каждый день в шесть тридцать утра автобус подъезжал к недорогой гостинице в Нью-Йорке, где Норд поселил спортсменов, и отвозил их на крытый ледовый стадион. Четыре часа тренировки — перерыв на обед, потом еще четыре часа, потом игра — тренер разделял их на две команды. Кстати, к удивлению Павла, несмотря на все разглагольствования Норда о патриотизме, все инструкторы, тренеры, не исключая и главного, были американцы.

Тренировались ежедневно, кроме воскресенья. Павел заметил, что члены команды работают с каким-то остервенением. Даже злостью. Между собой хоккеисты общались мало, и уж конечно Бородину не удалось вызнать, как Норду удалось собрать команду из лучших русских игроков. Не говоря уже о суммах гонораров.А вот спортивные американские журналы, тот же «The Oilers» и даже именитый «Sports Illustrated» не преминули сообщить, что на базе «Нью- Йорк вингз» создана команда из лучших русских хоккеистов, и даже помещалось интервью с Патриком Нордом, в котором тот без зазрения совести объявлял о больших гонорарах спортсменов. Судя по его словам, хоккеисты получали нормальные суммы. Однако никто не посмел возражать, из чего Бородин сделал вывод, что ко всем остальным были применены такие же меры воздействия, как и к нему.Шли месяцы. «Нью-Йорк вингз» участвовала в отборочных играх, потом начался чемпионат. И сразу же команда показала очень хорошие результаты. Она не проиграла ни одного матча, а Бородин опять вышел на первое место в HXJI по числу забитых шайб. Журналы трубили о «новой сенсации», о «неудержимых русских» и тому подобном. И ни один из журналистов-ищеек не пронюхал об истинном положении вещей в команде. Небольшое недоумение вызвал только тот факт, что почти все хоккеисты «Нью-Йорк вингз» сменили своих менеджеров. Но и эти слухи быстро утихли. Норд заботился о своей репутации...

Разумеется, Бородин и не думал никому рассказывать о том, как именно он попал в эту команду. Предпринимать какие-то шаги было бессмысленно и даже опасно. В Москве остались мать и Инна. А Норд был способен на самые решительные действия. В этом он уже убедился.

Конечно, деньги, которые платил ему Норд, любой российский хоккеист счел бы манной небесной. Но ощущение подневольности, того, что его вынудили играть в этом клубе, не давало ему покоя. Хотя в итоге он смирился, как, видимо, и все остальные. В конце концов, год — это не так уж много. Можно и потерпеть. Теперь Павел сам был согласен со словами Коняева, сказанными им тогда по телефону.

И все было бы хорошо, если бы не этот случай.

Это произошло месяца за два до финального матча чемпионата. В этот день Павел решил немного покататься вечером, после тренировки, когда на базе никого нет. И остался там ночевать. Он несколько раз так уже делал — кататься на коньках одному, на совершенно пустом катке доставляло ему большое удовольствие, несмотря на то что целый день проводил на льду. Это была его стихия. Здесь он мог хотя бы ненадолго отвлечься от того постоянного чувства подавленности, которое не давало Бородину покоя.

Павел катался часов до одиннадцати. Потом решил отправиться спать. Он пошел в раздевалку, снял коньки для фигурного катания, которые специально приобрел для таких случаев, постоял в душе и отправился наверх, в комнаты для ночлега. Они находились на третьем этаже, и, чтобы попасть туда, надо было пройти длинный коридор, в котором помещались административные кабинеты.

Здесь же был и кабинет Норда, который частенько сам присутствовал на тренировках. У Павла вообще сложилось такое впечатление, что хоккей для Норда — что-то вроде хобби. Ну, конечно, хобби, которое приносит немало денег... Как бы там ни было, на базе «Нью-Йорк вингз» оборудовали для Патрика Норда специальный кабинет.

Павел шел по коридору и вдруг с удивлением обнаружил, что дверь кабинета открыта и оттуда видна полоска света.

«Странно, — подумал Павел, — Норда сегодня вроде не было, а по вечерам ему здесь делать нечего. Может, охранники осматривают помещения?»

Когда он подошел поближе, из комнаты послышались голоса. Один из них Павел узнал сразу — это был низкий и бархатистый голос Патрика Норда. Второй был ему незнаком.

...некоторых игроков «Нью-Йорк вингз», и в первую очередь, Бородина, — услышал Павел конец фразы. Это было произнесено незнакомым голосом. Сначала Павел хотел пройти мимо, но потом упоминание его имени заинтересовало, и он решил послушать.

Ну разумеется, — голос Норда был какой-то раздраженный, — разумеется, Бородин. Это же лучший игрок HXJI.

Один из лучших, — поправил его неизвестный собеседник.

Это не меняет дело. Конечно, ваше... э-э... требование...Просьба, господин Норд. Просто просьба. Пока, во всяком случае.

Норд вздохнул. Это было слышно даже из коридора.

Ну ладно. Пусть будет просьба. Но вы должны понимать, что команда уже сумела зарекомендовать себя одной из лучших в HXJI. И теперь полным ходом идет к законной награде — Кубку Стэнли. Разве не так?

Я это прекрасно понимаю, — вставил неизвестный.

Тогда вы должны понимать и то, что разваливать команду в такой момент было бы... было бы... не совсем умно.

И с этим Согласен... Но все-таки я не об этом.

А о чем же?

Победа в чемпионате обещает вам и известным нам людям немалые деньги, не так ли?

Норд, видимо собираясь с мыслями, помолчал несколько секунд.

Да, это так. Но это не такие уж огромные суммы. Вы же понимаете, что налоги, содержание спортивной базы, наконец, оплата жалованья игрокам поглотит большую часть этих денег.

Незнакомец хохотнул:

Не надо, господин Норд. Нам известно о ваших доходах больше, чем вы думаете. Кстати, какие размеры доходов вы планируете в случае успеха на чемпионате вашей команды?

Норд помолчал, потом, как показалось Бородину, не очень охотно начал перечислять:

Н-ну, призовой фонд HXJI, доходы от рекламы, от сувенирной продукции, от выпуска плакатов, постеров и так далее... Конечно, окончательные цифры пока что прогнозировать рановато...

Ну а все-таки? — настаивал неизвестный.

Я думаю, порядка трехсот пятидесяти — четырехсот миллионов.

Бородин присвистнул. Про себя, конечно.

По нашим подсчетам, эти суммы несколько больше, — жестко сказал незнакомец.

Но...

Да-да. Как минимум вдвое больше. Причем значительная часть этих денег не будет облагаться налогами. А?

О чем вы говорите?

Ну-ну, Норд, перестаньте. Я уже сказал, что мы прекрасно информированы. И в том числе об уровне зарплаты спортсменов.

Я вас не понимаю.

Вот посмотрите, господин Норд.

Он зашелестел какими-то бумагами.

Эти бумаги хорошо вам известны. Во всяком случае, если не вам, то вашему бухгалтеру точно.

Что это? — голос Норда дрогнул.

А вы гляньте.

Некоторое время в тишине раздавался только шелест бумаги. Потом заговорил Норд:

Надо воздать должное вашему агентству. Ваши люди не зря получают зарплату.

Вы понимаете, что, если эти бумаги попадут... да куда угодно, хоть в налоговую службу США, вы погибнете.

Вы преувеличиваете.

Ничуть. И это вам хорошо известно.

У вас в руках только копии.

Не беда. Если мы сумели добыть копии, то сможем достать и оригиналы. Кстати, некоторые у нас уже есть. Хотя, для того чтобы налоговая служба начала расследование, достаточно и копий.

Норд молчал. И незнакомец продолжил:

А между тем, господин Норд, вам есть что терять. И советую, чтобы не потерять все, пожертвовать малым. И тогда мы обещаем вам, вместе с нами конечно, просперити. То есть процветание.

Ну ладно, — слабым голосом произнес Норд, — каковы ваши условия?

Вот это другой разговор.

Павел услышал скрип, а потом глухие шаги. Видимо, кто-то из собеседников встал с кресла и прошелся по комнате.

Он стоял за дверью и не знал, что предпринять. С одной стороны, было очень интересно дослушать этот разговор до конца, так как Бородин чувствовал, что сейчас решается судьба команды и его в том числе — недаром его фамилия прозвучала в первой фразе, которая донеслась из-за двери. Но с другой стороны, «великое знание порождает великие печали». Ясно, что Норд пригласил своего собеседника сюда, на базу, для того, чтобы никто не узнал об их встрече. А тем более не подслушал разговор. И если Норд узнает о том, что Павел в курсе содержания их беседы... Неизвестно, чем это может кончиться.

У вас нет виски, мистер Норд?

Да-да, сейчас...

«Норд лебезит перед ним... Интересно, кто это такой? »

За дверью раздавались звуки наливаемых жидкостей и звяканье стаканов. Дальнейший разговор проходил под перезвон кубиков льда.

Прекрасное виски. Молт?

Да... «Чивас ригал».

Мой любимый сорт. Итак, наши условия, мистер Норд, таковы. Доходы от рекламы и всего сопутствующего играм с участием «Нью-Йорк вингз» мы делим пополам. Одна половина ваша, другая наша. Разумеется, сюда войдут и деньги, полученные вами от возможной победы команды в чемпионате.

Не получится, — отозвался Норд.

Ну-у, это не разговор. Вы же только что согласились с моими доводами. Если сказано «а», то нужно говорить и «б».

Дело в том, что половину доходов и так получает один мой партнер.

Кто?

Согласитесь, я не обязан раскрывать перед вами все карты.

Кажется, я подозреваю, о ком вы говорите. Это Старевич?

Да, — очень неохотно ответил Норд.

У Павла мурашки побежали по спине. Так вот почему Старевич так рьяно помогал Норду!

Ну, это недоразумение мы устраним.

Слушайте, я не хочу, чтобы...

Вы не хотите терять ценного партнера в России? Не беспокойтесь. На место Старевича придет другой.

Что значит — придет другой?

Это нужно понимать буквально, — со смешком ответил незнакомец, — Старевич уйдет. А этот другой на его месте будет не менее ценен для нас.

Для вас может быть, но для меня...

Когда я говорю «для нас», я имею в виду нас. То есть вас и меня. Я надеюсь, что наши интересы будут совпадать.

Ну ладно. Что вы хотите еще?

Второе. Вы объявите, что менеджментом, рекламой и всеми остальными делами вашей команды отныне занимаемся мы. Наше агентство.

О Боже! Зачем это вам?

Хе-хе. Американцы говорят — без паблисити нет просперити. Не так ли? Вам это должно быть хорошо известно.

«Без рекламы нет процветания... Интересно, что это за «просперити» такое? Он уже второй раз произносит это слово», — подумал Павел.

...Извините за каламбур. Но, как вы понимаете, даже мы не можем без рекламы. И, наконец, третье. То, о чем мы говорили в самом начале нашей беседы. После окончания сезона пять игроков по нашему списку перейдут в наше распоряжение.

Послушайте. Я заключал контракты на год, и по истечении этого срока не могу указывать хоккеистам, где им работать дальше.

Незнакомец опять рассмеялся:

Не мне вас учить, мистер Норд, какие доводы нужно использовать, чтобы уговорить хоккеиста пойти работать именно туда, куда нужно нам.

Нет. Если я заставлю кого-нибудь снова заключать контракт, они просто взбунтуются.

«Как будто из-за крепостных крестьян торг», — с горечью подумал Павел.

Значит, нужно, чтобы аргументы стали более вескими.

Если честно, больше всего на свете Павлу хотелось ворваться в эту комнату, схватить одну из клюшек, которые украшали стены нордовского кабинета, и разбить обоим головы. Впрочем, он бы и без клюшки обошелся. Но этого делать было нельзя. И Павел продолжал стоять за дверью и слушать разговор.

Нет уж, — неожиданно твердо сказал Норд, — давайте сделаем так: я передаю их вам, а уж вы убеждайте их, как хотите. И как можете.

Ну ладно. Мы это сделать сможем и без вас. Я согласен.

Павел услышал звон бокалов. Видимо, собеседники чокнулись в знак полного согласия.

«Вот где решается моя судьба», — подумал Павел. Он больше не мог стоять за дверью. Он осторожно обошел освещенную полоску на полу и пошел спать. Но вдруг он почувствовал, что его ноги разъезжаются в стороны. Видимо, он наступил на что-то скользкое. Как бы там ни было, Бородин с грохотом шмякнулся на пол.

Спустя секунду из двери показались две фигуры. Норда Павел узнал сразу. Его тщедушную фигуру трудно было с кем-то перепутать. Второй был крупный мужчина, совершенно лысый. Первое, что бросалось в глаза, был его нос. Вернее, не сам нос, а переносица, которая практически отсутствовала. То есть провалилась внутрь.

«Либо бывший боксер, либо сифилитик».

Норд был крайне взволнован.

Что вы тут делаете, Бородин?

Да вот, — сказал Павел, поднимаясь с пола, — решил покататься вечером.

Вам что, дня не хватает?

Я люблю кататься по вечерам. И часто остаюсь здесь ночевать.

Норд уже открыл рот, чтобы что-то возразить, когда «сифилитик» вмешался в разговор:

Так это вы Павел Бородин, знаменитый «русский смерч»? Очень приятно познакомиться. Моя фамилия Островский. Михаил Островский.

«Мой будущий хозяин», — подумал Павел, пожимая его холеную руку, на мизинце которой сверкал перстень с крупным бриллиантом.

Может быть, зайдете к нам? Посидим, выпьем? — предложил Островский.

Вообще-то Павлу не следовало отказываться. Может быть, в разговоре с ними выяснились бы какие-нибудь подробности. Но он не мог себя заставить сидеть за одним столом с этими людьми. Не мог — и все. Противно было.

Поэтому, сославшись на усталость, он отказался. И пошел наверх. Но перед этим Павел успел заметить взгляд Норда. Насквозь пронизывающий, как северный ветер на берегу моря. И ненавидящий...

Павел проснулся от странного ощущения. Казалось, кто-то стоит над ним. Но кто мог стоять над его кроватью ночью?

Он открыл глаза. Темнота вокруг стояла непроглядная. Однако это было только в течение первых десяти секунд. Вскоре глаза стали привыкать, и в тусклом свете, проникающем через больничное окно, он вдруг обнаружил, что над ним действительно нависает какая-то темная фигура. Павел решил от греха подальше закрыть глаза. Мало ли кошмарных снов ему снилось в последние дни?

Но чувство не исчезло. И когда через несколько секунд он снова открыл глаза, над ним стояла все та же фигура. Более того, на этот раз она заговорила.

Давай, Левчик, — произнес неизвестный хриплым шепотом.

Угу, — тихо-тихо донеслось справа.

Скосив глаза, Павел заметил, что и с другой стороны кровати стоит человек. Лиц он, конечно, не видел.

Однако, вероятнее всего, это были враги. Вряд ли бы врач или медсестра пришли осматривать его в полной темноте. А раз это не врач и не медсестра...

На помо... — громко вскрикнул он. И тут же почувствовал, как на его рот легла чья-то потная и пахнущая табаком рука...

2 часа 55 минут

Москва,

Фрунзенская набережная

Жизнь следователя полна неожиданностей. Еще два часа назад я ломал себе голову над неразрешимой загадкой, а теперь, когда так неожиданно выяснилось, кто запечатлен на фотографии, жизнь казалась прекрасной и удивительной. Нет, все-таки жена у меня замечательная. И, отмечу это особо, во всех отношениях.

Было уже часа два ночи, когда у меня под ухом зазвонил телефон.

Это был Грязнов.

Собирайся, Турецкий.

Что такое?

Я звоню из Склифа. Бородина пытались похитить.

?

Сам он цел-невредим. Один через окно выпрыгнул и ушел. А второго похитителя удалось задержать,

Кто такой?

А шут его знает. Мальчишка.

Хорошо. Выезжаю.

Я же говорил, что обязательно что-то случится!

3 часа 45 минут

ПРОТОКОЛ ДОПРОСА ЛЬВА СТРИЖА

Стрижу Л. А. разъяснено, что он подозревается в попытке похищения гр. Бородина из больницы им. Склифосовского, то есть в совершении преступления, предусмотренного ст. 126 часть 2 УК РФ.

Вопрос. Сообщите ваше имя, фамилию и отчество.

Ответ. Стриж, Лев Александрович.

Вопрос. Год и место рождения?

Ответ. 1978, город Москва.

Вопрос. Место работы?

Ответ. Не работаю.

Вопрос. Род занятий?

Ответ. Я из армии недавно вернулся.

Вопрос. Это что, занятие такое?

Ответ. Нет...

Вопрос. Место жительства?

Ответ. Шарикоподшипниковская улица, дом 2, квартира 954.

Вопрос. Кто ваши родители?

Ответ. Матери у меня нет. А отец — Александр Стриж. Но я с ним не живу.

Вопрос. Ваш отец председатель Российского фонда спорта?

Ответ. Да. Но я давно с ним не общаюсь.

Вопрос. По какой причине?

Ответ. После того как я вернулся из армии, он хотел, чтобы я поступал в институт. А я не хотел. И ушел жить к брату.

Вопрос. Хорошо. С какой целью вы проникли в больничную палату?

О т в е т. С целью... Ну просто...

Вопрос. Что значит — просто?

Ответ. Ну я хотел... Меня попросили забрать его из больницы.

Вопрос. Кого именно?

Ответ. Павла Бородина.

Вопрос. Вы знакомы с ним?

Ответ. Нет.

Вопрос. С какой целью вы должны были похитить Бородина?

О т в е т. Я не знаю.

Вопрос. Куда вы должны были его перевезти?

О т в е т. Я не знаю.

Вопрос. Очевидно, это знал ваш соучастник?

Ответ. Да, наверное.

В о п р о с. Он вам что-нибудь говорил о цели похищения?

Ответ. Нет. Сказал, что мы должны забрать Павла Бородина из больницы, погрузить в машину и куда-то увезти.

Вопрос. Расскажите о соучастнике преступления.

Ответ. Что рассказать?

Вопрос. Все, что знаете. И имейте в виду, что все ваши показания будут проверены на очной ставке.

О т в е т. С кем?

Вопрос. С напарником.

Ответ. Его поймали?

Вопрос. Вопросы здесь задаем мы. Отвечайте — кто этот человек, имя, фамилия и так далее.

Ответ. Ну это мой брат.

Вопрос. Имя?

Ответ. Юра.

Вопрос. Родной брат?

Ответ. Нет, двоюродный.

Вопрос. Вы последнее время жили в его квартире?

Ответ. Да.

Вопрос. Кто еще проживал там?

Ответ. Его жена Люда.

Вопрос. Она тоже принимала участие в похищении Бородина?

Ответ. Нет. То есть да. Она сидела за рулем машины.

Вопрос. Номер машины?

О т в е т. Я не помню. Честное слово, не помню.

Вопрос. Что ваш брат рассказывал о заказчике этого похищения?

Ответ. Вроде ничего.

Вопрос. Имейте в виду, Стриж, каждый ваш ответ может усилить или, наоборот, ослабить наказание. Так что советую отвечать правдиво и по возможности помочь следствию.

Ответ.Аяи это... правдиво отвечаю. Насчет заказчика он ничего не говорил. Он сам договаривался.

В о п р о с. А вы что в это время делали?

Ответ. Сидел в машине.

Вопрос. Где именно это происходило?

О т в е т. В центре. Где-то в районе Малой Бронной. В переулках. Точнее Юра расскажет.

Вопрос. Расскажет. Но и вы тоже должны рассказать. Итак, как назывался переулок?

О т в е т. Я не помню.

Вопрос. Тогда опишите людей, с которыми разговаривал ваш брат.

О т в е т. Я их не видел. Он заходил в дом.

Вопрос. Когда это было?

Ответ. Примерно неделю назад.

Вопрос. Опишите дом, в который зашел ваш брат.

Ответ. Ну такой старинный, с фигурами. Серый.

Вопрос. Жилой дом? Вывески были на нем?

Ответ. Была одна. Медная такая.

Вопрос. Что было написано на вывеске?

Ответ. Вроде агентство какое-то.

Вопрос. Название было у агентства?

Ответ. Было. Трудное какое-то. «Памперсити», кажется. Что-то в этом роде...

Парнишка, конечно, фраер, — подытожил Слава, когда прочитал протокол, — мне даже не пришлось применять свои таланты ведения допросов — стоило ему услышать, что брательника его тоже повязали, как он начал колоться. Кстати, необходимо срочно задержать этого Юру Васильева. Я уже дал команду второму отделу МУРа.

Да, — сказал я, собирая листы, — но все-таки лучше, если бы это было правдой. Кстати, Слава, откуда у тебя уголовная лексика?

Работа такая. Я, знаете ли, Турецкий, всю жизнь преступников ловлю. Вот и нахватался.

Хорошему бы научился... — проворчал я.

Мы сидели в кабинете Грязнова в МУРе — я и Слава. За окном небо уже начало постепенно светлеть.

Всю ночь мы провели в Склифе. Я допрашивал Стрижа, а Грязнов вместе с оперативниками рыскал по двору и окрестностям в надежде найти какой-нибудь след. Но, конечно, ничего стоящего они не обнаружили.

Я допросил и молодого лейтенантика, охранявшего палату Бородина (это Слава позаботился). По его словам, дело обстояло так.

Примерно около часа ночи лейтенант отлучился в туалет. Когда вернулся, сел на свой стул и тихомирно начал читать газету. Вдруг из палаты раздался сдавленный крик. Лейтенант прислушался. Крик не повторился. Тогда он осторожно подошел к двери и услышал шепот. Достав пистолет, он открыл дверь и успел включить свет. В палате, не считая Бородина, было двое — молодой парнишка и здоровенный бугай с автоматом. Они стояли рядом с постелью Бородина и явно пытались его приподнять. Бугай закрывал его рот ладонью. Согласно инструкции лейтенант закричал: «Стой, ни с места!», что подтвердили обитатели соседних палат. При этом лейтенант направил пистолет на бандитов. К его удивлению, бугай повернул дуло автомата не в его сторону, а вниз, с явным намерением застрелить Бородина. Не мешкая, лейтенант выстрелил два раза ему в плечо, и очень метко, потому что бандит выронил автомат, даже не успев снять его с предохранителя.

Автомат упал на Бородина. Лейтенант скомандовал: «На пол!» Но бугай бросился к окну и с криком: «Левчик, за мной» разбил головой большое стекло и выпрыгнул вниз. Надо сказать, что палата Бородина находится на втором этаже, так что лететь бандиту долго не пришлось. Лейтенант стрелял ему вслед, но на этот раз мимо. Тогда он схватил за руку пытавшегося было последовать за бугаем мальчишку и прицепил наручниками к трубе. По словам милиционера, он так испугался, что даже и не думал сопротивляться.

Ну и все. Потом я вызвал по рации дежурный пост, — закончил лейтенант.

Нужно было сделать это в первую очередь, перед тем как заходить в палату, — строго сказал я.

Лейтенант грустно посмотрел на меня. Его взгляд, казалось, говорил: «Эх, товарищ следователь, нет бы спасибо сказать, что преступника, хотя бы одного, задержал, подвергаясь, можно сказать, смертельной опасности».

Спасибо, лейтенант, — сказал я.

Рад стараться, — вяло ответил тот.

За окном уже совсем рассвело, когда мы с опухшими головами разошлись по домам. Хотя в общем- то особого смысла в этом не было — через два часа все равно нужно было отправляться на работу.

10 часов

Москва,

Генеральная прокуратура РФ

Я пришел в прокуратуру невыспавшийся и с головной болью. Добравшись до своего стола, я бухнулся в кресло и посмотрел на Женю Мишина, который в отличие от меня был свежим как огурчик. Выспался, наверное, отлично, с утра мама приготовила манной каши на молоке... Эх, хорошо быть простым практикантом — заявляю как бывший практикант.

Практикант Мишин, — спросил я, — вы любите манную кашу на молоке?

Люблю, — удивленно поднял брови Женя, — и с вареньем.

При этом он расплылся в мечтательной улыбке.

Да, я тоже, — вздохнул я, — только мне ее никто не готовит. А у меня самого получается с комками...

Женя равнодушно посмотрел на меня. Ну где ему, салажонку, понять мои проблемы?

А вам тут, Александр Борисович, уже звонили, — вдруг вспомнил он.

Кто? — устало спросил я.

Вчерашняя девушка. Ну эта... которая плакала.

Инна Донская, — оживился я, — и чего она хотела?

Сказала, что очень срочное дело к вам.

А ты?

Что-я?

Что ты ей сказал?

Сказал, чтобы перезвонила.

А, ну да. — Мозги у меня, когда я не высыпаюсь, работают с перебоями.

Неужели опять статья в газете про ее благоверного?

Как раз в этот момент зазвонил телефон.

-Да.

Александр Борисович, — это была она, вчерашняя Инна.

Да, это я. Здравствуйте, Инна.

Александр Борисович! Я с утра узнала, что на Пашу в больнице напали. Это правда?

Правда. Но он не пострадал.

Александр Борисович...

Инна, — перебил я ее, — называйте меня, пожалуйста, просто Саша. Для краткости. Договорились?

Голова у меня раскалывалась.

Договорились. Я хотела сообщить вам важную информацию.

Я слушаю.

Я, кажется, знаю, кто напал на Пашу.

Кто? — насторожился я.

У меня есть приятель. Лева...

«Лева? — пронеслось у меня в голове. — Неужели...»

Ну не то что приятель, просто знакомый.

Постойте. Это не Лева Стриж часом?

Да. Вы его знаете? — удивилась Инна.

Знаю, — вздохнул я.

Откуда?

Вчера в больнице познакомились.

Так вы его поймали?

Поймали.

A-а... Значит, это была правда...

Что именно?

То, что он вчера мне сказал.

Инночка, — взмолился я, —вы не могли бы говорить поконкретнее?

Я и говорю. Вчера он мне позвонил и уговаривал пойти с ним куда-нибудь, ну, в ресторан или еще...

Инна, давайте опустим несущественные детали.

Хорошо. Я ему отказала. Тогда он разозлился, стал ругаться. А потом сказал, что это он организовал катастрофу на Ленинградском шоссе.

Что-о? — я даже привстал с места.

Женя вздрогнул и вытаращился на меня.

Да. Он так и сказал.

Что же вы сразу не сообщили?!

Я думала, что это просто вранье. Юношеская бравада из-за ревности. Он же почти мальчик.

Вот что, Инна. Срочно приезжайте сюда, в следственное управление прокуратуры. И расскажете все по порядку.

Хорошо. Сейчас выезжаю.

Я вышлю за вами машину.

Я положил трубку на рычаг.

Что случилось, Александр Борисович? — обеспокоенно спросил Женя.

Ничего, — устало произнес я, — просто мы каждый раз опаздываем на один ход.

В каком смысле, Александр Борисович?

В прямом, Женя. Потому что, если бы Инна сообразила и рассказала о разговоре со своим приятелем вчера, возможно, этот брат ippa был бы сегодня у нас в руках. И так со всем. Необходимые подробности выясняются на следующий день после происшествия...

Я вдруг вспомнил о фотографии. И о том, что Ирина вчера узнала последнего из стоящих на набережной. Что же я сижу? Надо действовать! Надо скорее выяснить, что это за Назаренко такой.

Як Меркулову, — сказал я Жене на ходу, — если приедет Инна, займи ее до моего прихода.

Чем занять?

Всему тебя учить. Расскажи что-нибудь интересное. О наших суровых буднях.

Меркулов оказался на месте. Как обычно в это время читал свежие газеты и пил крепкий чай из хрустального стакана в подстаканнике. Идиллия, да и только. Хорошо быть заместителем Генерального прокурора.

Привет, Турецкий. Чай будешь?

Нет.

А может, из сейфа... — подмигнул он мне.

Только если у тебя там аспирин, — простонал я, — голова болит.

Знаю, знаю, что всю ночь вы с Грязновым провели в Склифе. Подробности Слава сообщил по телефону. Так что можешь не надрываться. А аспирин тебе сейчас секретарша принесет.

У меня новости есть.

Ну рассказывай.

Вчера я узнал, кто изображен на фотографии из квартиры Старевича.

Кто? — насторожился Меркулов.

Некий Назаренко. Вроде бы Дмитрий.

Откуда информация?

Жена случайно узнала. Представляешь, он в прошлом секретарь райкома комсомола.

Комсомолец, значит, — задумчиво произнес Меркулов. — Назаренко, говоришь? А какой район?

Краснопресненский.

Сейчас сам узнаю в справочной службе. Чтобы без задержек.

Ну да, — позавидовал я, — тебя они боятся. А нас, обычных следователей, часами мурыжат.

Пока Меркулов звонил в справочную службу, я глотал аспирин, принесенный его сердобольной секретаршей, и запивал его водой.

Наконец Меркулов, чиркнув что-то на бумаге, положил трубку. Лицо его выражало крайнюю озабоченность.

Что случилось, Костя?

Слушай, Саша, а ты уверен, что на фотографии именно тот Назаренко?

Да. Я сам сравнивал. У Ирины осталась его старая фотография. А в чем дело?

Твоя жена оказалась права.

Они нашли данные?

Да. Назаренко Дмитрий Алексеевич. Был секретарем райкома комсомола.

Когда?

Знамо дело когда. Когда комсомол был кузницей коммунистов.

Значит, он был тем, кто выковывал... Адрес есть?

Есть. Но это не главное.

А что же главное? — удивился я.

То, кем он работает сейчас.

И кем же?

Помощником Президента.

Президента чего?

Что значит чего? — опешил Меркулов.

Ну — президента чего? Какой-то спортивной федерации?

A-а... В том-то и дело. Российской Федерации.

Российской федерации — чего? — допытывался я.

Турецкий,— медленно проговорил Меркулов, — ты действительно устал сегодня ночью. Зациклился на спортсменах. Спорт здесь ни при чем. Дмитрий Назаренко работает помощником Президента Российской Федерации. В просторечии именуемой Россией.

Я так и сел. Только этого нам не хватало!

Но, в конце концов, это еще ничего не доказывает, — сказал я, подумав, — может, они случайно повстречались в Нью-Йорке и решили сфотографироваться.

Может, — грустно произнес Меркулов, — только, как мне сообщили, Назаренко курирует вопросы спорта. Так что встретились они, конечно, не случайно. Другое дело, имеет ли он отношение к этим преступлениям. А может быть, ему грозит опасность.

Ну, согласись, Костя, выяснить это мы пока не можем.

Вот именно. Не можем. А должны. А теперь посмотри вот это.

Он протянул мне лист бумаги.

ИЗ АКТА СУДЕБНО-КРИМИНАЛИСТИЧЕСКОЙ (БАЛЛИСТИЧЕСКОЙ) ЭКСПЕРТИЗЫ ЭКСПЕРТНО-КРИМИНАЛИСТИЧЕСКОГО УПРАВЛЕНИЯ ГУВД

30 сентября 1997 года. Гор. Москва

В криминалистическое управление на исследование поступил автомат АКС-74У (серийный номер уничтожен), а также две пули, извлеченные из тел потерпевших Шаламова и Коняева, пять пуль и семь гильз, изъятых в разных местах происшествия — автоаварии автомобиля «линкольн».

Перед экспертами был поставлен вопрос: были ли пули, обнаруженные на месте происшествия и при судебно-криминалистическом исследовании трупов Шаламова и Коняева, выпущены из автомата, представленного на экспертизу?

В результате идентификационного исследования данного огнестрельного оружия, боеприпасов, следов выстрелов в оружии, а также на пораженных преградах экспертиза пришла к заключению: пули, которыми были поражены потерпевшие, а также пули и гильзы, обнаруженные на месте происшествия, были выпущены из автоматического оружия АКС-74У, представленного на экспертизу.

Об этом свидетельствуют характерные следы нарезки на пулях (количество нарезов, ширина полей нарезов, их крутизна и шаг нарезов), а также следы, возникшие на гильзах в результате досылания патронов в патронник, выстрела и выбрасывания гильзы. В результате экспертного исследования были изучены не только наличие и локализация следов, но и их микрорельеф, что и позволило идентифицировать их с представленным оружием (см. фотоматериалы).

Ст. эксперт-криминалист ЭКУ П.Т. Зайцев,

зав. лабораторией ЭКУ к. т. н.

Л.Д. Воронина.

Ну и скорость! Как это они умудрились так быстро провести экспертизу?

Ты забываешь, что наш друг Грязнов руководит МУРом.

Временно, — поднял я указательный палец.

Без разницы. Он вызвал экспертов, как только ты ушел из МУРа, и через несколько часов результаты экспертизы были готовы. Он попросил начальника ЭКУ, и тот вне очереди провел экспертизу.

Лихо...

Тепло, Турецкий. Все теплее и теплее. — Меркулов отхлебнул успевшего остыть чаю и сложил разбросанные по столу газеты в аккуратную стопку.

Ты так считаешь? — с сомнением сказал я. — Не забывай, что есть еще один автомат. Не говоря уже о карабине «Сайга» с лазерным прицелом.

Когда я вернулся в свой кабинет, Инна уже пришла. Женя, как и обещал, развлекал ее рассказами из уголовной практики, а точнее, пересказывал содержание какого-то старого дела, которое я ему подсунул, чтобы он не болтался без дела. Судя по выражению лица, Инна жутко скучала.

Здравствуйте, Александр Борисович. — Увидев меня, она заметно обрадовалась.

Ну мы же с вами договорились, Инна, просто Саша, — галантно ответил я.

Женя прекратил чтение и закрыл пожелтевшую папку «Дело».

Садитесь напротив меня и отвечайте на вопросы. А ты, Женя, записывай. Итак, откуда вы знаете Льва Стрижа?

Мы познакомились случайно. Примерно месяца три назад мне позвонил Павел из Нью-Йорка и попросил забрать из его агентства какие-то бумаги. Я пошла...

Погодите-погодите. Что значит — его агентства?

Из агентства, которое занимается его делами.

Как? Разве это не прерогатива Патрика Норда?

Нет. Делами Павла занимается одно московское агентство. Оно называется «Просперити».

«Просперити». Что-то знакомое. Стоп! Стриж говорил о каком-то агентстве, куда они ездили с братом за инструкциями. Он еще не мог вспомнить название.

Вы встретили Стрижа в этом агентстве?

Да. Он стоял в коридоре и кого-то ждал. А я забыла зажигалку.

Вы курите?

Да. Только Павлу не говорите.

Не скажу. Продолжайте.

Ну вот. Он дал мне прикурить, ну и разговорились. О том о сем — так, потрепались. Я дала ему номер телефона. А потом мы два раза с ним ходили в ресторан и в ночной клуб.

Он хотел вас пригласить вчера, вы отказались, тогда он разозлился и сгоряча проболтался, что устроил катастрофу на Ленинградском шоссе. Так?

Да.

Больше он ничего не говорил?

Нет...

Скажите, Инна, Стриж рассказывал вам что-нибудь о своем брате?

Не помню.

Вспомните, Инна, это очень важно. Его зовут Юра.

Нет. По-моему, никакого Юру он не упоминал. Лева постоянно рассказывал какие-то армейские анекдоты и хвастался, какой он меткий стрелок.

Гмм... Женя, пометь это особо.

Угу. — Женя Мишин записывал наш разговор аккуратным ученическим почерком.

Вот и все.

Что еще Стриж рассказывал о себе?

Ничего, кажется...

Кажется или точно?

Точно... А, вот вспомнила! Он рассказывал о своем брате! Правда, не говорил, как его зовут.

?

Его брат работает телохранителем.

Что-о?!

Да. Причем у какой-то важной шишки. По- моему, связанной со спортом. Вернее, с Олимпийскими играми. Что-то в этом роде...

Председатель Олимпийского Комитета?

Да. У него.

Через минуту я названивал Грязнову.

Слава, как звали телохранителя Сереброва?

Погоди, сейчас посмотрю. Так... Так... Ага, вот. Его фамилия Васильев. Юрий Васильев.

Это он... — в отчаянии воскликнул я.

Кто — он? — не понял Грязнов.

Брат Стрижа, которого сегодня ночью упустили.

В трубке воцарилось молчание.

Ты уверен? — осторожно спросил Грязнов.

Почти на сто процентов.

А я-то думал, что у брата Стрижа фамилия должна быть такой же.

И ошибся. Так же, как и я. Мы оба ошиблись. Потому что надо было допросить этих двоих как следует. Георгия Мунипова и Юрия Васильева.

Кто же знал?

Действительно, кто мог это знать? Кто мог знать, что среди людей, связанных со спортом, в кого ни ткни — попадешь или в бандита, или, на худой конец, в его жертву.

...Полдня я потратил на разъезды. Съездил в Олимпийский Комитет, в Федерацию хоккея, в Спорт-

комитет. Допросил всех, кого мог. Просмотрел кучу документов, кое-что изъял... Но ничего мне все эти усилия не принесли. Было такое впечатление, что существует какой-то заговор молчания у сотрудников спортивных организаций. Никто ничего не знал, как будто не их начальников укокошили.

А еще я заметил, что в этих учреждениях царило какое-то возбуждение. Судя по всему, об убийствах уже начали забывать — еще бы, на повестке дня стоял новый вопрос, гораздо более важный. Кто будет новым шефом?

В конце концов я плюнул и пошел в прокуратуру. Расспрашивать их все равно было без толку.

30 сентября 1997 года

9. 30 по восточному времени США

Нью-Йорк,

Парк-авеню

«...Как сообщают российские информационные агентства, вчерашняя автокатастрофа хоккейной команды «Нью-Йорк вингз», которая, как известно, выиграла в этом году Кубок Стэнли, повлекла за собой человеческие жертвы. Погибли два хоккеиста, еще двое находятся в тяжелом состоянии. Сравнительно легко пострадали человек, встречавший хоккеистов в аэропорту, и известный в хоккейных кругах русский нападающий Павел Бородин, который был за рулем автомашины. К сожалению, российские власти сильно ограничили доступ журналистов к информации об этой аварии. Однако тот факт, что расследованием причин катастрофы занялась Генеральная прокуратура России, и упорно циркулирующие в Москве слухи о якобы обнаруженном в лесу трупе водителя автомобиля позволяют сделать вывод о криминальной подоплеке этого происшествия. Независимые эксперты утверждают, что...»

Патрик Норд с силой нажал кнопку пульта дистанционного управления и швырнул его на небольшой стеклянный столик перед креслом. Пульт скользнул по гладкому стеклу и упал на пол. Экран телевизора погас, и комментатор CNN исчез. Норд вскочил с кресла и зашагал по своему огромному кабинету на сто пятнадцатом этаже известного нью- йоркского небоскреба «Уорлд трейд центр».

Он был в бешенстве. Его любимое детище хоккейная команда, практически погибла! Причем, наверняка катастрофа подстроена. Если не хуже... Иначе как объяснить тот факт, что Бородин сидел за рулем? Нет, конечно, это очередная атака.

Глупо, глупо, глупо! — воскликнул он, обращаясь к Статуе Свободы, маячащей в голубой дымке за гигантским окном, заменяющим собой одну из стен. — Угробить машину для печатания денег! Дураки!

Однако Норд прекрасно понимал, что его противники далеко не дураки. И что ставки в этой игре неизмеримо больше, чем то, что ему удалось заработать с помощью команды. Хотя и для него это было далеко не основным заработком.

Норд распечатал новую пачку сигарет и поломал три штуки, прежде чем ему удалось вытащить неповрежденную. Он закурил и тут же закашлялся.

Эх, если бы он находился в Москве! Может, тогда удалось бы что-нибудь предпринять. Или разузнать подробности. Хотя, скорее всего, было уже поздно. Слишком поздно...

«Норд», как известно, в переводе означает «север». А в Астрахани, где Валера Мунипов провел свое детство и отрочество, нордом называли сильный холодный ветер с моря. То есть дувший с противоположной стороны света, а именно с юга. Объяснить этот парадокс никто не брался. Ну Норд и Норд, какая разница.

Подобные вопросы никогда не занимали Валеру. У него были другие заботы.

Например, рост. То ли мать его недокормила в детстве морковкой, то ли по какой генетической причине — только в семье Муниповых, где все в общем-то обладали нормальным средним ростом, Валера уродился каким-то плюгавым.

Ты мой маленький, — говорила ему мать, и все вокруг понимали эту сакраментальную фразу буквально.

Клоп! — называл его старший брат, а потом, что было особенно обидно, и младший, Жора, конечно, когда подрос.

Шпингалет, — дразнили его в классе мальчишки. А девочки-акселератки, похоже, вообще не замечали вертящегося где-то под ногами Валеру. Да и лица его они сверху не видели — только копну черных, как антрацит, жестких волос.

Отец — капитан ВВС — совсем ничего не говорил, только грустно поглядывал на неудавшегося отпрыска...

В таких условиях люди часто получают душевные травмы, у них развивается комплекс неполноценности, они замыкаются. Иногда постоянные насмешки окружающих приводят даже к суициду.

Но с Валерой Муниповым ничего такого не произошло. Он даже не стал самоутверждаться, пить литрами морковный сок, часами висеть на турнике или носить высокие каблуки. Он не стал никому ничего доказывать. Он просто-напросто как-то раз на перемене взял особенно приставучего обидчика за шиворот и пояс и выбросил в окно. Это был первый этаж, а внизу находилась куча песка, так что тот не пострадал. Но зрелище разбиваемого окна, летящих вниз осколков и особенно дикий взгляд Валеры из- под черных бровей навсегда запомнились всем присутствующим. С тех пор Мунипова зауважали.

Он не стремился стать лидером — статус этот часто оказывается хлопотным и обременительным. Он не входил ни в одну из школьных компаний, ни в одну уличную банду, каких в Астрахани полно, у Мунипова практически не было друзей. Но везде его принимали как своего — может, потому, что, только лишь взглянув в его глаза, каждый понимал, что это не пешка и не «шестерка». Это личность, с которой нужно быть поосторожнее.

Личность, которая может быть опасной.

После окончания школы Валера некоторое время болтался без дела, а потом загремел в армию. В самый первый день, когда Мунипов приехал в учебку, к нему вразвалку подошел Волоха — гроза всех новобранцев. Валера как раз отдыхал с дороги на своей койке.

Так, шибздик, — сказал Волоха, — быстро встал и пошел мыть пол в клозете.

Валера даже не повернул голову.

Эй, ты что, глухой?

Ответа не было.

Ага, — радостно засучил рукав гимнастерки Волоха. — Щас я тебе...

Волоха даже не понял, что произошло дальше. Только через секунду он валялся в проходе между койками, безуспешно пытаясь восстановить дыхание. А над ним стоял Мунипов и смотрел. Так смотрел, что по коже мурашки бежали. Наблюдавшие эту сцену «деды» почему-то отказались вечером делать ему «темную».

Так Валера Мунипов удостоился чрезвычайно редкого в армии титула — «дед со дня призыва». Этот статус давал многие преимущества, которыми, впрочем, Мунипов почти не пользовался. Он никогда ничего не требовал, не ругался и не колотил «черпаков». Только лишь посмотрев на него, в его черные зрачки, они сами отправлялись делать все, что нужно.

Вернувшись из армии, Валера не пошел в институт — корпеть над учебниками казалось ему бессмысленным.

Вместо этого он решил заняться икрой.

Черная икра в Астрахани примерно то же самое, что пуховые платки в Оренбурге, стекло в Гусь-Хрус- тальном или охотничье (а сейчас уже и все остальное) оружие в Туле. Половина населения города занята производством и сбытом. Причем так было всегда. И даже во времена юности Валеры Мунипова.

«Заняться икрой» для астраханца означало благополучие, уважение, машину, домик на дачном участке и, учитывая тотальный дефицит продуктов на излете брежневских времен, хорошее питание взамен опостылевшей примерно так же, как таможеннику Верещагину из «Белого солнца пустыни», икры.

В икорном бизнесе сама по себе сложилась жесткая иерархия. Где-то — впрочем, всем известно, где именно, — обитали короли черной икры. Их никто не видел, но, проезжая в переполненном «уазике» мимо высокого глухого забора с чем-то мраморным, возвышавшимся над ним, люди многозначительно переглядывались. Здесь обитал король. Один из двух или трех на всю Астрахань.

При икорном короле, разумеется, были свои икорные придворные, икорные герцоги, бароны, икорная гвардия и, конечно, икорная чернь. Последний, самый, разумеется, многочисленный отряд занимался добычей икры, ее фасовкой и доставкой в другие города. А самые привилегированные даже ездили за границу.

Валера сразу понял, что ездить по бескрайним просторам СССР с сумками, набитыми плоскими жестяными банками, он не будет. Он пошел прямо к одному из астраханских икорных баронов и убедил его, что он, Валера Мунипов, может наладить сбыт икры в Москве. Как это ему удалось — неизвестно. Только через три дня он вместе с двумя подручными (которые и несли те самые сумки) сел в поезд Астрахань — Москва. Добавим к слову, что в столице ему бывать еще ни разу не доводилось.

Коммерсантом Валера оказался отменным. Через два дня все триста двухсотпятидесятиграммовых банок черной икры были распространены среди постоянно нервных и озабоченных директоров московских ресторанов. Подручные с сумками, набитыми московским дефицитом, отбыли обратно.

Ну и конечно, заработав с первого захода неплохие деньги, Валера решил погулять в столице. И так ему это понравилось, что не стал он возвращаться в грязную, пропахшую рыбьей чешуей Астрахань, а решил остаться в белокаменной. Понравилась Валере она решительно всем — и просторными улицами, и невиданными посольскими иномарками, и веселыми стройными девушками в ресторанах, и докторской колбасой для всеобщего потребления в универсамах. Ничего этого в родном городе не было, да и не могло быть. Кроме пресловутой черной икры, разумеется.

Мунипову удалось избежать горькой стези всех провинциалов, попавших в столицу. Не довелось ему просить пятак на метро и, сидя на вокзальной лавочке, ломать на две части последнюю «Приму». Он сразу просек, где в Москве можно заработать. И заработать неплохо, не марая рук о воняющие рыбой жестяные банки.

Валера снял комнату у древней старухи в Графском переулке. По утрам он обычно шел на Красную площадь, к Новодевичьему монастырю, к автобусной стоянке возле гостиницы «Россия» или просто на улицу Горького. Словом, туда, где можно встретить массу гостей столицы, иначе говоря, иностранцев, которых теперь, кстати говоря, в Москву приезжало все больше и больше.

Процесс зарабатывания денег был чрезвычайно прост. Валера подходил к группе, конечно выбирая прибывших из капиталистических стран, и просто показывал им три расставленных пальца правой руки. Ушлые туристы стразу понимали, что «3» — это курс рубля к доллару. И те, кто еще не успел поменять валюту в Госбанке (для тех, кто не помнит, 1 доллар = 60 копеек), с удовольствием вынимали кошельки и протягивали доллары Валере. И еще благодарили на своих непонятных языках. И потом свысока поглядывали на своих законопослушных спутников, на банкнотах которых уже красовались портреты отнюдь не американских президентов, а того, который, как безапелляционно утверждали красные лозунги на московских улицах, «жил, жив, и будет жить».

Потом Валера сдавал доллары барыгам у памятника героям Плевны по четыре рубля. В результате образовывался совсем неплохой навар — конечно, неплохой для молодого провинциала, живущего без прописки в Москве. Этого хватало на импортные сигареты, на рестораны, на такси и на ухаживание за девушкой по имени Ася. Ну и иногда на то, чтобы откупиться от ментов, у которых была своя солидарность — на самых «доходных» местах они дежурили по очереди, чтобы никому не было обидно.

Так что скоро, примерно через год, Валера Мунипов начал задумываться о другом источнике доходов. Можно было, конечно, снова перейти на икру — это обещало большие доходы. Но эта черная дрянь так обрыдла Валере в родной Астрахани, что он не мог на нее смотреть даже в самых лучших московских ресторанах, немало удивляя этим приятелей-валютчиков. Нужно было придумать что-то другое.

И Валера придумал.

Как-то раз, ужиная вечером в ресторане, он заметил молоденькую девушку, которая пела на сцене самую ресторанную песню всех времен и народов, то есть «Посмотрите, ноги мои босы». Дело, конечно, было не в песне, а в том, как она ее пела. Валера никогда еще не слышал такого. Содержание песни требует надрыва и всхлипываний. Она же пела просто, без фальши, без придыханий. Тем не менее постоянно хотелось залезть в карман за носовым платком, чтобы вытереть набежавшую слезу. Валера никогда в жизни не плакал, и это его озадачило. Озадачило и заинтересовало. Такого, пожалуй, не смогла бы сделать даже сама Алла Пугачева, к которой Валера, как и все остальные жители Советского Союза, уже тогда питал почти родственные чувства.

Что-то особое было то ли в тембре ее голоса, то ли еще в чем — Валера тогда плохо разбирался в таких вещах. Он бросился к ближайшему метро, где торговали ярко-красными бакинскими гвоздиками, и купил целое ведро. Так, в ведре он их и поставил на сцену, к ногам этой удивительной певицы.

Ну какая женщина устоит против такого пылкого проявления восхищения? А тем более ей не исполнилось еще и девятнадцати. Валера подождал, когда она кончит работать, пригласил за свой столик, а потом и в Графский переулок, к древней старухе.

Девушку звали Фатима Салхазова, было ей семнадцать лет, приехала она из Южной Осетии к одному парню, который год назад служил в военной части недалеко от Цхинвали. Парнишка этот встретил ее на Курском вокзале, а потом, как говорится, поматросил, да бросил. Домой возвращаться было стыдно, соседи засмеют, вот Фатима и устроилась в кафе. И работала там целый месяц, пока туда не зашел Валера Мунипов.

Фатима оказалась просто прирожденной певицей. Она пела почти постоянно. По большому счету, ей ничего больше в жизни было не нужно — только возможность петь. Кстати, это и явилось одной из причин, по которой она уехала из дома, — родители хотели, чтобы она пошла по стопам отца, то есть стала агрономом. Фатиму такая перспектива приводила в ужас.

С Валерой такого еще не было. Он просыпался под ее пение, и слезы катились у него по лицу. Потом она затягивала что-то другое — и он смеялся как новорожденный. А стоило ей запеть «Ноги босы», как он вообще впадал в экстаз.

Ко всему прочему, Фатима еще и обладала необычной внешностью. Смесь грузинской, горско-еврейской и просто горской кровей дали совершенно потрясающий результат. Высокая, худая, с маленькой грудью, она напоминала на сцене цаплю. Сходство с этой птицей придавал и крупный, красивой формы нос, большие миндалевидные глаза и огромный рот. В ней было что-то удивительно притягательное и манящее.

Они прожили с Валерой три месяца, и это были три месяца, которые он считал лучшим временем в своей жизни.

Через три месяца Валера немного успокоился, привык к пению Фатимы и, наконец, понял, что пришел его звездный час.

Что может быть проще? Если она так потрясающе действовала на него, то сможет действовать и на других. На пять, десять, пятьдесят человек. На целый концертный зал! На стадион!

Короче говоря, Валера Мунипов решил использовать талант Фатимы Салхазовой в корыстных целях. В то дикое время, когда все торговали сникер- сами и поддельным коньяком «Камю» из Польши, Валера решил зарабатывать деньги на эстраде. И не ошибся.

Он взялся за дело основательно. Валера каждый день водил Фатиму по театрам и хорошим ресторанам. Растормошил свою старуху, которая оказалась бывшей мидовской переводчицей, и заставил ее учить Фатиму хорошим манерам. Между делом он учился и сам. Валера накупил ей нарядов. И в конце концов добился, чтобы с нее сошел восточно-провинциальный налет. Фатима стала чувствовать себя свободно и непринужденно в любом месте.

Теперь надо было начинать действовать. Мунипов где-то откопал спивающегося композитора, и тот написал несколько песен. Стихи сочинил бедный студент Литинститута. Экспертом стала сама Фатима — в этом вопросе Валера ей доверял.

Итак, репертуар был готов. Теперь оставалось заявить о рождении новой звезды.

Это, конечно, оказалось самым трудным. Пробраться в шоу-бизнес всегда и для всех было почти невыполнимым делом.

Но Валера справился и с этим. Он сделал массу дел — выудил из какого-то подмосковного ДК местный ансамбль, нашел подход к нужным людям, которые сделали так, что она смогла выступать как артистка Госконцерта, продал все, что можно было продать, и занял у всех, у кого можно было занять.

В конце концов его усилия увенчались успехом. Она получила разрешение записать маленькую пластинку на фирме «Мелодия», которая разошлась очень быстро. А магнитофонные кассеты с альбомом Фатимы «Свет в окне» появились у всех московских спекулянтов, о ней несколько раз (конечно, не без усилий со стороны Валеры) написали в центральных газетах, афиши с ее именем то и дело появлялись то тут, то там в районных, республиканских и областных центрах.

Через некоторое время пошли деньги. Конечно, Валера пока что вкладывал их исключительно в дело. И это давало результаты. Фатима становилась все более популярной. Журналисты писали о ней все чаще безо всяких «подмазок». Даже по еще совсем в те времена не развращенному деньгами телевидению показали ее песни. Конечно, венцом всему была ее песня в программе «Утренняя почта». Словом, Валере удалось то, что удается очень немногим, — он создал звезду.

Теперь оставалось сделать все, чтобы удержаться на плаву. За маленькой пластинкой вышел полноценный альбом. Теперь вся страна поражалась удивительному голосу Фатимы Салхазовой.

Все закончилось совершенно неожиданно. Как-то раз, когда Валера выходил из Дворца молодежи, где проходил очередной концерт Фатимы, к нему подъехал полированный черный «ЗИЛ», в народе именуемый «членовозом». Поначалу Валера уже было поздравил себя с тем, что слава его «питомицы» достигла властных структур. Однако дверца открылась, и из «членовоза» вышел человек в клетчатых штанах, красной шелковой рубашке и со многими перстнями на пальцах. Он никоим образом не походил на представителя власти. Скорее, на богатого цыгана.

Мунипов? — развязно спросил он, подойдя к Валере.

А что?

То, что надо. Садись в машину, — мотнул головой в сторону «членовоза» «цыган», — поговорить надо.

Валера, конечно, к тому времени уже нанял на работу нескольких хмурых типов, уволившихся из ОМОНа. Но тут они куда-то запропастились. И поэтому он решил принять «приглашение». Тем более он уже давно ждал чего-нибудь в этом роде.

В глубине машины в мягких велюровых креслах сидел человек, которого Валера сразу узнал. Это был король московского шоубизнеса Шамиль Караханов, про которого говорили, что он, сделав только один звонок, может закрыть для какого-то исполнителя все концертные площадки не только Москвы, но и всей России. Под контролем Караханова гастролировало несколько групп и, конечно, самый известный квартет «Пинг-понг», при одном упоминании которого у всех провинциальных девушек от пятнадцати до двадцати пяти лет резко повышалась сексуальная температура.

Завидев Валеру, Караханов улыбнулся своей по- восточному хитрой улыбкой и сделал рукой приглашающий жест:

A-а, здравствуй, здравствуй, Валера. Садись, дорогой.

Мунипов без лишних слов забрался внутрь «членовоза». Дверь за ним сама собой закрылась.

Караханов достал из маленького бара квадратный хрустальный графин и спросил:

Выпьешь со мной?

Выпью, — кивнул Валера.

Забулькал коньяк, и Караханов протянул ему рюмку.

— За то, чтобы люди во всем и всегда находили взаимопонимание, — многозначительно произнес Караханов.

Валера молча чокнулся и отпил глоток.

Э-э, зачем так делаешь? — неодобрительно покачал головой Караханов. — За такой тост надо полную пить.

Валера послушно допил коньяк и приготовился слушать.

Ты, Валера, молодец, — начал Караханов, — так быстро из ресторанной девочки звезду сделал. Это надо талант иметь. Большой талант.

Спасибо...

Между прочим, меня зовут Шамиль Исаевич.

Зачем звали, Шамиль Исаевич? — решил сократить вступление Валера.

А вот торопиться не надо, — опять покачал головой Караханов, — не надо... Хотя ты молодой. Молодые всегда спешат. А если торопиться, можно не только людей рассмешить. Можно шею сломать. Как считаешь?

Намек был достаточно прозрачным. Валера посмотрел прямо в прищуренные глаза Караханова и осторожно ответил:

Если под ноги хорошо смотреть, то не сломаешь. И придешь куда надо.

Ай, молодец! — одобрительно причмокнул губами Караханов. — Ты, я вижу, действительно, как я и думал, умный человек. Я умных людей уважаю. С умным человеком и разговаривать приятно, и коньяк пить приятно, и дела делать приятно...

С этими словами он разлил по рюмкам еще коньяку.

Хороший у вас коньяк, — дипломатично заметил Валера.

Еще бы! Армянский, «КС». Ему цены нет. Я другого не пью. Почки прочищает, кровь прочищает, мозги прочищает...

Он поднял рюмку.

Давай выпьем, чтобы люди никогда не прыгали выше своей головы.

Этот намек был уже посерьезнее.

...А если и прыгают, то пусть, приземляясь, не ломают ноги, — добавил Валера.

Караханов внимательно посмотрел ему в лицо.

Ты, я вижу, за словом в карман не лезешь. Это хорошо. Значит, мы с тобой договоримся.

О чем, Шамиль Исаевич?

Караханов проглотил коньяк и начал:

Я, Валера, люблю, когда все развивается постепенно. Чтобы выросло дерево, нужно посадить семечко, потом поливать, потом ждать, пока появится росток. Чтобы поесть шашлык, нужно, чтобы овца принесла барашка, он вырос, его зарезали, мясо замариновали, подержали ночь, потом нанизали на шампур и жарили. Понимаешь?

Валера кивнул. Он давно понял, куда тот клонит...

...Не может быть, чтобы дерево появилось сразу, а из утробы овцы родился шашлык. Такого не бывает. Вот я, например, приехал сюда двадцать лет назад. Туда-сюда, учился, потом женился, потом в филармонии работал. Постепенно-постепенно трудился, добивался и вот теперь, наконец, добился. Теперь меня вся Москва уважает. Ты согласен?

Что вас вся Москва уважает?

Нет. Что надо все делать постепенно?

Ну, в общем, да. Так тоже можно.

Не «можно», а «нужно». Только так, и никак иначе. В противном случае нарушается главный закон природы — закон эволюции. Если бы у динозавра вдруг родился человек, то он сразу бы погиб. А если кто-то приходит в чужой дом, то сначала надо спросить разрешения. А если не спрашивает, то его могут выгнать. Но если уж пришел, то веди себя тихо, скромно. Вот ты, например. Полтора года назад приехал из Астрахани с икрой. Хорошо. Туда- сюда, торговал валютой. Тоже хорошо...

Вы обо мне все знаете?

Не перебивай старших. Что мне надо, я все знаю. Значит, торговал валютой. Потом сделал то, на что не всякий способен. Из ресторанной девчонки хорошую певицу сделал. Опять хорошо. Молодец. Но ведь ты не хочешь за полтора года пройти такое же расстояние, как я за двадцать? А?

Тогда времена были другие, Шамиль Исаевич, — вежливо заметил Валера.

Времена всегда одни и те же, — сердито возразил Караханов, — и если ты думаешь, что теперь можно на голову садиться...

Я никому на голову не сел, — твердо ответил Валера, — и садиться не собираюсь. Но и другим не позволю. Вы меня понимаете?

Осторожно, мальчик! — угрожающе произнес Караханов. —Я и не таким, как ты, башку ломал!

Что вы хотите? — без обиняков спросил Валера.

Вот это другой разговор.

Он опять налил коньяку.

Я хочу твою девочку, — как бы мимоходом произнес Караханов.

Вот этого Валера не ожидал! Это был удар ниже пояса…

Фатима не вещь, чтобы ее отдавать, — произнес он, еле сдерживая ярость, — и, если ее кто-нибудь хоть пальцем тронет, я...

Ц-ц-ц-ц, — весело улыбаясь покачал головой Караханов, — я же говорю, ты еще совсем мальчишка. Только одно на уме. Ты думаешь, у меня баб не хватает? У меня их столько, сколько тебе никогда даже не приснится. Мне нужна популярная певица Фатима Салхазова. И это только в твоих и ее интересах. Потому что, хоть ты и добился успеха, его нужно сохранить и приумножить. Для этого нужен опыт. А его-то у тебя и нет.

Вы хотите, чтобы я просто так отдал вам ее после того, как она стала приносить деньги? — насмешливо спросил Валера. — Да я лучше...

Зачем просто так? Я всегда, когда что-то беру, обязательно плачу.

А если я не соглашусь?

Не советую. Как сыну не советую. Ты не сможешь давать концерты — раз. В газетах и на телевидении о Фатиме забудут — два. А через два месяца о ней забудут все остальные — три. Тебе это надо?

Конечно, Валере это было не надо. Он понимал, что с Карахановым ему не справиться. Но и о том, чтобы вот так просто отдать Фатиму, — об этом не могло быть и речи.

Так, что вы предлагаете?

Во-первых, гастролировать теперь она будет под моим контролем. Понимаешь, чтобы гастроли не «наезжали» друг на друга, чтобы дать людям на периферии немного стосковаться по эстрадным звездам.

Еще что?

Во-вторых, ты получишь деньги и уедешь на два-три года.

Это еще зачем? — удивился Валера.

Э-э, — махнул рукой Караханов, — молодые люди, любовь, туда-сюда, не дай Бог, она забеременеет. Что тогда? Считай, все коту под хвост. С беременной женщиной лучше не связываться. Она что захочет — то и будет делать. И ничем ее не заставишь. Так что только деньги потеряем.

Валера молчал.

Ты не беспокойся, — похлопал его по руке Караханов, — я о ней буду, как о дочери, заботиться. Сам понимаешь...

Куда же мне ехать? В Астрахань?

Нет. О чем ты говоришь? Про свою Астрахань забудь уже. За границу езжай.

Как это? — испугался Валера. Мысль о загранице по тем временам была почти что крамольной.

Очень просто. Отправлю тебя на ПМЖ.

Куда? — не понял Валера.

На постоянное место жительства, — объяснил Караханов. — В Израиль. Сделаем тебе визы, поживешь, посмотришь. Может, и возвращаться не захочешь.

Я не хочу в Израиль!

Ну, не поедешь, — пожал плечами Караханов, — доедешь до Вены, а там выберешь, куда дальше податься. Многие в Америку едут. В Америку хочешь?

Кто же тогда не хотел в Америку?! Валера кивнул. Отказываться от такого шанса он не мог.

Слушай, я тебе плохого не хочу, — продолжал Караханов, — пойми меня правильно. Если бы ты был в Москве один такой, я бы сказал: пожалуйста, дорогой, работай, зарабатывай. Но если я сейчас тебе позволю, завтра еще двести человек приедут. Умных людей у нас много. Как и талантливых певцов.

Он тяжко вздохнул.

...Очень много. Поэтому нельзя тебе оставаться. И я, старший, тебя как брата прошу: уезжай. А то хуже будет.

И Валера решился:

Хорошо. А сколько я получу?

Пятьдесят, — быстро сказал Караханов.

Чего? — не понял Валера.

Пятьдесят тысяч.

Это смешно, пятьдесят тысяч мы зарабатываем за два месяца.

Пятьдесят тысяч долларов.

Для Валеры, который только-только тогда прикоснулся к большим деньгам, это была фантастическая сумма. За прошедший год он сумел отложить только примерно ее десятую часть. Тем не менее он поморщился и повысил ставку:

Давайте сто.

Караханов с уважением потрепал его по щеке:

А ты настырный. Люблю настырных. Ладно, дам тебе семьдесят. И билет оплачу. Так ты куда поедешь?

А где лучше?

Тебе, наверное, лучше в Америку. А я больше Израиль люблю. Там тепло, фрукты, море, женщины красивые.

Караханов мечтательно закатил глаза.

...Через две недели Валера уже летел в самолете Москва — Вена. Фатиме он ничего не сказал — и как бы он ей объяснил, что элементарно продал ее Караханову.

«Ничего, привыкнет», — успокаивал себя Валера. И надо сказать, быстро успокоил. Его ждала новая жизнь.

Кроме того, его радовала мысль, что он все-таки утер нос королю шоу-бизнеса...

Сигарета догорела до самого основания, но нервы не успокоила. Патрик Норд бросил ее в пепельницу и сразу же достал новую.

Это черт знает что! — произнес он вполголоса.

Нет, он не может просто так сидеть сложа руки! Сначала Жора, потом хоккеисты. Не говоря уже о... Но это, впрочем, он предвидел. И был готов.

А если так будет продолжаться, то, пожалуй, можно считать, что он проиграл...

Нет! Этому не бывать. Он еще никогда в жизни не проигрывал. Шел на компромисс — такое бывало. Но проигрывать...

Патрик Норд снял трубку.

Слушаю, мистер Норд, — донеслось из нее.

Джон, закажите билет на завтра в Москву.

На какое время?

Самый ранний рейс.

Обратную дату проставлять?

Нет. Оставьте открытой.

Положив трубку, Патрик Норд по очереди открыл несколько ящиков своего стола. Наконец он выудил из множества бумаг обтрепанную красную книжечку. Это был советский паспорт на имя Валерия Мунипова...

21 час

Москва,

Генеральная прокуратура РФ

Когда я вышел из прокуратуры, уже почти стемнело. И поэтому не сразу заметил, что сразу же, как только я оказался на улице, из машины, припаркованной на противоположной стороне улицы, вышел высокий человек в светлом плаще и торопливо пошел ко мне.

Гражданин Турецкий! — негромко позвал он, оказавшись в нескольких шагах от меня.

Я обернулся:

Да, это я.

Я вас давно здесь жду. Моя фамилия Стриж.

Стриж?

Да, Стриж. Александр Эдуардович.

Вот это неожиданность! Так вот он какой, этот миллиардер, если, конечно, верить газетной статье, которую мне подсунул Меркулов. Председатель Российского фонда спорта. На его месте я бы еще долго не показывался в Москве. По крайней мере до тех пор, пока не окончится этот отстрел крупных спортивных функционеров. А может, он уже окончился? Тьфу-тьфу-тьфу, чтобы не сглазить...

Очень хорошо, что вы вернулись из командировки. Мы как раз хотели с вами встретиться.

Да-да, — как-то растерянно повторял он.

Может быть, зайдем в прокуратуру? Там и поговорим.

Мне бы не хотелось, — сказал он, глядя в сторону.

Почему?

Видите ли, я бы не хотел, чтобы о моей встрече с вами кто-нибудь знал. Или хотя бы догадывался.

Гражданин Стриж, прокуратура — это одно из самых безопасных мест в Москве. Кроме того, мы бы все равно вызвали вас повесткой.

Повесткой? — почему-то перепугался Стриж.

Ну да, — пожал плечами я, — конечно, повесткой. Что тут странного?

Нет... Ничего. Просто о том, что я нахожусь в Москве, еще не знает никто. За исключением двухтрех человек. И вас, разумеется.

Не беспокойтесь, — пошутил я, — мы проникнем в мой кабинет инкогнито.

Стриж недоверчиво посмотрел на меня, и я понял, что шутка моя неуместна. Потому что в глазах его был какой-то вселенский неизбывный страх.

Надо сказать, в отличие от своих бывших (а может, в недавнем прошлом и настоящих?) коллег Стриж не страдал той безобразной полнотой отставного спортсмена. Напротив, он был худым, даже сухощавым. Его лицо украшала небольшая бородка и очки в замечательной тонкой оправе. Вообще, он скорее походил на профессора, чем на спортсмена.

Пойдемте, — я взял его за локоть. Он послушно последовал за мной.

Эх, Ирина, сегодня тебе опять придется ужинать в одиночестве!

Ну вот, — сказал я, когда мы вошли в кабинет,— садитесь и рассказывайте, что вас привело ко мне.

Прежде всего... Я, собственно... я хотел спросить вас о Леве...

Я покачал головой.

Ваш сын порядочно влип. Попытка похищения, как вы понимаете, это не шуточки.

Конечно, про то, что он еще и участвовал в нападении на машину с хоккеистами, я не сказал.

Да, я понимаю. Но все-таки и вы тоже должны понимать. Он совсем молодой. Почти мальчик.

Почему они все называют его маленьким мальчиком? Я в его годы уже... К своему стыду, я так и не вспомнил, что именно я делал полезного для общества в его годы. Ну ладно, это не важно.

Вы взрослый человек, — строго сказал я, — и должны знать, что в нашей стране совершеннолетними становятся в восемнадцать лет. Поэтому он будет отвечать по всей строгости закона. Однако вы можете помочь следствию тем, что расскажете некоторые интересующие нас подробности. Кстати, почему он живет не с вами, а у двоюродного брата?

Стриж горестно вздохнул:

Это длинная история. Дело в том, что я развелся с женой, матерью Левы. Он в это время был в армии. Ну и у меня появилась другая женщина. А мальчик почему-то воспринял это очень болезненно. Не могу понять почему. Ну и ушел из дома.

А как ваша новая жена?

Ну до этого дело не дошло...

До чего?

До женитьбы. Мы в итоге расстались. Но Лева обратно не вернулся.

Ясно... Правда, подробности вашей личной жизни меня не слишком интересуют. Итак, я прошу вас помочь следствию.

Здесь, в кабинете, при свете лампы дневного света я еще раз убедился, что у Стрижа лицо чем-то очень напуганного человека.

Конечно, — сказал он, — в общем-то для этого я сюда и пришел. Но я еще раз прошу вас...

О чем?

Поймите, гражданин Турецкий...

Меня зовут Александр Борисович.

Поймите, Александр Борисович, — он чуть наклонился в мою сторону, — я боюсь.

Я кивнул.

Хорошо вас понимаю. Но давайте начнем с самого начала. Во-первых, как вы узнали, что именно я занимаюсь расследованием дел о недавних убийствах Старевича и Сереброва?

Это выяснить нетрудно. Я знал о том, что дело об убийствах Валентина и Володи ведете именно вы, еще в Женеве.

Ну ладно, — сказал я, про себя удивившись, что даже в Швейцарии не составляет никакого труда узнать о внутренних делах Генпрокуратуры. Лихо!

Я буду с вами откровенен. Мне кажется, что и на меня готовится покушение.

Понимаю ваши опасения. Два «С» уже в могиле. Остался третий? Не так ли?

Да. Это верно. Из нашей бывшей тройки остался я один. Но думаю, это просто совпадение.

Что именно?

Я хочу сказать, что вряд ли кто-то задался целью уничтожить весь состав той, старой команды ЦСКА.

Я тоже так думаю. Ну тогда, может быть, вы расскажете о причинах, по которым были убиты

Старевич и Серебров. И по которым теперь вы тоже опасаетесь расправы.

Да. Я расскажу. По крайней мере все, что знаю. Но вы должны предоставить мне гарантии безопасности. Защитите меня. Посадите меня в камеру или еще куда-нибудь.

Мы, — улыбнулся я, — свидетелей не сажаем. Только подозреваемых.

А вы меня ни в чем не подозреваете? — вроде бы пошутил Стриж.

Нет. Во всяком случае, пока что.

Но как же я могу быть спокоен? Ведь завтра, в лучшем случае послезавтра о моем приезде в Москву будет известно всем.

Кому это — всем?

Тем, кого это интересует, — зловеще ответил Стриж.

Предельно конкретно... Вы подозреваете кого-нибудь?

Имен исполнителей я назвать не могу. По простой причине — не знаю.

Это понятно. А как обстоит дело с заказчиками? Ведь главное для нас — это определить их круг.

Стриж улыбнулся:

Мне кажется, это бесперспективный путь. Людей, заинтересованных в том, чтобы убрать Старевича и Сереброва...

И вас, — вставил я.

Да, и меня, — снова помрачнел он, — их слишком много. Никто не сможет проверить всех. Даже вы.

Невысокого вы мнения о наших правоохранительных органах, — улыбнулся я.

Нет. Просто гораздо лучше знать конкретно.

Хорошо. Я не против, — согласился я, — назовите мне их конкретные имена.

Он вздохнул:

В том-то и дело, что я их не знаю. Хотя и догадываюсь.

Мне кажется, что он пытается морочить мне голову!

Пусть будет так. Кого вы подозреваете?

Он нагнулся ко мне и тихо спросил:

А вы?

Я разозлился:

Послушайте, Стриж, вы вынуждаете меня произнести банальнейшую фразу, что вопросы в этом кабинете задаю я.

Ну зачем же вы так, гражданин Турецкий. Я к вам, можно сказать, за помощью, а вы...

Нет, вы только посмотрите на этого хама! Он меня еще и укоряет!

Стриж действительно вполне освоился в моем кабинете и даже достал из кармана плоскую жестяную коробочку с голландскими сигарами. Кстати говоря, мне показалось, что страх в его глазах куда- то испарился. Теперь я видел перед собой только сытого, благополучного и, видимо, очень богатого человека.

Если бы не полная пепельница на моем столе, я бы обязательно запретил ему курить. Просто из принципа!

Можно? — он помахал в воздухе сигарой и золотистой зажигалкой «Ронсон».

А я думал, спортсмены не курят, — желчно заметил я.

Ну-у это далеко не так. И курят и пьют.

Не говоря уже о...

О-о-о, — светски расхохотался Стриж, — это в первую очередь!

Ну а как обстоит дело с бывшими спортсменами? — произнес я, сделав ударение на слове «бывшими».

Стриж не ответил. Он со вкусом прикуривал. Вскоре я почувствовал замечательный аромат и тоже полез в карман за куревом.

Бывшие спортсмены живут по-разному, господин следователь. Кто как устраивается. Кто-то спивается, кто-то болеет...

Ну а у вас, как я понимаю, все в порядке?

Нет. И поэтому я здесь.

Ну со здоровьем, я надеюсь, у вас все нормально?

Спасибо. Но я не об этом.

Я понимаю. Скажите, а зачем вы вообще приехали в Москву? Не лучше ли было оставаться за границей, раз вы так боитесь нападения.

Нет, — подал голос Стриж.

Что — нет?

Не спокойнее.

Почему? — удивился я.

Там я на виду. Меня легко вычислить. Отель, Олимпийский Комитет. Спортивные организации. Не буду же я снимать квартиру или жить в приюте для бездомных. Так что, как это ни парадоксально, в Европе я в меньшей безопасности.

А почему вы не поехали в другую страну?

Ну разве что куда-нибудь в Африку. Нет, Александр Борисович, в наших необъятных просторах гораздо легче затеряться. И так было всегда. Обратите внимание, даже в самые жуткие сталинские годы никто не обнаружил семейство Лыковых. Ну этих, старообрядцев, которые чуть ли не с конца прошлого века живут в тайге.

Знаю, — кивнул Турецкий.

А ведь по всем показателям их должны были арестовать и посадить в лагерь. А они жили себе спокойно, молились...

Давайте оставим Лыковых в покое. Итак, вы приехали, потому что в Москве можно спрятаться более надежно?

Я не имел в виду — в Москве. В России.

Хорошо. Зачем же вы сюда пришли, в центр города? Ехали бы в Сибирь. К Лыковым.

Стриж расхохотался.

А у вас есть чувство юмора, Александр Борисович! Но если говорить серьезно, то в России меня труднее достать человеку, которого я подозреваю в убийствах Старевича и Сереброва.

Так назовите мне его, в конце концов!

Стриж огляделся по сторонам, как будто кто-ни-

будь мог нас подслушивать, и вполголоса произнес:

Патрик Норд. Вам известно это имя?

Известно...

Ничего нового, конечно, для меня в откровении Стрижа не было. То, как Норд силой заставлял хоккеистов подписывать контракты, говорило само за себя. В общем-то такой человек мог устроить охоту на спортивных функционеров.

У вас есть доказательства? Я имею в виду доказательство его соучастия в убийствах ваших партнеров по спорту, бизнесу...

Он, видимо, был готов к этому вопросу, И с готовностью достал из внутреннего кармана пиджака продолговатый картонный конверт экспресс-почты.

Вот, пожалуйста, Александр Борисович. Взгляните вот на это письмо. Я получил его в Женеве неделю назад.

Я вынул письмо из конверта и начал читать:

Дорогой Саша!

Посылаю письмо по почте, потому что не слишком доверяю телефону и прочим электронным средствам связи. Кто знает, может быть, они прослушиваются. Ты знаешь, что мой, или, вернее сказать, наш враг по ту сторону океана способен на многое. Если не на все. А почта как-то надежнее.

Хуже всего то, что его никак нельзя поймать за хвост — он действует через подставных лиц и не оставляет никаких следов. Но его требования заходят слишком далеко, и дальше терпеть это я не намерен. Поэтому я попытаюсь лишить его канала, связанного с «Национальным кредитом». Сейчас для этого самый удобный момент.

Твоя задача — подстраховать операцию в Женеве. О том, когда понадобится действовать, я сообщу по телефону. Просто позвоню, и это будет означать, что пора.

Очень надеюсь, что все получится. Ожидай звонка на днях.

Твой Валя.

Письмо было отпечатано на бланке Национальной федерации хоккея.

И что это все значит? — спросил я.

Как вы, наверное, уже знаете, Федерация хоккея занималась кое-какой коммерческой деятельностью. Ну там торговлей, коммерцией.

Торговлей чем?

Разным...

Водкой, например. Сигаретами...

В том числе. Вы же понимаете, сейчас такое время...

Понимаю, — отрезал я. Все эти разговоры о времени, которое вынуждает спортивные организации торговать спиртным и табаком, мне уже порядком надоели, — продолжайте пожалуйста.

Вот. Патрик Норд хотел взять доходы от этих операций под свой контроль.

Каким образом?

Обычным, свойственным ему способом. То есть наскоком. Он воспользовался своими связями в банках, через которые мы переводили деньги, и поставил нас перед фактом — либо мы отдаем часть, либо лишаемся всего. Разумеется, нам ничего не оставалось, как согласиться. Конечно, до тех пор, пока мы не нашли способ бороться с Нордом.

Постойте-постойте. Вы переводили доходы от операций за границу? — неожиданно, как мне показалось, спросил я.

Стриж чуть запнулся, но потом очень складно продолжил:

Вы меня не так поняли. Наши фирмы, разумеется, переводили деньги по счетам в заграничные банки.

В том числе в Швейцарию?

Да.

Это и есть причина вашей командировки в Женеву?

Да. Но до поездки я не знал о планах Старевича. В принципе мы обсуждали что-то подобное, но ни о каких сроках не договаривались.

Объясните, пожалуйста, почему Старевич так поступил, и вообще, каков был механизм изъятия денег Нордом?

Механизм прост. Часть контрактов заключалась с подставными фирмами, контролируемыми Нордом. Им перечислялись деньги за несуществующие контракты. Норд имел полную информацию о поступлении денег на наши счета в банке «Национальный кредит». Поэтому в любую минуту он мог отдать команду заморозить тот или иной платеж. Вот, собственно, и все. С юридической точки зрения к Норду не может быть никаких претензий.

А почему вы просто не сменили банк, через который происходили расчеты?

Собственно говоря, именно это мы и готовились сделать. Но и Норд, как вы догадываетесь, предвидел такую ситуацию. Поэтому на счетах постоянно имелась, если так можно выразиться, «буферная» сумма. Конечно, достаточно крупная. И если бы Норд что-то заподозрил, мы сразу лишались ее.

Как я понимаю, суммы контрактов были большими?

Да. Достаточно велики.

А поконкретнее?

Стриж улыбнулся:

Конечно, каждый раз они были разными. Я могу указать только порядок цифр. Это сотни миллионов долларов.

Порядочно... А размеры ваших счетов?

Стриж замялся:

Вы понимаете...

Да, понимаю, — оборвал я его, — и прошу вас назвать примерные размеры сумм, хранящихся на счетах, контролируемых вами.

Ну-у в общей сложности... — Стриж почмокал тубами, затем, понизив голос до предела, выдавил: — Два с половиной миллиарда.

Собственно говоря, что он делает из этого тайну, когда ту же самую цифру можно узнать из газет. Нет, все-таки молодцы журналисты. Все пронюхают!

Хорошо. И в чем же состоял план Старевича?

Надо было выждать момент, когда размер этой «буферной» суммы будет как можно меньше. Тогда можно быстро закрыть взаиморасчеты и перевести платежи в другие банки. Видимо, такая возможность появилась, когда я был в Женеве.

Откуда у Старевича могла быть такая информация?

Мы тоже не сидели сложа руки. И в конце концов нашли лазейку в «Национальный кредит». Кроме того, это можно просто рассчитать. Но время, когда на счетах будут минимальные суммы, могло продлиться очень недолго. Буквально несколько часов. Так что риск был велик.

И что, этот план удался?

Стриж пожал плечами:

Не знаю. Но судя по... по последствиям — да.

Понятно. Значит, Старевич провернул операцию, Норд лишился денег и за это подослал к Ста- ревичу наемного убийцу.

Стриж кивнул:

Видимо, так.

А вы можете подвергнуться такому же нападению как посвященный в эти дела и сподвижник, если так можно выразиться, Старевича.

Вот именно. — Стриж улыбнулся. — И поэтому я пришел сюда. Потому что на наши места могут прийти другие люди, люди Норда. И тогда он будет получать гораздо большие барыши. Он, а не российский спорт.

Вот оно что! Оказывается, Стриж больше всего печется о судьбе российского спорта. А я-то думал, о своем кармане. В любом случае, он явно недоговаривает. Ничего. Я его выведу на чистую воду.

И все-таки не может быть, чтобы Патрик Норд не имел на вас каких-то еще рычагов давления. Ну не мог же он просто так прийти и сказать, что, дескать, я контролирую банк и отныне вы должны мне платить. Согласны?

Да, согласен,— без особой охоты ответил Стриж, — ну хорошо. Вам я, так и быть, скажу.

Ты смотри! Он мне еще и одолжение делает! Ну и типчик.

Спасибо за доверие, — не удержался я.

Пожалуйста, — ответил он без тени иронии.

Стриж вынул еще одну тонкую сигару из коробки и щелкнул своим «Ронсоном».

Дело в том, — начал он, — что некоторые группы товаров... как бы это сказать... регистрировались под другими названиями.

Какие именно группы?

Стриж запыхтел, как скороварка, а потом с трудом выдавил:

Но вы понимаете, что я к этому не имел никакого отношения?

А кто имел?

Ну-у те, кто руководил фирмами, поставщики, экспортеры, дилеры...

Ясно, — с улыбкой заключил я, — значит, деньги были ваши, переводил их за границу фонд под вашим управлением, прибыль тоже получали вы...

Не я! Наш фонд, а значит, весь российский спорт! — напыщенно вставил Стриж.

Странно, что вы его не упомянули в числе ответственных за контрабанду.

Кого? — не понял Стриж.

Российский спорт. Мы бы его допросили, взяли бы подписку о невыезде, а потом судили по всей строгости закона. Весь российский спорт. Удобно, правда?! — грозным тоном закончил я.

Ну зачем же вы так, товар... гражданин следователь. Я же вам все как на духу...

Выкладывайте. Что за товар вы перевозили через границу?

Стриж тяжко вздохнул.

Спиртные напитки, табак... Только немножко... неактированные.

Ясно. Фальшивые?

Ну не совсем... продукт был достаточно качественным. Но под другими товарными знаками...

Какими именно?

Водка «Абсолют», виски «Джонни Уокер», сухие вина, «Мальборо». Ну и так далее.

Хороший ассортимент, нечего сказать. И где все это производилось?

Виски в Польше. Там работает небольшой заводик. Водка в Венгрии. Сигареты в Румынии и Молдавии.

Все ясно. Норд знал всю эту информацию и держал вас на крючке?

Не совсем так. Норд контролировал и производство. Но так как мы принимали участие и в отличие от Норда граждане России...

Ваше разоблачение будет иметь более тяжелые последствия, — закончил я.

Да.

Александр Эдуардович, вы понимаете, чем вам все это грозит?

Скажу вам честно, гражданин следователь, хуже, чем Старевичу и Сереброву, мне уже не будет.

Откуда вы знаете? Может, им сейчас гораздо лучше и легче? — саркастически заметил я.

Не знаю... Я в философии не силен.

Я посмотрел на часы. Было уже довольно поздно.

В общем, мне понятны обстоятельства гибели Старевича. Но объясните, почему если он пытался помешать Норду, то первым погиб не Старевич, а Серебров?

Это понятно, — как-то чересчур быстро ответил Стриж. — Володю убили, чтобы показать, на что они способны. Так сказать, для острастки.

Для острастки убить председателя Олимпийского Комитета? Быть такого не может!

Тем не менее, скорее всего, это так, — грустно отозвался Стриж.

И потом, скажите, какую роль играл во всем этом бизнесе Серебров? — задал я вопрос, который давно меня мучил.

Такую же, как и мы. У него были связи за границей, он часто ездил в командировки, ну и...

Скажите, Александр Эдуардович, а чего-то вроде конкуренции между вами не было? — осторожно спросил я.

Не понимаю, — наморщил лоб Стриж.

Ну, может, какие-то трения...

Нет. Никаких трений не могло быть. Да и зачем нам ругаться? Мы уже много лет друзья.

Да уж, — вздохнул я, — скажите, а вам знакомо название «Просперити»?

«Просперити»? Это по-английски, кажется, « процветание » ?

Да. Вы не знаете фирмы с таким названием?

Пусть меня обвиняют в приверженности к литературным штампам, но я все-таки скажу, что после моего вопроса по его лицу пробежала тень!

Нет. Не слышал.

Не нравится мне все это! И Стриж этот хитроват, и вообще... Что-то он не договаривает, и, мне кажется, что-то очень важное, может быть, самое главное в этой запутанной истории. И мне надо выяснить это, потому что Стриж, может быть, единственный, кто может рассказать об истинном положении дел. А его логика понятна. После того что он мне поведал, я должен беречь Стрижа как зеницу ока. Поэтому-то он так легко и раскололся. Ну а потом, видимо, когда все уляжется, он надеется выкрутиться. В конце концов, как это ни банально звучит, явка с повинной и чистосердечное признание...

Ну ладно, Александр Эдуардович, вы рассказали много интересного. И надеюсь, расскажете еще.

Я вам рассказал все очень откровенно, — ответил Стриж, — и надеюсь, что вы меня оградите от...

Ни о чем не волнуйтесь. Езжайте домой. У дверей вашей квартиры мы поставим охрану. У вас есть плотные шторы?

Да, есть.

Занавесьте все окна и старайтесь, чтобы вас видело как можно меньше людей. Машину оставьте здесь, я сейчас вызову дежурный наряд, он вас и отвезет.

Стриж растрогался:

Спасибо, спасибо вам, Александр Борисович! Спасибо за чуткость и отзывчивость! Спасибо за...

Это наша работа, — скромно ответил я.

Вскоре снизу сообщили, что наряд готов.

Ну, до свидания,— протянул мне ладонь Стриж.

Минуточку, Александр Эдуардович. Позвольте телефончик.

Ну конечно, конечно!

Он полез в карман и достал изящный кожаный футляр для визиток.

Вот. Тут и служебный и домашний.

Он ушел вслед за милиционерами, то и дело оглядываясь и махая мне рукой.

Ну и что теперь прикажете делать? Этот разговор со Стрижом, вместо того чтобы внести ясность, вконец запутал меня. Врагами были Старевич и Серебров или закадычными друзьями? Почему, если Серебров был застрелен, как говорит Стриж, «для острастки», Старевича убили в тот же день? Даже не дав ему времени на размышление и «исправление»? И в конце концов, что это за «Просперити» такое? А Стриж знал это название, голову даю на отсечение, что знал. Но говорить все-таки не стал. Значит, можно предположить, что именно здесь таится что-то важное. А вот что — неизвестно.

И все-таки я чувствовал, что действительно, как выразился Меркулов, «становится все теплее». И разгадка близко.Я сделал самое разумное, на мой взгляд, в этой ситуации. Я позвонил Грязнову домой.

Слава? Это Турецкий.

Слушаю. Ты еще на работе?

Да. Тут ко мне Стриж-старший в гости приходил.

Врешь, — не поверил Грязнов.

Падла буду, — пользуясь его любимым уголовным лексиконом, ответил я.

И что он рассказал?

Много интересного. Но это долгая история. Пока что я хочу, чтобы ты поставил на прослушивание его телефоны.

А как быть с законом об оперативно-следственной работе? Будем дожидаться решения суда? — иронически спросил Слава.

В гробу дождемся.

Ну ты же понимаешь, что я не могу поручить это муровцам из второго отделения.

Я надеюсь, что ты поручишь это Денису, племяннику своему.

Разумно. Моя «Глория» идеально подходит для подобных дел. Но имей в виду, что использовать эти материалы в качестве доказательств будет нельзя.

Плевать. Сейчас для нас главное факты. О чем будет говорить он. И главное — с кем. Ну так сделаешь?

Диктуй.

Я прочитал домашний телефон Стрижа на его визитке и добавил:

У него наверняка есть мобильный. И может, даже не один. Надо срочно выяснить номера и поставить на прослушивание и их.

Трудновато будет это сделать. Но можно.

Только я тебя прошу, Слава, побыстрее.

Само собой.

И еще. Как там с «Просперити»? Ты что-нибудь выяснил?

А как же! — важно ответил Грязнов.

Я прямо как будто видел перед собой эту самодовольную рожу!

И что?

Очень интересно. Фирма занимается менеджментом, в частности в области спорта. Борьба, баскетбол, теннис. Хоккей. Фигурное катание...

Я уже понял, что они решили охватить весь список «Спортлото». Давай покороче.

Владелец агентства некий Михаил Островский. Занятная, кстати, личность. Кандидат философии, некоторое время преподавал в МГУ эстетику. Потом внезапно ударился в криминал.

Что значит «ударился в криминал»?

То и значит. В восемьдесят втором году организовал подпольный цех по производству фуфловых обручальных колец с золотым напылением. Реализовывали через подставных лиц в салоне «Гименей» на Ленинском проспекте. Так что никому и в голову не приходило проверять. Ну контролеры, понятно, были в доле. По л го да цех работал и, если бы одному из брачующихся, любознательному ювелиру, не пришла в голову мысль вычислить плотность металла, из которого сделаны кольца, проработал бы еще столько же. Ну всю банду посадили на полную катушку, а самому Островскому дали всего пять лет, непонятно почему. Чувствую, взятки там были о-го-го...

Ну и что дальше?

Ничего. Вышел через три года по амнистии и на этот раз занялся антиквариатом. Поймали на контрабанде и опять посадили. И снова всего на два года. Что делал после освобождения — неизвестно. Но в милицейских сводках не светился и ни по каким делам не проходил. Думаю, просто ни разу не прокололся. Умный, гад.

Философ, — вставил я.

Да, кстати, и кликуха у него соответствующая. Сократ. Но не только из-за образования. Во время первой отсидки ему сломали нос, и хрящ неправильно сросся. Так что и нос у него соответствующий, как у Сократа.

Значит, Сократ, — задумчиво повторил я, — неизвестно, связан ли он с Нордом?

В том-то и дело. Насколько мне удалось выяснить, раньше агентство Сократа и фирма Норда конкурировали. А примерно месяца четыре назад Норд вдруг объявил, что его хоккеисты перезаключают контракты с «Просперити». Это было очень неожиданно.

Может, полюбовно договорились?

Нет. Сократ надавил на Норда, и тому больше ничего не оставалось, как согласиться.

Откуда такая уверенность? — изумился я.

Сегодня я был в больнице у Бородина. Он выздоровел и заговорил. И рассказал, кстати, массу интересного.

Что же ты, подлец, сразу мне не сказал? — закричал я в трубку.

А ты не спрашивал, — спокойно ответил Грязнов.

1 октября 1997 года

11 часов 30 минут

Москва,

Генеральная прокуратура РФ

Не успел я заявиться на работу, как в мой кабинет ввалился Грязнов собственной персоной.

Привет, Слава, — изумился я, — какими судьбами?

Да вот решил навестить. Ты, Турецкий, кажется, не рад?

Да нет, заходи, гостем будешь.

Грязнов потопал на пороге, чтобы стряхнуть с подошв грязь (как будто не мог сделать этого внизу!), бухнулся на стул и положил мне на стол папку.

Вот, — сказал он.

Что — вот? — не понял я.

Сработало.

Говори толком, Слава, — погрозил я ему пальцем.

У тебя, Турецкий, ранний склероз. Это я тебе как начальник МУРа говорю.

Временный, — уточнил я.

Это ничего не меняет, — важно надул щеки Грязнов, — ты что, не помнишь наш вчерашний разговор?

О чем?

О том. О Стриже.

Помню ли я наш разговор! Да я всю ночь не спал, размышлял, что из сказанного им вчера правда, а что ложь. И надо сказать, так ни к чему и не пришел.

И что Стриж?

Я уже сказал. Сработало. То есть позвонил он.

Кому?

Во-первых, не «кому», а «как». То есть «откуда». Это самое главное.

И откуда же?

Из телефонной будки. Представляешь, через час после возвращения домой он сказал присланным тобой охранникам, что идет в магазин за сигаретами. Они предложили ему свои. Но он отказался.

И что? — от нетерпения я начал грызть ногти.

Ну вот. Действительно, Стриж дошел до ближайшего киоска и купил сигарет.

Сигарет? А у меня в кабинете он курил сигары... — вспомнил я.

Конечно. В киоск-то он ходил только для отмазки. Вернее, не только. Он в нем купил несколько телефонных жетонов. Потом он прошел квартал, завернул за угол и дошел до телефонной будки.

Все ясно, — грустно сказал я, — он понял, что мы можем прослушивать его разговоры даже по сотовому телефону, и решил нас перехитрить. Умный, гад. Все-таки обошел!

Обошел бы, ты хотел сказать, — самодовольно произнес Грязнов.

Что?! — не веря своим ушам, закричал я. — Ты прослушал его разговор?!

Ты, Турецкий, опять забываешь, что я хотя и временный, но все же начальник МУРа. Что же я, по-твоему, не смогу подслушать какой-то паршивый телефонный разговор? Денис моментально, как только он вошел в будку, позвонил моим ребятам, которые уже дежурили на станции. Они и перехватили разговор. Все очень просто.

Он эффектно щелкнул кнопками своей папки и достал оттуда лист бумаги.

Молодец, Грязнов! Что бы я без него делал!

Давай скорее распечатку!

Погоди. А благодарность? — Слава задержал руку в воздухе.

Получишь от министра, — отрезал я и прямо-таки выхватил у него лист.

СИНХРОННАЯ ЗАПИСЬ ТЕЛЕФОННОГО РАЗГОВОРА

Телефонный разговор был произведен из телефона-автомата № 375-907, расположенного по адресу: ул. Пречистенка, дом 21. Разговаривали двое мужчин, в дальнейшей записи обозначенные как «1» и «2». Разговор начался в 23.14 и продолжался 3 минуты 24 секунды. Номер абонента — 567-6540.

— Алло.

— Я слушаю.

— Миша, это я,

— Привет.

— Я звоню из автомата. Боюсь, что мой телефон поставили на прослушивание.

— Правильно опасаешься. Хотя я сомневаюсь, что они так быстро успели. Ну как прошло?

— Вроде ничего.

— Ты рассказал все, как договаривались?

— Да. Но пришлось еще кое-что добавить. Следователь въедливый и хитрый.

— Мы же договаривались — ничего, кроме того, что необходимо.

— А что было делать? Он как прицепился. Кроме того, насколько я понял, ему и так многое известно.

— О чем?

— О Норде.

— Ну это нам, наоборот, поможет. Еще о чем?

— О деньгах. О счетах. А о твоей конторе — не знаю. Но название ему известно.

— Спрашивал что-нибудь?

— Да. Но я ничего не сказал.

— Хорошо, хорошо... Ну, в общем, я думаю, что удалось. А защитить от бандитов просил?

— Конечно (смеется). У меня возле порога теперь менты дежурят.

— (После небольшой паузы.) Много?

— Двое. Так что, если что... (смеется).

— Типун тебе на болтун. Ты когда собираешься?

— Завтра вечером.

— Ну давай. Счастливо.

1. — Пока, Миша.

Ну вот и верь после этого людям. Честное слово, еще несколько лет такой работы, и я окончательно потеряю веру в человечество. Шутка.

Как я понимаю, звонил он Сократу?

Да, — ответил Грязнов, — хотя определить номер поначалу было трудно. У Островского дома какой-то аппаратик в телефоне стоит.

Анти-АОН, — продемонстрировал я свою осведомленность.

Вот-вот. Но, конечно, против мощи нашей аппаратуры он не устоял.

Ясно... Это что же получается? Он вчера меня на понт брал? Я правильно выражаюсь?

Думаю, что да. Но мне кажется, что часть того, что Стриж рассказал тебе, — правда.

Это и так понятно. Только вот как определить, где эта правда?

Может быть, пора брать Сократа?

Эта мысль мне пришла в голову сразу же после того, как я прочел расшифровку телефонного разговора.

Думаю, что нет. Не забывай, мы расследуем убийства и покушения на убийства. А против Сократа у нас, кроме этой бумажки, ничего нет. Так что пошлет он нас на три буквы, и все.

Тогда давай установим за ним слежку. Авось какой-нибудь следок покажется.

Вот это бы не мешало. Только давай это тоже сделаем через Дениса.

Ладно, — Грязнов встал со своего стула, — у меня еще куча дел. Ты обмозгуй и мне сразу звони, если что...

Но долго думать мне не пришлось. И звонить Грязнову тоже. Потому что не прошло и пятнадцати минут, как он позвонил сам...

Двадцатью минутами раньшеМосква, улицаПречистенка

На лестничной площадке было тихо. Редко-редко тишину нарушал звук поднимающегося или опускающегося лифта. Один раз он даже остановился на пятом этаже, где, устроившись на двух складных стульях, дежурили старший сержант Мальков и младший сержант Птицын. Следуя инструкции, они разом вскочили со своих мест и сделали по шагу в сторону друг от друга.

Однако это оказалась женщина с коляской, которая, видимо, жила на этой площадке. Они даже не стали проверять документы. Испуганно покосившись на милиционеров, женщина скрылась за своей стальной дверью.

Мальков и Птицын снова уселись на свои стулья.

Кого ждем-то хоть? Не знаешь? — подал голос Птицын.

Хрен его знает. Не сказали.

А в квартире кто живет?

Не знаю.

Важная шишка небось. Раз охрану приставили.

Не твоего ума дело, Птицын, — наставительно сказал Мальков, — твое дело охранять.

Ну интересно же, — не унимался Птицын.

Тебя не касается.

Птицын вздохнул. И замолк на несколько минут.

И чего нас сюда посадили? — наконец не выдержал он. — Домофон, привратница, попробуй пролезь.

Посадили — значит, надо, — угрюмо бубнил Мальков.

Дом видишь какой шикарный. Лифты чистые, в подъезде никто не насрал. Не то что у нас в Бирюлеве.

Мальков молчал. Птицын же продолжал размышлять вслух:

Небось правительство в таких домах живет. Ну и понятно, кто же бомжей всяких сюда пустит? Вот и чистота, культура. Цивилизация.

Мальков молчал.

Слушай, — Птицын заговорщически понизил голос, — а Ельцин не здесь живет?

Нет, — нехотя отозвался Мальков.

А где?

Не твое дело. Где надо, там и живет. Это государственная тайна, — ответил умудренный опытом Мальков.

Ну ясно...

Птицын надолго замолк. Малькову даже показалось, что он уснул. Так оно и было на самом деле. Вскоре мысли в голове у Малькова тоже стали затуманиваться. Задремал и он.Поэтому ни один из милиционеров не услышал звук приближающегося лифта. Только когда раздался лязг раздвигающихся дверей, они разом открыли глаза.В ту же секунду яркая вспышка ослепила Малькова. Вспышка — это стало последним, что он увидел в своей жизни. Спустя миг он тихо сполз со своего стула с аккуратной темной дыркой посреди лба.

Господи, не надо. Не надо... — успел прошептать Птицын, прежде чем раздался еще один негромкий хлопок и пуля прошила его грудь. Он так и остался сидеть на своем стуле.

Через несколько секунд Александр Стриж услышал звонок в дверь. Он посмотрел в глазок. Широкая тулья милицейской фуражки закрывала почти весь обзор.

Кто там? — на всякий случай спросил Стриж.

Хозяин, — донеслось из-за двери, — нам бы в туалет...

Стриж загремел замками. Дверь широко распахнулась... Спустя пятнадцать минут соседка обнаружила на площадке подозрительные пятна. Прибывший наряд милиции вскрыл дверь и обнаружил в прихожей три трупа в большой луже крови.

13 часов 55 минутМосква,улица Пречистенка

Осмотр квартиры Стрижа ничего не дал. Войдя в комнату, я первым делом обратил внимание, что все окна были занавешены шторами. Видимо, Стриж все- таки последовал моему совету. Но это его не спасло...Дежурившая внизу привратница напрочь отвергла, что кто-то мог войти незамеченным. И разумеется, ни один подозрительный человек в дом не заходил. Мы с Грязновым допрашивали ее битых двадцать минут, а потом плюнули. Ну не видела старушка никого, что тут поделаешь!К тому же оперативники обнаружили с задней стороны дома маленькую дверь, ведущую в трансформаторную, из которой убийца легко мог попасть на лестничную клетку. А потом, поднявшись на второй этаж, вызвать лифт. Все очень просто.Единственная любопытная вещь, которую удалось обнаружить, это был авиационный билет на имя Стрижа. Судя по всему, сегодня в 22. 40 он собирался лететь в Женеву. Так что все его рассуждения о бескрайних российских просторах, на которых легко затеряться, тоже оказались блефом...

10.20 по среднеевропейскому времениБорт самолета авиакомпании «Дельта»

В салоне бизнес-класса было пусто и тихо. Кроме Патрика Норда здесь было только четыре человека. Толстый и лысый банкир, с самого начала уткнувшийся в свой ноутбук и так и не поднявший головы до самой Москвы, два одинаковых, одетых в черные костюмы и пестрые галстуки бизнесмена и «новый русский» с молодой любовницей, в ушах которой болтались ненормально большие бриллиантовые серьги.Патрик Норд плотно поел, запил обед двумя стаканами красного калифорнийского вина, выкурил сигарету и решил соснуть. До Москвы оставалось еще три часа...Прошло полтора года, прежде чем Валера Мунипов попал в Америку. Год в Вене, потом год в Италии, в Риме — обычный путь эмигранта тех лет. В Израиль отправилась лишь небольшая часть, у которых там были настоящие, а не служащие лишь для того, чтобы проставить имя в вызове, родственники. Все остальные жили в скромных квартирках на маленькое пособие, рыдали от счастья при виде забитых полок продуктовых магазинов и свободно продающихся дубленок. Они писали письма на родину, взахлеб рассказывая о своей новой жизни. Родным письма приходили распечатанные, кем-то (известно кем!) прочитанные, а потом неаккуратно заклеенные. Но никто на это особого внимания не обращал. Главное — держать в руках эти листочки ненашенской бумаги, вчитываться в строки, рассказывающие о заграничной сказке, потом читать вслух родственникам, потом показывать знакомым чудные цветные фотографии, без конца удивляться и... немножечко не верить во все это великолепие.

Валера никому писем не писал. Отец, узнав, что сын «уезжает», молча подмахнул отказ от взаимных претензий и просто отвернулся. Сын оказался еще более неудачным, чем он думал раньше. Мать — как отец. Правда, через восемь месяцев он отправил маленькое письмо Фатиме. Однако ответа не было...Свои деньги Валера получил спустя неделю после прибытия в Вену. Караханов сдержал слово — Валеру разыскал один советский дипломат и вручил ему семьдесят тысяч долларов наличными — за вычетом своих комиссионных. Валера сразу же отнес деньги в банк.Правда, он быстро понял, что сумма, казавшаяся ему в Советском Союзе фантастической (300 тысяч рублей, это же гостиницу «Россия» купить можно), на Западе хоть и достаточно крупна, но все же не настолько, чтобы обеспечить ее владельцу безбедную жизнь до конца дней. Эти деньги нужно было куда-то вложить. Куда именно — этого Валера еще не знал. Он чувствовал, что условия игры здесь, в «обществе равных возможностей», гораздо жестче, а акул, которые только и думают, как бы тебя проглотить, намного больше. Поэтому Валера принял мудрое решение — просто на время забыть о своих деньгах. До тех пор, во всяком случае, пока он не разберется, что здесь к чему. И не сможет ударить наверняка. В самую десятку.

А пока что Валера присматривался и делал то же самое, что и все остальные эмигранты, — восторгался в недавнем прошлом чужой благополучной жизнью, учил английский язык, иногда подрабатывал грузчиком в магазинах, хозяева которых давно просекли, что использовать дешевую рабсилу гораздо выгоднее, хоть и более рискованно.Как бы там ни было, через полтора года Валера оказался в Америке. Более того, в самом главном городе Соединенных Штатов — Нью-Йорке. Надо сказать, здесь ему понравилось гораздо больше, чем в стерильно-чистой, сонной и до омерзения благополучной Европе. Его характер неосознанно требовал конфликта — в Нью-Йорке этого добра было предостаточно. Буквально через два месяца после приезда, вечером, когда он возвращался с языковых курсов, к нему подвалила компания негритянских подростков и жестами (разговаривали они на своем кошмарном сленге, что, впрочем, для Валеры было все равно — он тогда едва умел объясниться с продавцами магазинов), угрожая сверкающими в свете уличных фонарей ножами, потребовали вытряхнуть кошелек. Денег пришлось отдать немного, но это Валере совершенно не понравилось. Он привык брать деньги у других сам. Но уж никак не отдавать.Поэтому Валера понял, что чем быстрее он будет соображать, куда лучше приложить свои таланты и хранящиеся на банковском счету деньги, тем лучше. Эмигранты прибывали в Америку толпами, причем по большей части не из СССР, а из Азии и Латинской Америки. Толпа прохожих на улицах «Большого яблока» становилась все более живописной. Соответственно точку приложения своего таланта найти было все труднее.

Как всегда, помог случай. Открыв в один прекрасный день эмигрантскую газету «Новый русский вестник», он прочел, что редакция приносит извинения своим читателям, так как «по причине отсутствия финансирования газета переходит с ежедневного выхода на еженедельный». Валера вдруг понял, что выпал его шанс. Почему он так решил, сам Мунипов объяснить бы не смог. В газетном деле он ничего не смыслил, да и не мог смыслить. Скорее всего, это была просто интуиция, которая не подвела.Валера пошел к хозяевам газеты и спросил, сколько они хотят получить за нее. Пряча улыбку от низенького, неважно одетого парня, издатели назвали цену. Они, конечно, были бы рады избавиться от малоприбыльного предприятия, но больно уж покупатель пришел невзрачный какой-то...Сумма поразила Валеру. Он давно знал, что его деньги — не такой уж большой капитал в Нью-Йорке. Но то, что эмигрантская газета будет стоить так дорого, — этого он не предполагал.Валера попытался торговаться. Издатели немного спустили цену. Но все равно сумма намного превышала наличность Валеры.Любой другой бы на его месте отступил. В принципе на его деньги можно было купить в рассрочку маленькое кафе не в самом лучшем районе или, например, дом в Нью-Джерси — мечту многих эмигрантов, до воплощения которой им нужно будет вкалывать в лучшем случае три-четыре года. Но Валере дом был ни к чему. Он твердо решил, что «Новый русский вестник» станет его собственностью.

...С некоторых пор у владельцев этой газеты настали еще более тяжелые времена. Как-то раз машина, которая перевозила весь тираж газеты из типографии, внезапно загорелась. Когда пожар потушили, обнаружилось, что пачки кто-то обильно полил бензином. Так как виновного найти не удалось, обвинили шофера. Впрочем, за неимением доказательств, пришлось ограничиться его увольнением со службы. Через пару дней в типографии во время обеденного перерыва неизвестный злоумышленник рассыпал почти готовый набор. Метранпажи взбунтовались и отказались делать номер заново. Газета опять не вышла. Еще через несколько дней в редакции прорвало водопроводные трубы. Материалы спасти не удалось. Так продолжалось полтора месяца.Издатели терпели большие убытки, поскольку приходилось отдавать рекламодателям назад деньги за невышедшие объявления. Газета оказалась на грани банкротства.И вот тут-то в редакции опять появился низенький человечек с шапкой густых и черных как вороново крыло волос. Он снова предложил приобрести газету. На этот раз издатели оказались более сговорчивыми. Они были готовы отдать ее за любые деньги. И отдали.Так Валера Мунипов стал хозяином второй по популярности русскоязычной газеты в Нью-Йорке.Неприятности, как по волшебству, прекратились. Газета стала выходить регулярно и вскоре вернулась к ежедневным выпускам. Валера изменил здесь все: уволил главного редактора, пригласив недавно приехавшего из Москвы опытного журналиста из «Известий», почти полностью обновил штат сотрудников, договорился с другой типографией на гораздо более выгодных условиях. В «Новом русском вестнике» стали печатать массу интересных новостей с исторической родины — причем в отличие от других эмигрантских газет не только отрицательного характера. Это, неожиданно для многих, пришлось по вкусу читателям. Соответственно поднялся тираж.

Через год «Новый русский вестник» стал самым читаемым на Брайтон-Бич и в других «русских» районах Нью-Йорка.Конечно, для Валеры это был тяжелый год. Он лично, не доверяя рекламным агентам, бегал по всему городу, выколачивая из бесконечных бывших советских граждан — стоматологов, держателей мелких лавок и магазинов, ресторанов и частных фирмочек, объявления для своей газеты. Валера сам читал все материалы, безжалостно бракуя то, что, по его мнению, будет неинтересным. Он даже добился, чтобы газету получали не только в Нью-Йорке, но и в других американских городах, где много русских, — в Лос-Анджелесе, Балтиморе, Сан-Франциско, Бостоне, Чикаго. И наконец, газета начала приносить прибыль.Может быть, видя успехи Валеры, прежние владельцы газеты догадывались, кто на самом деле стоял за всеми свалившимися на них бедами. А может, и нет. В любом случае после драки, как говорится, кулаками не машут...

Итак, популярность «Нового русского вестника» росла. А остальных эмигрантских изданий соответственно падала. Выходцев из СССР и России в Америке не так уж много — во всяком случае, не так много, как кажется на первый взгляд. Куда нам до латиноамериканцев, китайцев, итальянцев или даже тех же самых осевших здесь чуть ли не сразу после открытия Нового Света и продолжающих оседать и по сей день ирландцев. Борьба за русского читателя, русского зрителя, русского слушателя в Америке всегда была очень жесткой. А Валерий Муни- пов постепенно набирал очки в этой борьбе.Следующим его приобретением стала небольшая русскоязычная радиостанция. Валера купил ее за бесценок — хозяин радиостанции, бывший дирижер из Ленинграда, пытался бороться с бездуховностью и жаждой наживы эмиграции своеобразным способом — он с утра до вечера крутил в эфире симфоническую музыку, сопровождая ее скучнейшими комментариями. Радиостанция как-то держалась на плаву только потому, что ежедневно в выпуске новостей сообщали о свадьбах и похоронах среди русскоязычных жителей города. В конце концов полностью разочаровавшийся в своих соотечественниках дирижер устроился настройщиком, а радиостанцию продал Валере. Причем, прощаясь, он выразил надежду, что у Валеры «получится то, что у него не получилось».Конечно, у Мунипова и на этот раз все получилось. По радио начали транслировать Вилли Токарева, Новикова, Аркашу Северного, Мишу Гулько и остальных приблатненных певцов. Разумеется, каждый эмигрант по дороге на работу и с работы включал только «Радио «Балалайка» (так, не мудрствуя лукаво, Валера назвал свою станцию) и пускал слезу под «Поручика Голицына» или «Призрачно все в этом мире бушующем». Всем очень нравилось.

Дальше — больше.

Валера постепенно скупил все русскоязычные газеты Нью-Йорка, еще две радиостанции и кабельный канал телевидения. Он уже мог позволить себе купить просторный дом и хорошую машину.Нельзя сказать, что он никогда не вспоминал свою бывшую родину. Он переписывался со своими братьями — Пашей и Жорой, впрочем откровенно игнорируя просьбы забрать их в Америку. В отношении братьев у него были другие планы. И конечно, писал письма Фатиме. Примерно раз в год. Но ответа по-прежнему не было...

Так пролетело пять лет.

И вот наступил долгожданный момент обретения американского гражданства. На Валеру не произвела никакого впечатления торжественно-напыщенная церемония и тем более высокопарная речь судьи о том, что с этой минуты он обязан служить благосостоянию Соединенных Штатов Америки. Если уж кому и собирался служить Валера Мунипов, то только самому себе. А уж отнюдь не Соединенным Штатам.Однако этот день, спустя пять лет после того, как он ступил на американскую землю, стал началом новой жизни для Валеры Мунипова. Он, Валера, умер, исчез. Вместо него появился новый гражданин Соединенных Штатов Патрик Норд. Проще говоря, он поменял фамилию и имя.Фамилия «Норд» очень распространена в англоязычных странах. Услышав ее, никому и в голову не придет спрашивать о ее происхождении. И уж конечно мало кто знает, что так в Астрахани почему-то называют дующий с моря южный ветер...

У Патрика Норда (будем теперь называть его так) дела шли в гору. Он уже стал фактическим хозяином всей русскоязычной прессы Соединенных Штатов, контролировал два русских телеканала в Нью- Йорке и один в Лос-Анджелесе. Ему принадлежали несколько радиостанций.О нем стали с уважением говорить в кругах богатых эмигрантов. А в среде обычных обитателей Брайтон-Бич его без обычного завистливого злобствования, не обращая внимания на его новое имя, называли «наш Валера». Дескать, утер нос американцам.Между тем в СССР перемены шли своим чередом. На членов Политбюро напал мор, в результате которого к власти пришел Горбачев.И вот тут-то Норду и понадобились его братья. И он их все-таки перевез из Астрахани. Но не в Америку, а в Москву. Он организовал совместное предприятие «Норд и братья», которое занималось многим — туристической деятельностью, организацией гастролей российских эстрадных звезд в Америке и Израиле, даже устройством выезда за границу стремительно беднеющих ученых. Словом, образно выражаясь, Норд протянул свои щупальца и через океан.Норд уже стал очень обеспеченным человеком. У него были большие дома в Калифорнии и под Нью- Йорком, несколько шикарных автомобилей, офис в центре Нью-Йорка и квартира в Манхэттене. Он добился многого. Иногда ему казалось, что он добился всего, чего хотел. Но не прошло и пяти лет, как Норд понял, что это далеко не так...

Когда братья рассказывали ему по телефону о меняющейся жизни в Москве, Норд не очень-то и верил. Пока не увидел своими глазами расхаживающих по Нью-Йорку «новых русских» с золотыми цепями и перстнями, которые поначалу опустошали ювелирные магазины, потом начали покупать виллы, а потом и открывать счета в американских банках.

Норд разволновался. Он почувствовал запах денег. Больших, даже огромных денег. Которые потоком пошли из России на Запад. Хотя газеты почему-то утверждали обратное — что это Россия выпрашивает у Запада кредиты и инвестиции. Впрочем, Норду было не до газетной лжи и политических тонкостей. Он боялся упустить время.

Однако неожиданно для самого Норда удача на этот раз отвернулась от него. Он пытался заняться экспортом нефти — ничего не получилось. Пытался пролезть в московский гостиничный бизнес — его чуть не убили солнцевские братки. Хотел купить металлургический комбинат — его вежливо попросили. Норд был в недоумении.

«Как же так, — думал он, — правительство призывает инвесторов, они, в моем лице, являются — и что? Оказывается, мои деньги никому здесь не нужны? Как так?»

Он долго не мог ничего понять. А понял только через некоторое время, когда открыл газету, где статья, в которой сообщалось об убийстве одного российского банкира, называлась «Русские играют в бизнес по собственным правилам».

И тут до него наконец дошло, что за годы, проведенные в Америке, он отвык от России. Вместе с именем он сменил и свой менталитет. Он забыл, каким образом приобрел в собственность свою первую газету. Он превратился в обычного американского бизнесмена.

А в России действительно надо было играть по другим правилам. И Норд, конечно же, решил тряхнуть стариной.

Начать он решил с самого естественного для России продукта — с водки. Он за копейки купил в Польше маленький заводик по производству «Зубровки». Водка разливалась по-прежнему для внутреннего рынка, но в обширных подвалах, ради которых Норд, собственно, и купил именно этот завод, он Наладил производство шотландского виски «Джонни Уокер». Основным ингредиентом был, естественно, тот же отвратительный картофельный спирт, из которого наверху делали вполне легальную «Зубровку». Бутылки производились рядом, на стекольном комбинате, наклейки — в местной типографии. Больше всего Норда поразил ничтожный размер взяток для чиновников местного воеводства.

Через свою фирму «Норд и братья» он «импортировал» товар в Россию. Паша и Жора распродавали его мелкими партиями.

Результат превзошел все ожидания. Чистая прибыль составила восемьдесят процентов от вложенных средств! Норд немедленно увеличил производство. Окрестные поляки начали ощущать дефицит «Зубровки». Зато в Москве «Джонни Уокером» Норда торговали даже самые лучшие магазины. И никто даже не заметил разницы.

Потом Норд случайно узнал, что в Сербии во время войны разрушили фабрику, где изготавливали лицензионные сигареты «Мальборо». Он немедленно выехал на место и чуть ли не под пулями купил ее за пятьсот долларов у сторожа, который в одночасье, после внезапного бегства дирекции в полном составе, стал обладателем и фабрики, и всех документов на нее. Впрочем, пятьсот долларов в Югославии были в то время просто гигантской суммой.

Склады фабрики были забиты упаковочными материалами — пустыми пачками, коробками, фольгой и так далее. Норд нанял охрану и, не обращая никакого внимания на грохочущие в километре взрывы, начал производить сигареты на сохранившемся оборудовании. И производил, пока не иссякли запасы табака и упаковки. Через неделю после того, как он вывез товар, фабрику разбомбили натовские бомбардировщики, наносящие «превентивные удары». На часть денег от этой операции Норд купил еще одну табачную фабрику — на этот раз во вполне благополучной Румынии. Здесь начали делать то же самое «Мальборо».

Норд чувствовал, что теперь он действует так, как надо действовать. В России, разумеется.

Оборот спиртного и сигарет давал огромные доходы. Единственное, что огорчало, — непомерно большие таможенные пошлины. Такие, что, если бы продукция была настоящей, Норд давно бы прогорел. Требовалось найти выход. И он был найден.

Норд прослышал, что недавно Ельцин подписал указ, по которому доходы от коммерческой деятельности спортивных организаций не облагались налогами.

Этот указ стал настоящим подарком Патрику Норду. Он моментально нашел несколько, а именно три крупные спортивные организации, с руководителями которых удалось очень быстро договориться. Он организовал множество мелких фирм, через которые пошли потоки фальшивого спиртного и сигарет.

Это были настоящие деньги. Норд купил офис в одном из нью-йоркских небоскребов, а для фирмы «Норд и братья» — старинный особняк в тихом центре Москвы, в Сухаревских переулках.

Дела шли как нельзя лучше. Норд был доволен, как никогда еще в своей жизни. И только одно его заботило. Иногда, правда. Несмотря на свои частые поездки в Россию, он ни разу не встретил Фатиму. Ему не удалось узнать ничего о ее дальнейшей судьбе. Шамиль Караханов давно умер от инсульта, не выдержав конкуренции, которую ему так и не удалось сдержать, а певицу с таким именем забыли. А временами Патрику Норду хотелось узнать о ней. О ней и о последствиях той шуточки, которую он выкинул перед своим отъездом. То, что она удалась, он не сомневался.

Между тем деньги уже некуда было девать. Домов покупать не хотелось, даже в Ницце — Норд плохо переносил жару. К машинам он был равнодушен. К золоту и бриллиантам питал отвращение. В еде он был невзыскателен— самый дорогой в мире продукт питания, черную икру, на дух не переносил.

Единственное, что любил Норд с детства, — это хоккей. О том, чтобы играть самому, и речи не могло быть — рослые великаны-хоккеисты его бы просто не заметили на катке. Да и по возрасту он уже не подходил. И тогда Норд решил просто-напросто купить хоккейную команду. И собрать в нее лучших российских игроков. Почему российских? Для Норда, как и для любого человека его поколения, это был не вопрос. Разумеется, наш хоккей, а соответственно и наши хоккеисты — самые лучшие. Норд даже испытывал какое-то чувство ревности, когда хоккеист из России блистал в HXJI, тогда как отечественные и такие родные «Крылышки», «ЦСКА» и другие терпели поражение за поражением.

Правда, когда он узнал размер гонораров лучших игроков, это несколько остудило его пыл. Но Патрик Норд, Валерий Мунипов, не привык останавливаться на полпути. Не остановился он и на этот раз.

Конечно, возникло много препятствий. Спорт как бизнес, приносящий огромные барыши, привлекал многих. Особенно после того, как были введены налоговые льготы для спортивных организаций. Норд вскоре почувствовал просто давление, потом прессинг, а потом, неожиданно для самого себя, пришлось вести прямо-таки настоящую войну.

Вот к этому Норд готов не был. Все-таки годы, проведенные в Америке, не могли не отразиться на нем. Поэтому те методы, которыми вели войну против него противники, шокировали Норда каждый раз, когда он читал в газетах сообщения об очередной смерти своих людей — таковыми он считал «Трех С». А нападение на команду стало последней каплей. Теперь и он собирался начать войну теми же методами. Для этого, собственно, он и ехал в Москву. Это, конечно, было рискованно. Но другого выхода не было.

Самолет мягко приземлился на мокрую взлетно- посадочную полосу. Через пятнадцать минут Патрик Норд уже сидел в черном «мерседесе», который катил по Ленинградскому шоссе в направлении центра. А точнее, небольшого старинного особняка в Сухаревских переулках, где помещался офис фирмы «Норд и братья». Впрочем, множественное число в слове «братья» было уже неуместно...

17 часов

Москва,

Генеральная прокуратура РФ

Итак, все продолжается совершенно естественным образом. Третий «С» погиб, как и два предыдущих. Правда, как сказали эксперты, пуля на этот раз была пистолетная, от «магнума». Но не все ли равно? Убийце снова удалось уйти незамеченным. И ты, Турецкий, ничего с этим поделать не можешь. Хоть тресни!

Ладно, попытаемся рассуждать логически. И последовательно. По мере сил, во всяком случае.

Значит, Сереброва и Старевича, по словам покойного Стрижа, убили по заказу Норда. Может это быть правдой? Может.

На фотографии был изображен среди прочих и сам Норд. Жена же Старевича пыталась ее уничтожить, чтобы скрыть связь своего мужа с ним. Ну или с Назаренко. Кстати, пока что против последнего нет ни одной улики, хотя бы косвенной... Правильно? Правильно.

Мог Патрик Норд заказать расстрел своей команды? Мог. Хотя бы чтобы никто не проболтался о том, каким образом он «вербовал» хоккеистов. Откуда тогда такая настойчивость в том, чтобы избавиться от Бородина? С другой стороны, тогда он должен избавиться от всех хоккеистов. Может быть, Бородин знает что-то такое, что неизвестно другим?

Покушение совершили Лева Стриж и его брат, Юрий Васильев. Задание, по всей вероятности, они получали из «Просперити». То же самое «Просперити» занималось делами Бородина и других хоккеистов... Нелогично это как-то. Ну ладно, пойдем дальше.

Шеф «Просперити», Сократ, дал задание Стрижу встретиться со мной и запудрить мозги. То есть дезинформировать.

Вопрос: было ли то, что рассказывал Стриж о Норде, дезинформацией?

Не знаю...

Отсюда вытекает еще один вопрос, о другой дезинформации, а именно о той папке, которую мне вручил Быстров в самый первый день. И вопрос этот очень серьезный, потому что способен разрушить мои представления о возможностях современных бандитов. Дезинформировать Генеральную прокуратуру — это вам не шуточки. Режьте меня на куски, но я не поверю, что какие-то там Норд и Сократ способны на такое. Тем не менее, раз покойный Теплов работал в ведомстве Старевича, очевидно, что его «хозяева» либо заслали его в качестве резидента, либо взяли его к себе, чтобы тот отсиделся, пока идет расследование. В любом случае убили его те же самые люди, которые стреляли в «линкольн» с хоккеистами. Может быть, те же самые Лева Стриж с братом.

Подведем итоги. По всей вероятности, идет война двух мафиози. Сократа и Норда. Война не на жизнь, а на смерть. Победившему достается приз — неограниченный контроль на рынке фальшивого спиртного и сигарет, ввозящихся в Россию без пошлин, и доходы от хоккейной команды «Нью-Йорк вингз». Тоже суммы немаленькие.

И визит ко мне Стрижа — тоже часть этой войны. Конечно, он признался кое в чем, но основная задача его была попытаться вывести следствие на Норда. Это, конечно, не значит, что Норд ни в чем не виноват. Но задача состоит в том, чтобы моими руками добить его. И соответственно взять под контроль все.

Хитро задумано... Но мы хитрее!

Словом, все нити ведут к Сократу.

Из-за чего Норд (предположим, что это действительно он) так упорно пытается убить Бородина? Вероятно потому, что Бородин (как он сам рассказал Грязнову) подслушал его разговор с Сократом. Сократ угрожал ему разоблачением, если он не согласится делить барыши и не переведет хоккеистов под крыло «Просперити». И вроде тот уступил под нажимом Сократа и согласился. Соответственно та доля, которую раньше получал Старевич, теперь доставалась Сократу. Может быть, Сократ проделал то же самое и с барышами от фальшивой водки и сигарет. Зачем же Норду избавляться от Старевича, который поставлял ему хоккеистов и был надежным прикрытием для бизнеса?

То, что рассказал Стриж, может быть правдой только отчасти. Скорее всего, Старевич все-таки перевел деньги на другие счета. Но Патрику Норду прежде всего необходимо было вернуть их. Убийство человека, который знает, где именно они хранятся, — не самый лучший способ для этого.

Кстати, интересно, где эти деньги сейчас? Предположим, что брат Норда Георгий Мунипов, у которого в день убийства Сереброва в кармане были билет и американская виза, узнал о готовящемся покушении на своего босса. А не вез ли он ему какую-то информацию? Но кто тогда убил его?

Ах да, я же хотел позвонить Грязнову!

Алло, Слава. Ну, как там дела?

Ничего особенного.

Совсем ничего?

Кроме того, что, как выяснил Денис, это «Просперити» курирует Назаренко.

Что?!

Да. Это совершенно точно.

Откуда это известно?

Во-первых, жена Назаренко — один из учредителей «Просперити». А к спорту между тем она не имеет никакого отношения. Надеюсь, не надо объяснять, что это значит?

Так, дальше.

Во-вторых, благодаря личным связям Назаренко «Просперити» получило бесплатно особняк в центре Москвы, освобождение от налогов и крупный кредит. Все это задокументировано.

Хорошо Денис работает, — восхитился я.

Ну так... моя школа, — без ложной скромности заявил Грязнов. — Да, кстати, ему же удалось выяснить, что Назаренко контролирует еще и газету «Московский доброволец». Так что...

Так что статья могла быть инициирована его людьми...

Значит, все-таки Назаренко! Что это мне дает? А дает это мне очень много. Эта пресловутая война идет не между Нордом и Сократом, как я думал вначале, а между Нордом и Назаренко! Где Сократ просто выполняет служебные функции. И кроме того, эта война вот-вот должна вступить в решающую фазу...А еще это означает, что инициатором визита в мой кабинет Стрижа мог быть сам Назаренко. И кстати, первой, быстровской дезинформации тоже. По уровню своего влияния он запросто мог устроить такую комбинацию. Только вопрос: зачем? Зачем у нас должны были появиться доказательства, что Серебров со Старевичем враги?..Самым простым было бы, конечно, арестовать всех предполагаемых организаторов убийств, а потом разобраться. Но Патрик Норд в Америке, а съездить туда и быстро выйти на него вряд ли удастся. Одни формальности с посольством займут массу времени. Против Сократа нет никаких доказательств. А что касается Назаренко... Вряд ли меня допустят к нему ближе, чем на десять метров. Его неприкосновенность небось гораздо круче, чем депутатская. Конечно, если бы были доказательства, можно обратиться даже к самому Президенту и добиться разрешения на допрос.

Если бы были доказательства...

Значит, пока остается Сократ. Вот его-то нам упустить никак нельзя. Потому что ключ к разгадке — это деятельность «Просперити».Но действовать надо очень осторожно, чтобы не дать Сократу спрятать концы в воду. Потому что я более чем уверен, что никакие открытые проверки этого агентства ничего не дадут. А вред могут нанести колоссальный. В итоге мы просто потеряем время. Здесь нужно действовать тоньше. Гораздо тоньше.

Поэтому остается ждать, что предпримет Сократ. Должен же он хоть чем-то себя выдать!

Я зашел к Меркулову и поделился с ним своими мыслями.

Он, внимательно выслушав меня, воздел руки к потолку.

О чем ты говоришь?! Ждать мы не можем- Не забывай, что времени осталось всего ничего.

Ну, Костя, ты же понимаешь, что я не могу сейчас просто так пойти и арестовать Сократа. Никаких доказательств нет.

Так, давай подумаем. Против Норда у нас есть показания Бородина. Так как дела Бородина вело агентство Сократа, то в принципе эти же показания можно использовать и против него. Нужно глубже копнуть это агентство.

Я покачал головой:

Не пойдет. Бородина-то вербовал Норд, когда Сократа еще не было.

Да, верно, — не мог не согласиться Меркулов.

Мы сидели и молчали несколько минут, пока Костя, наконец, не подал голос:

Ну что ж, — сказал он решительно, — другого выхода нет. Устанавливаем наблюдение за Сократом и «Просперити» — раз. Я сейчас же иду к Генеральному, ввожу его в курс дела и пытаюсь добиться санкции на вызов для допроса Назаренко — два. Основания для этого есть.

А как быть с Нордом?

Я провентилирую и этот вопрос.

Он вернулся довольно скоро. Очень довольный.

Есть, — заявил Меркулов с порога.

Что — есть?

Санкция есть. На допрос Назаренко.

Видимо, Генеральный тоже то и дело поглядывает на календарь. Поэтому и обошлось без проволочек.

Уже через полчаса Грязнов позвонил и сообщил, что за Сократом установлена слежка. Все телефоны «Просперити» поставлены на прослушивание. За агентством установлено наблюдение. Все это пока осуществляли люди из «Глории».

Назаренко была послана повестка с посыльным.

Теперь оставалось только ждать, пока не произойдет что-нибудь существенное. Я был уверен, что вот-вот что-то должно произойти. И не ошибся.

Я привычным жестом похлопал себя по карману. Сигарет не было. Вспомнил, что так и не успел купить курево.

Жень, у тебя курить не найдется?

Сидящий за столом Женя Мишин, который бесцельно перебирал какие-то бумаги, отрицательно покачал головой.

Нет. Вы же знаете, Александр Борисович, я не курю.

Жаль, — вздохнул я, — никотин активизирует клетки головного мозга и повышает аналитические способности. Очень полезно для следователей.

Женя недоверчиво посмотрел на меня, но ничего не ответил. А я тут же пожалел о своей шутке. Теперь, чего доброго, он примет мои слова за чистую монету и начнет дымить как паровоз...

Я глянул на часы. Дело шло к шести.

Женя, я, пожалуй, пойду домой. Оставляю тебя за главного.

В конце концов, имею я право хоть раз уйти с работы вовремя?! Заодно и сигарет куплю.

Я накинул плащ и спустился вниз. Погода была отвратительная. Пешеходы жались к стенам домов, чтобы хоть как-то защититься от комьев жидкой грязи, летящей из-под колес проезжающих автомобилей. Но это не помогало, так как на Пушкинск... пардон, Большой Дмитровке тротуары слишком узкие.

Табачный киоск был за углом.

Я пошел прямо по краю тротуара, ничуть не опасаясь грязных брызг. Все равно скоро плащ придется в химчистку сдавать. Или сменить на что- нибудь более теплое. Кроме того, я испытывал некое чувство гордости и превосходства над теми, кто берег свои жалкие шмотки и прятался от водителей, среди которых хамов в последнее время заметно прибавилось...

В чем я и убедился спустя полторы минуты. Недолго мне довелось тешить свое самолюбие — очень скоро я был наказан за свою гордыню. Белая «тойота» въехала колесом в глубокую лужу под тротуаром и обдала меня потоком грязной талой воды с головы до ног. Даже лицо покрылось слоем едкой московской грязи.

Кое-как утеревшись, я повернулся к «тойоте», чтобы высказать водителю, что я думаю о нем, о его машине, о жилищно-коммунальном хозяйстве города Москвы и о жизни в целом. Повернулся — и застыл.

Есть женщины, увидев которых я забываю обо всем и иду за ними, как сомнамбула. Что делать — есть у меня такой недостаток, есть. Не самый худший, между прочим. Хорошо еще, что таких женщин не так уж много. Примерно одна на десять тысяч.

Но за рулем «тойоты» сидела именно такая женщина. Несмотря на отвратительную погоду, свою злость и нелепый (как я думаю) вид в забрызганном грязью плаще, я был готов рассыпаться в изящных комплиментах.

Она смущенно выглядывала из машины.

Ой, простите! Я совершенно вас не заметила! — приговаривала она.

Нет-нет, ничего, — пробормотал я.

Нет, — сказала она, открывая дверцу, — так ходить по улицам нельзя. Вы благодаря мне стали похожи на бомжа. Садитесь.

Да нет, спасибо...

Садитесь, садитесь! — повторила она. — Прошу вас.

Что-то она чересчур настойчива. Конечно, не могу сказать, что мои внешние данные оставляют противоположный пол равнодушным, — это было бы неправдой. С другой стороны, что-то не замечал, чтобы прямо на улице он, этот пол противоположный, был так настойчив в желании со мной познакомиться. Но в любом случае это интересно... Как бы там ни было, я решил познакомиться с ней. Не забывайте, что это была женщина, которых одна на десять тысяч!

Между прочим, меня зовут Саша, — безапелляционно заявил я, забираясь в машину.

А меня —Наташа. Мы с вами — как одеколон.

Что? — изумился я. — Какой одеколон?

Ну раньше была серия одеколонов. «Саша» и «Наташа». Не помните?

Еще как помню! Я отпугивал этими ужасными запахами всех девчонок на школьных дискотеках. Пока наконец не перешел на «Арамис» и не взял реванш.

Помню, — ответил я, — поразительное совпадение.

Она звонко рассмеялась, откинув голову и обнажив белые и ровные зубы.

Простите меня, Саша. Я такая неуклюжая.

Уже простил.

Как мне загладить свою вину? Давайте я вас куда-нибудь отвезу.

Не надо, — говорю, — я здесь недалеко работаю. А вот от вашего телефончика в качестве компенсации я бы не отказался. И от сигареты.

Я давно заприметил пачку «Винстона», лежащую над бардачком.

Она пару раз моргнула, как делают женщины, когда хотят изобразить нерешительность, а потом достала маленький блокнотик и ручку.

А где вы работаете?

В Генеральной прокуратуре, — никогда не делаю тайны из своей должности, — я следователь.

Ого, — поразилась она, — как интересно! Вы ловите жуликов?

Да.

Нет лучших актеров, чем женщины. И никакой мужчина не сможет так мастерски скрыть свою игру. Но вот разгадать чужую — я могу. Это один из главных навыков, который я приобрел за годы работы следователем. И вот хотите верьте, хотите нет, но мне вдруг показалось, что моя новая знакомая имеет в своей замечательной головке какую-то заднюю мысль. Причем мысль, имеющую ко мне самое непосредственное отношение. Разумеется, мне захотелось выяснить, что это за мысль такая.

Вот это да! Никогда бы не подумала, что познакомлюсь с настоящим следователем. Да еще окачу его грязью с ног до головы.

Она прыснула и уже собралась вырвать листок из своего блокнота. И неожиданно сказала:

Знаете что, если вы покажетесь на работе в таком виде, все жулики разбегутся. Давайте я в качестве компенсации лучше отвезу вас к себе и почищу как следует. Я тут недалеко живу, на Тверской- Ямской.

И опять мне показалось, что она имеет в отношении меня какой-то план.

Однако если вы думаете, что я отказался, то немедленно закройте эту книжку и никогда больше ее не открывайте! Я должен узнать, что она задумала.

По дороге Наташа рассказала мне, что работает в модельном агентстве у Юдашкина.

Неужели манекенщицей! — испугался я. Пусть меня сочтут тухлым, старомодным консерватором, но я не люблю этих кукольных красоток, снующих туда-сюда по возвышению посреди зала, которое именуется «подиум». К тому же у них при этом такой важный вид, как будто они только что открыли первый закон термодинамики. Хотя и среди них иногда попадаются вполне сносные...

Нет, я не манекенщица. Я модельер, — сказала Наташа.

Когда она затормозила у своего дома на Тверской-Ямской, мы уже были на «ты».

Когда я сказал, что таких женщин всего одна на десять тысяч, то явно завысил это число. Куда там секретарше Быстрова! У Наташи были темные волосы, светлая кожа, тонкий орлиный нос, большие темные глаза. В ее лице чувствовалось что-то восточное, но только чуть-чуть. Она была высокая, с меня ростом, не худая и не полная. А еще в ней было что-то такое, что я описать не могу. То ли глаза как-то по особенному блестели, то ли тембр голоса...

Одним словом, от Наташи исходили особые флюиды, которые заставили забыть обо всем.— о хоккеистах, о трупах обычных граждан, о трупах хоккеистов и о преступлении, которое нужно кровь из носу раскрыть через три дня. Конечно, я забыл о работе не окончательно. К тому же что-то мне подсказывало, что это неожиданное знакомство на самом деле не такое уж и неожиданное...

Снимай свой плащ! — первым делом скомандовала Наташа, как только мы переступили порог ее квартиры.

Я послушно скинул плащ.

Проходи в комнату. Я сейчас. — Наташа исчезла в глубинах квартиры.

Я говорю «в глубинах», потому что так оно и было на самом деле. Такой гигантской квартиры я еще не видел в своей жизни. В прихожую выходило шесть дверей, ведущих в комнаты и три коридора, которые тоже заканчивались дверями.

— В какую именно? — переспросил я.

В гостиную. Четвертая дверь справа от входа, — издалека донесся голос. Жителям этой квартиры, я думаю, надо общаться по телефону. Или при помощи почтовых голубей.

Я последовал инструкциям и попал в гостиную, размером с футбольное поле. Ну по крайней мере, с мою квартиру.

Судя по всему, труд модельера оплачивается у нас гораздо лучше, чем следователя по особо важным делам. Гостиная Наташи была уставлена роскошной мебелью, пол устлан мягкими коврами, на полках стояли какие-то невообразимые золотые сервизы, серебряная посуда и масса разных блестящих штучек. Люстра была точь-в-точь как в Большом театре и, наверное, такая же дорогая. Может, она на самом деле банкирша? А может, у нее муж банкир? Как вы понимаете, вопрос о наличии или отсутствии мужа занимал меня не в последнюю очередь. Никаких обручальных колец у нее на пальцах я не заметил, но это, конечно, не показатель. А если сейчас из какого-нибудь коридора появится этот неизвестный банкир? Что тогда? А ничего. Скажу, плащ почистить зашел.

Я смело ступил на ковер своими не слишком чистыми ботинками и сел в кресло.

Донесся еле слышный телефонный звонок. Моя новая знакомая взяла трубку и о чем-то коротко поговорила. О чем именно — услышать мне не удалось.

Этот телефонный звонок навел меня на мысль, что неплохо было бы позвонить Грязнову и предупредить, где я и зачем. Мало ли что...

Я вытащил из кармана свой сотовый телефон и набрал номер МУРа. Как назло, там было занято. Ничего, позвоню попозже.

Все-таки не так я себе представлял жилище художника, хоть и модельера. Разбросанные холсты, всякие там рамы с подрамниками, вообще творческий беспорядок. А это больше похоже на квартиру «нового русского». Значит, она новый русский модельер.

На журнальном столике рядом с диваном лежала толстенная газета на английском языке. От нечего делать я взял ее в руки. Это оказалась «Нью- Йорк тайме». Открыта газета была на одной из последних страниц. Мое внимание привлек заголовок одной из маленьких заметок. Как вы знаете, я неплохо знаю английский. Поэтому прочитать заметку мне не составило труда.

ЕЩЕ ОДНА ГИБЕЛЬ РУССКОГО ЭМИГРАНТА

Сегодня в одном из домов Бруклина, заселенных, как и весь этот район, преимущественно выходцами из стран бывшего СССР, полицейские, вызванные соседями, обнаружили страшную картину. На полу небольшой квартирки лежали четыре трупа — мужчины, женщины и двух детей, на вид семи и трех лет. После проведенного дознания выяснилось, что убитые — семья эмигранта из России Григория Резника, который приехал в Нью-Йорк около десяти лет назад и последнее время работал таксистом. Убитый никогда не был замечен в связях с криминальными структурами, семья жила тихо и незаметно.

Что послужило причиной столь зверского преступления, выяснить не удалось. В квартире, в том числе в карманах Резника, были обнаружены деньги, что исключает версию убийства с целью ограбления.

Нью-йоркская полиция продолжает расследование. Однако уже сейчас ясно, что это преступление станет еще одним неприятным штрихом перед предстоящими слушаниями в конгрессе о росте влияния криминальных группировок в России и сопредельных государствах.

Вы спросите, почему я наткнулся именно на эту заметку? Очень просто. Она была обведена желтым, поначалу не очень заметным маркером.

Значит, моя модельерша еще и интересуется криминальной ситуацией в Америке. Любопытно.

Я отложил газету. Наташа все никак не шла. Видимо, решила отчистить мой плащ на совесть.

Я снова набрал МУР. Глухо. Надо будет настучать Славе на его секретаршу, которая, по-видимому, и висит на телефоне. Я уже было начал набирать другие муровские телефоны, которых там, понятно, полно, но закончить мне не удалось.

На пороге появилась Наташа. И конечно, я снова забыл обо всех делах. Здесь, в квартире, она смотрелась, понятно, гораздо лучше, чем на промозглой улице. Кроме того, благодаря короткой юбке обнаружилось, что ноги у нее, как у баскетболиста, и растут прямо из подмышек. Это действительно была почти идеальная женщина. Конечно, ее нельзя было назвать юной, однако Наташа относилась к тем женщинам, которые с годами становятся просто шикарными. Единственное, что несколько диссонировало с ее обликом, — это плотная марлевая повязка на руке. Ну еще несколько искусно загримированных синячков на шее. Впрочем, их происхождение у такой женщины вполне объяснимо...

Твой плащ я повесила в прихожей.

Это где? Третья дверь за поворотом направо? Ты, я надеюсь, меня проводишь, когда я буду уходить. А то я заблужусь в твоей квартире.

Она не такая уж большая, — сказала она, подходя к бару, который находился в углу, — это просто так кажется из-за хорошо продуманной перспективы.

А-а.

И кроме того...

О, как знаком мне этот псевдозастенчивый взгляд из-под длинных ресниц!

...Кроме того, я надеюсь, что ты не уйдешь очень скоро, — многозначительно закончила она.

Ну что ж, — индифферентно сказал я, — посижу немного.

Выпьешь что-нибудь?

Пожалуй.

Я встал с дивана и тоже подошел к бару.

Только дай-ка я сам поухаживаю за тобой.

Осторожность никогда не повредит.

Ладно, — улыбнулась она. Улыбка, конечно, была просто обворожительной, но мне показалось, что Наташа сделала над собой усилие, чтобы улыбнуться. Почему?

Бар в твоем распоряжении.

Виски, джин-тоник?

М-м, — она замялась, — я выпью вина. Вот этого.

Она показала пальцем на одну из бутылок.

Ну а я выпью коньяку. — Коньяк в бокале не дает мне расслабляться до конца. Отпивая по глоточку, я каждый раз вспоминаю Меркулова.

Я налил ей вина, а себе коньяку из хрустальной бутылки. Мы взяли бокалы и сели на диван.

Давай выпьем за знакомство, — сказала она, подсаживаясь, может, даже немного ближе, чем я мог рассчитывать.

Ну разумеется. За что же мы еще могли пить? Конечно же, за знакомство.

Не думайте, что, оказываясь в таких ситуациях, я не испытываю никаких моральных мук. Испытываю, и еще какие! Одно меня оправдывает: никакая даже самая распрекрасная женщина не сможет изменить моего отношения к Ирине. Я это прекрасно знаю. И Ирина, надеюсь, тоже. Наверное, поэтому она от меня еще не ушла...

Только не думайте, что я расслабился окончательно. Хотя коньяк подействовал сразу.

Слово за слово — сценарий у таких встреч всегда один и тот же. Вскоре она уже страстно впивалась в мои губы, обнимая своими длинными руками и прямо-таки бесконечными ногами. Пальчики с острыми ноготками уже вовсю хозяйничали у меня под рубашкой, блузка ее уже была расстегнута, и под ней, конечно, ничего не оказалось...

Время от времени мы отхлебывали из своих бокалов, чтобы снова заняться друг другом.

И, уверяю вас, все бы закончилось совершенно логичным и естественным образом, если бы не одна странность, которая, к счастью, не ускользнула от моего внимания.

Когда мой бокал почти опустел, она на миг оторвалась от моих губ и спросила:

Турецкий, хочешь еще коньяку?

Стоп! Я ведь ей еще не успел сообщить свою замечательную фамилию.

А откуда ты знаешь мою фамилию? А? — спросил я, остановив свои пальцы, которые в данный момент расстегивали ее юбку.

Она чуть вздрогнула.

Ты же мне сам сказал, — томно ответила она, сама помогая мне избавиться от всех ненужных деталей своей одежды.

—Я? Я не говорил...

Не говорил? — хихикнула она. — Странно...

Черт, почему так кружится голова?

Не говорил. Откуда ты знаешь мою фамилию?..

Последние слова я произнес с трудом, потому что мой язык неизвестно от чего вдруг начал заплетаться. Неужели от полбокала коньяка? Не может быть...

Откуда? — улыбаясь, прошептала Наташа. — От верблюда, мусор сраный!

Сердце у меня в груди екнуло так, что чуть не выпрыгнуло наружу. Вот и оправдались все мои опасения. Но было поздно. Я попытался что-то сказать, но с удивлением обнаружил, что пошевелить языком не могу. То же самое произошло и с конечностями. Было такое чувство, что я внезапно лишился тела. Но мозг работал, глаза видели, уши слышали. Пока что, во всяком случае...

Увидев, что я не могу пошевелить и пальцем, Наташа резко встала и, усмехаясь, начала снова натягивать свою одежду. При этом она издавала своим очаровательным ротиком такие изощренные и сверхнеприличные ругательства, что по сравнению с ними беседы мужиков у пивной просто симпозиум литературоведов. Я, во всяком случае, еще такого не слыхал. И разумеется, воспроизвести не могу...

Смысл произнесенного сводился к тому, что я, мент поганый, хотел ее трахнуть, а теперь со мной рассчитаются «ребята». Что это за таинственные «ребята», она не объяснила...

Мое самочувствие между тем становилось все хуже. Голова наливалась свинцом, перед глазами плыли разноцветные круги, в ушах нарастал звон. Я уже давно понял, что эта стерва подсыпала мне какую-то гадость в коньяк. Так, Турецкий, спокойно. Даже если ты живешь последние минуты на белом свете, ты не должен расслабляться! Будешь знать в следующий раз, как клеиться на улице к незнакомым бабам! Если выживешь, конечно.

Спокойно, спокойно! Сейчас, самое главное — это выяснить, кто она и зачем это сделала. С какой целью? Или сумасшедшая, или маньячка, или... Мозги работали все хуже и хуже, мысль плыла все медленнее...

Одевшись, Наташа взяла со стола телефонную трубку и потыкала пальцем в кнопки.

Але! Все готово. Отрубился. Еду. Да нет, будет дрыхнуть часа четыре, с-собака.

И она, глянув на меня, вышла из комнаты. Последнее, что я услышал, перед тем как провалиться в темноту, был голос Наташи. Она пела старую-престарую ресторанную песню «Посмотрите, ноги мои босы»...

16 часов 15 минут

Москва,

больница Склифосовского

Ну вот, если так пойдет и дальше, через несколько дней мы вас выпустим. То есть выпишем.

Старый доктор сделал такой вывод после долгого осматривания и ощупывания Павла. Хотя сам Бородин теперь, после неудачного похищения, сомневался, стоит ли ему пока выписываться. Сейчас он лежал в палате, окна которой были забраны решеткой, у дверей поставили двух вооруженных автоматами милиционеров. Кровать специально стояла так, чтобы ее не видно было из окна. Пускали к нему теперь только по специальным пропускам. Так что здесь он чувствовал себя почти в полной безопасности.

«А дома? Не достанут ли они меня, когда я перееду домой?» — в сотый раз задавал он себе вопрос. И не находил ответа.

Кстати насчет квартиры. Норд сдержал свое обещание — весь урон, который он в свое время нанес Бородину, был возмещен. Квартира была полностью отремонтирована и обставлена, а в гараже стояли две новые машины. Но это не прибавляло спокойствия — раз тогда, год назад, Норд смог его достать, то почему бы теперь кому-нибудь другому не сделать то же самое?

Эти мысли не прибавляли Павлу Бородину положительных эмоций. То же самое можно сказать и о его воспоминаниях...

А к вам опять милиционер, — без энтузиазма сказал врач, — как вы себя чувствуете? Пригласим или прогоним?

Зовите, — сказал Бородин, — я себя прекрасно чувствую.

Вскоре в дверях появился Грязнов.

Сегодня лимит времени устанавливать не будем, — предупредил его врач, глядя через толстые стекла очков, —но и вы не перебарщивайте. Имейте совесть.

Ладно, — сказал Грязнов и подсел к Бородину. — Ну как поживаете?..

Это была пора самых напряженных тренировок. До финальной игры оставалось чуть больше недели. И хотя блестящие победы «Нью-Йорк вингз» в предыдущих матчах вселяли уверенность, нервы у всех были напряжены до предела. Кстати, надо сказать, успехи команды наложили свой отпечаток и на самого Норда. Он заметно подобрел, стал чаще улыбаться, причем не так, как раньше, хитро, одними уголками губ, а широко, весело. Он даже стал рассказывать анекдоты игрокам, а как-то раз пригласил всех на пати к себе в загородный дом.

Жилище у Норда было богатое. Дом, по-видимому, построили еще в конце прошлого века, и, по существу, он представлял собой целую усадьбу с огромным садом, лесом, озером, теннисными кортами и так далее и тому подобное. Большое трехэтажное строение с колоннами над широким крыльцом и двумя флигелями поражало своей роскошью.

Хоккеисты приехали часов в шесть вечера. И вскоре разбрелись с коктейлями в руках по большому залу для приемов и сбились в группки по три-четы- ре человека. Трепались, обсуждали новинки хоккейной экипировки. Норд был весел. Он переходил от группки к группке, что-то рассказывал, смеялся. Словом, поднимал боевой дух команды перед решающим матчем.

Все было хорошо, но Бородина поразило, что Патрик Норд живет совершенно один. У него не было ни жены, ни детей, ни родственников. Так что единственным жильцом этого огромного дома был сам хозяин. Не считая прислуги, которой в таком доме требовалось немало.

Павел подошел было к одной группке, к другой, а потом заскучал. И уже собрался незаметно выйти из дворца Норда, когда к нему подошел сам хозяин.

Скучаете? — спросил он.

Павел пожал плечами:

Да нет...

Скучаете-скучаете, я вижу, — тоном, не терпящим возражений, заявил Норд. — Вы вообще, Павел, не слишком-то много общаетесь со своими коллегами по команде. Это я давно заметил.

Павел промолчал. Того, что он действительно думал по этому поводу, сказать Норду он не мог. А отделываться ничего не значащими фразами не хотел.

Я вас понимаю, — продолжал Норд, — вы скучаете по дому. Я прав?

Ну, в общем, да, — кивнул Павел.

У вас невеста, мама... Вы давно были в Москве последний раз?

Почти год. С того момента, как...

С того момента, как приехали? — покачал головой Норд. — Нет, Павел, это не дело. Так нельзя. Я, конечно, понимаю, что хоккей — это ваша жизнь, но нельзя же так наплевательски относиться к себе. Надо иногда развеяться, отвлечься...

Это было странно. Бородин еще ни разу не слышал от Норда подобных слов, обращенных ни к себе, ни к другим хоккеистам «Нью-Йорк вингз». Забота об игроках вообще его мало интересовала — Норд требовал только результатов. И надо сказать, получал их.

Так нельзя, — продолжал Норд, — а если ваша невеста устанет ждать? А? Вы не задумывались? Ведь уйдет!

И он приятельски похлопал Павла по локтю.

Кстати, почему вы ее не привезли в Америку?

Она учится в институте.

Хорошо. А знаете что, Павел. Я хочу с вами поговорить. Пойдемте ко мне в кабинет.

Кабинет Норда был размером с Овальный кабинет Белого дома. Ну во всяком случае по роскоши убранства никак ему не уступал.

Норд жестом пригласил Павла сесть на небольшой диванчик, а сам устроился в кресле напротив.

Я хочу вам сделать небольшой подарок, — без всякого предисловия начал он.

Павел насторожился. Он прекрасно знал, что такое «подарки» Норда. Лучше от них держаться подальше.

Я хочу предложить вам небольшой отпуск. Всего на три дня. В Москве.

Меньше всего Павел ожидал услышать такое. Отпуск? В самое напряженное время? Когда надо ежедневно тренироваться перед финалом?

Павел покачал головой:

А как же тренировки?

Норд беспечно махнул рукой:

Павел, вы и без всяких тренировок лучший игрок HXJI. И потом, когда вы вернетесь, до финала останется еще несколько дней. Успеете покататься.

Предложение было в духе Норда — абсолютно неожиданное и не имеющее объяснений. Павел не стал его расспрашивать, а только приготовился слушать.

Кроме того, — развивал свою мысль Норд, — я думаю, после Москвы, после общения с вашей невестой вы будете в гораздо лучшей форме, чем даже после месяца беспрерывных тренировок. Разве нет?

Он лукаво посмотрел на Бородина.

Кроме того, я оплачу вам билет.

Не стоит, — возразил Бородин, — я сам в состоянии это сделать.

Знаю, знаю... — улыбнулся Норд, — но не отказывайтесь. Я оплачу вам билет и даже дам гонорар. За небольшую услугу, которую вы мне окажете в Москве.

«Ага! — подумал Павел. — Так бы сразу и сказал. А то «подарок».

Что это за услуга?

Норд вскочил со своего кресла и прошелся по кабинету. Потом снова сел.

Услуга пустяковая. Вы должны будете привезти из Москвы одну вещь.

Какую?

Это мелочь. Маленький конверт. Или, скажем, письмо. В общем, ерунда.

Павел задумчиво теребил соломку своего безалкогольного коктейля.

Вы, наверное, ищете подвох в моих словах, — Норд проницательно посмотрел на Павла, — так вот — никакого подвоха нет. Это действительно просто конверт — никаких наркотиков, золота, алмазов и прочей чепухи.

Почему же вы хотите, чтобы я из-за этого летел в Москву в самый разгар тренировок?

Павел, — Норд почесал подбородок, — дело в том, что я хочу, чтобы никто об этом не знал.

Павел улыбнулся. Нет, что на уме у Норда, отгадать невозможно. Даже и пытаться не стоит.

Вы спросите, почему именно такая заметная личность, как вы? А я отвечу. Именно поэтому. Вы один из самых знаменитых хоккеистов. Впереди финал. Никому и в голову не придет искать вас в Москве.

Подождите, Норд. А как же мои коллеги по команде? Журналисты? Мое отсутствие сразу же заметят.

Послушайте меня, Павел. И не перебивайте. Я уже все продумал. Осталось только осуществить. Мы объявим, что вы растянули сухожилие и вам нужно срочно лечь в больницу на несколько дней. Палата будет закрыта для доступа. Кроме того, в этой палате действительно будет лежать человек, похожий на вас, чтобы даже медицинский персонал думал, что лечит самого Бородина. Сухожилие мы ему, естественно, растянем.

Норд довольно захихикал.

Бородин не понимал ровным счетом ничего.

Дальше. Вы поедете в Москву с чужим паспортом.

Павел замотал головой:

Нет, об этом не может быть и речи.

Погодите, — поднял руку Норд, — вы еще не все выслушали. Итак, паспорт мы вам дадим другой. Естественно, настоящий, естественно, с вашей фотографией. Невесту (ее зовут Инна, если я не ошибаюсь?) мы оповестим заранее и тоже предупредим о том, что ваш визит в Москву совершается втайне. Она поедет за город, на мою дачу. Где вы и будете жить. В последний день вам передадут конверт. Это произойдет непосредственно перед вашим отъездом. Вы спокойно доберетесь до аэропорта и улетите обратно в Нью-Йорк. Таким образом, ни одна живая душа не будет знать о вашем приезде в Москву. Ну как?

Черт знает что, — выругался Бородин, хотя делал это крайне редко, — какой-то плохой шпионский роман. Может быть, еще пароль надо будет говорить. Не продаете ли вы славянский шкаф? Глупости!

Ошибаетесь, Бородин, ошибаетесь. Вы меня знаете не так уж мало. Разве я занимаюсь глупостями?

Павел был вынужден признать, что нет. Уж кто- кто, а Патрик Норд глупостями не занимается.

Для чего это все? — продолжал настаивать Павел. — И потом, вы не боитесь, что моя невеста проболтается после моего отъезда?

Ну это пожалуйста, — рассмеялся Норд, — это уже не будет иметь никакого значения.

А почему вы хотите, чтобы это сделал именно я?

Я вам уже сказал. Никому в голову не придет, что я послал лучшего игрока HXJI...

Одного из лучших, — вставил Бородин.

Хорошо, пусть так. Короче говоря, только идиот пошлет вас в Москву чуть ли не накануне финальной игры!

И вы хотите сказать... — с улыбкой сказал Бородин.

Что этот идиот — я? Да!

Норд расхохотался так, что Павел подумал, уж не сошел ли тот с ума на самом деле.

· — Да! — повторил Норд. — Я этот идиот. Но закавыка в том, что ни один человек на свете, слышите, Бородин, ни один человек не может назвать меня идиотом! Потому что на самом деле я не идиот. Поэтому-то никто и не догадается, что вы — это вы, даже если столкнется с вами нос к носу. Понимаете?

Понимаю, — отозвался Павел, —но я не понимаю, для чего это вам. Но догадываюсь, что этот конверт, который я должен привезти из Москвы, составляет большую ценность, раз для его транспортировки нужно столько предосторожностей.

Вы удивительно проницательны, Бородин, — иронично заметил Норд.

Ну тогда вот что, — решительно сказал Павел, — наверняка это очень рискованная миссия. Кроме того, я не хочу ввязываться в ваши дела. Они слишком опасны. Мой ответ — нет.

Слушайте, Павел, — четко и раздельно произнес Норд, — если вы согласитесь, то я заплачу вам полный гонорар, указанный в нашем контракте.

Бородин в очередной раз не поверил своим ушам.

Вы хотите сказать, что я получу еще четыре миллиона?

Да. За вычетом налогов, разумеется.

Ну вот видите, Норд, если вы согласны заплатить такие бешеные деньги за работу обычного курьера, значит, это не просто опасная миссия. Это...

Норд замахал руками:

Вы ошибаетесь. Я плачу такие деньги просто потому, что я не могу заплатить вам, хоккеисту с одним из самых высоких рейтингов, скажем, две тысячи, как обычному курьеру. А почему я вообще их плачу? Да, сведения, которые вы привезете, имеют для меня очень большую ценность.

Превышающую мой полный гонорар?

Конечно.

Что же это за сведения?

Норд улыбнулся:

Ну зачем вам это знать, Павел? Маленькое знание — маленькие проблемы, большое знание — большие проблемы, так, кажется, говорят. Уверяю вас, вы будете чувствовать себя гораздо спокойнее, если не будете знать, что именно везете.

Бородин развел руками:

Ну тогда, извините, я никуда не поеду. Даже несмотря на огромный гонорар.

Он уже собрался встать, когда Норд его остановил жестом руки;

Хорошо. Я вам скажу. Но я надеюсь, после этого вы согласитесь?

Ничего не могу обещать. Это зависит от содержания. Могу только дать слово, что никому не расскажу о вашем предложении.

Норд вздохнул:

Это обычный запечатанный конверт с несколькими листами бумаги внутри. Листы заполнены колонками цифр. Их немного — всего десять — пятнадцать строк. Вам этого не достаточно?

Нет, — настаивал Павел, — что это за цифры? Может быть, это зашифрованные сведения о дислокации межконтинентальных ракет?

Норд рассмеялся:

Не говорите глупости, Бородин. Чтобы передать такую информацию, в наше время достаточно воспользоваться факсом или, на худой конец, телефоном. Почтой, в конце концов. Нет. Все гораздо проще.

Он наклонился к Бородину и шепотом произнес:

Это банковские коды и номера счетов.

А почему их нельзя передать по факсу или телефону?

Потому что телефонный звонок очень просто подслушать. Перехватить факс еще проще. Если кто- то сделает это, то коды и счета будут изменены. Так что единственный способ — это курьер.

Значит, если выяснится, что я и есть ваш курьер, то меня могут... того?

Павел изобразил из пальцев пистолет и «пальнул» в Норда.

Это не может выясниться, потому что, во-пер- вых, вас в Москве не ждут, во-вторых, даже если вас узнают, никому не придет в голову, что вы перевозите для Меня сведения, так как известно о наших м-м... отношениях.

Кому известно?

Заинтересованным людям, — отрезал Норд, — и, наконец, в-третьих, вас они не тронут ни при каких обстоятельствах, это совершенно точно.

Почему? — допытывался Павел.

Норд опять вздохнул:

Какой же вы настырный, Бородин! Потому, что они тоже заинтересованы в том, чтобы вы вышли на лед в финальной игре.

Кажется, я начинаю догадываться. Этот ваш конкурент — Островский? Тот, с кем я вас встретил как-то раз на базе в коридоре?

Норд покачал головой.

Павел, поверьте, вам совершенно незачем это знать. Чем вы будете меньше знать, тем больше выиграете. Это не ваши игры. Ваше дело — хоккей.

Но вы сами мне предлагаете заняться несвойственным делом.

Только по необходимости. Ну что, Павел, согласны? Имейте в виду, что вы — единственный, кому я могу поручить это. Поэтому, если вы не согласитесь, мне придется привести другие аргументы. И так до тех пор, пока не уговорю вас. Так что давайте не будем терять времени.

Была это угроза или просто шутка? Не все ли равно? Павлу еще в самом начале разговора было ясно, что, так или иначе, ему придется согласиться. Норд умеет настоять на своем...

Поэтому уже вечером следующего дня он летел в Москву. В кармане у Бородина лежал паспорт на имя некоего Николая Арефьева...

Этот неожиданный «отпуск» прошел замечательно. Бородина встретили в Шереметьеве-2 и отвезли на дачу Норда под Москвой, которая хоть и уступала его дворцу в Америке, но была достаточно роскошна. Буквально через два часа привезли и Инну. О том, что Павел приезжает в Россию, ее предупредили за несколько часов. Поэтому она даже толком не успела собрать вещи — ведь им предстояло безвылазно пробыть на даче два дня. Однако там было буквально все, что необходимо, — от зубных щеток до коллекции всевозможных напитков в баре. Так что этот «подарок» Норда оказался просто царским — давно Павлу не удавалось так хорошо отдохнуть. Одно тревожило Павла. Предстоящая «операция», которая была главной целью Норда. Разумеется, он ничего не сказал о ней Инне.

И вот пришел третий день. Инна поначалу недоумевала, почему она не может проводить его в аэропорт. Вообще, вся эта «конспирация» ее забавляла. В конце концов Павлу удалось ее уговорить, они попрощались, и она уехала.

Через несколько минут после ее ухода в комнату вошел худощавый смуглый человек, который неуловимо напоминал самого Норда. Если бы не его совершенно нормальный рост, Павел принял бы их за братьев. Он поздоровался и достал из кармана маленький запечатанный конверт.

Вот это и есть то, зачем вы приехали.

Он протянул конверт Павлу:

Положите его в карман. Только не прячьте.

Почему?

Знаете, — сказал он, усмехнувшись (ну точь- в-точь как Норд), — чем ближе лежит вещь, тем труднее ее найти.

А что, кто-то будет искать? — удивился Павел.

Тот пожал плечами:

Кто знает...

Внизу Бородина ждала машина.

Вас довезут до шоссе. Там вы выйдете и поймаете такси. Доедете до аэровокзала, а там пересядете на обычный рейсовый автобус в Шереметьево.

Зачем это все? Почему я не могу доехать до аэропорта на такси?

Это нужно на всякий случай. Мало ли что... Думаю, за те деньги, что вы получите от Норда, можно потрястись час в автобусе.

Да. Можно, — ответил Павел и сел в машину.

Все шло в точности по плану. Павел доехал до

аэровокзала, потом отстоял очередь на рейсовый автобус, потом долго ехал на стареньком, дребезжащем «Икарусе» до Шереметьева.

Там он опять же долго стоял в очереди среди эмигрантов со счастливыми лицами, озабоченных бизнесменов, беспечных туристов и даже нескольких чрезвычайно подозрительных личностей, на пальцах которых поблескивали абсолютно одинаковые перстни с крупными бриллиантами.

Билет был куплен, конечно, в экономический класс, чтобы не привлекать лишнего внимания. Быстро пройдя таможенные формальности (Павел ехал налегке), он прошел за барьер.

До вылета оставалось каких-то двадцать минут. И Павел решил, что все уже позади. Однако он ошибался...

Через пару минут перед Павлом как из-под земли выросли двое парней в форме пограничников.

Гражданин Арефьев? — спросил один из них.

Да, я, — ответил Павел.

Просим пройти с нами для выполнения некоторых формальностей.

Каких формальностей? Сейчас самолет вылетает, — запротестовал было Павел.

Это не займет много времени. Вы успеете на посадку, — твердо сказал один из пограничников и взял Павла за локоть.

Сопротивляться было бессмысленно. Бородин послушно пошел за ними.Они вышли в маленькую боковую дверь и пошли по коридору. У Павла неприятно посасывало под ложечкой. В его голове промелькнули все виденные им фильмы про контрабандистов.«Ну вот, — думал он, — сейчас начнут обыскивать, просвечивать, заставлять раздеваться. И как я должен себя вести, интересно? Держаться до последнего, как партизан? Или плюнуть и отдать им этот конверт сразу?» В конце концов, он немного успокоился и решил действовать по обстоятельствам.Однако все решилось сразу же, как только пограничники открыли дверь в одну из боковых комнат. Павел вошел один — его сопровождающие остались в коридоре. Зашел и обомлел. За письменным столом сидел тот самый «боксер-сифилитик» Островский, разговор которого с Нордом он подслушал. Больше в комнате никого не было.

Островский широко улыбался:

Здравствуйте, Павел!

Вообще-то Бородин должен был отнекиваться всеми силами и утверждать, что его фамилия Арефьев. Но от неожиданности он так растерялся, что только кивнул:

Здравствуйте...

Островский повеселел еще больше:

Это просто замечательно!

Он вскочил со своего места и, подойдя к Павлу, крепко пожал ему руку:

Это просто замечательно. Прекрасно, что вы не стали настаивать на том, что вы — не вы, а кто- то другой. Как там ваша фамилия в паспорте, который вы получили от Норда?

Павел не нашелся что ответить. Он был настолько ошарашен, что просто потерял дар речи.

Сами не помните. Ну и не важно, — продолжал Островский, — это не имеет никакого значения.

Он жестом пригласил Павла присесть. Бородин выразительно посмотрел на часы.

Не волнуйтесь, — замахал руками Островский, — на самолет вы успеете. Доставим прямо к трапу. А если надо — задержим рейс.

У вас большие возможности, — заметил Павел.

Островский рассмеялся:

Не жалуюсь. И без ложной скромности могу сказать, что мало кому удалось бы вытащить вас уже после досмотра.

Глаза Островского блестели.

Что вы хотите? — в лоб спросил Павел.

Островский пожал плечами:

Вы прекрасно знаете, что мне надо. То, за чем вы приехали в Москву, несмотря на самое напряженное время перед финальной игрой. Ха-ха! Все- таки как был Патрик Норд обычной шпаной, так и остался, несмотря на его миллионы. Вздумал нас обмануть! Обвести вокруг пальца! И надо же, как хорошо все придумал.

Он покачал головой.

А вы, Бородин, зачем вы-то согласились? Вы же хоккеист, а не Штирлиц! Вот и катайтесь на льду, забивайте шайбы — это у вас прекрасно получается. Хотя я догадываюсь... Норд применил свои методы воздействия. Те самые, с помощью которых он вас «уговаривал» заключить контракт с «Нью-Йорк вингз». Я прав?

Павел промямлил:

Ну не совсем.

Он совершенно не знал, как себя вести в этой дурацкой ситуации. Конверт придется отдать — это ясно. Но зачем Островский завел этот разговор?

Значит, пригрозил их применить. Да, да, я вас понимаю. С такими людьми, как Норд, лучше не шутить. Давайте конверт.

Павел, не говоря ни слова, вынул конверт из кармана и протянул Островскому.

Я могу идти?

Погодите минутку. — Островский взял конверт, вскрыл его и, вынув лист бумаги, пробежал его глазами. Видимо, найдя то, что искал, довольно ухмыльнулся.

Очень хоро...

Тут внезапно из кармана Островского донесся тихий телефонный звонок. Он достал трубку и нажал кнопку.

Да... Я слушаю... Да... Да... Да... С каждым следующим «да», выражение его лица постепенно менялось. Из благожелательно-довольного оно становилось все более мрачным. А к концу разговора он совсем сник.

Да... Разве это необходимо?.. Так ведь... Хорошо. Будет сделано.

Он посмотрел на Бородина и сказал:

Ну что же, счастливого пути, дорогой Павел. И мой вам совет, не занимайтесь больше такими вещами. Это не для вас...

Он открыл дверь и подозвал пограничников:

Проводите его. Через задний ход. Прямо к трапу.

Павел не заметил, как Островский что-то шепнул на ухо одному из них.Шли они другой дорогой. В конце коридора вышли на узкую лестницу, начали спускаться. Снова прошли коридор, потом снова лестница. В конце концов вышли к маленькой железной двери. Один из пограничников отпер ее своим ключом.

Выходите.

Павел вышел. Дверь вела, к его удивлению, не на взлетное поле, а на какие-то задворки. Небольшой дворик был огорожен глухим бетонным забором. Тут же стоял небольшой микроавтобус.

Садитесь, — сказал один из его провожатых, открывая дверцу.

Зачем это, я могу и пешком дойти, — возразил Павел.

Один из них глянул на часы:

Опоздаете.

Павел тоже посмотрел на свои. До взлета оставалось еще минут десять.

А где выход?

Пограничник поднял руку и указал в угол, где находились железные ворота.

Вон оттуда попадем прямо на взлетное поле.

Внезапно прямо над ними прогудел огромный

лайнер. Он летел очень низко — видимо, только ото- рзался от земли. На несколько секунд уши заложило от пронзительного свиста.

И тут Павел каким-то боковым зрением даже не заметил, а просто почувствовал справа от себя нечто подозрительное. Он резко повернулся. Второй пограничник крепко, плотно сжатой ладонью держал тонкую и острую, как игла, заточку. И, судя по всему, готовился воткнуть ее в спину Павлу.Бородин раздумывать не стал. Раз! — он ударил пограничника по руке, выбив заточку. Два! — его большой и мощный кулак хоккеиста снес тому челюсть. Три! — уже готовящийся к нападению другой пограничник был отброшен к микроавтобусу, со всего размаху грохнулся головой о никелированный бампер и уронил голову на асфальт.Павел поднял заточку и отбросил ее как можно дальше — за забор. Ее «владелец» немного пришел в себя и начал подниматься, однако Павел нанес ему еще один страшный удар в лицо — на этот раз носком ботинка. Тот успокоился надолго...Теперь надо было спешить. Бородин достал из кармана пограничника ключ, вышел в дверь и запер ее. Ключ он бросил в стоящую рядом урну. Взлетев по лестнице, он попал в тот же самый коридор, где находилась комната, в которой он только что побывал. Его надо было миновать как можно скорее — не ровен час Островский может выйти, и тогда ему живым точно не уйти...Павел быстро прошел коридор и вышел в дверь на другом конце. Хорошо, что он запомнил дорогу! Через минуту он уже был у двери, которая вела в зал.Он осторожно выглянул. Ни одного пассажира. Зал был пуст. Сердце Бородина провалилось гораздо ниже мраморного пола, на котором он стоял. Это был конец...

Пассажир, вы с нью-йоркского рейса? — донесся рядом голос с характерным московским акцентом.

Д-да, — проговорил Павел. Язык плохо слушался его.

Сколько вас ждать? Что мне теперь, из-за вас автобус гонять, что ли? Теперь пешком пойдете, ничего, не растаете.

И щедро напергидроленная блондинка в нахлобученной на голову форменной пилотке грубо схватила Павла за локоть и потащила к выходу...

И что было дальше? — спросил Грязнов.

А ничего. Норд, конечно, долго сетовал, что его задание осталось невыполненным. На этом дело и кончилось. А я до сих пор не понимаю, как мог согласиться на эту авантюру.

Вы ему рассказали о том, что на вас было совершено нападение?

Рассказал... Тогда он растрогался и заявил, что заплатит мне все обещанные деньги сполна, даже несмотря на эту неудачу.

И заплатил?

Пока нет...

Вы больше ничего не слышали об Островском?

Бородин помотал головой.

Посмотрите, — Грязнов вынул из кармана фотографию, — это он?

Бородин мельком глянул на нее:

Да, он. Такого трудно спутать...

А Норд не был удивлен, что Сократ, то есть Островский, пытался убрать вас, тогда как сам был заинтересован в исходе финального матча?

Бородин грустно усмехнулся.

Мне показалось, что даже Норд был поражен его жестокостью.

А может, не его, а людей, на которых он работает?

Не знаю. И не хочу знать, — устало сказал Бородин.

В палату вошел врач:

Гражданин милиционер. Вас к телефону. Говорят, очень срочно.

Хорошо. Я сейчас вернусь.

Павел кивнул и отвернулся к стене.

18 часов 40 минут

Москва,

улица Тверская-Ямская

Где-то далеко-далеко хлопнула дверь. Я машинально попытался открыть глаза. Ничего не получилось. Веки словно были зашиты. Но я слышал! Может быть, еще какие-то части тела функционируют?

Я вспомнил, что кто-то рассказывал мне, как можно на некоторое время нейтрализовать яд или сильный наркотик. Надо сделать несколько приседаний и при этом резко вдохнуть и выдохнуть, задерживая дыхание после каждого цикла. Кровь насыщается кислородом и мозг немного «очищается». Правда, ненадолго.

Легко сказать — сделать несколько приседаний, когда у тебя не работают ни руки, ни ноги. Я попытался еще раз пошевелить пальцами. Безрезультатно. Только мизинец чуть-чуть двигался.

Положеньице! Ни одна мышца моего бренного тела не функционирует. Ни одна... Хотя вроде челюсть немного двигается. Я приоткрыл рот, потом закрыл его и снова открыл. Сделав несколько таких упражнений, я заметил, что рот открывается все шире и шире. Когда, наконец, удалось разинуть его почти до предела, я сделал несколько глубоких и резких вдохов и выдохов. И с удивлением и радостью обнаружил, что мне стало немного лучше!

Я начал дышать как паровоз. И через минуту смог открыть глаза.

Судя по всему, времени, с тех пор как я начал впадать в бессознательное состояние, прошло совсем немного. Однако за окном заметно стемнело. Нужно было спешить.

Я продолжал дышать и вскоре смог пошевелить руками и ногами. Двигая всем, что двигалось, я кое-как согнул ноги в коленях. А потом и руки.

Через полминуты я смог спустить ноги и сесть. Голова здорово кружилась, но я чувствовал, что силы понемногу возвращаются.

Теперь надо было как-то встать. Это уже было сложнее. Чуть-чуть поднявшись, я соскользнул с дивана и грохнулся на пол. Дальше пришлось ползти.

Я не сказал, что конечной целью моего путешествия был бар, который, учитывая размеры комнаты, находился довольно далеко. Кроме того, мне нужно было спешить. Кто знает, когда вернется эта липовая модельерша со своими «ребятами»...

Но ползти неожиданно оказалось гораздо легче, чем я думал. И спустя несколько минут я оказался у бара. Хватаясь за ручки ящиков, я встал на колени. И дернул за откидную дверцу.

Это я сделал, конечно, совершенно зря. Потому что тяжелая дверца неожиданно откинулась (очевидно, она была на магнитной защелке) и всей своей тяжестью опустилась мне на макушку.

Как вы понимаете, хорошего самочувствия в моем положении это отнюдь не прибавило. Голова после удара гудела, как чугунный колокол. Мысли снова поплыли, и если бы я в этот момент совершенно титаническим усилием воли не взял себя в руки, то... на этом бы все и кончилось.

Я передохнул самую малость и продолжил восхождение. Да-да, в ту минуту этот несчастный метр, который отделял меня от бара, казался мне недостижимой высотой.

Зато теперь мне было за что ухватиться. Согнутыми пальцами я уцепился за откинутую дверцу, и вскоре мне удалось положить на нее подбородок. Теперь я мог разглядеть внутренности бара.

Ближе всего ко мне стояла та самая бутылка коньяка, из которой я, видимо, и налил себе отравы. Кроме нее в баре находилось полтора десятка других бутылок. Интересно, из какой мне лучше выпить? Судя по тому, что Наташа дала мне самому выбрать напиток, отрава была везде. Кроме... Ну да, она-то пила вино. Во-он из той бутылки. Я дотянулся до нее и, схватив, рывком сел на пол.

Я отвинтил пробку и поднес горлышко к губам. От ударившего в нос запаха сразу стало плохо.

Отлично, подумал я. Пей, Турецкий, пей, пей, пей, пей...

Я выпил сколько мог, то есть сколько влезло. А потом встал на четвереньки. И вовремя, потому что в эту секунду меня начало безудержно рвать прямо на этот замечательный ковер. Впрочем, тогда мне было не до ковра. Кишки и все внутренности выворачивались наружу, и мне казалось, что меня выжимают. Вслед за приступом рвоты я покрылся холодным потом.

И только после этого я почувствовал, что рассудок и способность двигаться возвращаются. Кое-как утеревшись, я встал и попытался пойти к выходу из комнаты. Меня качнуло в сторону, и тут я увидел одну вещь, которая меня жутко заинтересовала. Прямо перед моим носом оказалась фотография, прислоненная к какой-то вазочке.

На ней была запечатлена моя отравительница в летнем платье, в соломенной шляпе на морском берегу. Глаза б мои ее не видели! Но важно было другое. Рядом с ней стояла... Кто бы вы думали?

Инна, невеста хоккеиста Павла Бородина!

От этого я окончательно пришел в себя. Что бы это значило? Что Инна работает на нее? Или она на Инну? Или они обе на Сократа?.. А может, они просто подруги? Ну нет, таких совпадений не бывает. Ладно, лучше отложить размышления на другое время. Сейчас нужно спасать свою шкуру.

Я машинально сунул фотографию в карман, потом несильно оттолкнулся от шкафа и, покачиваясь, пошел к двери.

Первое, что я увидел, выйдя в прихожую, был мой плащ. Удивительно, но Наташа, как и обещала, отчистила его от грязи. Зачем, если она знала, что я усну после отравы? Непонятно... Я натянул плащ и подошел к входной двери.

Замков на ней оказалось штук пятьдесят, не меньше. Битых пять минут повозившись с ними, я понял, что пытаться открыть дверь бессмысленно. Она была заперта снаружи.

Ну а что ты ожидал, Турецкий? Что бандиты так просто дадут тебе уйти? Еще и лифт вызовут?

Так, спокойно. Что может меня спасти в этом положении? Можно выбить окно и звать на помощь, пока не приедет пожарная команда. А можно... ну да, как же я сразу не подумал! Телефон!

И только я собрался идти обратно в гостиную, как с той стороны двери забренчали ключи.

Все. Это конец.

И все-таки я решил использовать последний шанс. Я встал за дверью. А рукой нащупал какой-то гладкий округлый предмет за спиной. Разглядывать, что это, времени не было.

Дверь открылась, и я изо всех сил ударил этим предметом в то место, где должно было появиться лицо входившего.

Вернее, входившей. Потому что это оказалась Наташа. Предмет (это оказался аэрозольный баллон) попал ей прямо в челюсть. Она отпрянула и стукнулась затылком об угол шкафа.

Если бы за дверью стоял кто-нибудь еще, все оказалось бы бессмысленным. С двоими мне в таком состоянии не справиться. Но, к счастью, Наташа была одна.

Я ей здорово заехал. Нескольких зубов она точно лишилась. Но, надо отдать ей должное, самообладания не потеряла.

A-а, очухался... — Дальше пошел поток отборной нецензурной брани.

Я не стал продолжать обмен любезностями и бросился прямо на нее. Мне удалось схватить ее за грудки и повалить на пол. Если бы координация движений у меня не нарушилась, то вряд ли ей удалось бы вывернуться. Но не забывайте, что я еще находился под действием неизвестной отравы. Поэтому Наташа изловчилась и ударила коленом в... словом, туда, куда женщины обычно стремятся ударить мужчин. Судя по всему, она вложила в этот удар всю свою ненависть, потому что я не просто крикнул. Я взвыл.

Она отскочила и полезла куда-то под одежду. Я понял, что это значит. Она хочет достать оружие. Поэтому я не стал медлить и со всей скоростью, на которую только был способен, кинулся к ней под ноги. Наташа потеряла равновесие и грохнулась на пол.

С-сука, — пробормотала она, хотя это слово больше подходило к ней.

Мне все-таки удалось схватить ее за руки и прижать их к иолу. На этот раз я держался подальше от ее острых коленок. Она несколько раз дернулась, но я был все-таки сильнее. Даже несмотря на отраву.

Милая, — проговорил я, тяжело дыша, — может, вернемся на диван и продолжим наши занятия? Мне кажется, мы не закончили...

Пидор гнойный, — произнесла она.

Неужели я произвел на тебя такое впечатление? Ты разовьешь во мне комплекс неполноценности...

Я резким движением перевернул ее на живот и выкрутил руки за спину. Обхватив ее запястья ладонью, я пошарил под ее одеждой. Вскоре я нащупал небольшой пистолет. Теперь ее можно было отпускать.

Все. Ты свободна, — сказал я, поднимаясь. Щелкнув обоймой, я убедился, что пистолет заряжен.

Когда они придут? — Я навел на нее ствол.

С минуты на минуту, — злорадно ответила она. — Они на лестнице. Вот-вот появятся.

Конечно, я не питал никаких иллюзий по поводу своих шансов в случае появления еще кого-нибудь даже при наличии пистолета. Поэтому самым разумным было уносить ноги.

Что я и попытался сделать. Но, открыв дверь, я увидел прямо перед собой человека в темном костюме и галстуке. Кто это, гадать не пришлось. Переносица его буквально вросла в лицо. Сомнений не было — передо мной стоял Сократ собственной персоной.

За спиной Сократа маячил здоровенный бугай, который, увидев меня, моментально выхватил из- под короткой кожаной куртки небольшой пистолет-пулемет типа «узи».

Я отскочил за угол и взвел курок.

Не волнуйтесь, гражданин Турецкий, — воскликнул Сократ, — не надо так нервничать.

Они вошли в прихожую и прикрыли за собой дверь.

Все равно с этим пугачом вам с нами не справиться, — продолжал Сократ, — стоит вам только нажать курок, как Юра, — он, не оборачиваясь, показал большим пальцем назад, — превратит вас в дуршлаг.

Соседи услышат, — спокойно сказал я.

Здесь хорошая звукоизоляция, — с усмешкой объяснил Сократ, — и, кроме того, заметьте, у него глушитель. Так что лучше вам не рыпаться и отдать пистолет. Мы не...

Что вам надо? — перебил я его.

Ничего. Мы только хотели с вами поговорить.

А цирк с этой... — я кивнул в сторону Наташи, — зачем?

Ну не звонить же нам в Генеральную прокуратуру. Вы бы наверняка не пришли. А если и пришли бы, то в сопровождении целого взвода омоновцев. Конечно, это вам бы ничего не дало, но шум, шум... — Он поморщился. — Я, знаете ли, не люблю шума. И кроме того, теперь, после вашего визита сюда, у нас есть несколько замечательных фотографий — вы в обществе обнаженной красотки. Будет что показать вашей жене и вашему начальнику.

Несмотря на прямо на меня смотрящий ствол диаметром с водопроводную трубу, на не выветрившиеся еще из головы пары отравы и вообще на напряженность момента, я от души расхохотался. Я представил, с каким интересом будет разглядывать эти фотографии Меркулов и как мне будет завидовать Грязнов. Со стороны же Ирины меня, конечно, ожидала выволочка, но далеко не первая в жизни. И как я искренне надеюсь, совсем не последняя...

Не говорите ерунды. Вы что, газеты «Совершенно секретно» начитались? Я вам не Ковалев. Вы бы меня еще в баню пригласили, — издевательским тоном сказал я, — впрочем, давайте эти фотографии сюда. Я их с удовольствием вставлю в семейный альбом. Буду внукам показывать.

Не надо, гражданин Турецкий. Этих фотографий будет достаточно, чтобы вы распрощались с прокуратурой.

Вы так думаете? — иронично спросил я.

Молчать! — ни с того ни с сего заорал Сократ. — Здесь я командую.

В нашей стране, уважаемый гражданин Островский, командует всенародно избранный Президент. И если вы хотите покомандовать, то вам стоит баллотироваться.

Конечно, в моем положении хамить было рискованно. Но, с другой стороны, ничего другого делать не оставалось, как брать их нахрапом. Одно мне было непонятно — неужели действительно все это было затеяно для того, чтобы получить фотографии? Тогда это в высшей степени наивно. Наивно и глупо. Нет, сказал я себе, такие люди, как Сократ, а тем более его шеф Назаренко, не будут раскрываться из-за такой ерунды. Тут что-то другое. И чем раньше я это пойму, тем лучше. В первую очередь лучше для меня.

Сократ все-таки взял себя в руки:

Турецкий, я бы вам не советовал так с нами разговаривать.

Но вы же хотели как раз со мной поговорить, — недоуменно пожал плечами я, — мы, по- моему, этим и занимаемся.

Мы хотели поговорить о другом.

О чем?

Опустите пушку, Турецкий.

Не раньше, чем это сделает ваш мордоворот.

Сократ сделал знак бугаю, и тот щелкнул предохранителем на своей гаубице.

Может, зайдем в комнату? — предложил Сократ.

Хорошо, но только после вас.

Сократ рассмеялся:

Все-таки как наши правоохранительные органы склонны к дешевым эффектам! Неужели вы думаете, что я все это затеял только затем, чтобы выстрелить вам в затылок?

Но ведь все-таки такой вариант не исключался? Зачем же тогда отрава в бокале?

Это всего лишь небольшая доза клофелина. Просто чтобы вы не подняли шум раньше времени. Если бы мы хотели вас убрать, то сделали бы это тихо и без шума.

И часто вы так поступаете? Сообщите, пожалуйста, имена тех, кого вы уже убрали тихо и без шума, — сказал я, глядя ему прямо в глаза.

Но Сократ только улыбнулся:

Вы преувеличиваете, Турецкий. Никого мы не убирали. Это не наш метод.

А чей же?

Вот как раз по этому поводу я и хотел с вами поговорить.

Ну ладно. Валяйте.

Сократ, горилла с «узи» и Наташа вошли в гостиную.

Я последовал за ними, держа пистолет наготове. Если бы я не видел собственными глазами, что охранник Сократа запер входную дверь на все возможные замки и цепочки, то, конечно, предпринял бы попытку бежать. Кто знает, что на уме у этих бандитов. Так что даже если бы я бросился к двери, то меня привели бы в чувство еще до того, как я отпер первые три замка. Поэтому пришлось пойти на их условия. Ну и, кроме того, нужно же узнать, зачем им понадобился следователь по особо важным делам Александр Турецкий!

Сократ брезгливо поморщился, увидев на ковре следы, оставленные мной.

Сами виноваты, — пожал я плечами, — нечего было поить меня всякой гадостью.

Вы должны были просто крепко уснуть, — недовольно проговорил Сократ, — и дождаться, пока мы подъедем.

А потом?

Сократ немного помедлил, затем сказал:

Ну зачем же говорить о том, что должно было произойти, но чему не суждено было случиться? Давайте не будем затрагивать вероятностные категории.

Я сразу вспомнил, что Сократ по своей первой профессии философ.

А все-таки? — не унимался я.

Я повторяю: мы просто хотели с вами поговорить.

Можно было пригласить меня по-человечески, а не разыгрывать спектакль. Кстати, почему вы не ждали нас в квартире? Тогда бы отпала необходимость подсыпать в коньяк клофелин.

У меня, — важно произнес Сократ, — в отличие от вас, Александр Борисович, масса дел кроме этого. И ждать, пока вы после работы выйдете из своей конторы, я не мог. А по поводу клофелина вы правы. Это Наташа слишком много подсыпала. Перестаралась, одним словом.

И он грозно воззрился на нее.

Значит, ей и убирать, — заключил я, кивнув на пятно на ковре.

Наташа быстро скатала ковер, и вопрос был исчерпан.

Ну-с, что вы хотели мне сказать?

Гражданин Турецкий, — начал Сократ, — мы знаем, что вы опытный следователь, высокий профессионал...

Знаю-знаю. Давайте дальше. Если вы устроили все это только затем, чтобы сообщить мне эти истины, то я буду очень огорчен. Мне пришлось из- за вас пережить несколько очень неприятных минут.

Я сделал вид, что поверил ему насчет того, что они затеяли эту сцену только затем, чтобы приехать и поговорить со мной. Это Сократ придумал на ходу, когда увидел меня в прихожей с пистолетом в руках. Все-таки огнестрельное оружие — самый лучший аргумент в беседах с бандитами. Но с другой стороны, они могли запросто меня укокошить и увезти труп в такое место, где его никогда в жизни не нашли бы. Почему они это не сделали? Потому что у Сократа, очевидно, есть какие-то планы на мой счет, о которых он, видимо, сейчас и сообщит. Что ж, послушаем.

Итак, господин Турецкий, мы знаем, что вчера ваш кабинет посетил Александр Стриж.

Вы, я вижу, прекрасно информированы, — сказал я, изобразив удивление.

Да, — самодовольно надул щеки Сократ, — нам известно многое.

Может быть, вы знаете, кто был инициатором убийств спортивных функционеров? — спросил я, невинно глядя ему в глаза.

Вы удивительно проницательны, Турецкий. Но мне также известно, что Стриж назвал вам имя человека, который «заказал» Сереброва и Старевича.

Да, верно.

И это — Патрик Норд. Правильно?

Да. И что дальше?

Сократ изумленно вскинул брови:

Вы меня спрашиваете, что дальше? Вы следователь, вы и должны действовать.

Я усмехнулся:

Во-первых, информация должна быть проверена и перепроверена. Я же не могу прямо так, с ходу поверить на слово. Тем более человеку, который сам нечист на руку.

Был, — вставил Сократ.

Что?

Я говорю, был нечист на руку, — объяснил Сократ, — а теперь уже это не имеет никакого значения.

Там, — я показал глазами наверх, — может быть, и не имеет. Хотя думаю, что это не так. А на нашей грешной земле показания свидетеля или соучастника, а тем более преступника я не могу принять на веру.

А если бы у вас были серьезные доказательства? — внезапно спросил Сократ.

А они у вас есть? — вопросом на вопрос ответил я.

Предположим.

Я протянул к нему открытую ладонь:

Давайте сюда.

Сократ загадочно улыбнулся:

Не все сразу, гражданин следователь. Для начала почему бы вам не допросить самого Норда?

Для этого нужно ехать в Нью-Йорк, а меня тут задерживают неотложные дела.

Норд в Москве, — негромко произнес Сократ.

Что? — Я не поверил своим ушам.

Что слышали. Сегодня Патрик Норд прилетел в Москву.

Интересная информация. И что дальше?

А то, Турецкий, что пора вам заняться им. А не тратить время попусту. — Сократ начал проявлять признаки нетерпения.

Я рассмеялся:

Значит, вы беспокоитесь о моем времени? Большое спасибо вам, господин Островский.

Внезапно раздался звонок в дверь.

Сократ чуть ли не подпрыгнул на диване.

Пойди проверь, кто там, — скомандовал он своему мордовороту.

Тот, не забыв свою пушку, вышел в прихожую.

Кто там? — донесся его бас.

Телеграмма, — ответили из-за двери.

Наташа внезапно вскочила с места.

Я тоже посмотрю, — и, не дожидаясь ответа, выбежала из комнаты.

Мы сидели молча. Только Сократ нервно постукивал костяшками пальцев по столу...

Из прихожей донесся лязг открываемых запоров. Потом что-то стукнуло, что-то упало, что-то грохнуло. Раздался топот тяжелых сапог, и в комнату ворвались несколько омоновцев в полной амуниции.

Ни с места, — заорал один из них, — руки на стол!!!

Сократ побледнел и стал белее простыни. Я послушно положил открытые ладони на стол. С этими ребятами шутить нельзя. Это вам не Сократ.

Постойте, я не... — попытался возразить он.

На стол!!! — крикнул омоновец так, что задрожала посуда в шкафу. И в довесок к словам передернул затвор своего автомата.

Сократ испуганно положил ладони на стол.

Из-за широких спин омоновцев появился улыбающийся Грязнов:

Привет, Турецкий.

Здорово, Слава. Ты, как всегда, вовремя.

Ну так... — пожал плечами Грязнов.

Когда на Сократа надевали наручники, у него был такой же изумленный вид, как у собаки, которой дали палку вместо кости.

Гражданин Островский, не волнуйтесь, — успокоил я его, — пока что вам большой срок не грозит. Похищение следователя прокуратуры по предварительному сговору — это от силы трешник. А если еще прибавится чистосердечное признание...

Сократ молчал. Видимо, от неожиданности он потерял дар речи.Когда его и мордоворота увели, я вспомнил про Наташу.

Ребята, — сказал я омоновцам, — тут еще баба должна быть.

Те моментально разбрелись по комнатам в поисках Наташи. Но так и не нашли. А нашли открытое окно, выходящее аккурат на крышу небольшой пристройки.

Жаль, — заметил я, обращаясь к Грязнову, — любопытный персонаж эта Наташа.

Грязнов в ответ промычал что-то невразумительное, что, видимо, должно было означать «тебе виднее». Но пропажа этой Наташи действительно меня расстроила. Мне кажется, она могла рассказать много. Может быть, больше, чем сам Сократ.

Молодец Денис, — сказал я, — значит, вы вели Сократа от его конторы, а потом, заметив мою пропажу, решили...

Ничего подобного, — удивился Грязнов, — за Сократом мы, конечно, следили, но твоего отсутствия на работе никто и не заметил. Кому интересно, где ты шляешься. По очередным ба...

Постой, — перебил его я, — как же вы догадались, что я именно тут?

«Как», «как»... Звонок анонимный был на Петровку. Сообщили, что тебя похитили. И адрес этот. Ну мы сразу сюда...

Вот этого я не ожидал.

21 час

Москва,

Генеральная прокуратура РФ

Меркулов был еще на месте. Мы с Грязновым ввалились к нему в кабинет, и я сразу же потребовал у секретарши чаю. Как вы понимаете, на коньяк я смотреть не мог.

Ну как? — спросил Меркулов.

Ничего, — бодро ответил я, — все нормально, если не считать, что меня сначала чуть не отравили, а потом чуть не застрелили.

Но ты, как всегда, оказался на высоте.

Да. Но теперь просто валюсь с ног. Поэтому, господа, если вы не возражаете, после короткого доклада я поеду домой.

Меркулов с Грязновым кивнули, и я поведал им о своих приключениях.

Все это очень подозрительно, — покачал головой Меркулов, — получается, что они все это придумали для того только, чтобы повторить слова Стрижа?

Ну я еще узнал, что Патрик Норд приехал в Москву, — уточнил я.

Кстати, надо его как можно скорее разыскать. Но все равно этого очень мало. По сравнению с тем, что Сократ потерял от этой операции.

Да, — вставил Грязнов, — он, считай, ничего не добился, а карты все раскрыл.

Странно все это, — задумчиво сказал Меркулов.

Но страннее всего то, что кто-то позвонил и рассказал обо всем этом, — напомнил я, — кто это может быть?

Меркулов вздохнул:

—·_Чувствую, этот «кто-то» и ведет всю эту странную игру.

Кстати, — вспомнил я, — а как обстоят дела с Назаренко?

Никак. Повестку ему вручить не удалось. Секретарь заявил, что он находится во временном отпуске. Где и когда вернется, уточнить отказался. Но вряд ли он в отъезде.

Может, пошлем кого-нибудь к нему на дачу? Наверняка он там.

Вот завтра этим и займись. Теперь подведем итоги. Значит, Назаренко на Турецком. Слава, твои люди пусть разыщут Норда и последят за ним. Я попытаюсь все разузнать о Назаренко со своей стороны.

А Сократ? — подал голос Грязнов.

Завтра Саша его допросит.

Если жив буду, — вздохнул я и пошел домой.

2 октября 1997 года

11 часов

Москва,

Генеральная прокуратура РФ

Когда я пришел в свою контору, Женя Мишин, конечно, уже давно был на месте.

Женя, — сказал я торжественно, — поручаю тебе важное и ответственное задание.

Ну наконец-то, Александр Борисович, — прямо-таки расцвел Женя.

Дело действительно очень важное и ответственное. И сложное. Нужно отнести повторную повестку помощнику Президента Дмитрию Алексеевичу Назаренко.

Женя сразу скис. У него на лице ясно можно было прочитать: «И это вы называете сложным поручением? Да с этим любой курьер справится. Эх вы, гражданин Турецкий...» Но, конечно, вслух он ничего не сказал. А только взял повестку и спросил:

Когда идти?

Прямо сейчас. Только имей в ввиду — повестку нужно передать ему в собственные руки. И взять расписку, что он ее получил и с содержанием ознакомился. Езжай на его дачу — адрес у секретарши Меркулова.

А если его там не окажется?

Дождись, Женя, — серьезно сказал я, — поверь, это действительно очень важно. И самое глав-

ное — потом обязательно доложи. Если что — домой звони. Я сегодня буду рано.

Женя кивнул и, накинув свой плащ, отправился по моему заданию.

Теперь нужно было допросить Сократа.

Я снял трубку и позвонил в «Матросскую тишину», куда мы его вчера отправили. Предупредил, что приеду через час.Потом положил трубку, но тут же снова ее поднял. Нужно было звякнуть Меркулову. Не тащиться же к нему в кабинет!

Приемная, — лаконично ответила секретарша.

Мне Меркулова, пожалуйста. Это Турецкий.

Его нет.

Давно нет?

Как пришел, так и нет.

А где же он?

Секретарша понизила голос:

У Генерального.

Ну, это надолго. О чем они говорят — я, кажется, догадывался. Недельный срок, отпущенный Генеральным, истекает завтра. А у нас? А у нас, как говорится, еще конь не валялся. Сплошные догадки, гипотезы, версии... А между тем на ковре у Президента от нашего шефа потребуют конкретных дел.И это конкретное дело должен обеспечить не кто иной, как я. К завтрашнему дню.Я еще немного потусовался в своем кабинете, выкурил несколько сигарет, поразмышлял, а потом и отправился в «Матросскую тишину».

Дежурный встретил меня неприветливо:

Вас просил зайти начальник тюрьмы.

Зачем? — удивился я.

Дежурный пожал плечами:

Не могу знать. Просил, как только вы придете, проводить вас к нему.

Савелия Павловича Попова я знал давно. Общаться приходилось два-три раза в месяц, а иногда и чаще. Это был неприветливый и очень молчаливый полковник лет пятидесяти. На лице у него застыло выражение мрачной озабоченности. И, надо сказать, я его понимаю. Быть начальником одного из крупнейших следственных изоляторов — такого врагу не пожелаешь.

Пришел? — буркнул он себе под нос, когда мы с дежурным вошли в его кабинет. Потом он издал губами звук типа свиста, и дежурный исчез прямо на глазах.

Здравствуйте, Савелий Павлович. Как здоровьечко?

Шалит.

Н-ну-у, — покачал головой я, — небось ревматизм одолевает?

Попов обожал разговоры на медицинские темы. Только они могли заставить его произносить более одного слова подряд. Ну, скажем, два или даже три.

Одолевает, сволочь! — схватился Попов за поясницу. — Ничего не помогает.

Сыро у вас тут, — сказал я, поеживаясь.

Действительно, даже в кабинете начальника, самом, наверное, благоустроенном помещении в «Матросской тишине», было жутко неуютно.

Тюрьма, — развел руками Попов.

Зачем звали, Савелий Павлович?

Умер, — опять вернулся к своей обычной манере изъясняться Попов.

Кто умер?

«Кто», «кто»... Дед Пихто. Островский твой умер.

Как?! — закричал я.

...к верху, — грубо ответил Попов.

Когда?

Ночью.

Как?! — ошарашенно повторил я.

Тьфу, блин, мать твою... — разразился неожиданно длинной тирадой Попов, — заладил. «Как» да «как»! Нет твоего подследственного — и все тут. Уголовники порешили.

Я же просил, Савелий Павлович, моих подследственных в приличную камеру...

У меня все камеры приличные, — загрохотал Попов и от возмущения даже встал за своим столом, — что мне его, в своем кабинете держать? На стульчик посадить? У меня две тысячи зеков! И каждый есть просит, пить просит, спать просит, срать просит... Вы там в своей прокуратуре...

Дальше воспроизводить не могу. Из чувства врожденной деликатности. Скажу только, что на моей памяти еще ни разу Попов не произносил столько слов подряд.

Не нервничайте, Савелий Петрович. Вам вредно, — спокойно сказал я.

Попов открыл рот, чтобы произнести очередное ругательство, но потом раздумал, захлопнул рот и снова сел за стол.

Каждый день мрут, — пробурчал он.

Кто убил, известно?

Попов покачал головой:

Сто пятьдесят человек в камере.

Я могу осмотреть труп?

Попов свистнул, и в дверях появился лейтенант в неопрятном кителе.

Санчасть. Морг, — сказал Попов и кивнул в мою сторону...

Труп Сократа лежал на высоком столе морга. Его белое, холеное тело резко диссонировало с остальными трупами. Я бегло осмотрел тело. Никаких следов насилия или побоев не было. Только за ухом чернело небольшое отверстие.

Чем это его? — спросил я у своего сопровождающего.

Черенком алюминиевой ложки.

Он даже показал мне орудие убийства. Конечно, не то самое, которым убили Сократа, но такое же. Кусок алюминия был аккуратно заточен и изогнут.

Чтобы так убить, это постараться надо, — заметил я.

Да, — согласился тот, — это оружие не для драки. Это или во сне, или надо за руки за ноги держать, чтобы не вырвался.

И часто такое происходит у вас?

Тот только махнул рукой...

14 часов 30 минут

Подмосковный поселок Раздоры

Вот этого Турецкий бы не одобрил. Проникать в чужой дом, без приглашения, без ордера, да еще через заднюю калитку... Это было слишком опасно. Опасно и непрофессионально. А ведь Александр Борисович любил повторять: «Главное, Мишин, действовать так, чтобы потом не стыдно было и в детективном романе описать. Чтобы красиво. Тютелька в тютельку. Одним словом, профессионально».

Женя, конечно, помнил наставления Турецкого. Но... приоткрытая калитка выглядела так заманчиво. К тому же все способы добраться до Назаренко, на его взгляд, были исчерпаны. Женя звонил в калитку, разговаривал с охранниками через привинченное у ворот переговорное устройство (надо сказать, охранники Назаренко были на редкость немногословны), даже открывал перед объективом маленькой телекамеры свое удостоверение. Нет, в ответ он слышал только «его нет». И все тут. Не мог же он отказаться от выполнения задания!

А тем не менее примерно час назад он своими глазами видел въезжающую в ворота машину с правительственным номером. И в кабине на заднем сиденье сидел человек, очень похожий на Назаренко (Турецкий снабдил своего практиканта фотографией). Женя бросился наперерез, но машина юркнула внутрь, а ворота быстро захлопнулись.

Так что Женя голову готов был дать на отсечение, что Назаренко в доме. Но охрана твердила свое: его нет.

И кроме того, десять минут назад из ворот выехали две машины, в которых, судя по всему, находились все обитатели дома Назаренко. Кроме самого хозяина.

Ну не армия же у него там, в самом деле! Если ему удастся пробраться к Назаренко и поговорить с ним, это можно считать большой удачей. Почему- то Женя был уверен, что стоит ему предъявить свою корочку Прокуратуры РФ, как Назаренко войдет в его положение и согласится явиться в следственную часть прокуратуры и дать нужные показания. Не ему, Мишину, разумеется. Но после того, как он передаст повестку из рук в руки, отнекиваться будет гораздо труднее.

Мишин не стал закрывать калитку, чтобы оставить себе путь к отступлению.

«На всякий случай», — решил он.

Попав на задний двор, он огляделся. С тыла дом Назаренко выглядел не так роскошно, как с фасада. Грязненький дворик, потемневший от дождей бревенчатый сарай с малюсеньким пыльным окошком. Всякий хлам по периметру ограды — старые покрышки, разные железяки, заброшенная собачья конура...

Мишин сделал два шага по направлению к дому. Вроде тихо. Он еще раз для верности осмотрелся и пошел дальше.

«Хорошо, что здесь нет собак, — подумал Женя, — они бы уже давно подняли шум. А вот этого-то как раз мне и не нужно».

Вот и задняя дверь. Мишин взялся за ручку. Заперто!

Это было обидно. Придется идти через главный вход.

Вдоль дома шла узенькая дорожка из цементных плит.

Вообще-то идти прямо под окнами было нежелательно. Но совсем недавно прошел дождь, и Жене не хотелось пачкать в размокшей глине свои ботинки. Поэтому он двинулся по цементным плитам.

Было тихо. В домах по соседству, видимо, тоже собак не держали. Обитатели роскошных домов больше надеялись на стволы своих охранников и высокие заборы с кругами блестящей «стежки» наверху.

Мишин уже обогнул небольшую веранду с правой стороны дома, когда в одном из окон еле видно дернулась занавеска...

Женя поднялся по мраморным ступенькам, мельком глянул на двух дурацких фарфоровых собак, стоящих по обеим сторонам крыльца, и взялся за ручку. Потом, подумав, потянулся к белому пластмассовому щитку с кнопкой звонка. Нажал на него два раза. В глубине дома раздалась знакомая мелодия.

Никакого ответа. Женя позвонил еще раз, потом нажал на ручку. Парадная дверь тоже была заперта...

Но Назаренко должен быть в доме! Конечно, если только он не уехал, пока Мишин пробирался через задний двор. А в том, что он не сидел в этих двух машинах, Женя мог бы поклясться. Тем не менее на его настойчивые звонки никто не откликался.

Женя вздохнул и поплелся в обратный путь. Все его надежды рухнули. Можно считать, задание Турецкого не выполнено. Единственным ключиком к разгадке был Назаренко, но он оказался слишком недосягаемым. Для него, Жени Мишина, во всяком случае.

Он уже сошел с цементной дорожки и сделал несколько шагов по направлению к калитке, когда заметил, что она закрыта. И не просто закрыта — на тяжелом железном засове висел большой замок.

Он подошел к калитке и подергал замок. Он был большой и, по-видимому, очень крепкий.

«Как же я отсюда выберусь?» — подумал Женя.

А выбираться было надо. Потому что, как ни крути, проник он на территорию частных владений. И проник незаконно.

Женя оглянулся по сторонам. Никого. Тогда он поднял с земли кусок арматуры и вставил его в петлю.

«Выломаю и уберусь отсюда. И никто не узнает».

Эй, ты, подонок! — вдруг раздался голос сзади.

Мишин остановился и уронил арматуру. До него

только что дошло, какую глупость он совершил.

Женя попытался обернуться. И тотчас почувствовал прикосновение к позвоночнику чего-то твердого.

Стоять, — раздался негромкий голос из-за спины, — не двигаться.

Послушайте, — сказал Женя, — я работник прокурату...

Молчать!

Дуло пистолета еще плотнее прижалось к позвонкам. Ловкая рука похлопала по бокам и остановилась, нащупав кобуру под мышкой. Ни слова не говоря, незнакомец вытащил «Макаров», которым его на всякий случай снабдил Турецкий.

Я пришел к Дмитрию Алексеевичу, — как можно спокойнее проговорил Женя, — у меня к нему дело.

Какое дело?

Опустите пистолет.

В ответ рука снова полезла в карман Мишина.

Там мои документы. Посмотрите удостоверение. И скажите, пожалуйста, Назаренко, что я хочу с ним поговорить. И передать ему повестку.

В ответ только хихикнули. И вдруг Женя увидел свое удостоверение. Человек, стоящий за спиной, швырнул его на землю. Красная книжечка шлепнулась в маленькую грязную лужу.«Надо было упаковать его в целлофан», — промелькнула в голове у Мишина дурацкая и совершенно неуместная мысль.

Я работник прокуратуры! — твердым голосом повторил Женя.

Молчать!! — заорали из-за спины. Видимо, основой лексикона охранников Назаренко (это наверняка был один из них) были глаголы в повелительном наклонении.

Только сейчас Мишин понял, какую он глупость совершил, войдя в эту калитку. Он обязан был догадаться, что в доме все равно кто-то должен оставаться. И что для Назаренко, а тем более для его охраны, его корочка не значит ничего. Буквально ни-че-го.Вдруг дуло пистолета ушло куда-то вбок. Женя вспомнил уроки самообороны. У него сейчас были все шансы сбить незнакомца с катушек. Быстро упасть на землю — раз. Резкий выпад с колена назад — два. Прыжок, руку на его запястье, другой взяться за пистолет — три. Все это можно проделать в одно мгновение. Но той доли секунды, пока он медлил, оказалось достаточно, чтобы опоздать.Женя почувствовал сильный удар под правую коленку. Нога вмиг сложилась вдвое, и он оказался на земле. Вслед за этим, в соответствии со всеми правилами рукопашного боя, последовал страшный удар рукоятью пистолета по голове. Женя упал и уткнулся носом прямо в свою новенькую красную корочку...

Все остальное он помнил плохо. Его куда-то волокли, потом бросили в темной комнате. Через некоторое время дверь открылась, вошли двое и снова ударили его по голове. После этого все окончательно провалилось в темную пустоту...

Когда Мишин открыл глаза, уже начинало смеркаться. Он лежал в мокрой траве, причем чья-то заботливая рука подстелила под него несколько старых полиэтиленовых пакетов. Жутко болела голова. Женя ощупал ее и обнаружил, что в двух местах наклеен пластырь.

Надо же, какие заботливые! — вслух удивился Мишин.

Где-то совсем рядом то и дело раздавался звук проезжающих машин. Женя осмотрел одежду. Конечно, и брюки и куртка залеплены комьями грязи. Но крови вроде не было.

Кое-как поднявшись, он побрел к дороге.

Как ни странно, все документы и даже пистолет оказались на месте. Женя встал на обочине и поднял руку. Вскоре рядом с ним притормозил старый, расхристанный «жигуленок».

На Фрунзенскую набережную, — пробормотал Мишин, тяжело опускаясь на заднее сиденье. Он решил ехать прямо к Турецкому — сил искать телефонный автомат не было...

Дежурная озадаченно посмотрела на него из своей кабинки, когда Женя вошел в подъезд. Вид у Мишина, наверное, был еще тот.

Турецкого дома не оказалось. Женя трезвонил минут пятнадцать, прежде чем бессильно опустился на пол у еще одной запертой двери.

15 часов

Москва,

Генеральная прокуратура РФ

Несолоно хлебавши я вернулся в прокуратуру. И сразу пошел к Меркулову.

Костя сидел мрачнее тучи.

Сократа убили! — воскликнул я с порога.

Меркулов только махнул рукой.

Кто убил?

Уголовники в тюрьме.

Ясно. Ну что ж, этого следовало ожидать.

Почему?

Потому. Ты знаешь, кто приходил сегодня на прием к Генеральному?

Нет, — искренне ответил я.

Назаренко.

Что?! — видимо, сегодня мне суждено объясняться исключительно при помощи этой частицы.

Что слышал.

Я сел на стул.

Значит, Мишину удалось-таки вручить повестку.

Ничего подобного. Он пришел не по повестке, а сам по себе. По своей инициативе.

Как это? — изумился я.

А вот так! Он же курирует спортивную сферу. Значит, каким-то боком эти преступления касаются и его — формально, конечно. То есть он, разумеется, по секрету сообщил, что Президент чрезвычайно озабочен преступлениями в спортивной сфере, но разве это проверишь? Так что он пришел сам.

И что он хотел?

Интересовался ходом расследования дел об убийствах Сереброва, Старевича и Стрижа, нападения на хоккейную команду «Нью-Йорк вингз» и так далее.

А ты?

Генеральный сразу меня вызвал к себе как куратора следствия по этим делам. Ну я и доложил, конечно,все, что сделано.

А о том, что мы самого Назаренко подозреваем, ты не сказал?

Меркулов посмотрел на меня, как на сумасшедшего.

Не сказал, конечно. И то, что, по нашим сведениям, «Просперити» контролируется самим Назаренко, тоже не сказал. Зато сообщил все остальное — о Сократе, о Норде, о показаниях Бородина. Вот только о том, что Сократа ночью убили, я еще не знал.

А он?

А он, Саша, просто расцвел. Обрадовался, одним словом. И сказал, что, по его мнению, дело практически раскрыто. Осталось только арестовать Норда, который несомненно является организатором этих убийств.

Та же песня... — задумчиво сказал я.

Вот-вот, — раздраженно поддакнул Меркулов, — Назаренко сказал, что несомненно к послезавтрашнему отчету будет что показать Президенту и что он лично доложит ему о том, что преступление практически раскрыто. Ясно тебе, Турецкий! Лично доложит!

Меркулов со злости стукнул кулаком по столу. Я сидел, как в рот воды набрал. Когда Костя буйствует, лучше помолчать в тряпочку.

-— Ив конце он произнес прочувствованную речь о своем восхищении мужественными и ответетвен- ными работниками прокуратуры, которые, не жалея сил, трудятся с целью укрепления правопорядка в нашей стране.

Ну а Генеральный?

А что Генеральный? Во-первых, он о наших подозрениях ничего не знает, во-вторых, у него перед отчетом тоже голова болит не переставая. Он пожал руку Назаренко и поблагодарил за всемерную поддержку. Вот и все. А потом дал указание как можно скорее арестовать Патрика Норда.

Ну и дела! — только и сказал я.

Так что в этой обстановке смерть Сократа не только ожидаема, но и прогнозируема.

Значит, ты допускаешь...

Я допускаю все. Все. Но это уже не имеет никакого значения.

Как это? — не понял я.

Очень просто. Недавно звонил Грязнов. Денису удалось выследить Норда. Он действительно оказался в Москве. Берем его, и все. Допрашиваем, хотя этого можно теперь и не делать. Все равно будет объявлено, что в кои-то веки пойман заказчик громкого убийства.

Но весьма возможно и даже очевидно, что именно Норд заказывал...

Меркулов снова стукнул кулаком по столу.

Турецкий, «возможно» и «очевидно» — категории отвлеченные. Пока у меня на столе, вот тут, — он несколько раз ткнул указательным пальцем в полировку, — не будут лежать доказательства, я не могу считать никого виновным. А где эти доказательства? Где, я тебя спрашиваю?!

Он так разнервничался, что даже попытался сломать шариковую ручку. Однако, видимо, ее разработчики предусмотрели такие случаи. Ручка только гнулась, а потом снова распрямлялась. В конце концов Меркулов оставил свои попытки и бросил ее на стол.

Спокойно, — скомандовал он сам себе, — давай еще раз взвесим и оценим, что у нас есть.

Против Норда?

Не только.

Прежде всего показания Бородина.

Шантаж. Просто шантаж. Это единственное, в чем можно обвинить Норда, исходя из этих показаний.

А то, что он рассказывал по поводу Сократа?

Сократа уже нет, — напомнил мне Костя.

Пули, которыми были убиты Шаламов и Коняев.

Стрелял сын Стрижа, который если имеет к кому-нибудь отношение, то только к самому Стрижу, который тоже убит.

Брат Стрижа.

Где он, брат этот? Когда мы его найдем и найдем ли вообще, неизвестно. Дальше.

Я почесал в затылке:

Кроме фотографии, на которой «Три С» изображены вместе с Нордом и Назаренко, — больше ничего.

Вот именно. Ничего. А знаешь почему?

Почему?

Потому, что только мы находим человека, который что-то может рассказать, как его убивают. Так было, начиная с жены Старевича и кончая Сократом. И если бы нам не удалось спасти Бородина, у нас вообще ничего бы не было. В буквальном смысле.

И что из этого следует?

Ничего. Просто у меня такое ощущение, что нами пытаются манипулировать. И делают это довольно успешно. И мы, черт побери, ничего не можем поделать. Ни-че-го.

Он замолчал. Молчал и я. Действительно, что можно сказать в этой ситуации?

Врио начальника Московского уголовного розыска Грязнову В. И.

от начальника 2-го отдела МУРа подполковника милиции Яковлева В. М.

РАПОРТ

2 октября 1997 года

г. Москва

Сообщаю о нижеследующем.

В соответствии с вашим распоряжением о проведении оперативных мероприятий, а именно — отслеживание перемещений гр. Патрика Норда, я приступил к работе сегодня, 2 октября 1997 года в 9. 00. Объект всю ночь находился в гостинице «Метрополь» в номере 467. В 9. 14 произвел несколько телефонных звонков по номерам 277-56-65, 277- 43-80, 277-90-00 (телефоны фирмы «Норд и братья»). Ни по одному из номеров дозвониться не удалось — абоненты не отвечали. Затем объект позвонил в ресторан и заказал завтрак в номер.

Переодетая официанткой сотрудник 2-го отдела МУРа ст. лейтенант Погодина исполнила заказ. По возвращении она доложила, что объект, по всей видимости, собирается уходить — он был одет в костюм и туфли. В связи с этим я отдал приказ подготовиться группе наружного наблюдения.

В 10. 07 он позвонил по телефону 707-65-87 (телефон агентства «Просперити») и попросил соединить его с Островским. Ему ответили, что тот находится в командировке. Затем он позвонил администратору «Метрополя» и попросил предоставить ему машину с шофером. Что и было сделано.

В 10. 20 объект спустился на лифте вниз и вышел на улицу. Там его уже ждал автомобиль «воль- во» из гаража гостиницы. Вместо шофера был посажен лейтенант Малахов.

Несколько минут спустя объект поехал по направлению к Лубянской площади и свернул на ул. Большая Лубянка. За объектом следили две машины сопровождения.

Миновав Большую Лубянку, объект продолжал движение по Сретенке, а затем свернул в Малый Сухаревский переулок. Проехав его почти до конца, машина остановилась у дома 3/1, который принадлежит компании «Норд и братья».

Слежение за объектом продолжалось с трех сторон: со стороны переулка, стоящего неподалеку детского сада и из подъезда соседнего дома.

Объект вышел из машины и подошел к подъезду дома. Несколько раз нажав на кнопку звонка, он постучал в дверь костяшками пальцев, потом, подойдя к окну, пытался заглянуть в него и стучал по стеклу. Никакого ответа не последовало.

Внезапно я получил по рации сообщение от капитана Перевезенцева, который осуществлял слежение со стороны детского сада. Им был замечен человек, прячущийся в кустах. В руках у него был пистолет, и он явно собирался стрелять в отслеживаемый нами объект.

Я немедленно дал команду обезвредить его. Однако, когда бригада перехвата подошла к нему, он успел сделать один выстрел. После чего был арестован.

Услышав шум и крики, отслеживаемый объект обернулся и, увидев происходящее, бросился бежать и быстро скрылся между домами. За ним вдогонку последовали два милиционера, но обнаружить объект не удалось.

Неподалеку была обнаружена машина с сидящей в ней женщиной. После проверки документов было установлено, что это жена арестованного. Оба были доставлены в МУР, во 2-й отдел.

Судя по нескольким пятнам крови, оставшимся на асфальте, Патрик Норд был ранен, однако, так как он без посторонней помощи скрылся, видимо, ранение было легким.

Были прочесаны близлежащие дома. В район направлены дополнительные наряды милиции. Оперативная работа по данному делу нами продолжается.

Начальник 2-го отдела МУРа подполковник милиции

Яковлев В. М.

ИЗ ПРОТОКОЛА ДОПРОСА ЮРИЯ ВАСИЛЬЕВА

Мне, Васильеву Ю. Т. , разъяснено, что в отношении меня выдвинуто подозрение в попытке покушения на жизнь гр. США Патрика Норда, а также в незаконном хранении и использовании огнестрельного оружия.

Подпись: Ю. Васильев

Вопрос. Имя, фамилия?

Ответ. Васильев, Юрий Тимофеевич.

Вопрос. Год и место рождения?

Ответ. 1958-й, город Москва.

Вопрос. Место работы?

Ответ. Временно не работаю.

Вопрос. Последнее место работы?

Ответ. Телохранитель.

В о п р о с. У кого?

Ответ. У председателя Олимпийского Комитета Сереброва.

Вопрос. Род занятий?

Ответ. Я же сказал — телохранитель.

Вопрос. Образование?

Ответ. Школа, потом радиотехнический техникум.

Вопрос. Место жительства?

Ответ. Шарикоподшипниковская улица, дом 2, квартира 954.

В о п р о с. С какой целью вы стреляли в Патрика Норда?

Ответ. Как, вы сказали, его зовут?

Вопрос. Вы хотите сказать, что не знали, как зовут вашу потенциальную жертву?

О т в е т. А мне это без разницы.

Вопрос. Объясните мотивы покушения.

Ответ. Как там у вас, «чистосердечное признание облегчает вину»?

Вопрос. Да, если вы будете помогать следствию, искренне, чистосердечно отвечать на наши вопросы и правдиво излагать все обстоятельства совершенного вами правонарушения, это будет учтено и в ходе следствия, и судом.

Ответ. Ну ладно. Пишите. Поручил мне его убить Сократ. Островский то есть.

Вопрос. Когда состоялся ваш разговор с Островским о предполагаемом убийстве Норда?

Ответ. Вчера утром.

В о п р о с. Он обещал вам заплатить?

Ответ. Да, десять тысяч долларов.

Вопрос. Вы признаете себя виновным в организации и совершении нападения на автомашину «линкольн» в ночь на 28 сентября сего года?

Ответ. Отпираться бесполезно. Вы ведь Леву-то взяли. Он с испугу небось все вам выложил.

Вопрос. Отвечайте по существу. Расскажите об этом преступлении более конкретно.

Ответ. Да, это я стрелял. Автомат в багажнике лежит. Можете проверить. Только Людку не трогайте. Она не виновата. Она только машину вела. Да и Лева тоже никого не убил. Я ему поручил по колесам стрелять. Так что вся вина на мне. Так и запишите, начальник. Вся вина на мне.

Вопрос. Кто вам поручил совершить это нападение?

Ответ. Как это— кто? Известно кто. Тот же самый Сократ...

Подпись: Ю. Васильев.

13 часов 15 минут

Москва,

район Сухаревских переулков

В подвале было темно — хоть глаз выколи. Только из маленького, покрытого вековым слоем грязи окошка пробивался скупой свет. Не свет даже, а так, просто тусклое пятно в сплошной черноте.

Патрик Норд стоял, прижавшись к холодной стене, и чувствовал, как по его руке стекает теплая, постепенно остывающая жидкость. Самое главное — он ничего не мог сделать. Даже пошевелиться не рисковал. Сверху время от времени доносились голоса рыскающих по всей округе милиционеров. Хорошо еще, что он подпер тяжелую железную дверь бывшего бомбоубежища большой бочкой, в которой переливалась какая-то жидкость. Пару раз пнув дверь, милиционеры ушли.

Минут через пять Норд решил заняться своей раной. Пуля пробила мякоть предплечья, но кость, к счастью, не была задета. Однако кровищи было очень много — видимо, пуля пробила артерию. Норд достал из кармана носовой платок и кое-как затампонировал рану. Потом сбросил плащ и пиджак, оторвал от рубашки рукав и соорудил что-то вроде жгута. Через некоторое время кровь вроде остановилась. Но рука все равно болела ужасно.

Сейчас Норд жалел, что ему пришла в голову дурацкая мысль лететь в Москву. Сидел бы в Нью- Йорке, продолжал бы читать в газетах сообщения о заказных убийствах. Там, за много тысяч километров, не очень-то и верилось в их реальность. Ну убили в Москве кого-то, а вот в Индии, скажем, сто человек погибло, а в Китае — двести. Количество смертей, о которых ежедневно сообщалось в информационных выпусках, нивелировало ценность человеческой жизни. Кровь на экране телевизора казалась ненастоящей, бутафорской, вроде как в дешевом голливудском боевике.

И только теперь Норд почувствовал рядом с собой отвратительное и страшное дыхание смерти. Ну зачем он только приперся в Москву?!

Самое главное — его приезд оказался совершенно бессмысленным. С братом он так и не встретился — тот куда-то пропал. Фирма почему-то была заперта, и ни один телефон не отвечал. С Сократом встретиться тоже не удалось — секретарши отвечали только, что он уехал в командировку. Норд сильно сомневался, что с ним уже «разобрались». Все предосторожности, которые он предпринял для того, чтобы скрыть свой визит в Москву, не помогли. Его вычислили и выследили. И вот теперь это неожиданное покушение и еще более неожиданное преследование милицией.

Норд оказался меж двух огней — с одной стороны, киллеры, посланные Сократом. В том, что это был Сократ, Норд ни минуты не сомневался. А с другой стороны — милиция, которая в данный момент рыщет по всему району, пока он сидит в темном бомбоубежище.

И что теперь делать, скажите на милость? Сидеть тут до темноты? Но если в ближайшие несколько часов он не доберется до врача, с рукой можно распрощаться. Конечно, лучше уж остаться без руки, но выжить...

Но это еще полбеды. Гораздо хуже, если до него таки доберутся милиционеры. Вот это уже посерьезнее. То, что Сократу и тем, на кого он работал, подвластно в этой стране многое, если не все, он уже давно понял. И уж в тюремной камере до него добраться — раз плюнуть.

Интересно, долго они еще будут прочесывать район? Наверное, не очень. Порыщут-порыщут, да и решат, что он добежал до дороги и поймал такси. Кстати, так бы сделал любой нормальный человек на его месте. И зачем только он сунулся в этот дурацкий подвал? Радистку Кэт вспомнил? Хорошо еще, успел зажать рану ладонью, а то бы кровавая дорожка мигом бы привела ментов сюда. Ну ладно, что сделано — то сделано. Надо думать, как теперь отсюда выбираться...

Вдруг Норд услышал у себя под ногами тонкий писк и какую-то возню. Что-то мягкое коснулось ноги. Он испуганно отпрыгнул, нащупал в кармане зажигалку, судорожно щелкнул несколько раз, пока огонек не вспыхнул и не рассеял густую темень подвала.

Норд посмотрел в угол, где он только что стоял, и скривился от отвращения. Привлеченные запахом свежей крови, крысы сбежались к небольшой лужице, которая натекла из раны, и, ничуть не смущаясь присутствием человека, стали увлеченно вылизывать багровую, начинающую запекаться жидкость. Их было много — не меньше полутора десятков. Всем места у лужи не хватило, и некоторые затевали короткие стычки, жестоко кусая друг друга за основание шеи. Зрелище было отвратительным. Хуже всего, что Норд вдруг осознал, что серые твари жрут его собственную кровь, которая только что текла по жилам, а вот теперь оказалась на грязном полу — и более того, пошла на корм крысам!

И тут до него дошла вся парадоксальность ситуации. Он, Патрик Норд, миллионер, газетный и телевизионный магнат, человек, который может обвести вокруг пальца любого, стоит в грязном московском подвале и крысы лижут его кровь!

Нет, этого он стерпеть не мог. Пусть его забирают менты, пусть Сократ посылает хоть взвод киллеров, но такого унижения он терпеть не будет. Пусть лучше его застрелят!

Норд подошел к двери и решительно отодвинул тяжелую бочку. Потом с большим трудом открыл массивную дверь и выбрался на свет Божий.

Редко когда он испытывал такое счастье. Свет, деревья, птички... Нет, птичек не было, они уже улетели в теплые края. Но все равно, когда после затхлого подвала он вдохнул чистого воздуха, то опять почувствовал себя человеком. И не просто человеком, а тем, кто еще способен на поступки и действия, кто может выбраться и выберется из этой ситуации.

«Ничего, ничего, — повторял про себя Норд, — прорвусь. И еще покажу, на что способен Валера Мунипов».

Кровь вроде не шла. Норд осмотрел свой костюм и плащ. Надо отдать должное Хьюго Боссу — его благородные изделия даже с пятнами крови, известки и подвальной грязи смотрелись вполне сносно. Норд почистил брюки, протер туфли куском старой газеты, валяющейся тут же. Пригладил волосы. Подумав, снял темно-серый плащ, оставшись в черном пиджаке. Теперь он не слишком привлекал внимание. Можно было вылезать из своего логова.

Норд поднялся по замусоренным ступенькам и оказался в большом дворе, образованном четырьмя старыми домами. Здесь все было благополучно — маленькие дети возились около странного, неизвестного назначения шарообразного сооружения из металлических труб, те, кто постарше, сбились в кучу, что-то оживленно обсуждая, старшеклассницы сидели, на лавочке и кокетничали с мальчиками, а бабки на скамеечках вели свои нескончаемые разговоры. И никто не догадывался, что человек в черном, не слишком чистом костюме, который шел через двор, почему-то держась за локоть, ни кто иной как американский миллионер!

Норд пересек двор, прошел между домами, попал еще в один двор и свернул в темную подворотню. И потом неожиданно, как это часто бывает в московских переулках и проходных дворах, вышел на широченное, оживленное и людное Садовое кольцо.

Вокруг гудели автомобили, шумели проезжающие мимо троллейбусы, справа и слева двигались потоки людей. Какой-то крепкий пенсионер, которому Норд преградил путь, с удовольствием и даже каким-то смаком изо всех сил толкнул его плечом. Причем именно в раненную руку.

Норд растерянно повернулся к нему, но пенсионер уже прошел мимо. Ему удалось расслышать только проклятия в свой адрес. Норд почувствовал, что его импровизированная повязка ослабла. Скоро восстановится кровообращение — и тогда пиши пропало. Истекающий кровью человек даже на московских улицах не слишком частое зрелище... К тому же невдалеке стоял патрульный милиционер. Который, кстати, вот-вот должен был обратить внимание на Норда.

Нужно было срочно что-то предпринимать. Если бы рядом была аптека, он купил бы бинтов, йода, опять залез в ближайший подвал и перевязал руку. Если бы не патрульный, он бы поймал такси и доехал до ближайшей больницы. За пару зеленых бумажек любая медсестра или фельдшер окажут ему помощь и не будут слишком распространяться о характере ранения.

Норд посмотрел на другую сторону Садового кольца и вдруг увидел старинное, обшарпанное здание, в котором находилась больница имени Склифосовского. Вот оно, спасение! Как же он раньше не догадался!

Норд прошел несколько метров до перехода, затем пересек Садовое кольцо. Прошел один квартал, свернул в переулок и оказался в больничном дворе.

В приемную соваться нечего. Там быстро заметут, наверняка ОМОН охраняет. Нужно было пробраться в больницу через какую-нибудь боковую дверь.

Норд обошел большой больничный корпус и не обнаружил ни одной открытой двери. Он уже хотел было идти напролом, через приемную (носовой платок набух от сочащейся крови), как вдруг заметил неподалеку молодого врача, небритого и в несвежем халате.

Норд кинулся к нему:

Братишка, мне помощь нужна. Руку перевязать.

В приемный покой, — не останавливаясь и даже не глядя на Норда, врач показал рукой в сторону больничного корпуса.

Стой, — Норд схватил его за рукав, — я хорошо заплачу...

Тот наконец поднял глаза. Оценивающе глянул на Норда, на его ладонь, прижатую к локтю, скользнул взглядом по костюму и туфлям.

Пошли, — коротко сказал врач и, не оглядываясь, зашагал по дорожке, ведущей к корпусу.

Они обошли больницу и оказались у заднего входа. Врач нажал кнопку звонка, и вскоре дверь открылась. Он кивнул Норду, и они оказались в больничном коридоре. Норд чувствовал, что кровь снова начинает стекать по руке, как он ни старался покрепче сжать рану. Но спасение, по-видимому, было уже близко.

Они прошли длинный коридор, свернули в боковое ответвление, потом спустились по лестнице и снова оказались в коридоре. Наконец врач остановился возле одной из дверей, на которой была табличка с надписью «Процедурная», и отпер ее своим ключом.

Заходи!

Норд зашел, и врач запер дверь изнутри.

Снимай пиджак!

Пока врач доставал бинты, гремел блестящими инструментами и доставал шприцы, Норд снял пиджак и то, что осталось от рубашки. Как можно аккуратнее повесил одежду на стул.

Ну-ка посмотрим...

Врач, насвистывая какой-то веселый мотивчик, снял повязку, бросил пропитанный кровью платок в урну и отер рану куском ваты, смоченной в перекиси водорода. Потом просто полил пулевое отверстие из бутылочки. Жидкость шипела и пузырилась.

Где это тебя угораздило? — спросил он.

Да так, следы бандитских пуль, — ответил Норд.

Что пуль — вижу, а вот бандитских или милицейских — на них не написано. Впрочем, сейчас мы посмотрим...

Как это? — не понял Норд.

Очень просто. Вытащим и посмотрим.

А что, она еще там?

А где ж ей быть? — хохотнул врач. — Ты думал, она у тебя в организме растворилась?

Он ловко вскрыл ампулу и набрал в шприц желтоватой жидкости.

Сейчас для начала мы тебе противостолбнячную вколем.

Сделав укол, он выбросил шприц в урну.

Так. Ну вот. Теперь могу перевязать рану и отпустить тебя на все четыре. Клятву Гиппократа я исполнил. Дальнейшее зависит только от твоих финансовых возможностей.

Да, конечно. — Норд полез здоровой рукой во внутренний карман и достал бумажник. Хорошо, что он догадался взять наличные!

Норд достал три сотенные бумажки.

Хватит?

Врач покосился на пачку долларов, оставшихся в бумажнике Норда.

А за конспирацию?

Норд достал еще три.

Ну ладно, давай штуку баксов — и договоримся.

Норд отдал ему деньги и вдруг подумал, что он

был готов заплатить этому врачу в сто, двести, пятьсот раз больше. Да и вообще, он согласен был расстаться со своими капиталами, лишь бы сейчас оказаться на борту самолета, который летит в Штаты.

Между тем врач достал скальпель и сделал надрез поперек круглого отверстия раны. К своему удивлению, Норд почти не почувствовал боли. Зато потом, когда врач, раздвинув ткани, залез пинцетом вглубь и нащупал застрявшую там пулю, все его тело пронзила жуткая боль.

Тихо, тихо, — успокоил его врач, — ничего страшного.

Он сильно дернул и вытащил из раны темный кусок металла. Внимательно осмотрев пулю, он бросил ее в никелированную кювету.

Ну вот, — сказал он через несколько минут, завязывая последний узелок на плотной повязке, — теперь будешь жить.

Норд встал и начал натягивать рубашку и пиджак.

Погоди, погоди, — врач снова усадил его на стул, — тебе нужно еще немного посидеть. Пока сыворотка не подействует.

Сколько сидеть?

Еще минут пять. Побудь пока здесь, а я сейчас вернусь.

И он поспешно вышел из процедурной. Норд услышал, как в замке повернулся ключ. Он почувствовал, как засосало под ложечкой. В сущности, он оказался под замком. И его свобода, и вообще жизнь зависит теперь от честности (или наоборот?) этого неизвестного врача. Не слишком-то твердая гарантия.

Норд решил, не дожидаясь возвращения врача, тихо улизнуть из комнаты. Но как? Дверь заперта, и хоть взломать ее можно было за пару минут, это могло привлечь внимание. Норд встал, подошел к окну. Третий этаж. Слишком высоко.

Тут он заметил еще одну дверь, видимо в боковую комнату. Подергал за ручку, и она, к счастью, открылась. Он на всякий случай взял со столика скальпель со следами собственной крови и вышел.

Норд оказался в маленькой комнатке, в которой была еще одна дверь, ведущая в коридор. К счастью, на ней оказался замок, который можно было открыть изнутри. Норд повернул ручку и оказался на свободе.

Теперь бежать!

Норд быстро сориентировался и пошел по коридору в сторону, противоположную той, откуда привел его врач.

По дороге попадались больные в застиранных пижамах, врачи в белых колпаках и посетители в накинутых на плечи халатах. Все, как назло, внимательно оглядывали Норда. Сначала он не понял, почему вызывает такой интерес, а потом догадался, что просто у него не было халата. И главное — из-за этого любой врач мог его остановить.

Дойдя до конца коридора, Норд остановился у лифта. И тут краем глаза заметил направляющегося прямо к нему врача. Это был тот самый, который наложил ему повязку. И самое главное — его сопровождали три омоновца в бронежилетах и с автоматами!

Норду некогда было раздумывать. Нужно было бежать! Бежать!

Двери лифта раскрылись, и он, опрокинув человека на костылях, бросился внутрь и нажал кнопку с цифрой «1». Лифт двинулся вниз. Теперь только бы он не останавливался на каждом этаже!

Норду повезло. Лифт доехал без остановок. Двери разъехались, и Норд оказался в вестибюле больницы. Он выскочил из лифта и помчался к выходу.

Но секундой позже с лестницы буквально скатились омоновцы.

Стой! — заорал один из них. — Стой! Стрелять буду!

Норд не обратил бы никакого внимания на эти крики, если бы прямо перед ним не вырос еще один омоновец, видимо, дежурный у входа.

Держи его, Вася! — донеслось из-за спины.

Омоновец широко расставил руки и тоже заорал

не своим голосом:

Стой! На пол!!

Норд и не думал подчиняться. Он резко повернулся и побежал в сторону, к гардеробу. Хотя этот маневр уже мало что мог дать.

Выход пришел неожиданно.

Молоденькая девушка надевала плащ у гардероба. Норд подбежал к ней, схватил за шею, выхватил из кармана скальпель и поднес к ее горлу. Омоновцы остановились как вкопанные.

Машину, — негромко сказал Норд, — машину с шофером. Или я перережу ей горло.

17 часов 30 минут

Москва,

Генеральная прокуратура РФ

Конечно, Грязнов позвонил мне сразу же после происшествия с Патриком Нордом. Его убийство должно было стать достойным завершением всей этой истории — все оказались на том свете и соответственно ничего и никому уже не расскажут. Поэтому можно валить на них все что угодно. Что и будет, видимо, сделано. И о чем из уст Генерального прокурора будет доложено на ковре у Президента.

А что, стройная картинка получается — Сократ с Нордом воевали-воевали, вот и довоевались. Друг друга угробили. А теперь российский спорт, наконец очистившись от скверны, полным ходом двинется к новым достижениям. Разумеется, под чутким руководством Назаренко. Который теперь, я думаю, получит неограниченную власть над всеми спортивными и околоспортивными организациями. Норд уже не в счет — он выведен из игры. На него можно уже даже не устраивать покушений. Ведь даже если он будет давать показания против Назаренко, подтвердить их будет некому. Все свидетели, как уже было сказано выше, на том свете. Им наши земные дела до лампочки.

Грустно все это. Грустно и страшно. Потому что то же самое, что со спортом, можно проделать с чем угодно. Со средствами массовой информации, например. Или, скажем, с нефтедобывающей промышленностью. И без всяких коммунистов у власти, которыми нас пугали в прошлом году, перед выборами. А я, представитель правоохранительных органов, ничегошеньки сделать не могу.

Мои грустные думы прервал телефонный звонок.

Турецкий! — раздался голос Ирины.

Да, моя радость, — ответил я. С женами надо быть полюбезнее — никогда не знаешь, какова будет их вторая фраза.

Ты, Турецкий, изверг!

Я же говорил!

Почему? — терпеливо поинтересовался я.

Потому что ты посылаешь молодых, неопытных ребят в такие места, где их избивают и чуть не убивают!

Я давно заметил, что моя Ирина, когда сильно нервничает, начинает говорить в рифму. Кстати, о чем это она?

Прихожу домой из магазина, — продолжала Ирина, — а у нашего порога прямо на холодном полу сидит молоденький такой, симпатичный парнишка. Весь побитый, в синяках и крови. Я говорю: «Ты чей?» А он: «Я помощник Турецкого, Александра Борисовича».

Постой, Ирина... — попытался я остановить этот поток. Но все было бесполезно.

Твой практикант чуть не погиб! У тебя нет совести!

Ирина, остановись. Позови Женю к телефону.

Не позову!

Почему? — удивился я.

Потому что я ему оказала медицинскую помощь, отмыла...

Отмыла?!

Конечно. Он был весь грязный, в земле и угольной пыли. Тебе-то, конечно, все равно. Короче, я его уложила спать. Да он и сам на ходу засыпал.

Ну ты, блин, даешь, — выдохнул я, пораженный заботливостью своей жены, — ну ладно, пусть спит. Надо только позвонить его матери, чтоб не волновалась.

Вспомнил. Давно уже позвонила.

Ирина, расскажи толком, кто его так.

Охранники Назаренко.

Выяснив подробности, которые успел сообщить Женя, я положил трубку. Вот и подтверждение моих мыслей. Охранники Назаренко могут избить не только практиканта, следователя, но и любого другого работника прокуратуры, ФСБ, МВД, или вообще любого человека. И ничего им за это не будет.Опять раздался звонок. На этот раз звонил дежурный с проходной:

Александр Борисович, тут к вам женщина рвется.

Кто такая?

Фамилия Донская.

Это Инна. Интересно, что ей надо?

Пропусти.

Минут через пять в дверь моего кабинета постучали.

Заходите.

Дверь открылась... и я сначала решил, что схожу с ума и у меня галлюцинации. Я даже ущипнул себя за палец. Потому что в дверях стояла... Кто бы вы думали?Моя давешняя соблазнительница и отравительница, бандитка Наташа!

Вот это номер! — воскликнул я.

Вид у нее был не такой самоуверенный и цветущий, как вчера. Более того, она рыдала. Сегодня Наташа явно не собиралась заводить со мной шуры-муры. Не сочтите меня циником, но где-то в глубине души я об этом пожалел. Потому что, несмотря ни на что, опять восхитился ее красотой. Но при этом, разумеется, открыл ящик стола и на всякий случай достал свой пистолет.Она вошла в кабинет и кинулась к моему столу. Я передернул затвор «Макарова».

Турецкий, — воскликнула она, — неужели ты думаешь, что я пришла в прокуратуру затем, чтобы тебя укокошить?!

Кто тебя знает, — ответил я, — после вчерашнего я жду от тебя чего угодно.

Турецкий, — она была чем-то очень взволнована, — мне нужна твоя помощь!

Садись, — я указал ей на стул, а сам незаметно нажал на кнопку вызова дежурного.

Она села на стул.

Инна в опасности.

Инна?!

Ну да, Инна. Моя дочь.

Удивляться было некогда. Кроме того, я вспомнил о фотографии, которую прихватил в квартире Наташи.

Что с ней?

Она навещала Бородина. В больнице. Ну ты знаешь...

Я кивнул.

Она уже собиралась уходить, одевалась в гардеробе, и тут какой-то сумасшедший маньяк захватил ее в заложники!

Что за бред?

В комнату вошел дежурный:

Звали?

Да. Подожди в коридоре. Хотя нет, дай мне свои наручники.

Я застегнул браслеты на ее тонких и нежных запястьях.

Извини. Но порядок есть порядок. И кроме того, так мне будет спокойнее.

Она не обратила на это никакого внимания.

А откуда ты знаешь об этом?

Я должна была встретить Инну после больницы. Подъехала к Склифу. И тут все и случилось. Я же не могла сама пойти туда. Там полно милиции — меня мигом свинтят. Ты небось розыск объявил?

А как же!

Ну так вот. Я все тебе расскажу. Все. Что знаю, конечно. И про себя, и про других. Но ты только спаси Инну. Спаси ее, Турецкий. Ладно?

Было в этот момент в ее глазах что-то такое, что заставило меня поверить в ее искренность. А кроме того, что мне терять? Она — вот, передо мной, в Генпрокуратуре Российской Федерации. Куда, кстати, пришла сама, своими ногами. И никуда она от меня теперь не денется. Тьфу-тьфу-тьфу, конечно.

Опять зазвонил телефон. Это был Грязнов:

Саша, тут в Склифе Норд захватил заложницу...

Норд?!

-Да.

Что он требует?

Машину до Шереметьева и самолет.

Ладно. Через минуту выезжаю.

Я взял пистолет со стола, проверил обойму и взял запасную.

Пошли. По дороге расскажешь.

17 часов 45 минут

Москва,больница Склифосовского

Езды от Большой Дмитровки до Сухаревки — минут двадцать, не больше. Но за эти двадцать минут Наташа успела рассказать мне столько интересного, что я даже пожалел, что дорога заняла так мало времени. И одновременно я понял, что она — единственный мой свидетель против Назаренко, которого я теперь должен охранять как зеницу ока.

Почему же ты не обратилась за помощью к самому Назаренко? — спросил я, когда мы подъезжали к Сухаревке.

Обратилась, — горько усмехнулась она. — Звонила. А он даже говорить со мной не пожелал. Через секретарш передавал, что, дескать, в отпуске.

А он не боится, что ты можешь многое о нем рассказать?

Кому? Он все рассчитал — на меня объявлен розыск, Сократа нет. И потом, — добавила она зловеще, — от человека, который находится в бегах, избавиться — как двумя пальцами об асфальт...

Даже в такой ситуации она не могла отказаться от своего обычного лексикона.

Не беспокойся, я тебя защищу. Теперь ты мне нужна.

«Нужна», — грустно передразнила она, — а мне моя дочь нужна. Живая. Понял?

Все подъезды к больнице Склифосовского были оцеплены милицией. Мне пришлось раз десять вытаскивать свое удостоверение. В конце концов мы добрались до главного входа.

Пробравшись через толпу омоновцев, мы оказались в вестибюле. Самого Норда видно не было — он находился в плотном кольце автоматчиков. Это уже был не ОМОН. Судя по стальным взглядам и экипировке, здесь заправляла знаменитая «Альфа». Вообще, народу здесь было довольно много. Мне немалого труда стоило разыскать Грязнова. Наташу я крепко держал за руку.

Слава был мрачнее тучи.

Какие последние новости? — спросил я его.

Плохие, — отрезал Грязнов.

Я почувствовал, как вздрогнула Наташа.

Говори толком. С заложницей все в порядке?

Да. Пока что.

Наташа задрожала, как будто ее сильно знобило.

Не волнуйся, — попытался успокоить ее я. Хотя, какое тут может быть успокоение?

Кто это? — поинтересовался Грязнов.

Это Наталья Донская. Мать заложницы. И та... м-м-м... короче, которая меня пыталась отравить позавчера.

У Грязнова, в полном соответствии с известной поговоркой, глаза вылезли на лоб.

Как ты ее нашел?

Она сама пришла. Но давай не будем терять время. Что еще тут происходит?

А ничего. Операцией руководит ФСБ. А именно — полковник Карпенко. И ему был передан приказ — буквально минут десять назад...

Он покосился на Наташу, потом наклонился ко мне и прошептал:

Никакой машины не давать, Норда из страны не выпускать, в случае отказа отпустить заложницу — принять меры к его физическому уничтожению. Понял?

Да. А ты понял, от кого исходит этот приказ?

Это было ясней ясного. Хоть Норд уже не опасен для Назаренко, но убрать его надо. Просто для личного спокойствия. Значит, Назаренко имеет влияние даже на ФСБ. Круто!

Внезапно с того места, где находился Норд, донеслись крики. Я вместе с Наташей кинулся туда.

Из-за широких спин бойцов мы разглядели немного. Но этого было достаточно для меня. И как выяснилось, для Наташи тоже.

Маленького роста смуглый человек в грязном черном костюме держал Инну за шею. В другой руке у него был зажат медицинский скальпель, лезвие которого касалось ее горла. И не просто касалось — на ней уже виднелось несколько царапин, из которых выступили капли крови. Инна была не просто испугана — на ее лице застыло выражение какой-то безнадежности. Кстати, и сам Норд выглядел не лучше. Кричали автоматчики. Норд, видя, что его требования и не думают выполнять, решил пробиваться к выходу. Но его быстро остановили.

Тут я почувствовал, что Наташа сильно сжимает мою руку. Я обернулся к ней:

Что случилось?

Турецкий, — было видно, что только нечеловеческим усилием воли ей удается держать себя в руках, — мне надо тебе что-то сказать.

Мы отошли в сторонку, и я ее выслушал. Поначалу я подумал, что она или сошла с ума, или хочет меня обмануть. Но потом понял, что сейчас не время для обмана. Для Наташи наступил так называемый момент истины, когда на одной чаше — жизнь самого дорогого человека, а на другой — правда. Хотя, правда эта оказалась почище чем в кино...

Теперь я знал, что делать дальше. Я бросился к полковнику Карпенко и опять достал свое удостоверение.

Я следователь по особо важным делам Тур...

Что надо? — хмуро спросил он, мельком глянув на мой документ. Это был круглолицый лысый человек предпенсионного возраста. Я знаю такой тип, доводилось сталкиваться. Все их мысли — успеть получить до пенсии генерала.

Мне надо поговорить с террористом.

Карпенко усмехнулся:

Всего-то? А на каком основании?

Я расследую дело, в котором Патрик Норд проходит в качестве обвиняемого.

Ну и что же вы своего обвиняемого до сих пор не поймали? — саркастически улыбнулся Карпенко. — Почему он разгуливает по городу, заложников берет?

Господин полковник...

Товарищ, — поправил меня Карпенко.

Хорошо, товарищ полковник, — я еле сдерживал свое нетерпение, — сейчас не время для выяснений. Я должен пройти к террористу и поговорить с ним. И тогда, поверьте, он отпустит заложницу.

Не говорите глупости. И вообще, я веду операцию. И мне решать, кого допускать, а кого нет. У нас свои люди есть, профессионалы, между прочим. Они и будут вести с ним переговоры.

А если не договорятся?

Если не договорятся, будем действовать согласно приказу.

Ну вот что, товарищ полковник, — произнес я как можно тверже, — я выполняю приказ заместителя Генерального прокурора Меркулова...

Хоть самого Господа Бога. У меня свое начальство. И вообще, вы нам мешаете. Прошу вас покинуть здание.

Карпенко уже поднял руку, чтобы подозвать своих бойцов. Несомненно для того, чтобы те вывели нас прочь.

Я действую по личному указанию помощника Президента Дмитрия Назаренко!

За такой откровенный блеф меня по головке не погладят. Но делать было нечего.

Наташа воззрилась на меня с ужасом. Но ужас этот был смешан с уважением.

Карпенко, к моему удивлению, сразу заглотнул крючок.

Где подтверждение? — Он хитро прищурил глаза.

Устная директива. Если хотите — можете проверить по телефону.

Я играл ва-банк. И моя карта оказалась сильнее.

Карпенко немного помедлил, потом сказал:

Ладно. Даю вам пять минут. Сдайте оружие и наденьте бронежилет.

Через пару минут передо мной уже расступались альфовцы. Я вошел в кольцо автоматчиков и сразу почувствовал себя неуютно от нескольких направленных прямо на меня стволов.

Норд увидел меня, и у него в глазах появилась надежда. Инна, конечно, меня узнала, но даже не пошевелилась. Это и понятно: одно неосторожное движение — и лезвие скальпеля вонзится ей в горло.

Норд, — произнес я как можно спокойнее, — если вы отпустите девушку, я гарантирую вам жизнь и безопасность.

Машину с шофером, — повторял он как заведенный, — самолет и вылет из России.

Я — следователь Генпрокуратуры. Я занимаюсь делами об убийствах Сереброва, Стрижа, Ста- ревича. Нам нужны ваши свидетельские показания. Поймите, без вас нам не расставить все точки в этих делах.

Норд пропустил мои слова мимо ушей.

Машину в Шереметьево. Самолет. Вылет из России.

Норд, у вас нет никаких шансов. Поймите. Вам не удастся уйти.

Нужно было подбирать слова очень осторожно. Ведь человек, у которого отнимают последнюю возможность, способен на все.

На меня смотрели глаза альфовцев. Смотрели без всякого выражения. Для них Патрик Норд был просто террористом, которого убить — не только не грех, но и обязанность.

Вас не выпустят, — говорил я, — поймите, не выпустят. Единственный ваш шанс — сдаться. Я гарантирую вам жизнь и безопасность во время следствия.

Норд немного опустил голову. Видимо, он обдумывал мои слова.

Нет, — вдруг сказал он, — машину, самолет, вылет из России. Или я перережу ей горло.

Не перережете, — сказал я негромко.

На лице Норда отразилось изумление.

Почему?

Потому что это ваша дочь.

Что? — Норд широко раскрыл глаза. Даже Инна вроде очнулась от своего оцепенения.

Да, Патрик Норд, Валерий Мунипов, это ваша дочь. Ваша и Фатимы Салхазовой.

Норд вздрогнул. В глазах у него появилась растерянность.

Молодец, Турецкий! Теперь дальше, дальше, только очень осторожно!

Да. Она здесь. Если вы не верите, я могу ее позвать.

Я повернулся и поискал глазами Наташу. Наконец нашел ее лицо между фигурами автоматчиков.

Пропустите ее!

Наташа протиснулась в кольцо.

Фатима, — прошептал Норд и разжал руки. Скальпель с оглушительным звоном упал на мраморный пол.

Инна, почувствовав, что она на свободе, бросилась к матери.

И тут прогремел выстрел. Норд упал. Я бросился к нему, хотя можно было этого и не делать. Стрелял профессионал — пуля угодила точно посреди лба. Норд был мертв.

Готов, паскуда!

Я резко обернулся. Прямо перед автоматчиками стоял полковник Карпенко. В руке у него был пистолет.

Полковник, вы ответите за это!

Он только ухмыльнулся:

Перед своим начальством — да. Кстати, именно мое начальство отдало приказ на физическое устранение Патрика Норда.

Кто именно отдал приказ?

А вот это, гражданин следователь, не ваше дело. Я выполнял приказ.

Он говорил еще что-то, но я перестал слушать. Мне было все равно, что скажет этот старый гэбист.

Саша, — это был Слава, — пойдем отсюда.

Ночь на 3 октября

Москва,

Генеральная прокуратура РФ

Мы допрашивали Наталью Донскую, которую раньше звали Фатимой Салхазовой, до двух часов ночи. Вернее, это был не допрос, а скорее монолог. Она рассказывала, а мы слушали и записывали. Перебивать ее не хотелось — настолько это была удивительная история.

После отъезда Мунипова в Америку, как и предполагалось, через несколько месяцев она родила дочь Инну. Это и была та шуточка, которую выкинул он перед отъездом, чтобы досадить Караханову. Конечно, новый хозяин Фатимы был в жутком возмущении. Но делать было нечего — несмотря на все свои связи, в те времена он не мог достать Мунипова в Америке. А Фатиму пришлось отпустить. Конечно после того, как она отработала те деньги, которые Караханов заплатил за нее Мунипову.

Фатима долго мыкалась, пока не вышла замуж за одного из дальних отпрысков известной в театральных кругах династии Донских. Отсюда и ее новая фамилия. При перемене паспорта она взяла себе другое имя, чтобы навсегда развязаться с прошлым...

Очень скоро она рассталась со своим мужем. Наташа осталась с ребенком практически на улице.

Надо было как-то жить. Сначала она устроилась дворником, чтобы получить хоть какую-то крышу над головой. Потом познакомилась с фарцовщиками на Пушкинской, тоже стала приторговывать дефицитом. А в один прекрасный день — с Сократом, который в то время активно торговал антиквариатом. Эффектная внешность Наташи позволяла ей без труда входить в контакт с иностранцами, которым Сократ загонял купленную у московских пенсионеров филигрань и старинные иконы, добытые за бесценок у подмосковных деревенских бабок.

Скоро Сократа заловили. Те два года, что он провел в тюрьме, Наташа времени не теряла — она познакомилась с Назаренко, который активно шел в гору. Наступили перестроечные времена, и многие делали за короткое время головокружительную карьеру. И главное — головокружительные деньги.

Именно их, родимых, и не хватало в то время Наташе. Конечно, работа с Сократом позволяла ей безбедно прожить, но, когда его посадили, весь «бизнес» пошел насмарку. Поэтому ей пришлось срочно искать способы заработка. К тому же из той дворницкой коммуналки, в которой она жила до сих пор, скоро должны были выселить.

Назаренко появился как нельзя кстати. Они встречались нечасто — один или два раза в неделю на даче Назаренко. Он дарил Наташе подарки, даже давал деньги. Однако ровно столько, чтобы ей вместе с маленькой Инной хватило на жизнь. Их отношения нельзя было назвать любовными — она с самого начала чувствовала, что они построены на чистом расчете. Назаренко не давал ей пропасть с маленьким ребенком в огромной и в общем-то чужой Москве, а она давала ему то, что могла дать. Но Наташа чувствовала, что планы Назаренко в отношении ее не ограничиваются одной постелью. И рано или поздно должно прийти время, когда нужно будет отдавать долги...

И вот в один прекрасный день Назаренко, как обычно, подъехал на своей машине к ее дому. Она забралась в салон, и они поехали на дачу. Все было как всегда — сауна, потом ужин с икрой и хорошим коньяком. Назаренко подарил ей французские духи и какую-то безделушку. Наташа рассчитывала, что день и закончится так, как обычно заканчивались их встречи, но она ошибалась.

Назаренко вдруг спросил, может ли она оказать ему одну услугу. Разумеется, Наташа была согласна.

Это не совсем обычная услуга. Тебе нужно будет поехать с одним... моим знакомым к нему, ну и... ты понимаешь?..

Наташа помотала головой.

Короче говоря, тебе надо будет составить ему компанию на вечер и ночь.

Как это? — не поняла Наташа.

Очень просто. Поедешь с ним, выпьете, потанцуете... Что мне тебя учить? — тон Назаренко становился все жестче.

Зачем?

Затем, что мне это очень нужно.

Что было делать? Конечно, она согласилась.

Но это еще не все, — продолжал Назаренко, — когда он уснет, ты вколешь ему вот это.

Он достал из кармана маленький одноразовый шприц. Наташа с ужасом посмотрела на него и уже было открыла рот, чтобы отказаться, когда Назаренко вынул из другого кармана сложенный вчетверо лист бумаги.

Это не так сложно, как ты думаешь. Раз — и все. Потом ты незаметно выйдешь из дома, пешком дойдешь до дороги, поймаешь такси и отправишься домой. У него на даче два охранника, которые вряд ли задержат тебя. А это, — он развернул лист, — ордер на новую квартиру. Тебе ведь надоело жить в коммуналке, не так ли? Выполнишь задание — квартира твоя.

Назаренко говорил раздельно и жестко, и Наташа вдруг поняла, что у нее нет никакого выбора. Выбор сделал Назаренко за нее. И либо она поедет к этому неизвестному «знакомому», либо этот шприц достанется ей. А это значило, что маленькая Инна пропадет, погибнет...

Наташа все выполнила в точности, как сказал Назаренко. И через неделю въехала в новую квартиру в Черемушках.

За этим заданием последовало другое, потом еще и еще... Наташа поражалась, с какой легкостью Назаренко расправляется со своими недругами. Впрочем, с такой, ну или почти с такой же легкостью теперь действовала и она. Более того, волей-неволей она приобретала опыт и, в конце концов, стала почти профессионалкой. В смысле организации и осуществления убийств, разумеется.

Когда Сократ вышел из заключения, она познакомила его с Назаренко. С тех пор они стали работать вместе.

Наташа рассказала еще много чего. И про войну с Нордом, и как она охотилась по всему Нью-Йорку за книжкой, в которой содержались банковские коды, шифры и номера счетов, на которых хранились деньги от незаконного оборота фальшивой водки и сигарет. И как Назаренко задумал большую дезинформацию, чтобы руками правоохранительных органов убрать конкурента с дороги. И как он, недолго думая, решил убрать Сереброва, Старевича и Стрижа, чтобы окончательно ослабить Патрика Норда. Больше всего поражала его жестокость — в сущности, расстрел хоккейной команды был организован им только затем, чтобы запугать Норда.

Назаренко настолько доверял ей, что именно она, Наталья Донская, вела переговоры с посредниками киллера о том, чтобы совершить покушения на «Трех С».

В конце концов, он не пожалел и Сократа, который многие годы работал на Назаренко.

...Ранним утром Меркулов нанес визит Генеральному. Прямо к нему домой. Они обговорили все детали, и Генеральный лично санкционировал все наши действия по аресту Назаренко.

Часов в восемь утра мы с Меркуловым и Грязновым в сопровождении группы захвата отправились в Раздоры, на дачу Назаренко.

3 октября 1997 года

9 часов 15 минут

Подмосковный поселок Раздоры

Когда мы подъехали к даче Назаренко, первое, что бросилось в глаза, — распахнутые настежь ворота. Ни охраны, ни замков... Мы на трех машинах совершенно беспрепятственно въехали во двор.

И тут нас ждало еще одно потрясение. Последнее в этой истории.

На крыльце дома лежало тело человека в строгом черном костюме и дорогом галстуке. Долго гадать, кто это, нам не пришлось. Назаренко был убит двадцатью минутами раньше выстрелом в голову. Ни охраны, никого из его челяди рядом не было. Только немолодая женщина, видимо жена, сидела на ступеньке и время от времени прикладывала платок к глазам.

Недалеко от дачи мы обнаружили черный «Мерседес-600», на сиденье которого лежал карабин «Сайга» с длинным глушителем и мощным оптическим прицелом. Разумеется, никаких отпечатков пальцев на нем криминалисты не обнаружили. Впоследствии выяснилось, что именно из него были убиты Серебров, Старевич и его жена.

Честно говоря, когда я взял в руки этот карабин, у меня на душе стало как-то спокойнее. Раз неизвестный убийца бросил свое оружие, значит, его неведомый хозяин не отдал ему приказа стрелять снова. В ближайшее время, во всяком случае. А может быть, не осталось уже у него хозяев?

Я ехал домой в каком-то опустошенном состоянии. Вроде бы дело окончено. Подведена черта. Выявлен основной заказчик преступлений — помощник Президента Назаренко. В схватке двух «крестных отцов», Норда и Назаренко, погибла куча народу — «Три С», Ада Старевич, двое хоккеистов из «Нью- Йорк вингз» и другие. В конце концов и сами «отцы» не избежали пуль...

Итак, следствие закончено. Но я не испытывал обычного в таких случаях облегчения. Наоборот, ощущение было такое, будто окунулся с головой в ушат с дерьмом. Хотелось одного — встать под теплый душ и поскорее отмыться...

Что я и сделал, возвратившись домой. А потом я завалился в постель и уснул как убитый.

Осталось добавить совсем немного. Отчет у Президента прошел успешно. Генеральный прокурор России доложил о результатах расследования «хоккейного дела» и, хоть наказывать уже было некого, удостоился похвалы Президента. И я этому очень рад.

Кстати, на место Назаренко сразу же был назначен другой помощник. Как говорится, свято место...

Content

Незнанский Фридрих Грязные игры