Гэри Дженнингс

Ярость ацтека

Роберт Глисон, Джуниус Подраг

Посвящается Джойс Севис

Наиболее запоминающимися в любой битве (а теперь, повидав их во множестве, я могу утверждать это со знанием дела) являются головокружительный беспорядок и полнейшая сумятица. Однако в отношении этого сражения, моего первого крупного столкновения с врагом, мне удалось сохранить и отдельные, более определенные воспоминания.

Из «Военного повествования» Тенамакстли,

возглавившего восстание ацтеков в 1541 г.

(персонаж романа Гэри Дженнингса «Осень ацтека»)

ВЫРАЖЕНИЕ ПРИЗНАТЕЛЬНОСТИ

Своим появлением на свет эта книга обязана многим людям. Особенно нам хотелось бы поблагодарить Марибель Балтасар-Гутиэррес, Эрика Рааба, Бренду Гольдберг, Элизабет Виник и Хильдегарду Крише.

Бесценная информация, касающаяся исторических событий и мест, где происходит действие романа, была предоставлена хранителями музеев и памятников старины в Гуанахуато, Сан-Мигель-де-Альенде, Долорес-Идальго, Теотиуакане, Чичен-Ице и других городах Мексики.

Кроме того, мы признательны за сотрудничество Хосе Луису Родригесу, доктору Артуру Барера, Чарльзу и Сьюзан Истер и Хулио Эрнандесу.

1

Горы, Где Таятся Кугуары, 1541 год

Я видел со стороны свою смерть.

Мой ночной кошмар ожил, когда из тумана, словно призраки, появились захватчики – окутанные туманной дымкой привидения, темные фигуры огромных животных, грозные, словно тени богов, восставшие из Миктлана, Темной Обители. Я лежал в кустах и дрожал; сердце мое отчаянно билось, горло терзала жажда, земля подо мной содрогалась от топота могучих копыт, предварявших наступление тысяч пеших людей. Обсидиановый наконечник моего копья остр, но оно бессильно против атаки боевого коня, ибо тот защищен толстым кожаным нагрудником, именуемым «щитом Кортеса».

Мы затаились среди скал Ночистиана, устроив засаду на испанцев и их союзников, вероломных indiо – индейцев, перешедших на сторону чужеземцев. Враги приблизились к нам в густом тумане, и теперь я оказался перед выбором: остаться в укрытии, предоставив своим compañeros, товарищам, сражаться и погибать без меня, или, набравшись смелости, подняться и сразиться с испанцем, закованным в доспехи, восседающим на могучем боевом скакуне.

Прежде чем я смог принять решение, на меня снова накатило темное видение: сражение и гибель. Я видел яростную схватку, видел, как вместе с кровью меня покидает жизнь, видел, как когтистые лапы тащат мою очерненную грехом душу вниз, в ад.

Больше всего страху на меня наводили боевые кони. Говорили, будто могучую империю ацтеков победили не маленький испанский отряд, во главе которого двадцать с небольшим лет назад появился на этой земле Кортес, и даже не десятки тысяч предателей-индейцев, выступивших на его стороне. Нет, в первую очередь победу испанцам обеспечили шестнадцать великих боевых скакунов, которые несли в сражение самого Кортеса и лучших из лучших его воинов.

Раньше, до прихода захватчиков, Сей Мир не ведал подобных животных, и их появление повергло в ужас как великого властителя Мотекусому, так и благородных воителей из сообществ Орла и Ягуара, лучших бойцов Сего Мира. Воины, никогда не видевшие столь рослых и могучих четвероногих существ, сочли этих выходцев из Иного Мира богами или духами Земли и Неба. Да и что еще можно было подумать, глядя на них, мчавшихся, как ветер, сокрушавших все своими тяжкими копытами и делавших воинов, восседавших на их спинах, стократ сильнее и опаснее их самых искусных пеших собратьев?

Но сейчас, когда всадник приблизился, я вдруг понял, что это не испанец, а индеец. Индеец верхом на лошади.

Аййя! Никогда в жизни я не видел ничего подобного. Кони представляли собой мощнейшее оружие, и неудивительно, что испанцы категорически запрещали индейцам как держать лошадей, так и ездить на них верхом. Впрочем, Тенамакстли, наш предводитель, рассказывал, что испанцы посадили на коней касиков, вождей союзных им индейцев, дабы те своим видом воодушевляли следовавших за ними воинов.

«Предатели, которые сражаются на стороне захватчиков, называют лошадей большими собаками, – объяснил нам Тенамакстли. – Они втирают в себя конский пот, чтобы заполучить часть магической силы этих удивительных животных».

Уж кто-то, а Тенамакстли знает захватчиков вдоль и поперек, ведь он жил среди них в бывшей столице ацтеков, которую нынче именуют городом Мехико. Там он был известен под именем, которое дали ему испанцы: Хуан Британико.

Разумеется, помимо запрета, касающегося лошадей, наши новые господа запретили индейцам еще очень и очень многое. Когда наши вожди и старые боги предали нас, не сумев защитить, захватчики не только прибрали к рукам сокровища прежних правителей, но и самих индейцев сделали абсолютно бесправными, чуть ли не превратили в рабов на своих encomiendas: так называются огромные владения, пожалованные испанцам их королем. Мы прозвали этих белых людей, восседающих на величественных конях, гачупинос, то есть носителями шпор, острых шпор, которыми они расцарапывают до крови наши спины и вырывают пищу из наших ртов.

Их могущественный король, которого они именуют его католическим величеством, прикладывает печать к листку бумаги, и в результате тысячи живущих на обширной территории индейцев в один миг превращаются в рабов какого-нибудь испанца, явившегося в Сей Мир с одной-единственной целью: разбогатеть за счет нашего труда. Этому носителю шпор мы обязаны отдавать в качестве дани немалую долю всего, что выращиваем на своей земле или производим своими руками. Когда новому господину приходит в голову воздвигнуть себе роскошный дворец, нас отрывают от возделывания земли и заставляют таскать камни или распиливать бревна. Мы должны ухаживать за его коровами и лошадьми, однако нам не позволено ни вкушать мясо домашних животных, ни ездить верхом. И – аййя! – мы обязаны по первому требованию отдавать испанцу, если ему вдруг этого захочется, своих жен и дочерей. Так стоит ли удивляться, что, когда Тенамакстли бросил клич, мы, как во времена великих властителей ацтеков, дружно взялись за копья, чтобы убивать поработивших нас чужеземцев?!

И вот теперь, наблюдая за вырастающими из тумана темными фигурами всадников, я вдруг узнал в самом высоком из них – аййя! – не кого иного, как Рыжего Громилу. Это и правда был Педро де Альварадо собственной персоной: палач Теночтитлана, могучий демон с огненного цвета шевелюрой и бородой, прославившийся своим буйным нравом и зверствами, в которых он уступал разве что самому Великому Завоевателю.

Первоначальную – и весьма дурную – славу этот человек стяжал, когда Кортесу пришлось покинуть завоеванную им столицу ацтеков Теночтитлан и устремиться в Веракрус, чтобы отразить угрозу со стороны испанского войска, прибывшего с целью лишить Завоевателя власти. Альварадо, с восемью десятками конкистадоров и четырьмя сотнями союзных индейских воинов, было поручено удерживать в повиновении великий город Теночтитлан. В руках его, фактически на положении пленника, находился властитель ацтеков Мотекусома. Он стал легкой добычей испанцев, ибо слепо верил в то, что появление Кортеса явилось исполнением древнего пророчества о возвращении в свои былые владения бога Кецалькоатля.

И вот в отсутствие Кортеса Альварадо прослышал, что индейцы якобы вознамерились во время праздника напасть на испанцев и захватить их в плен. Ну а поскольку он был человеком действия, не ведавшим колебаний и не останавливавшимся ни перед чем, то принял решение упредить заговорщиков и атаковать первым. Когда празднично одетые горожане собрались на рыночной площади, испанские солдаты открыли по ним огонь. Причем, заметьте, испанцы расстреливали из пушек и аркебуз, а потом добивали мечами и копьями отнюдь не ацтекских воинов. Да, некоторые знатные ацтеки и благородные воители тоже полегли в этой кровавой резне, но в большинстве своем невинные жертвы (а их были тысячи) оказались мирными горожанами, женщинами и детьми.

Тем временем Кортес разгромил намеревавшегося лишить его власти испанского военачальника и вернулся в столицу. Там он обнаружил, что Альварадо и его люди скрываются в бывшем дворце Мотекусомы, который вовсю осаждают разъяренные учиненной во время праздника резней ацтеки. Поняв, что имеющимися силами ему столицу не удержать, Кортес вывел своих людей из города. И вот как раз во время их отступления, прозванного впоследствии La Noche Triste, Ночь Печали, Альварадо совершил свой знаменитый подвиг, стяжав новую славу.

Испанцы отступали по насыпным дамбам, ведущим через озеро в город. Насыпь, по которой отходил Альварадо, была перерезана каналом, слишком широким, чтобы его можно было перепрыгнуть. Ацтеки напирали, наводить мостки было некогда; испанцы, пытаясь преодолеть канал вплавь, бросались в воду, а сам Альварадо прикрывал отход. И вот, когда его гибель казалась уже неминуемой, он, отягощенный стальными латами, развернулся, подбежал к каналу, уперся копьем в спину упавшего в воду, тонущего воина и, использовав оружие как опорный шест, перелетел на другую сторону!

Я много раз слышал эту удивительную историю, но лишь теперь вдруг понял, что Педро де Альварадо и есть тот самый могучий, неодолимый враг, который не давал мне покоя, преследуя меня в повторявшемся видении моей собственной смерти.

А поняв это, понял и другое: я не могу больше лежать на земле и дрожать, словно испуганный ребенок, ибо мне суждено сразиться с самим Рыжим Громилой. Перехватив покрепче копье, я вскочил на ноги и, как это заведено у благородных воителей – Ягуаров, издал громкий рык, дабы подкрепить свои силы мощью грозного божества джунглей.

Несмотря на шум уже разыгравшегося вокруг нас сражения, Альварадо услышал мой клич, развернулся в седле и, увидев меня, пришпорил своего могучего боевого скакуна, воздел меч и громогласно издал свой боевой клич: «Сантьяго!»

Я видел со стороны свою смерть.

Видение моего собственного окровавленного безжизненного тела, так долго преследовавшее меня по ночам, воплотилось в реальность, когда на меня устремился громадный конь, несший на своей спине самого могучего воина Сего Мира. Мое деревянное копье, пусть и с острым как бритва обсидиановым наконечником, не могло пробить ни толстую стеганую попону, ни тем более сталь испанских доспехов. Восседавший верхом враг казался непобедимым, и одолеть его можно было, лишь сбросив с коня.

Ну не странно ли – чтобы добиться этого, я использовал прием, похожий на тот, к какому прибегнул сам Альварадо во время своего знаменитого прыжка: упал на колени, бросившись прямо под конские копыта, и выставил перед собой копье, уперев древко в землю.

Со стороны это выглядело так, словно конь на всем скаку налетел на здоровенный валун. Страшный толчок – и я увидел, как огромное животное валится на меня. Мне казалось, будто лошадь падает, словно срубленное дерево: сначала медленно, потом набирая скорость, и я успел заметить ярость и изумление на лице Альварадо, выброшенного толчком из седла и полетевшего головой вперед на каменистую землю. А потом огромный боевой конь обрушился на меня. Кости мои треснули, грудь сдавило, дыхание прервалось, и свет померк...

2

Чиуауа, 1811 год

¡Ay de mí! Боже мой!

Весь дрожащий, мокрый от пота, я вырвался из кошмарного сна, соскочил с топчана и оказался нетвердо (ибо у меня подгибались колени и бешено колотилось сердце) стоящим на каменном полу темницы.

Через некоторое время до меня дошло, что это был все тот же страшный сон о воине-ацтеке, сон, казавшийся видением моей собственной смерти. Он преследовал меня с детства, но почему – так и оставалось загадкой. Впрочем, некоторые утверждают, будто мне на роду написано закончить свои дни на виселице, и хотя мне не раз удавалось избегать этой страшной участи, вполне возможно, что насильственная смерть – не просто видение из ночного кошмара, а суровая неизбежность, обусловленная всей моей жизнью, о которой я и собираюсь вам поведать.

Во внутреннем дворе, за стеной моей темницы, громыхнули мушкеты расстрельной команды. Я доковылял до крепкой дощатой двери, хорошенько ее пнул и заорал в «иудин глазок»:

– Эй, сabrones! Тащите сюда мой завтрак, cabrones!

Таким образом я издевался над своими тюремщиками. Cabron буквально означает «козел», однако этим словом принято также называть мужчину, позволяющего другим прелюбодействовать со своей женой. Трудно придумать что-то более оскорбительное для мужского достоинства, не правда ли?

Я пнул дверь еще раз, хотя, честно говоря, есть мне совершенно не хотелось, особенно после залпа, прозвучавшего на тюремном дворе, как раз возле моей камеры, и напомнившего о том, что и меня самого ждет та же неотвратимая участь. Пройдет совсем немного времени, и я исполню chilena de muerte, чарующий танец смерти, только вот мои быстрые па и взмахи платка будут предназначаться для палачей, а не для прелестной сеньориты.

В «иудин глазок» заглянул угрюмый стражник.

– Эй ты, заткнись, или тебе придется завтракать mierda, дерьмом!

– Сам заткнись, сеньор Козел. Тащи сюда миску carne, мяса, и кувшин вина, а не то твоя жена познакомится с силой чресел настоящего мужчины, прежде чем я сожгу твою casa, жалкую лачугу, и сведу со двора твою лошадь.

Он удалился, исходя злобой, а я вернулся на свое ложе из соломы. В камере витал застарелый запах кислятины, словно монахи, жившие здесь в те времена, когда обитель еще не превратили в тюрьму, а кельи – в казематы, только и делали, что кувшин за кувшином глушили кислое вино.

* * *

Как и главный город всей колонии Мехико, или «May-hekô», как произносят на свой лад испанцы, Чиуауа находится на плоской равнине, почти полностью замкнутой в кольцо гор. В нескольких неделях пути от северной границы провинции лежит ее столица, официально именуемая Сан-Фелипе-де-Реал-де-Чиуауа, но более известная всем как Госпожа Пустыни.

Здешнее плато поднимается над уровнем моря почти на милю, а потому, в отличие от влажной зеленой долины Мехико, почва тут каменистая и сухая, с редкими пятнами жесткой бурой травы, а вершины горного массива Сьерра-Мадре венчают снежные шапки. На науатль, языке ацтеков, Чиуауа означает «сухое, песчаное место». Это и впрямь сухой, песчаный ров, настоящая яма со змеями, во всяком случае, для того, кто обречен там умереть.

Из внутреннего двора сквозь зарешеченное окошко донеслись стоны и плач, заставившие меня зажать уши руками. Я не хотел слышать, как рыдает мужчина.

Снова громыхнул гулкий залп, и я непроизвольно вздрогнул, как вздрагивал всякий раз, когда пули ударялись о каменную стену за моей спиной. Сквозь окошко потянуло едким пороховым дымом. Подпрыгнув, я ухватился за прутья оконной решетки и заорал:

– ¡Cabrones!

Эти козлы никогда не услышат жалкий скулеж дона Хуана де Завала. Я ни за что не посрамлю свою ацтекскую кровь проявлением трусости, когда придет мой черед встать перед шеренгой мушкетов. Я умру как благородный воитель из сообщества Ягуара, достойно встречающий так называемую цветочную смерть. Они не дождутся, чтобы я хныкал или молил о пощаде.

Я снова сел и вытер пот с лица грязным рукавом своей рубашки. Изматывающая августовская жара пробиралась в мою камеру через все то же оконце, которое впускало внутрь ужас и смерть с внутреннего двора.

Интересно, кто только что умер по другую сторону стены? Возможно, то был отважный compañero, один из тех, с кем я бок о бок скакал в бой... Ведь люди поднимались по всей стране и прибывали нам на подмогу: сначала сотнями, затем тысячами и, наконец, десятками тысяч. Индейцы вновь становились воинами и сражались, как некогда их предки ацтеки.

Мы разожгли в этом мире пламя.

Закрыв глаза, я уронил голову на руки и прислушался к топоту очередного расстрельного взвода, выходящего на огневую позицию.

Я повидал войну на двух континентах, был свидетелем того, как самые обычные люди в порыве необычайной страсти бесстрашно подставляли грудь смертоносному мушкетному огню, слышал сотрясавший землю под ногами и возвещавший погибель пушечный гром, видел солнце, потемневшее от клубов дыма и черного пороха... Мне доводилось, раненому, лежать на полях алой смерти.

Слишком много боли. Слишком много смерти.

Грохот мушкетных выстрелов снова оторвал меня от воспоминаний, и я вернулся к окошку.

– Цельтесь получше, когда я встану перед вами, ублюдки! Думаете, я боюсь? Да плевать я хотел на смерть!

Конечно, ни один человек в здравом уме не желает себе смерти, однако я готов расстаться с этой жизнью, зная, что мое имя и мои дела не умрут вместе со мной, но будут греметь в веках. Люди станут слагать песни о моих последних часах. Женщины, оплакивая меня, будут сокрушаться, сколь несправедлива была судьба, обрушившая на меня столько невзгод, и восхвалять неудержимую смелость, с которой я тысячу раз вступал в рукопашную, mano a mano, схватку со Смертью, рассказывая, как я неизменно плевал в глаза этой Старухе с Косой, никогда не ведая страха. «Дон Хуан де Завала был mucho hombre, настоящий мужчина!» – воскликнут они, утирая с глаз слепящие их слезы.

Конечно, не исключено, что никаких песен обо мне не сложат и никто слез по мне проливать не станет, но ведь можно человеку помечтать об этом на пороге смерти? Тем паче, что я и есть истинный mucho hombre. Ни один мужчина в Новой Испании лучше меня не держится в седле, не владеет клинком, не сшибает ястреба на лету одним-единственным пистолетным выстрелом и не удовлетворяет тайную печаль женщины. Никакой другой муж, как объявил во всеуслышание сам вице-король, не совершил больше преступлений против Бога, короля и церкви.

Скоро, уже совсем скоро ко мне пришлют священника, чтобы я исповедовался и очистил перед смертью свою душу. И полагаю, на это уйдет немало времени. Ведь я столько всего повидал, оставил свой след во многих местах, участвовал в войнах на двух континентах и любил многих женщин.

Одно лишь только перечисление этих прегрешений наверняка займет бессчетные часы. И не в первый раз священник дарует прощение моей почерневшей от грехов душе, в то время как палач уже будет готовить свои орудия. Другое дело, что эти люди вообще ошибаются, воображая, будто у меня есть душа, которую можно спасти или погубить. Я ведь закоренелый грешник, рожденный с петлей на шее и ногами на крышке готового открыться люка на помосте виселицы.

Но если даже допустить, будто у меня есть душа, то самое темное пятно на ней так и сгниет в этой богом забытой камере, бывшей келье давно умершего пропойцы монаха. Ведь пленившим меня врагам так и не удалось вырвать у меня мою тайну: тут оказались бессильны и дотошные допросы, и гневные постановления судей, и ужасающие орудия пыток. Ничто не смогло развязать мой язык, и никто не знает о том, что проклятые тюремные стены мешают мне свершить мщение над одним из исчадий ада, порождением самого дьявола. И именно незавершенность этого дела, а отнюдь не мысль о пулях, что вскоре пробьют мое сердце, переполняет его яростным отчаянием.

Невзирая на все мои преступления, я человек чести. Я сроду не крал у бедных, ни разу не брал женщину против ее воли и никогда не убивал безоружного. Я был гачупино, тем, кого простые люди называют «носителем шпор», но в отличие от своих собратьев никогда не опробовал эти шпоры на тех, кто слабее меня. Я жил, руководствуясь кодексом кабальеро, следуя заветам мужества и рыцарской чести. А еще я был благородным воителем ацтекского народа, таким же рыцарем, следующим тем же принципам отваги, долга и чести, что и кабальеро. А ведь оба этих кодекса не позволяют сойти в могилу, не смыв пятно со своей репутации.

И потому я уверен: прежде чем пробьет мой час, кто-то, пусть и не я, воздаст по заслугам человеку, чье предательство погубило меня и моих боевых товарищей. И когда это свершится, я с радостью встану перед мушкетами расстрельного взвода и, может быть, даже поймаю пули зубами и выплюну их.

Но вы наверняка спросите: каким образом дон Хуан де Завала – благородный кабальеро, дуэлянт и повеса, снискавший славу как на ристалищах, так и в будуарах дам, – оказался, словно дикий зверь, засажен за решетку, брошен в сырую темницу, где теперь дожидается, когда забьет барабан и расстрельная команда, печатая шаг, выйдет на позицию? Как случилось, что человек, столь исполненный страстей и вожделеющий жизни во всех ее проявлениях, на весь мир прославленный негодяй и злодей, выступил плечом к плечу со священником, мечтавшим принести всем людям свободу? Как вышло, что его окровавленная шпага вступила в бой под сенью священного креста? Почему вдруг кабальеро стал благородным воителем-ацтеком?

По правде говоря – хотя некоторые возразят, что как раз правды-то я частенько чурался, – тогда, как добрый падре оплакивает поражение народа, мои сожаления имеют куда более приземленную, плотскую природу. Чего мне будет недоставать, так это возможности, лежа в постели, любоваться колышущейся во сне обнаженной женской грудью, смаковать хорошую гаванскую сигару и отменный херес, мчаться во весь опор на резвом скакуне, чувствуя на лице свежий ветер... Да, мне много чего будет недоставать.

Но довольно... оставим сожаления для старух, тем паче что мне вскоре предстоит расстаться также и с тем, о чем уж точно не может быть никаких сожалений, – с преследовавшим меня всю жизнь в ночных кошмарах видением собственной смерти. Спору нет, умирать радости мало, и, хоть этого и не минуешь, одного раза более чем достаточно. А уж переживать свою кончину ночь за ночью тысячи раз подряд – это кара, достойная самого дьявола.

Признавайтесь, хотите знать, как сельский священник сделался пламенным революционером и талантливым военачальником? Хотите, подобно духовнику в исповедальне, выслушать повествование о моих прегрешениях? О мужчинах, которых я отправил на тот свет, о женщинах, которых я любил, о богатствах, которые я добыл... и украл?

Это будет долгая история; она перенесет нас из этой колонии под названием Новая Испания в древние города и на поля сражений могучих ацтеков, за море в Европу, где вели войны армии Наполеона, и снова сюда, на эту щедро политую кровью землю...

Ну что ж, читатель, будьте моим исповедником. Преклоните ухо, и мой рассказ уведет вас в дивные места, о которых вы никогда не слышали, познакомит с красавицами и сокровищами, о каких вы даже не мечтали, ибо я обнажу перед вами свою душу и раскрою тайны, неведомые никому по сию сторону могилы.

Итак, пред вами правдивая исповедь благородного воителя из сообщества Ягуара, кабальеро и авантюриста дона Хуана де Завала.

СЫН ШЛЮХИ

3

Гуанахуато, Новая Испания, 1808 год

Когда мне было двадцать пять лет, меня интересовали лишь породистые лошади, смертоносные клинки, красотки в надушенных нижних юбках и изысканный бренди. Незадолго до того памятного вечера, с которого и начинается наша история, я поссорился с дядей. Поскольку он управлял моими делами, я подозревал, что это повлечет за собой некоторые осложнения, однако, готовясь в тот вечер отойти ко сну, даже и представить себе не мог, что капризная Фортуна, богиня, что вращает Колесо Судьбы, определяя нашу участь, собирается кардинальным образом изменить ту жизнь, которую я вел доселе.

Caballos y mujeres, pistolas y espadas – лошади и женщины, пистолеты и шпаги – вот единственное, что имело тогда значение для молодого кабальеро вроде меня. В отличие от священников и ученых предметом моей гордости являлись не знания, почерпнутые из книг, но виртуозное умение держать в узде и объезжать как норовистых скакунов, так и столь же норовистых красавиц.

В былые времена странствующие рыцари сражались на турнирах и устраивали поединки, дабы стяжать славу и добиться любви прекрасных дам. Прошли века, копья и латы уступили место мушкетам и пушкам, однако, как и прежде, настоящий мужчина завоевывал уважение собратьев и восхищение женщин, демонстрируя свои умения наездника и бойца. Человека, способного на полном скаку сбить выстрелом летящую птицу и не дрогнуть перед рогами el toro, разъяренного быка, именовали el hombrón, то есть истинный муж, способный как защитить честь женщины, так и увлажнить сладостный сад между ее ног.

Хотя детство мое прошло в Новой Испании, я не был уроженцем этой колонии. Я появился на свет в Барселоне, этой жемчужине Каталонии на извечно цветущем Средиземноморье, неподалеку от величественных Пиренеев и французской границы.

Моя родословная уходит корнями глубоко в прошлое Испании. Предки отца жили не только в Каталонии, но и в Арагоне, что на севере, в то время как моя мать происходила из старинного рода в Ронда, городке на юге Андалусии. Во времена римлян он был известен под названием Асинипо, затем являлся мавританской крепостью, а в 1485 году его завоевали их католические величества Фердинанд и Изабелла.

Поскольку я родился на земле Испании, то считался гачупино: эта привилегия была дарована мне, несмотря на то что я вырос и был воспитан в колонии. Чистокровные испанцы, родившиеся в колонии, именовались креолами, и даже те из них, чьи предки происходили из знатнейших родов Испании, все равно считались стоящими ниже гачупинос. Парадокс, но даже самый бедный погонщик мулов, появившийся на свет в Мадриде или Севилье, пусть даже его и привезли в колонии еще писклявым младенцем, считал, что на общественной лестнице он стоит выше богатого креола, владеющего серебряными рудниками и разъезжающего в роскошной карете с фамильными гербами на дверцах.

Ни один кабальеро не чувствовал себя увереннее, чем я. Причиной тому была не только чистая, не запятнанная рождением в колонии кровь, но и мое умение обращаться с лошадьми, смелость в отношениях с женщинами, а также воистину смертоносное владение пистолетом и шпагой. Ведь именно этим я славился по всему Бахио, богатому краю скотоводческих гасиенд и серебряных рудников, что раскинулся к северо-западу от столицы.

А презрение, которое я питал к романам и стихам, к книгочеям, ученым и священникам, лишь усиливало мою славу. Если мне когда и случалось прикоснуться пером к бумаге, то лишь затем, чтобы отправить управляющему моей находившейся в дне пути от Гуанахуато гасиендой очередные указания относительно лошадей.

В отличие от явных способностей бретера и волокиты таланта к управлению имением или ведению торговли у меня не было ни малейшего, и потому все свои дела я полностью перепоручил дядюшке Бруто. Сам же вспоминал о деньгах, лишь когда посылал ему, годами высмеивавшему меня как транжиру, свои счета – за седла, пистолеты, клинки, сбруи, бренди и услуги шлюх из борделей.

Дядюшка Бруто, младший брат моего отца, управлял моим хозяйством с тех пор, как я, еще младенцем, лишился обоих родителей, однако особой любви или каких-либо родственных чувств, хоть он и являлся самым близким моим родичем, между нами не было. По правде сказать, единственной страстью этого замкнутого, неразговорчивого человека были песо – мои песо, потому что дядюшка не имел собственного состояния, – и неудивительно, что к моему мотовству он относился с тем же презрением, что и я к его скаредности.

Мой отец переселился в колонии после того, как приобрел у короны монополию на продажу используемого при добыче серебра и золота (для отделения драгоценного металла от грязи и шлаков) жидкого минерала, известного как mercurium, или ртуть. Занятие это, почти столь же доходное, как и сама добыча драгоценных металлов, было, однако, менее рискованным, чем аренда рудников, которые имели обыкновение иссякать.

Заведя промысел в Гуанахуато, отец вернулся в Испанию за мной и моей матерью, а заодно прихватил с собой в колонии и дядюшку Бруто. Высадившись в Веракрусе, мы двинулись через жаркие прибрежные болота, известные как рассадник желтой лихорадки, именовавшейся в здешних краях vomito negro, «черной рвотой». Эту заразу мои родители и подхватили, отчего вскоре скончались.

А вот я уцелел: дядюшка всячески заботился обо мне, нанял кормилицу-индианку и благополучно доставил в Гуанахуато. Так и получилось, что в возрасте всего одного года я унаследовал промысел своего отца, хотя фактически, конечно, всеми делами вот уже более двадцати лет подряд заправлял дядюшка Бруто. Монополия на продажу ртути сделала меня весьма богатым молодым кабальеро.

Но насколько богатым? Именно этот вопрос и не давал мне заснуть в тот памятный вечер. Накануне я спросил Бруто о размере своего состояния, и он так разворчался, словно я не имел права этим поинтересоваться.

– Зачем тебе это знать? – бурчал дядюшка. – Небось хочешь купить еще одно седло? Или еще одного породистого жеребца?

На самом деле мой интерес был куда более возвышенным: мне вдруг захотелось обзавестись благородным титулом. Приятно ведь слышать, как тебе говорят: «Buenos días, добрый день, сеньор граф» или «Buenos tardes, добрый вечер, сеньор маркиз».

Но, прошу заметить, это желание диктовалось отнюдь не тщеславием, а сердечной привязанностью. Титул был нужен мне для того, чтобы завоевать сердце одной из первейших красавиц Гуанахуато (а тогда мне казалось, что и всего мира).

Как и я сам, пленившая меня Изабелла родилась в Испании, то есть принадлежала к гачупинос, но родители привезли дочь сюда, когда ей не исполнилось еще и пяти лет. Мне она была дороже луны и солнца, стоила, на мой взгляд, больше всех песо в христианском мире и, в чем я не сомневался, любила меня столь же страстно и самозабвенно. Трудность заключалась в другом: родители девушки считали, что красота Изабеллы достойна самого пышного обрамления, и она непременно должна выйти замуж за титулованную особу.

Меня просто изводила мысль о вопиющей несправедливости: почему я, при всех своих достоинствах и богатстве, не имею права на столь желанный для Изабеллы и ее семьи герб? Отпрыски титулованных особ получали гербы при рождении, а ведь наличие титула вовсе не обязательно сопрягалось с благородством и древностью рода. В Новой Испании было полным-полно так называемых серебряных дворян – бывших погонщиков мулов, старателей и ростовщиков, разбогатевших на разработке рудных жил или удачно ссудивших деньгами какое-нибудь успешное предприятие. И уж если они разжились титулами, то столь блестящий кабальеро, как я, тем паче того заслуживал.

Так, живший здесь, в Гуанахуато, сеньор Антонио Обрегон, первый граф де Валенсиана, открыл богатейшие в мире залежи серебра, фантастически разбогател и купил себе у короля титул. И не он один. Граф де Валенсиана, маркиз де Виванко, граф де Регла и маркиз де Гуадиана были лишь немногими из многих, получивших высокие титулы в обмен на щедрые вклады в королевскую казну. Вот, например, Педро де Террерос, бывший погонщик мулов, всерьез говорил королю, что если его католическое величество приедет в Новую Испанию, то во время долгого путешествия из Веракруса в Мехико его конь никогда не коснется земли, но будет гарцевать на серебряных слитках, которыми он, Террерос, вымостит всю дорогу. А титул графа этот выскочка получил, пожертвовав короне два военных корабля (один из которых был оснащен ста двадцатью пушками) и «ссудив» лично монарху пятьсот тысяч песо.

Хотя у меня титула не было, но шанс обрести его, похоже, имелся. Ведь среди сорока жителей Новой Испании, получивших высокие титулы, были даже люди с индейской кровью; правда, последние утверждали, будто являются потомками конкистадоров и женщин из ацтекского правящего дома. Так, граф дель Валле де Орисаба заявлял, что якобы происходит от самого Мотекусомы.

Сколько может стоить титул, я, разумеется, не знал, но полагал, что этот товар нынче доступен, ибо королевскую сокровищницу изрядно опустошили шедшие в Европе войны. Начало им положил корсиканский выскочка Наполеон, вздернувший Испанию на дыбу пуще святой инквизиции. Не успел наш военный флот оправиться после поражения, нанесенного нам и нашим союзникам французам в битве при Трафальгаре (англичане тогда отправили на дно морское большую часть союзного флота), как Испания и Франция ввязались в очередную бойню. Королю нужны были пули и хлеб для солдат, а поскольку и то и другое требовало dinero, денег, то ослу было понятно: королевская казна нынче пуста.

– Разве сейчас не подходящее время, чтобы купить мне титул? – спросил я дядюшку. – Король наверняка готов продать его, не скупясь. Неужели ты не хочешь видеть меня удачно женатым? Изабелла ведь родилась в Испании.

– Ее отец торгует зерном, – процедил сквозь зубы Бруто. – А в Испании он был даже не торговцем, а служил писцом у торговца.

Я придержал язык и не стал напоминать Бруто о том, что в Испании, прежде чем мой отец перевез его за море, он и сам занимался чем-то вроде этого.

– Изабелла – самая красивая женщина в городе, завидная супруга для герцога.

– Изабелла – пустоголовая кокетка. И не будь ты таким глупцом...

Тут дядюшка спохватился, заметив в моих глазах ярость. И правильно сделал: еще одно оскорбление моей возлюбленной, и я вонзил бы в Бруто свой клинок, вскрыл, как ацтекские жрецы в старину, его грудь и вырвал у этого старого скряги сердце. Он это понял по выражению моего лица и отступил на шаг, глаза его испуганно расширились.

Я сдержал свою ярость, но погрозил дяде кулаком:

– Отныне я сам буду управлять своим состоянием. И я куплю себе титул...

Сделав это заявление, я выскочил из дома и, как бывало частенько, отправился в таверну, где мы с друзьями играли вечерами в карты, пили вино и вовсю развлекались с местными шлюхами.

В тот вечер я много пил, а пуще того поносил дядюшку, не позволявшего мне тратить мои – заметьте, мои, а не его! – деньги так, как мне заблагорассудится. Однако, когда я вернулся домой, Хосе, личный слуга Бруто, принес мне кубок отменного бренди, который дядюшка держал для личных нужд. Бруто никогда прежде не угощал никого этим прекрасным напитком, из чего я заключил, что он искренне стремится к примирению.

– Ваш дядюшка просит вас принять этот бренди в знак его любви к вам, – сказал Хосе.

Настроения мириться у меня не было, но когда Хосе ушел, я, уставившись на кубок, пришел к выводу, что этого все равно не избежать. Даже будучи пьяным, я осознавал, что ничего не смыслю в торговле ртутью и еще меньше – в управлении финансами. Лучшим, что можно было предпринять в моем положении, это купить титул, жениться на Изабелле и вернуть Бруто бразды правления.

Хосе был призван обратно.

– Поблагодари дядюшку за бренди. И отнеси ему это. – Я вручил слуге тот же самый кубок, сделав вид, что в нем вино из моих собственных запасов. – Скажи, что я прошу его выпить, как и я, до дна, в знак нашей взаимной любви и родственной приязни.

Хосе отбыл, а я лег в постель, все еще возбужденный произошедшей ссорой. Подобное случалось нечасто, ибо хотя мы с Бруто и придерживались разных взглядов на жизнь, однако жили каждый сам по себе, почти без столкновений. Дядюшку интересовали бухгалтерские книги и песо, а меня – клинки и пистолеты, лошади и шлюхи. Наши пути пересекались редко, разве что иногда он укорял меня за транжирство.

Спору нет, тут сказывалось и то, что я был одиночкой по натуре, но едва ли одно это может объяснить отсутствие между нами малейшего намека на теплые родственные чувства. Более того, со стороны дядюшки я порой ощущал подспудную неприязнь. Он тщательно скрывал ее, но как-то раз, я был тогда еще ребенком, она на меня выплеснулась. Случилось так, что, порезавшись до крови, я вбежал в дом, и дремавший в кресле Бруто спросонья злобно заорал: «Убирайся отсюда, сын puta!»

Назвать меня сыном шлюхи значило оскорбить не только меня и мою мать, но и покойного отца, который, будь он жив, отомстил бы за это обидчику клинком. Но дело было не в одних лишь оскорбительных словах: я почувствовал ненависть в сердце Бруто. В чем ее причина, так и осталось для меня неизвестным. Я замкнулся в себе и за помощью к дядюшке больше не обращался.

Следующая серьезная размолвка у нас возникла, когда мне исполнилось четырнадцать лет и он послал меня учиться на священника. Это надо же такое придумать: дон Хуан де Завала – священник!

Кроме тех, кто сознательно избирал служение Господу, услышав Его зов, на духовную стезю ступали младшие отпрыски состоятельных семей: это позволяло обеспечить им положение и карьеру, не дробя фамильное наследство. Но если бы вдруг я, бывший не только первенцем, но еще и единственным прямым наследником, принял сан, достояние рода Завала уплыло бы из моих рук и не досталось бы моим потомкам. Совершить столь решительный шаг мог лишь тот, кто ощущал неодолимое стремление послужить Всевышнему. Собственно говоря, я и сам был не прочь послужить Ему: сидя в седле, держа поводья в зубах, дымящийся пистолет в одной руке и клинок из толедской стали в другой, я бы с радостью навеки спровадил врагов Божьих в геенну огненную. Но вот молитвенник, кадило и чаша для подаяния явно предназначались не для меня. Кончилось тем, что префект семинарии выставил меня взашей за то, что я отдубасил семинариста, который обозвал меня содомитом: я живописал этому недоумку, как мне посчастливилось лишить девственности одну смазливую служаночку. Бледный, словно отбеленная простыня, этот трусливый юнец помчался прямиком к префекту с доносом, а когда почтенный начальник вознамерился меня выпороть, я выхватил кинжал из толедской стали и пригрозил оскопить его, как вола, если он только посмеет осквернить мою спину прикосновением розог.

Я добросовестно ходил на исповедь после каждого прегрешения, искренне раскаивался, бросал песеты в церковную кружку и жертвовал кошельки с золотом священнику, повторял «Аве Мария» столько раз, сколько назначал исповедник, получал, как положено, отпущение и, очистив, таким образом, душу, считал, что могу преспокойно грешить дальше. В конце концов меня отослали домой. Бруто выказал разочарование, но больше попыток оскопить меня таким манером не предпринимал.

Но, как говорится, нет худа без добра. Во время недолгого пребывания в семинарии раскрылись мои природные способности к изучению языков. И латынь, язык священников, и французский, язык культуры, я усвоил без малейшего труда, просто на слух. Точно так же, как еще раньше, в детстве, тоже на слух научился у пастухов на гасиенде языку ацтеков.

Я долго думал про дядюшку, Изабеллу и титул, а когда наконец задремал, то услышал, что в доме поднялся шум. Я выбрался из постели, вышел в коридор и увидел уже поминавшегося Хосе, выходившего из спальни моего дяди с ночным горшком.

– Что случилось? – спросил я.

– У вашего дяди нехорошо с желудком. Его рвет.

– Может, послать за доктором?

– Я предлагал, но он не хочет.

Ну что ж, решил я, дядюшке виднее: раз не хочет послать за лекарем, значит, не так уже ему и плохо. К тому же я очень обиделся на Бруто за то, что он непочтительно отозвался о моей возлюбленной Изабелле, и всерьез предположил, что, возможно, его покарал Господь. Я вернулся в постель и заснул, но той ночью меня вновь мучил кошмар, преследовавший еще с детства. В каждом из этих страшных снов я был не испанским кабальеро, а ацтекским воином, который сражался – и погибал – в кровавой битве.

Несколько лет назад, выпивая в компании пастухов у себя на гасиенде, я в шутку спросил о своих снах индейскую колдунью, и та, представьте, сказала, что это никакие не сны, а видения, посылаемые духами ацтекских воинов, которые погибли в сражениях с испанцами. Откровенно говоря, поначалу я поверил старухе, но поскольку со временем сны стали являться все реже, а потом и вовсе прекратились, приписал их более естественной причине – сильному впечатлению, которое произвели на меня в детстве многочисленные рассказы о войнах между испанцами и ацтеками.

Правда, в последнее время ночные кошмары вернулись, причем они стали еще более устрашающими, чем прежде. В эту ночь я увидел себя в Миктлане, так ацтеки называют царство мертвых, где их души, прежде чем сгинуть, обретя окончательное упокоение, должны пройти через суровые испытания в девяти преисподних.

¡Аy de mí! Меня словно толкнули в бок, и я проснулся: весь взмокший от пота, дрожа от страха, еще слыша, как рычат у моих ног своры адских псов, которые, как предупреждал духовник, однажды загонят мою почерневшую от грехов душу в вечное пламя ада. Я даже почувствовал, как языки этого пламени опаляют мою плоть. Пытаясь вернуться в сон, я метался и ворочался, но никак не мог отделаться от мыслей о страшном лае, рычании и щелкающих челюстях адских чудовищ.

Утром я встал с постели, надеясь, что адские псы остались под одеялом, но все равно чувствуя себя не в своей тарелке. Раздражения добавляло и то, что мой слуга Франсиско не только не спешил ко мне с чашкой сдобренного чили, травами и пряностями какао, но и не вынес мой ночной горшок. Я нашел этого бездельника на кухне, он стоял на полу на коленях рядом с пастухом Пабло, и оба были поглощены тем, что бросали медные монетки в глиняную плошку на другом конце комнаты.

Увидев меня, индеец принялся извиняться, отговариваясь тем, будто не знал, что я уже проснулся. Этот малый был донельзя ленив, да и вместо мозгов у него была маисовая каша, хотя его соплеменники-ацтеки, как известно, славятся своим трудолюбием.

Выходя из кухни, я приметил новую служаночку и задержался, чтобы как следует ее рассмотреть. Как и мои приятели гачупинос, я находил молоденьких индианок весьма соблазнительными, податливыми и восхитительно сладострастными.

Мне рассказывали, что ацтекские женщины не особо жалуют мужчин собственной расы, поскольку те заставляют их работать в полях целые дни напролет, даже когда они в тягости. А по вечерам, пока мужья развлекаются в компании приятелей и шлюх, индианкам приходится до поздней ночи хлопотать у печи, чтобы встретить супруга горячим ужином, да еще и напечь тортилий и прочего на завтрак, на следующий день. Мой духовник так и вовсе рассказывал, будто жизнь индейских женщин настолько тяжела, что иные из них убивают новорожденных дочерей, дабы избавить малюток от подобной участи.

Индианка смущенно и робко глянула на меня, и я нашел ее хорошенькой, а зная, что она не замужем, взял на заметку ее точеную фигурку. Но разумеется, на потом – сейчас мне предстояла встреча и paseo, прогулка, с Изабеллой.

В моей голове роились планы, как заполучить титул и Изабеллу. Однако от судьбы не уйдешь. Никто из нас не в силах встать на пути у скакуна, на котором она несется галопом, и остановить его. Все знают, сколь капризна и своенравна эта дама. Мы можем протестовать и бороться, пытаясь подчинить ее своей воле, но на самом деле это она, сеньора Фортуна, правит рулем и парусом, направляя корабли наших жизней в отчаянном плавании по бурному морю случайностей.

И все-таки я даже и не предполагал, что эта puta, эта коварная шлюха, уронит чашу весов и внезапно спустит на меня целую свору адских псов, ошалевших от жажды крови и завывающих от злобы.

4

У себя в комнате я умылся и обтерся губкой, после чего Франсиско помог мне облачиться в мой лучший наряд для верховой езды. На голове у меня красовалась черная широкополая шляпа с низкой плоской тульей, причем и поля, и тулья были обшиты затейливым золотым и серебряным кружевом. Я облачился в белоснежную шелковую рубашку с высоким воротом и короткую черную куртку с серебряным галуном. Кожаные чехлы, надеваемые поверх брюк для верховой езды, украшали дюжины серебряных звезд. Сапоги местного, колониального пошива, были наивысшего качества, я вообще носил лишь самую лучшую обувь. Изящно скроенные, из тонко выделанной кожи цвета корицы, с изысканным тисненым узором, они представляли собой настоящий шедевр: наверняка сапожники-индейцы трудились над такой парой не одну неделю. С моих плеч свисал, придерживаемый серебряной цепочкой и обшитый серебряным кружевом, плащ цвета воронова крыла.

Я был высокого мнения о собственной внешности, хотя Изабелла находила, что по сравнению с ее алебастровой кожей моя слишком уж смуглая, да и мои карие глаза не производят впечатления рядом с ее изумрудными очами. Кроме того, на моем лице запечатлелись следы детских шалостей: в возрасте семи лет я свалился с лошади и сломал себе нос, а когда мне было одиннадцать, вздумал, играя в матадора, бодаться с быком, о каковой забаве напоминали шрамы, навсегда оставшиеся на моем лбу. Волосы у меня были угольно-черные, густые, а длинные бакенбарды почти достигали подбородка. В детстве наши vaqueros, пастухи, из-за моей внешности прозвали меня El Azteca Chico, Маленьким Ацтеком.

– Ты не красавец, – сказала мне Изабелла при первом знакомстве; это было вскоре после того, как в прошлом году ее семья переехала сюда из Гвадалахары. – Не знай я, что ты родился в Испании, я приняла бы тебя за l épero, «прокаженного»!

Услышав, как красавица сравнила меня с уличным сбродом, отребьем колоний, ее подружки покатились со смеху, повизгивая на поросячий манер. Любой мужчина, дерзнувший отпустить подобную шуточку, непременно отведал бы моего клинка, но под взглядом Изабеллы я смущался и таял, словно робкий мальчишка.

Я вышел из дома во внутренний дворик, где меня уже дожидался, держа наготове оседланную лошадь, Пабло. Разумеется, я проверил длину стремян и подпругу, и, разумеется, все, как всегда, было подогнано как следует.

Пабло, мой личный конюх, был лучшим vaquero с моей гасиенды и большую часть времени проводил со мной в городе, помогая обучать и тренировать моих лошадей. Он был метисом, то есть полукровкой, более смуглым, чем европейцы, но не настолько, чтобы уподобиться чистокровному ацтеку. Мне, впрочем, было безразлично, какой он крови. Да хоть бы у него были когти и хвост: какая разница, если никто лучше не присмотрит за моими драгоценными лошадьми!

Пабло оседлал моего любимого жеребца Урагана: на свидания с Изабеллой я предпочитал ездить именно на нем. Его бывший хозяин утверждал, что Ураган – прямой потомок одного из тех шестнадцати легендарных коней Кортеса, которые позволили Завоевателю и его людям покорить державу ацтеков и создать на ее месте новую страну. Это, конечно, очень лестно, но, с другой стороны, чуть ли не каждый торговец лошадьми в Новой Испании уверял, будто именно его кони являются потомками той священной породы.

Мой Ураган был по-настоящему вороным, черным как смоль, с синеватым отливом: его лоснящаяся шерсть сверкала в лучах полуденного солнца, а сбруя была изукрашена еще затейливее и богаче, чем мой наряд кабальеро. На отделку искусно сработанного эбенового седла с дорогими стременами из кожи и широкой черной лукой пошло столько серебра, сколько не побывало бы в руках пеона за всю его жизнь. Дополнял конское убранство нагрудник из плотной, с замысловатым тиснением, черной кожи. Это украшение назвали «щитом Кортеса» в память о тех временах, когда боевых скакунов приходилось прикрывать от стрел и копий ацтеков.

Разумеется, эта парадная сбруя украшала Урагана, когда я наведывался на нем в город, особенно на свидания с Изабеллой. Выезжая на llano, равнину, на охоту, мы оба, и я, и жеребец, выглядели куда скромнее, ограничиваясь лишь самым необходимым.

Прежде чем вскочить в седло, я подождал, пока Пабло опустится на корточки и прикрепит к моим сапогам чеканные, отполированные до зеркального блеска, серебряные шпоры со сработанными в Чиуауа трехдюймовыми колесиками – шпоры, воистину достойные гачупино.

Уздечку Пабло завязал узлом на луке седла. По традиции она была не длинной, но с мощными удилами и крепкой, так, чтобы, если понадобится, можно было остановить коня на всем скаку. Правда, с Ураганом это в любом случае было не просто: он вполне оправдывал свое имя.

В это время из дома вышел, а точнее, вылетел и понесся к воротам так, будто за ним гналась одна из тех собак, что норовили ухватить меня за пятки во сне, дядюшкин слуга.

– Хосе! Как там мой дядя? – окликнул я его.

Он бросил на меня странный взгляд, словно я был незнакомцем, а не одним из его хозяев, и исчез за воротами. Вот ведь дурень, а? Впрочем, разобраться со слугой я решил потом. Конечно, за непочтительность следует его наказать, но, с другой стороны, мне ли не знать, каким самодуром может быть дядюшка. Небось приказал Хосе мчаться по его поручению сломя голову, да еще и пригрозил поркой: чего-чего, а уж тумаков бедному парню доставалось больше, чем любому другому слуге. Правда, ответить мне Хосе все равно мог, это его надолго не задержало бы, и спускать такую дерзость я не намерен. В любом случае, его выходка еще пуще омрачила начавшееся как-то не так утро.

Выехав за ворота нашей усадьбы, я поспешил на paseo к прелестной Изабелле, но отъехал не так уж далеко, когда ко мне привязался мерзкий lépero, из тех отвратительных типов, которые вечно клянчат деньги на дешевую выпивку, не чураясь и воровства. Léperos (что буквально означает «прокаженные») представляли собой настоящие отбросы общества, ибо все человеческое в себе утопили в пульке, вонючем индейском пиве, которое варят из агавы, похожего на кактус растения.

– Сеньор! Подайте! Подайте на пропитание!

Lépero ухватился грязной рукой за отполированную и украшенную серебром седельную накладку моего коня и, естественно, получил по руке хлыстом. Он моментально отпрянул к стене, но свое мерзкое дело уже сделал – запачкал мне седло. В гневе я снова поднял хлыст, но тут неожиданно послышался чей-то встревоженный голос:

– Стой!

Позади меня остановился открытый экипаж. Человек, который выкрикнул команду, – священник – спрыгнул и устремился ко мне, придерживая полы своего одеяния, чтобы не споткнуться на бегу.

– Сеньор! Оставьте этого человека в покое!

– Человека? Где вы тут видите человека, падре? Léperos – животные, а этот вдобавок грязной ручищей схватился за мое седло.

Пока я все это говорил, lépero удрал, так и не отведав больше хлыста и оставив меня наедине с хмурым священником. Я рассмотрел его повнимательнее: без шляпы, лет пятидесяти (о возрасте служителя церкви можно было судить по венчику седых волос, окружавших его тонзуру, как венец римского императора).

– Неужели ты способен убить создание Божие из-за грязного пятна на твоем серебре? – спросил он.

В ответ я насмешливо ухмыльнулся.

– Конечно нет. Я бы просто отсек оскорбившую меня руку.

– Господь все слышит, молодой кабальеро.

– Тогда передай Ему, чтобы не разрешал всякой уличной швали касаться моего коня.

Я мог бы сказать этому священнику, что вовсе не собирался наносить серьезное увечье жалкому lépero – кодекс, по которому я жил, не дозволял мне причинять вред тому, кто не может ответить, – но я был не в том настроении, чтобы выслушивать нотации.

Только развернув коня, чтобы объехать священника, я заметил, что в экипаже находится молодая девушка.

– Buenos días, добрый день, дон Хуан.

Уже пришпорив Урагана, чтобы умчаться, я все же ответил:

– Buenos días, сеньорита, – и ускакал рысью настолько быстро, насколько дозволяли правила учтивости.

¡Аy de mí! Ну не зря же я проснулся сегодня утром, полный дурных предчувствий! Они, увы, уже начали оправдываться. Это была не кто иная, как Ракель Монтес, молодая особа, которую я всеми силами старался избегать. Священник, защищавший léperos, наверняка решил, будто у меня нет совести, но, по правде говоря, я ускакал от Ракель, потому что я очень сентиментальный hombre.

В общем... не то чтобы сентиментальный, но я не лишен сострадания, по крайней мере, по отношению к женщинам. Может быть, потому что меня растила череда кормилиц, а не родная мать, я часто ловил себя на мысли, что иметь дело с мужчинами мне несравненно легче, чем с женщинами. Стоило вооруженному кабальеро задеть меня, и я тут же первым обнажал шпагу, но вот как обращаться с дамами (за исключением того, чтобы ублажать их тем инструментом, которым от природы обладает мужчина), я не имел ни малейшего представления.

Вот и от Ракель я сейчас предпочел ускакать, потому как под ее взглядом, взглядом раненой голубки, сник, хотя, казалось бы, с чего мне было робеть? Ну да, конечно, вышло так, что я лишил ее девственности. Положа руку на сердце, причины быть недовольной мною у Ракель были, и весьма существенные, но ведь сам-то я ни в чем не виноват... Ну почти не виноват.

В колонии, как и в самой Испании, браки между людьми из высшего общества представляют собой, в сущности, сделки, при заключении которых учитываются приданое невесты и перспективы жениха на получение фамильного наследства. Разумеется, значение при этом имеют не только величина состояния, но и положение, которое жених и невеста занимают в обществе.

Когда-то мы с Ракель были помолвлены. Да-да, я был обручен с ней, несмотря на то что она была полукровкой-метиской.

Отец Ракель родился в Испании и происходил из почтенной старинной семьи, жившей в Толедо, городе на реке Тахо, неподалеку от Мадрида. Издревле, еще со времен Юлия Цезаря, Толедо славился своими несравненными клинками, и, кстати, именно в семье потомственных оружейников и родился отец моей невесты. Будучи младшим сыном, он отправился искать счастье в колонии и вскоре поверг в ужас всю свою родню, женившись на юной привлекательной ацтекской девушке.

Вот бедолага! Мало того что он взял в жены носительницу чужой крови, так еще и бесприданницу. Можно представить себе, как была шокирована его семья. Этот глупец женился по любви, хотя без труда мог бы обзавестись супругой из семьи гачупино или богатых креолов, а прелестную индианку просто оставить себе в качестве любовницы.

В колонии отец Ракель занялся продажей шпаг и кинжалов, изготовляемых в семейной мастерской, и хотя, как мне говорили, ему недоставало столь необходимых всякому настоящему купцу качеств, как скопидомство и беспощадная алчность, тем не менее капризная сеньора Фортуна ему почему-то благоволила. Вышло так, что, ссудив денег удачливым старателям, он стал совладельцем небольшого, но доходного рудника. Ну а подкрепив нежданно свалившимися деньгами связи, имевшиеся у его семьи в Испании, отец Ракель смог обзавестись и более доходным делом, получив лицензию на добычу и продажу ртути.

Sí, да, ту самую королевскую лицензию, которая была также основой и моего собственного состояния. Монопольное право на торговлю ртутью принадлежало королю, но казна этим не занималась, предпочитая продавать лицензии частным лицам. Более двух десятилетий Бруто являлся в Гуанахуато монополистом, но потом мы неожиданно столкнулись с угрозой лишиться своего исключительного положения.

– Плохи наши дела, – объяснял мне Бруто, – королевские агенты могут стравить нас друг с другом, заставив начать войну торгов: они набьют кошельки, а мы в результате полностью разоримся.

Под «войной торгов» мой дядя имел в виду вовсе не открытый аукцион, а тайное соревнование в даче взяток, mordida, или «кусков», которые перепадали сидевшим на хлебных местах чиновникам короны. Однако хитрец Бруто сумел избежать этой угрозы, договорившись о браке между семьями Монтес и Завала. Для общества эта помолвка казалась неслыханным скандалом – как может гачупино жениться на метиске? Однако финансовые соображения дядюшка явно ставил выше престижа.

Когда он сообщил мне об этом, я тоже поначалу испытал потрясение, настоящий шок. В то время Изабелла еще не переехала в Гуанахуато – она прибыла на следующий год, – так что дело тут было вовсе не в том, что меня хотели разлучить с любимой. Сердце мое тогда было еще свободно, но тем не менее меня охватила безумная ярость. Я почувствовал себя настолько оскорбленным, что даже спросил дядю, долго ли он рассчитывает прожить после того, как я перережу ему горло кинжалом.

Откровенно говоря, злость моя объяснялась не только смешанной кровью Ракель, но и тем, что в моих глазах она не выглядела такой уж красавицей. Правда, согласно весьма распространенному среди мужчин колонии мнению, женщины смешанной крови, то есть испанско-индейского происхождения, отличались прелестью и грацией, но я Ракель таковой не находил и видеть ее своей женой не желал.

Однако едва я начал было возражать дяде Бруто, как он мигом осадил меня.

– Ты ведь, кажется, любишь прекрасных лошадей? – спросил меня дядя. – Породистых коней, которым позавидовал бы и герцог? Самые лучшие, роскошные наряды? Игру в карты, дорогие вина, заморские сигары? Я уж не говорю про шлюх, с которыми ты и твои приятели проводите чуть ли не каждую ночь! Скажи мне откровенно, muchacho, мальчик мой, неужели ты и вправду предпочел бы стать погонщиком мулов? А ведь если лицензию отдадут отцу Ракель, тебе только и останется, что ковыряться в навозе!

Аy de mí! Конечно, подобное падение было для меня немыслимо, так что пришлось согласиться. Ну а раз уж я согласился, то решил узнать свою будущую жену получше, хотя при браке по сговору желание узнать невесту поближе до брачной ночи могло быть истолковано как весьма неблагоразумный шаг.

Надо отдать должное Ракель: хотя она и не обладала теми достоинствами, которые я ценил, однако была одаренной девушкой, на мой взгляд, даже слишком одаренной и образованной, ибо была обучена не только вести домашнее хозяйство и угождать мужу. Она изучала литературу, искусства и науку: знала математику, музыку, историю и даже философию. Короче говоря, все то, что я от души презирал.

– Я не мыслю себя без книг и сама пишу стихи, – заявила мне Ракель, когда во время моего первого визита мы с ней гуляли в саду. – Я прочитала сочинения сестры Хуаны, Кальдерона, Моратина и Данте, изучала Ювенала и Тацита. Я играю на пианино и переписываюсь с мадам де Сталь, которая живет в Париже, прочитала эссе Мэри Уолстонкрафт «Защита прав женщин»: она доказывает, что существующая система образования намеренно делает нас беспомощными и неспособными. А еще я...

– ¡Ay María! – Я перекрестился.

Девушка уставилась на меня с открытым ртом.

– Зачем вы это сделали?

– Что именно?

– Вы осенили себя крестным знамением и произнесли имя Пресвятой Девы.

– Конечно. Я всегда обращаюсь к защите Небес, когда повеет серой и адом.

– Так вот вы какого обо мне мнения. Решили, будто я дьявольское отродье?

– Упаси бог, сеньорита. Вы лишь заблудшая овечка, но тот, кто позволил вам забить свою девичью головку подобным еретическим вздором, уж он-то истинный пособник дьявола.

Я и раньше слышал, что ее отец был более чем снисходителен к своей дочери, но сейчас был поражен тем, какой урон способна нанести подобная вседозволенность уму бедной девушки.

– Неужели вы думаете, что если у женщины есть мозги и она использует их на что-то, помимо ведения домашнего хозяйства и детей, она демон?

– Не демон, сеньорита, но, используя разум не по назначению, женщина неминуемо наносит ему урон. – Я погрозил ей пальцем. – Это не только мое мнение: все мужчины разделяют его. Музыка, философия, стишки – эта премудрость для священников и ученых, а женщинам думать о таких вещах незачем, да и вредно.

Всем известно, что женский ум не способен постичь что-либо выходящее за пределы интересов семьи и домашнего хозяйства. Как и пеоны, женщины обладают ограниченным интеллектом. Конечно, они не estúpidоs, не тупицы, просто им не дано разбираться в делах, действительно важных, – в политике, например, торговле или породистых лошадях.

– Женщинам следует читать книги и изучать мир, – сказала Ракель.

– Место женщины на кухне и в постели мужчины.

Она бросила на меня взгляд, исполненный гневной решительности.

– Мне жаль, сеньор, если вы считаете, что я буду вам неподходящей женой.

И она вышла с таким оскорбленным и негодующим видом, что мне даже пришлось идти следом и пускать в ход свои чары, чтобы загладить обиду. Из двух зол следует выбирать меньшее: лучше уж иметь дело с начитанной женой, чем выгребать навоз.

Так или иначе, размолвка при первом знакомстве не помешала мне ухаживать за Ракель как положено: я подарил нареченной золотое ожерелье с жемчугом, стоял под ее балконом субботними вечерами и распевал любовные серенады под гитару, а разговоров о книгах и всяческих премудростях мы избегали. Втайне я опасался того, что вред, причиненный ее нежному уму этими горами слов и идей, уже непоправим. Сумею ли я исправить положение? Сможет ли она исполнять свои обязанности жены?

Я обсуждал эти опасения со своими собутыльниками и приятелями – compañeros, и все мы сошлись на том, что главный виновник всех бед Ракель – ее отец. Слабак и глупец, он сам помешался на книжках и дочь свою испортил. Когда в доме аж больше сотни томов, у кого угодно ум за разум зайдет.

Несколько щеголей с paseo нанесли еще один удар по моему самолюбию, когда стали высмеивать Ракель за то, как она порой ездит верхом. Вообще-то женщины, как известно, ездят на caballos, лошадях, верхом, но самым нелепым манером, в так называемом женском, или боковом, седле, приспособлении смехотворном и неуклюжем. Некоторые даже позволяют себе выезжать таким образом на paseo. Бывало, что мужья, vaqueros или владельцы небольших ранчо, катали своих жен на лошадях или мулах, ведя животных под уздцы, но с Ракель дело обстояло иначе: она ездила на лошади как мужчина – у нее на сей случай имелись особые юбки-брюки, и верхние и нижние. ¡Dios mío! Боже мой, похоже, весь город смеялся надо мной.

Правда, стоило мне направить Урагана в сторону злопыхателей, как насмешки стихали: все светские сплетники знали, что я в отличие от них не просто ловелас из светских салонов и задевший мое достоинство будет иметь со мной дело на поле чести. А это не шутки, потому что свои большие шпоры я носил не только по праву рождения, но и потому, что великолепно держался в седле, правил конем, стрелял на всем скаку, – словом, превосходил в этом самых лучших vaqueros со своей гасиенды. Я на всем скаку, рывком за хвост, валил с ног быка, и все эти напыщенные павлины с paseo были прекрасно осведомлены о моих способностях. Меня могли за это не любить, но уважать приходилось.

Однако поведение Ракель было столь скандальным, что заткнуть рты всем сплетникам оказалось не под силу даже мне. Я посоветовался с друзьями, теми, с кем вместе бражничал и развлекался со шлюхами, и мы пришли к выводу, что моей невесте нужна сильная рука. Будет лучше, если она еще до свадьбы поймет, что я ее господин и повелитель.

Поразмыслив над этим советом, я решил соблазнить Ракель, чтобы выяснить, насколько образование повредило моей невесте и сумеет ли она исполнять самые важные супружеские обязанности. План этот, однако, был сопряжен с риском, ведь если Ракель забеременеет, разразится скандал и мы оба потеряем лицо. Впрочем, всякий ловкий кабальеро владеет искусством прерывать совокупление; если помните, за этот самый грех Господь покарал Онана. Если бы я оставил свое семя в лоне шлюхи или служанки, беременность обошлась бы без последствий. Закон игнорирует отпрысков подобных случайных связей, не предоставляет им никаких привилегий или прав. Однако женщина из общества – это совсем другое дело: опозорить ее значит навлечь на себя гнев Господа, не говоря уж о заряженных пистолетах ее родичей-мужчин и неизбежном финансовом возмещении.

Пусть Ракель и была метиской, ее отец оставался гачупино, к тому же богатым и влиятельным. В таких семьях девичья невинность ценится весьма дорого, причем не только как добродетель, но и как товар, позволяющий заключить выгодный брак. Стало быть, виновный в порче товара должен возместить ущерб.

Конечно, от мужчины никто целомудрия не требует: то, что он волен совокупляться за пределами брачного ложа, представляется само собой разумеющимся. Господь, в несказанной мудрости своей, одарил мужчину неуемной тягой к женской плоти, а стало быть, и правом удовлетворять свое желание.

¡Аy de mí! По правде говоря, намерение согрешить с esposa, нареченной, никак нельзя было считать мудрым, но мои разум и тело не всегда повиновались общественным установлениям.

Однажды вечером, после ужина, я уговорил Ракель прогуляться со мной в их семейном саду. Я был в веселом настроении, мой желудок был полон чудесным пивом и еще более славным вином. Вечер выдался мягкий, даже теплый, и воздух благоухал розами. Единственной помехой моему плану была пожилая тетушка, которая сопровождала нас во время прогулки, поскольку молодой девушке из хорошей семьи даже для прогулки в ее собственном саду необходима дуэнья. Наконец тетушка устало присела на каменную скамью и закрыла глаза.

– Бедняжка, она старенькая и притомилась, – промолвила Ракель заботливым тоном.

Грудь пожилой женщины ритмично поднималась и опадала в равномерном ритме.

– Она выпила слишком много вина.

Я бесцеремонно привлек девушку к себе и обнял ее, готовый поцеловать.

– Нас могут увидеть.

– Поблизости нет никого, кроме твоей тетушки. Посмотри: старушка крепко спит, – прошептал я. – Пойдем со мной. Я хочу тебе кое-что показать, – пробормотал я дрожащим от желания голосом и, схватив девушку за руку, потащил к кустам.

– Хуан, что в тебя вселилось? Вино лишило тебя рассудка.

– Думаешь, я не заметил, как ты смотрела на меня сегодня вечером! – выдохнул я, повалив Ракель на землю и наваливаясь сверху.

– Ты потрясающий мужчина.

Когда я поцеловал ее в губы, она не только не отстранилась, но и вернула мне поцелуй с такой страстью, что это, как и выпитое вино, еще пуще разожгло мой пыл.

– Я вижу в твоих глазах желание, – сказал я ей.

– Я хочу, чтобы мой муж был доволен.

По правде говоря, я уставился на Ракель в удивлении.

– Но... – пролепетала она и запнулась, донельзя смущенная.

– Что не так?

– Мне столь многому надо научиться, – нерешительно призналась Ракель. – Как доставлять тебе удовольствие, как... угодить... тебе...

Я не смог удержаться от смеха.

– Отлично, я научу тебя. Дай мне руку. – Чувствуя, как во мне разгорается жар любви, я направил ее руку к моему паху. – Коснись этого.

Ракель огляделась по сторонам и на секунду заколебалась.

– Он твердый... И становится все больше... – смущенно лепетала она.

Моя гордость от этих слов поднялась так же высоко, как и garrancha в моих штанах от ее возбуждающего прикосновения.

Само собой, что в порыве вожделения я бормотал все, что в такой ситуации испокон веку говорят женщинам все мужчины: клялся в вечной любви и верности до гробовой доски, нерушимой отныне и навеки. Я обещал лелеять ее, пока солнце не ослепнет, выгорев до самого нутра, пока не опустеет Земля и не погаснут сами звезды. Я клялся, что нашу близость благословит сам Бог... ведь я, в конце концов, ее жених, а значит, перед Ним и людьми почти муж. Мы ведь скоро поженимся, так чего нам ждать? Бормоча все это, я, направляемый вожделением, неуклонно двигался к цели. Расстегнул хлопковую блузку Ракель и покрыл жаркими поцелуями груди, сбросил с себя сапоги и штаны, разобрался с ворохом ее нижних юбок, стянул с нее нижнее белье, умело развел ей ноги и наконец ввел свой возбужденный ствол в ее нежное, девственное лоно. Ракель тихонько вскрикнула – отчасти от боли, отчасти от наслаждения, – потом издала вздох, еще один, я расслышал слово да, едва различимое за ее вздохами, и снова да. В то же самое время она обвила бедрами мои ноги, сжав и удерживая меня, а потом вцепилась изо всех сил. Что же до меня, то я уподобился дикому жеребцу равнин, которого в его бешеной скачке погонял сам El Diablo. Все глубже, все сильнее и дальше – я проникал в нее, сливался с нею, в самозабвении увлекая и ее, и себя в безумный водоворот бури и пламени, самого опаляющего, самого жаркого, самого неистового, огня из огней, подобного которому не сыщешь и в жаркой сердцевине солнца.

Наконец, изойдя полностью, я не без нежности воззрился на свою невесту. Ее глаза были закрыты, лицо ничего не выражало, но я чувствовал дрожь ее тела при малейшем моем прикосновении, а на щеках Ракель виднелись струйки слез. Но вот были то слезы боли или счастья – этого я не знал.

* * *

Увы, я совершил тогда ужасную ошибку, ошибку, которая поначалу была подобна оползню, но вскоре превратилась в лавину. После того как я овладел Ракель, в ней произошла перемена. Она стала смотреть на меня глазами голубки. ¡Ay de mí! Она влюбилась в меня. Ей было всего шестнадцать лет, и она впервые была близка с мужчиной. Шестнадцатилетние девушки вообще влюбчивы и склонны идеализировать первое чувство, но мне и невдомек было, как усугубляют все это прочитанные Ракель и захватившие ее ум и сердце стихи и пьесы. Мне, конечно, это льстило, хотя, признаться, я предпочитаю, чтобы женщины относились ко мне иначе... ну как putas из борделя. А такая любовь смущала меня, хотя мы и были помолвлены.

А потом ее мир рухнул – по колонии прошел слух, что отец Ракель происходит из семьи сonversos, обращенных. Слово это восходит к временам Фердинанда и Изабеллы и означает едва ли не худшую разновидность нечистой крови. После того как мавры потерпели поражение на Иберийском полуострове, а победоносные державы Кастилия и Арагон объединились в Испанское королевство, испанская церковь и корона предоставили маврам и евреям выбор – принять христианство или покинуть страну, потеряв все свое имущество. Тех, кто согласился креститься, называли conversоs, «обращенные». Этим людям разрешили остаться, но участь их была незавидной. Многих из них и их потомков инквизиция подвергла преследованиям, утверждая, будто они стали христианами только для виду, на деле же продолжают исповедовать прежнюю веру и исполнять втайне ее обряды. Бывало, конечно, и такое, но зачастую доносчики просто зарились на имущество обращенных.

Эх, по правде говоря, это я сейчас во всем этом разбираюсь, а в ту пору мне не было до таких, ломавших чьи-то судьбы вещей никакого дела. Красавицы в надушенных нижних юбках, карты, бренди и пистолеты, лошади и проститутки – вот что занимало меня в то время, являясь, в сущности, моей религией. Все эти удовольствия, однако, требовали mucho dinero, то есть много денег, что и было единственной причиной моего интереса к Ракель.

Когда «свидетели» поклялись, что ее дед в Испании был converso, этот слух разнесся по Гуанахуато со скоростью лесного пожара. Казна отозвала у отца Ракель лицензию на торговлю ртутью в Новой Испании, да и торговле клинками из толедской и дамасской стали, на которой он заработал состояние, был нанесен серьезный ущерб. Покупатели отвернулись от него, вдруг вспомнив, что такие клинки выковываются неверными, чуть ли не в адском пламени. Ракель перестала считаться завидной невестой, за ней уже не могли дать хорошего приданого, а поскольку ее отец оказался человеком чести, то согласился с тем, что, раз обстоятельства изменились, наша помолвка должна быть разорвана.

Между тем переменчивая шлюха Судьба продолжала вращать свое колесо, одаряя несчастное семейство новыми невзгодами. Беда не приходит одна: на их серебряном руднике случился пожар, а потом еще и наводнение.

Вскоре после этого отец Ракель без приглашения заявился в наш дом и, дрожа от ярости, со слезами на глазах, обвинил моего дядю в клевете и распространении порочащих слухов.

– Или ты считаешь, будто я не такой же белый, как ты и твой племянничек? – помню, выкрикнул он.

Разгорелся спор, в ходе которого я помалкивал. Креолы и гачупинос то и дело поднимали вопрос о «белизне», но всегда лишь чисто риторически. Об этом заговаривали те, кто чувствовал, что к ним относятся с презрением, словно к пеонам, и на самом деле речь шла в таких случаях вовсе не о цвете кожи, а о чистоте крови.

Однако затем отец Ракель обвинил моего дядю в том, что это он устроил пожар на руднике – подозрение, которое, кстати, зародилось и у меня самого. Но похоже, выкрикивая все это, наш незваный гость порядком перенервничал. Уж не знаю, то ли его подвело сердце, то ли случился удар, но только этот крепкий и нестарый еще мужчина вдруг рухнул, как подрубленный дуб, и затих. Сняв дверь с петель, мы бережно положили на нее отца Ракель, как на носилки, и слуги понесли его по улице домой. Он умер несколько дней спустя, так и не придя в сознание.

Жизнь Ракель, разом лишившейся и отца, и состояния, разительно переменилась. Поскольку содержать особняк им со скорбящей матерью было не по карману, они перебрались в маленький домик, оставив только одну служанку. Ну и в довершение всего Ракель уже не была девственницей.

Угораздило же меня соблазнить ее! Вот теперь и приходится прятать глаза от взгляда, вопрошающего, куда же подевались все мои клятвы и заверения в вечной преданности. Да пропади оно пропадом, не мог же я знать, как все обернется. Тогда я и вправду думал, что имею дело со своей будущей женой... Да и вообще, приличная девушка должна сопротивляться, даже если на ее честь покушается жених.

Правда, в остальном все обернулось к лучшему, по крайней мере для меня. Вскоре приехала Изабелла, мой ангел, и как только я ее увидел, то понял, сразу понял – она должна стать моей.

Однако печальные глаза Ракель продолжали преследовать меня, не давая покоя. ¡Dios es Dios! Как Бог свят, женщин у меня было множество, особливо всяческих распутниц, но ни у одной из них не было таких молчаливо страдающих глаз.

И этот ее взгляд будет преследовать меня до гробовой доски.

5

Я ехал на Урагане по узким людным улицам, направляясь к paseo, прогулочной аллее, что располагалась в парке на городской окраине. Как и в двух знаменитых парках Мехико, столицы Новой Испании (они назывались Аламеда и Пасео-де-Букарели), на променаде в Гуанахуато вовсю красовались богатые молоденькие сеньориты в роскошных экипажах и кабальеро верхом на породистых лошадях. Обычно я направлялся туда во второй половине дня, чтобы показать себя и своего великолепного коня перед светскими дамами и девицами, которые, прикрываясь китайскими шелковыми веерами, кокетливо хихикали в окошках карет, оценивая мужскую стать кабальеро.

Несмотря на вполне приличные размеры Гуанахуато, просторный парк с променадом никак не мог располагаться в его центре, ибо в отличие от столицы наш город стоял не на равнине, а у схождения трех ущелий в гористой местности, на высоте семи тысяч футов: не забывайте, что здесь находились рудники.

Поскольку в сезон дождей наш город основательно заливало потоками с более высоких склонов, индейцы прозвали его «Лягушатником»: дескать, раздолье в таком месте одним только лягушкам.

Продуваемые ветрами узкие улочки Гуанахуато зачастую представляли собой взбиравшиеся по склонам лестницы, состоявшие из грубых каменных ступеней. Правда, на ровном месте эти так называемые callejones, проулки, переходили в настоящие улицы, обрамленные великолепными зданиями из камня, добытого в окрестных cantera, каменоломнях.

Гуанахуато славился по всей Новой Испании своей величественной La Valenciana, Валенсийской церковью. Алтарь и кафедру храма украшала искуснейшая резьба, однако главной достопримечательностью города считался вовсе не собор, а нечто сугубо мирское. Я имею в виду прославленную Veta Madre, «Материнскую жилу»: так назывались богатейшие залежи серебра в Новой Испании, а может быть, и во всем мире.

Уступавший по численности жителей одной только столице, наш город, вместе с окрестностями и прилежащими рудниками, мог похвастаться населением в семьдесят с лишним тысяч человек. По богатству и значимости Гуанахуато занимал третье место среди городов обеих Америк и уступал лишь Мехико и Гаване. Даже Нью-Йорк – этот огромный город в той стране, что лежит к северо-востоку и еще во времена моего детства объявила о своей независимости от Британии, – не мог сравниться с тремя великими городами испанской колониальной империи.

Гуанахуато представлял собой центр провинции, богатой не только находившимися в основном на северо-западе копями, но и пастбищами, где пасся многочисленный скот, тучными нивами, процветающими гасиендами и изысканными храмами в стиле барокко. Пусть край наш и не лежал в долине Мешико, но все же примыкал к ней, составляя часть обширного пространства, именовавшегося Мексиканским плато. Сама же Новая Испания простиралась от Панамского перешейка далеко на север, до земель Калифорния и Новая Мексика, с их бесплодными, засушливыми пустынями.

Всего в колонии проживало около шести миллионов человек, причем большая часть их была сосредоточена на центральном плато. Мне говорили, будто бы все население территории, известной как Соединенные Штаты (единственной независимой страны обеих Америк), уступало бы населению Новой Испании, если бы северяне не привезли из Африки миллион черных рабов.

Что же за люди проживали в Новой Испании? Примерно половина из них – около трех миллионов – являлись чистокровными индейцами, представителями народов, которые в куда большем количестве, нежели сейчас, населяли эту землю до случившегося почти три века назад вторжения Кортеса.

Метисов – потомков индейцев и испанцев – было примерно вдвое меньше; мулатов, то есть тех, среди чьих предков были африканцы, еще меньше; а небольшое количество chinos, желтокожих выходцев из той таинственной страны за Тихим океаном, которую называли Катай, можно было не принимать в расчет. Зато креолов – чистокровных, но родившихся в колонии испанцев – насчитывалось около миллиона, и большая часть рудников, гасиенд и торговых предприятий принадлежала именно им.

Гачупинос, в числе которых по воле Божьей и прихоти переменчивой сеньоры Фортуны выпало оказаться и мне, являлись хотя и самой малочисленной, однако наиболее влиятельной общественной группой в Новой Испании. Да, нас насчитывалось всего тысяч десять, ничтожная доля от общей цифры в шесть миллионов, но именно нам Господь и корона покровительствовали в первую очередь. Нам принадлежали высшие посты в гражданском и военном управлении, мы занимали ключевые должности в судах, полиции, церкви и коммерции.

Гордые и алчные носители острых как бритва шпор, мы вонзали эти шпоры не только в бока ацтеков, метисов и им подобных – всех, кого огульно причисляли к пеонам. Доставалось и гордым креолам, которым оставалось лишь мечтать о тех днях, когда текущая в их жилах испанская кровь сделает их равными нам, гачупинос.

Чистота крови, limpieza de sangre, значила в колонии гораздо больше, чем деньги, ум, красота, манеры, успех у женщин или искусное владение оружием; именно она в первую очередь определяла положение человека в обществе. И в этом отношении мне повезло: моя кровь была pureza, то есть чистейшая. И если бы не это обстоятельство, мало что отличало бы меня от пеонов.

Считалось, что превосходство крови установлено самим Богом, дабы различать людей, даже обладающих одним цветом кожи и говорящих на одном языке. Vaquero с гасиенды может быть прекрасным наездником и бить влет птицу на полном скаку, обладать умением сладить с капризной красавицей и норовистой кобылицей, однако при всех своих достоинствах он – лишь пеон и никогда не сможет стать кабальеро. Ибо кабальеро, этот рыцарь Старого и Нового Света, должен иметь pureza de sangre, чистую испанскую кровь.

Чистота крови ценилась гораздо выше, чем богатство или принадлежность к старинному дворянскому роду. Эта традиция возникла и закрепилась за те столетия, на протяжении которых Иберийский полуостров являлся полем боя между христианами и неверными – то есть последователями Аллаха, которых мы именуем маврами. Соответственно, носители мавританской крови считались неполноценными в метрополии, так же как метисы в колониях. Даже цвет кожи был не столь важен, как pureza de sangre. Хотя испанцы и именовали себя белыми людьми, по-настоящему светлую кожу имели лишь очень немногие из них. Тысячелетиями Иберийский полуостров населяли представители самых разных народов, племен и культур, и потомки их имели множество оттенков цвета кожи и волос.

Однако если даже самый чистокровный испанец родился в колонии, это автоматически делало его человеком второго сорта. Климат в Новой Испании очень разнообразен: от пустынь на севере до джунглей на юге; однако по меркам метрополии он повсюду неблагоприятен, и потому считается, что родившиеся в таких условиях креолы непригодны для занятия высоких должностей, будь то управление государством, духовное или военное поприще.

Правда, некоторые креолы возмущенно заявляют, что якобы истинной причиной сосредоточения власти в крепко сжатом кулаке гачупинос является боязнь метрополии упустить контроль над колонией: ведь уроженцы Испании более тесно связаны с короной. Множество высокопоставленных гачупинос прибывают в колонии затем лишь, чтобы составить себе состояние, а потом возвращаются на родину. Духовная власть в этом смысле ведет себя так же, как и светская, – все высшие церковные посты сосредоточены в руках уроженцев Испании, и священников-креолов стараются к ним не допускать.

Чтобы понять, почему я по праву рождения принадлежу к тем, кого в просторечье называют гачупинос, вы должны узнать о Новой Испании чуточку больше. С тех пор как Кортес и его отряд из пяти или шести сотен бесстрашных авантюристов покорили могущественную империю Мотекусомы, последнего повелителя ацтеков, и оказались владыками тянувшихся на тысячи лиг индейских земель, с населением более двадцати пяти миллионов человек, прошло вот уже почти три столетия. Хотя теперь мы всех индейцев скопом называем ацтеками, только в центральном регионе нынешней Новой Испании в те годы, когда там появился Кортес, проживало свыше двух десятков крупных народов, а еще дальше на юг, там, где обитали загадочные майя и лежало богатое золотом царство инков, туземных племен насчитывалось еще больше. Захватив сокровища индейского правящего дома и знати, конкистадоры и испанские правители вскоре присвоили себе еще одно богатство этой земли – самих индейцев, заставляя их работать на себя и собирая с них дань в пользу новых хозяев.

Правда, подданных у этих новых правителей оказалось гораздо меньше, чем у былых туземных владык. Большую часть местного населения, причем всего за несколько десятилетий, выкосили завезенные завоевателями, неведомые доселе по сию сторону океана, а потому смертельные для туземцев болезни. Однако вскоре ценность колоний для короны увеличилась: в Новой Испании были обнаружены богатейшие залежи серебра, а кому охота упустить такое сокровище.

Так или иначе, в то время, с которого начинается мой рассказ, Испанская империя была самой большой на Земле: она раскинулась в обоих полушариях и занимала территорию столь обширную, что над ней никогда не заходило солнце. Ни британские колонии в Африке и Азии, ни безграничная Российская держава, что находится на севере Восточного полушария, не могли сравниться с ней по величине и могуществу.

Но все это история, представляющая интерес в основном для священников да ученых. Для меня же в те далекие годы важно было совсем иное. Богатство Новой Испании зиждилось на серебре, серебро добывалось с помощью ртути, а монополия на торговлю ртутью принадлежала мне. Стало быть, этот металл не только способствовал получению чистого серебра из горной породы, но мог также помочь мне обрести благородный титул, столь необходимый, чтобы добиться руки моей возлюбленной Изабеллы, без которой я не мыслил тогда своей жизни.

6

Что больше всего восхищает женщину в мужчине?

Доброта? Вряд ли! Эта черта скорее присуща служителям церкви. Богатство? Согласен, женщина может желать богатства, но состоятельный человек вряд ли вызовет у нее восхищение. Нет, больше всего ее привлекают мужественность и сила, способность превзойти других и в постели, и в седле, и, если потребуется, на поле брани. Зная это, я въехал на paseo с видом, преисполненным достоинства. Мое настроение передалось и Урагану: он гарцевал, фыркал и косил глазом на кобыл.

С некоторыми из встречных кабальеро я обменивался приветствиями, другим кивал, прочих же, памятуя о своем привилегированном положении, и вовсе оставлял без внимания. Большинство кабальеро разъезжали здесь вдвоем, втроем или маленькими группами, однако я предпочитал бывать на променаде один. По правде говоря, друзей у меня вообще было не так уж много, и хорошо знавшие меня люди считали, что при всем умении поддержать компанию я по натуре – одиночка.

Большинство ровесников казались мне глупцами, причем приятели, с которыми я частенько коротал время за карточным столом, не составляли исключения. Хотя дядюшка именовал их моими друзьями, amigos, они скорее являлись просто знакомыми. Разговоры с ними нагоняли на меня скуку, но не играть же в карты самому с собой, да и пить вино в одиночку тоже не станешь. Так или иначе, если не считать игры да попоек, я предпочитал общество Урагана, верхом на котором посещал самые отдаленные и глухие места. Изабелла говорила мне, что такими повадками я напоминаю ей ягуара, этого огромного кота джунглей, который тоже охотится в одиночку.

А вот и она, милостью Господней, самая красивая женщина Гуанахуато! Экипаж Изабеллы окружали кабальеро-креолы, все как один добивавшиеся ее внимания, но стоило мне, проигнорировав толпу обожателей, погарцевать на Урагане у ее кареты, как девушка со смехом помахала мне рукой. До чего же она была хороша – моя Изабелла, прекрасная, как богиня, облаченная в царственное, пурпурное, расшитое золотом одеяние. Ее брови были вычернены жженой пробкой, что придавало ей игривый вид, еще пуще будораживший мою почерневшую от грехов душу.

– А, дон Хуан, очень рада вас видеть. И как это только вас угораздило прервать свои утомительные скитания по буеракам и почтить нас своим присутствием здесь, на paseo, присоединившись к обществу других кабальеро?!

– Должен заметить, сеньорита, – ответил я нарочито громко, чтобы некоторые из помянутых молодых людей меня услышали, – вид и манеры иных здешних кабальеро убеждают меня в том, что я стократ прав, предпочитая общество лошадей.

Изабелла залилась тем звонким, мелодичным смехом, от которого таяло мое сердце. Вообще-то она не одобряла мою привычку в одиночку скитаться по глухомани и порой упрекала меня в том, что я столько времени уделяю лошадям и редко появляюсь в светском обществе. Особенно моей возлюбленной не нравилось, что я вожу компанию с vaqueros со своей гасиенды и предпочитаю охотиться с индейским луком. Признаться, я это занятие просто обожал, но от лука на руках оставались мозоли, и потому ладони у меня были не такими нежными, как у иных светских вертопрахов, обхаживавших Изабеллу. Сама же она очень любила прогулки в карете, всевозможные покупки, роскошные балы, флирт и танцы, то есть все то, что меня ничуть не привлекало.

Я ехал рядом с ее открытой коляской по огибавшей парк земляной дороге. Компаньонка Изабеллы, сидевшая с ней рядом, флиртовала с одним из всадников, а я тем временем тихонько беседовал со своей любимой.

– Вы говорили с дядей о приобретении титула? – спросила Изабелла, прикрыв рот шелковым веером.

– Да, в этом отношении все идет хорошо, – покривил я душой. – А что ваш отец, вы уже сообщили ему, что собираетесь выйти за меня замуж?

Ее веер затрепетал.

– Отец хочет, чтобы я вышла замуж за графа или маркиза.

– Тогда я куплю герцогский титул.

Ее смех снова зазвенел, как колокольчик. Герцогские титулы не продавались вообще. Можно было стать маркизом: он по рангу считался ниже герцога, но выше графа. Однако на самом деле важен был сам факт принадлежности к титулованному дворянству, а не то, какой именно у человека титул.

– Отец присмотрел мне в супруги одного маркиза. Но, Хуан, даже выйдя за него замуж, я вовсе не перестану благоволить вам.

Она одарила меня кокетливой улыбкой и с показной скромностью похлопала ресницами, после чего продолжила:

– Да, вы вполне можете остаться моим возлюбленным, если поклянетесь никогда не жениться и боготворить одну только меня.

Моя грудь выпятилась от мужского тщеславия.

– Сеньорита, вы никогда не выйдете замуж ни за кого, кроме меня, потому что я убью любого, кто попытается жениться на вас.

– Боюсь, сеньор, что в таком случае вы будете очень заняты, поскольку меня добиваются буквально все мужчины в Гуанахуато.

– Только слепой не пожелал бы вас.

Однако Изабелла прервала мои комплименты, указав на приближавшегося всадника:

– Если не ошибаюсь, это слуга, который ухаживает за вашими лошадьми?

И правда, Пабло, мой vaquero, спешил в нашу сторону на муле.

– Сеньор, ваш дядя очень болен.

7

А ведь недаром с самого утра меня одолевали дурные предчувствия!

К тому времени, когда я вернулся с Пабло домой, туда уже слетелась целая стая стервятников: все дальние родичи, понаехавшие в колонию из Испании и вечно выпрашивавшие подачки. Как и обычно, я не обратил на них внимания: мы росли и воспитывались порознь и ни с кем из них меня ничто не связывало.

Когда объявили о моем прибытии, из дядиной комнаты выглянул доктор. Он загородил дверь, не давая мне войти.

– Вам нечего там делать. Ваш дядя очень плох. Я сказал бы, он при смерти.

– Тем более я должен его увидеть.

Лекарь отвел глаза.

– Он не желает вас видеть.

– Но почему?

– Не знаю. И вообще, ваш дядюшка попросил, чтобы к нему привели его духовника.

Донельзя удивленный и смущенный, я отправился на конюшню проведать своих лошадей. Как странно: дядя Бруто умирает и не хочет видеть меня... Конечно, мы не были с ним особенно близки, но, кроме множества надоедливых попрошаек, столпившихся сейчас в прихожей, у меня не было в колонии других родственников. Неужели дядя так и покинет сей мир, не попрощавшись со мной?

Озадачивала и его внезапная хворь: насколько мне помнилось, Бруто всегда отличался отменным здоровьем, и недуги его сторонились. После прихода священника я снова поднялся на верхний этаж и стал дожидаться в комнате, смежной с его спальней. Вскоре священник вышел, но, вместо того чтобы рассказать, как обстоят дела, молча уставился на меня широко раскрытыми глазами, некоторое время постоял так с отвисшей челюстью и ушел. Уже из окна я увидел, как духовник дядюшки припустил по улице так, будто за ним по пятам гнались те адские псы, которые преследовали меня в ночных кошмарах. Интересно, и куда это его понесло? Разве долг священника заключается не в том, чтобы находиться у постели умирающего, напутствуя и утешая несчастного, пока тот не отдаст Богу душу?

Доктор выглянул было из спальни, но, увидев, что я сижу в прихожей, моментально нырнул назад, захлопнув за собой дверь.

Dios mío, да что же такое стряслось с миром? Неужто Земля перестала вращаться вокруг Солнца? Или небо готово обрушиться? В тот момент, пожалуй, ничто бы меня не удивило.

Прихватив кувшин вина, я снова спустился в конюшню, чтобы потолковать со своими лошадками. Когда Пабло сообщил мне, что прибыл алькальд, Луис де Вилль, я лишь недоуменно пожал плечами. То, что сам градоначальник поспешил к смертному одру моего дяди, было неожиданно, однако все, происходившее в тот день, противоречило логике.

Спустя несколько минут Пабло доложил мне о прибытии коррехидора.

Надо же, сначала градоначальник, потом главный чин юстиции! С чего бы это местным чиновникам торопиться к постели моего умирающего дядюшки? И уж тем более странно, что меня, единственного его родича, у которого он, между прочим, служил управляющим, туда не пускают. Между тем если и есть в этом доме действительно важная персона, так это я, Хуан де Завала, а вовсе не дядюшка Бруто. Его смерть не сулит городу особых перемен: умер один управляющий, найму другого.

Я решил напомнить этим невоспитанным глупцам, что они имеют дело не с мальчишкой, а с гачупино, причем с одним из богатейших людей в Гуанахуато.

Когда я вошел, вся эта компания – доктор, священник, градоначальник и коррехидор – толпилась в прихожей. Они словно по команде обернулись и уставились на меня, как мне показалось, с некоторым ужасом.

– Бруто де Завала мертв, – возгласил сеньор Луис де Вилль, наш алькальд. – И сейчас он пребывает в руках Всевышнего.

«Или El Diablo», – подумал я.

И тут алькальд вдруг схватил меня за руку и потащил из комнаты.

– Мне надо поговорить с вами наедине.

Я последовал за ним на кухню, где сеньор де Вилль уставился на меня так странно, словно увидел впервые.

– Хуан, я знаю вас с детства, – начал он.

– Верно, – согласился я.

– Так вот, перед кончиной Бруто пожелал поговорить со всеми нами и рассказал удивительные вещи.

– Вот как. Плохие новости? – осведомился я. – Надо думать, дядюшка признался, что дурно управлял моими делами. Насколько все плохо? Неужели я разорен?

– Нет... – Алькальд отвел глаза в сторону. – Тут совсем другое...

– Да в чем дело? Ну же, говорите!

– Вы не Хуан де Завала.

8

Это нелепое заявление поневоле вызвало у меня смех.

– Ну что ж, если я не Хуан де Завала, то и вы не дон Луис де Вилль, не алькальд Гуанахуато.

– Вы не понимаете! – Градоначальник чуть было не сорвался на крик. – Вы не тот, кем себя считаете!

Я покачал головой.

– Стало быть, вы утверждаете, что я – это уже и не я? Как вы себя чувствуете, сеньор алькальд?

– Нет, я не так объяснил. Вы – это, конечно, вы, но... вы не Завала. Бруто сперва признался в совершенном грехе священнику, а потом попросил нас выслушать его исповедь на смертном ложе.

– Что еще за исповедь?

– Более двадцати лет тому назад Антонио де Завала и его жена...

– Мои мать и отец, – вставил я.

– Брат Бруто и его невестка высадились в порту Веракрус вместе со своим маленьким сыном Хуаном. Бруто тоже их сопровождал. До Халапы они не добрались: все трое подхватили страшную болезнь – желтую лихорадку, именуемую в здешних краях vomito negro, и умерли.

– Мои родители действительно умерли. Но я, как видите, жив.

– Антонио де Завала, его жена Мария и маленький сын скончались.

– Что за вздор вы городите? Я сын Антонио и Марии. Вы хотите сказать, что у меня был брат?

– У них был только один ребенок: Хуан де Завала, который умер в возрасте одного года одновременно со своими родителями.

– Тогда кто же такой, по-вашему, я?

Мой собеседник ответил не сразу – он долго смотрел мне в глаза, а когда наконец заговорил, мне показалось, будто меня наотмашь ударили по лицу.

– Сын шлюхи.

9

Я бесцельно бродил по улицам Гуанахуато, даже не сознавая, куда меня ведут ноги. Близилась ночь. Я брел в тумане, и слова алькальда снова и снова звучали у меня в голове.

«Подменыш» – вот как он меня назвал.

Un niño cambiado por otro. Ребенок, которым подменили другого.

Как выяснилось, Бруто пересек океан не только ради удовольствия сопровождать брата и невестку, то есть тех мужчину и женщину, которых я всю жизнь считал своими родителями. Его привлекала лицензия, которую Антонио получил от короля: он рассчитывал, примазавшись к родичам, сколотить себе состояние.

Поэтому смерть брата и его семьи означала для Бруто крах всех его надежд: сам-то он не имел никаких прав на лицензию. Поэтому ловкач придумал выход: купил младенца примерно того же возраста, что и умерший годовалый Хуан, и выдал его за своего племянника.

Я не Хуан де Завала, сказал им Бруто, а всего-навсего отпрыск шлюхи.

Выходит, я никакой не гачупино – кабальеро, рожденный в Испании, благородный носитель шпор, а ацтек, жалкое отродье проститутки, еще худшая шваль, чем последний уличный lépero.

«Бруто не знал, к какому народу принадлежал твой отец», – так сказал мне алькальд.

Что за бессмыслица! Разумеется, я Хуан де Завала. Кем же я еще могу быть? Мало ли что скажет в бреду умирающий! Разве можно допустить, чтобы из-за этого человек перестал быть самим собой?!

– Это месть! – выкрикнул я в ночь.

Ну конечно, дядюшка все придумал. Иначе и быть не может. Бруто испугался, что я сам захочу управлять своим состоянием, а он останется не у дел.

Но почему власти приняли на веру ничем не подтвержденные слова Бруто? Увы, оказывается, у них нашлись и доказательства.

– Взгляни на этот портрет, если хочешь узнать правду, – заявил мне алькальд.

Бруто припрятал в своих покоях картину, написанную накануне отплытия Антонио, Марии и Хуана де Завала из Испании в Новый Свет. Так вот, у обоих братьев, Антонио и Бруто, были светлые волосы и глаза. У Марии же были зеленые глаза и золотистые локоны, как и у ребенка на портрете.

А ведь, как я уже упоминал, мои собственные глаза очень темные, да и волосы тоже. Я уж не говорю про свою смуглую кожу. Выходит, в детстве меня не зря называли Маленьким Ацтеком?

Когда я уходил в тот памятный день из дома, туда уже валом валили дальние родичи, те самые поганые прихлебатели, которых мы с Бруто просто на дух не переносили. И вот теперь эта стая крикливых стервятников слетелась, чтобы разделить между собой мое имущество, мой дом, мои деньги.

Собрав в узел одежду, я закинул его на спину и отправился на конюшню, чтобы велеть Пабло оседлать Урагана, но стервятники, призвав на помощь альгвазила, мигом выпроводили меня за ворота, даже не позволив забрать лошадь. Когда я повернулся, чтобы сказать им что-нибудь на прощание, ворота захлопнулись перед самым моим носом.

– Peon! – презрительно выкрикнул один из моих «кузенов» из-за закрытых створок.

Несколько часов тому назад за такие слова я выпотрошил бы его клинком, но сейчас был слишком потрясен и раздавлен, чтобы отстаивать свое право на pureza de sangre, настолько ошеломлен, что почти не осознавал, что происходит вокруг. Все это казалось кошмаром и полнейшей бессмыслицей. Ноги несли меня прочь от дома, мысли лихорадочно метались в голове, и я ничего не видел вокруг.

Если Бруто прав и я не Хуан де Завала, то как же тогда меня зовут? Неужели возможно, чтобы всего несколько слов отняли у меня имя и украли саму мою душу?!

Ну уж нет, так просто я сдаваться не собираюсь!

Стряхнув с себя мрачное уныние, я обнаружил, что очутился возле постоялого двора, куда обычно заходил выпить и поиграть в карты с другими молодыми кабальеро. Ноги привели меня туда сами, не помню как.

Я зашел внутрь, неожиданно почувствовав облегчение. В нынешней ситуации было совсем неплохо оказаться в хорошо знакомой компании местных завсегдатаев и приветливого трактирщика. По крайней мере, будет с кем обсудить все это безумие. Ничего, туман растерянности, мешающий мне толком сосредоточиться, рассеется, и я смогу решить, что же делать дальше.

Здешние завсегдатаи, трое моих постоянных собеседников и собутыльников, были на месте и сидели за обычным нашим столом. Мой стул не был занят. Я направился прямо к приятелям, уселся и, покачав головой, заявил:

– Ну, друзья мои, я вам сейчас такое расскажу – не поверите...

Все молчали. Когда я посмотрел на Алано, сидевшего напротив меня, он смущенно отвернулся. Остальные, когда я попытался заглянуть им в глаза, последовали его примеру. А потом все трое встали и перешли за другой стол, оставив меня в одиночестве. В одиночестве и полнейшей растерянности: я был словно прикован к месту, ибо плохо соображал.

В заведении воцарилась гробовая тишина. Трактирщик, вытирая руки о фартук, подошел ко мне и, тоже отводя взгляд, угрюмо пробурчал:

– Может, вам лучше уйти, сеньор? Это неподходящее место для вас.

Неподходящее место.

Смысл его слов дошел до меня не сразу. Этот негодяй имел в виду, что в его трактире собирались испанцы, а мое место – в заведении для пеонов.

Гнев заставил меня вскочить на ноги.

– Ты что же, думаешь, будто я не такой белый, как ты?

10

Когда я вышел на улицу, гнев испарился, и в душе воцарилась какая-то странная пустота. Я был настолько сбит с толку, подавлен и растерян, что у меня не осталось сил даже на злость. Мой боевой задор выветрился, я бесцельно тащился по улице незнамо куда, снова доверившись ногам и не имея ни малейшего представления о том, что делать, куда идти и где я буду сегодня ночевать. Что я стану есть, во что переоденусь – на улице холодало, и я уже начинал зябнуть. Мне требовались теплый плащ, очаг, сытный ужин и бренди, чтобы разогреть кровь.

Через дорогу находился трактир, куда я никогда раньше не заглядывал. Оттуда тянуло пульке, потом и какой-то жирной пищей – еще недавно эти запахи напрочь отбили бы у меня охоту даже приближаться к подобному заведению, но сейчас я вошел и уселся за свободный стол.

– Что желает сеньор? – поинтересовался трактирщик.

– Бренди, самого лучшего, какой у тебя есть.

– У нас нет бренди, сеньор.

– Тогда вина. Причем настоящего испанского, а не кислятины. Принеси мне хорошего вина.

– Конечно, сеньор, у нас есть хорошие вина.

Он говорил учтиво, ибо по одежде признал во мне человека не здешнего пошиба: оглядевшись, я понял, что попал в заведение для простонародья, хотя все же и на ступень выше заурядной распивочной или пулькерии. В пулькериях, что видно из самого названия, подавали пульке, вонючий туземный напиток из перебродившего сока агавы: он стоил дешево и потому был в ходу у самых низов. А в этот трактир, похоже, заглядывали метисы и индейцы, занимавшие на общественной лестнице ступеньку повыше, – писцы или приказчики; так что помимо туземного пойла здесь подавали и вино, конечно, не самое лучшее по меркам Испании, но все же доставленное в колонию именно оттуда. Местного виноградного вина в Новой Испании не было, ибо разводить виноград здесь запрещалось, и жителям приходилось довольствоваться тем, что присылала метрополия.

Как только мне принесли кувшин, я мигом наполнил кружку до краев и выпил. Вино было так себе, но я решил не привередничать.

– А теперь принеси мне хороший кусок говядины, но только чтобы без хрящей и пленок. Еще картофель и...

– Прошу прощения, сеньор, у нас есть только бобы, тортильи и перец.

– Бобы и тортильи? Это еда для нищих!

Трактирщик промолчал, но обиженно поджал губы.

Я лишь пожал плечами, озадаченный его реакцией.

– Ну что же, если у тебя нет ничего другого, неси хоть это!

После того как хозяин заведения ушел, я понял, что обидел его, чего раньше со мной не бывало: я никогда не оскорблял пеона, во всяком случае сознательно. Да и как, вообще, можно оскорбить пеона? Мои недавние собутыльники просто не поняли бы, о чем речь.

И тут кружка качнулась в моей руке: ведь если верить Бруто, я сам и есть пеон.

Нет! Это неправда!

Алькальд ошибся: я испанец. Мне вдруг пришло в голову, что я стал жертвой тайного заговора: проклятые «кузены» затеяли все это, чтобы обманом лишить меня законного наследства...

Но каков Бруто? Объявить меня сыном шлюхи! Bastardo! Знай я обо всем заранее, я бы приставил нож к его горлу и отрезал негодяю язык, чтобы он не смог изречь эту гнусную ложь.

Я достал из висевшего у меня на поясе кошеля серебряный портсигар и вытащил cigarro, после чего, подойдя к очагу, раскурил табак от соломенного жгута и вернулся к столу, жалея, что не засунул ноги Бруто в огонь и не выудил у него правду с помощью пытки.

Трактирщик тем временем принес мне еду: тарелку с кукурузными тортильями, миску бобов, несколько перцев; он даже раздобыл где-то жирный кусок говядины на кости. Я осторожно попробовал угощение. Ну и дрянь: я бы не стал кормить этой бурдой даже свиней.

В гневе я так стукнул по подносу, что он слетел со стола: глиняные плошки разбились, их содержимое забрызгало штаны трактирщика. От столь неаппетитного зрелища меня чуть не вырвало: желудок мой скрутило узлом, да и с разумом дело обстояло не лучше. Я хотел было немедленно покинуть это жалкое заведение, но трактирщик преградил мне дорогу:

– Сеньор, вы забыли заплатить!

Я вытаращился на него, как последний болван. До сих пор я никогда не платил в заведениях нашего города, их владельцы просто посылали счета моему дядюшке. Наличными я пользовался редко, и сейчас, разумеется, их у меня не было.

– У меня нет денег.

Трактирщик уставился на меня с таким возмущением, будто я только что сообщил ему, что изнасиловал его мать.

– Вот что, любезнейший, пошли счет... – И тут до меня вдруг дошло, что счет посылать некуда.

– А ну-ка, плати немедленно! – воскликнул хозяин заведения.

Я попытался обойти его, но трактирщик не отставал, и тогда я его ударил. Он отшатнулся и налетел на стол, сбив на пол еще несколько мисок и кружек. На какой-то момент в помещении воцарилась тишина. Потом все посетители, а их было не меньше двух дюжин, стали с угрожающим видом подниматься со своих мест. Донельзя разъяренный, я готов был схватиться со всей этой компанией, хотя не меньше дюжины противников уже обнажили кинжалы, в том числе несколько мачете длиной с мою руку, а один даже извлек ржавый капсюльный пистолет.

Краешком глаза я успел разглядеть нацеленный на меня кусок железной трубы и попытался, нырнув, уклониться, но не успел. Мой череп вдруг пронзила яркая, слепящая вспышка, и весь мир вокруг, словно фейерверк, взорвался, рассыпавшись мириадами искр.

В ЗАТОЧЕНИИ

11

Голова у меня трещала так, будто я получил удар копытом от Урагана. Когда я пришел в себя, то увидел, что лежу на полу таверны, а кровь течет по моему лицу. Вокруг столпились люди. Я попытался подняться, но голос, который доносился откуда-то издалека, словно из тумана, велел мне не рыпаться, подкрепив это пожелание весомым пинком. Так я и лежал, а когда туман перед глазами чуток рассеялся, в таверну явились два альгвазила. Выслушав рассказ хозяина, они наградили меня еще несколькими пинками (причем били сапогами в живот) и связали руки за спиной.

– Тебе еще повезло, что тебя не прикончили, – заявил рослый полицейский в мундире, когда меня повели в тюрьму. – Не будь ты одет как кабальеро, они бы просто перерезали тебе горло и бросили труп в сточную канаву. И как это тебе вообще в голову пришло надуть честного трактирщика?! Он, бедняга, трудится не покладая рук, чтобы заработать денег, не в пример никчемному щеголю вроде тебя. Тоже мне, нашелся кабальеро!

– Да никакой этот парень не кабальеро, – буркнул его напарник.

Он был пониже ростом, бородатый, лохматый, в мятом, засаленном мундире и нечищеных сапогах. Оба альгвазила были хорошо вооружены: на поясе в ножнах у каждого из них висел тесак, а в руках представители закона держали крепкие дубинки – главный аргумент для вразумления нарушителей порядка.

Второй полицейский погрозил мне этой дубинкой и заявил:

– Это всего-навсего вонючий lépero. Надо думать, он ограбил, а то и убил благородного человека и натянул на себя чужую одежонку. Да только негодяю и этого показалось мало. Удумал еще и облапошить честного трактирщика.

Между тем я уже понял, что убытки свои трактирщик возместил сторицей, да, наверное, и не он один успел поживиться за мой счет. Все серебряные пуговицы с моей одежды таинственным образом исчезли, равно как пряжка с ремня и портсигар. Вот ведь мошенники, а? Но я тоже хорош – когда речь зашла о плате, мне всего-то и надо было, что срезать одну пуговку: этого с лихвой хватило бы и на ужин, и на ночлег. И главное, все обошлось бы тихо-мирно. А теперь, по моей же собственной дури, служители закона вели меня в каталажку. Мало того что мои руки были крепко стянуты за спиной, так они еще привязали к моей лодыжке веревку и, сделав на другом конце петлю, накинули ее на запястье рослого альгвазила. Тут уж сбежать невозможно: он мигом дернет за веревку и повалит меня на землю, словно привязанного молодого бычка. Да вдобавок еще и его товарищ наверняка на славу отделает меня дубинкой.

Уже стемнело, и навстречу нам почти никто не попался, чему я мог только радоваться. Когда мы добрались до тюрьмы, альгвазилы привязали другой конец моей веревки к железному кольцу в стене, а сами, отойдя в сторонку, решили немного развлечься: катали медяк, стараясь, чтобы он остановился как можно ближе к нацарапанной на полу черте.

Победителем оказался приземистый неряшливый альгвазил. Ухмыльнувшись мне, он уселся на лавку и начал разуваться, заявив:

– Снимай сапоги.

– Это еще с какой стати?

– Я их выиграл.

Я уставился на него с не меньшим изумлением, чем хозяин таверны, когда услышал, что у меня нет денег.

– Ты не можешь выиграть мои сапоги, ты, bastardo, жалкий ублюдок шлюхи!

Он замахнулся на меня дубинкой, но я ловко уклонился и боднул его. Альгвазил отлетел в сторону, но тут его товарищ дернул за привязанную к моей лодыжке веревку, и я грохнулся на пол лицом вниз. Рослый полицейский мигом придавил подошвой мою шею, а его напарник, поднявшись на ноги, от души огрел меня дубинкой.

Я испытал нечеловеческую боль: казалось, что все кости в моем теле сломаны. Поэтому я не сопротивлялся и неподвижно лежал в луже крови, в то время как альгвазилы стащили с меня сапоги, а заодно спороли с моих штанов серебряный галун. Затем, босого и без плаща, они отвели меня к зарешеченной двери, где, постучав по железным прутьям, вызвали тюремщика. Подавленный и потрясенный происходящим, избитый и едва державшийся на ногах, я все же нашел в себе силы спросить у рослого полицейского:

– Неужели все это из-за пары тортилий и миски фасоли?

Он покачал головой:

– Тебя повесят за убийство Бруто де Завала.

– За убийство? Да вы, ребята, никак спятили?

– Забавный малый, – загоготал коротышка. – Сам, не моргнув глазом, отравил дядюшку, да еще после этого заявляет, будто мы спятили.

Явился тюремщик. Альгвазилы развязали мне руки, сняли веревку с моей лодыжки и отворили зарешеченную дверь.

– Будет лучше, если ко времени прогулки на виселицу этот малый станет полегче, – заявил со смехом полицейский, обутый в мои сапоги. – Наш палач не любит вешать грузных людей, у них сразу шея ломается.

Тюремщик, метис с неряшливой бородой, слепой на один глаз, провел меня по мрачному сырому коридору с каменными стенами к следующим дверям и, остановившись, чтобы открыть их, спросил:

– Есть у тебя dinero?

Я молча уставился на него, решив не обращать внимания.

– Медяки, хоть что-нибудь? – гнул он свое.

– Твои вороватые приятели забрали все.

– Тогда отдавай мне свои штаны.

Я вспыхнул от ярости.

– Только попробуй их забрать, и я убью тебя!

Несколько мгновений метис молча смотрел на меня без всякого выражения, потом кивнул:

– Да, конечно, ты ведь в тюрьме впервые, порядков не знаешь. Ничего, узнаешь... совсем скоро узнаешь.

Он спокойно пропустил меня вперед, а затем врезал кулаком по затылку. Я пошатнулся, но устоял, а когда развернулся, чтобы дать сдачи, тюремщик уже закрыл решетку и оказался по другую ее сторону.

– Я знаю, кто ты такой, – сказал метис. – Видел, как ты гарцевал по улице на здоровенном белом скакуне, ну что твой король. Я едва не угодил под копыта, но вовремя отступил в сточную канаву и попросил подать мне на кружку пульке. – Его голос упал до хриплого шепота. – Но ты даже не глянул на меня, а лишь наотмашь стеганул хлыстом.

Он коснулся своего лица: длинный шрам тянулся через весь лоб и щеку. Похоже, именно удар хлыста повредил ему глаз.

– Ничего, ты мне дорого за все заплатишь, – заключил тюремщик и уже повернулся, чтобы уйти.

Но тут я схватился за прутья и отчаянно крикнул ему в спину:

– У меня нет и никогда не было белого коня!

– Все вы одинаковы, – буркнул он, не поворачиваясь, так что я едва разобрал его слова.

Некоторое время мне пришлось постоять, держась за прутья: колени мои дрожали, а желудок от страха сводило судорогой. Потом, собравшись с духом, я обернулся и обвел взглядом мрачную, освещенную одной-единственной свечой темницу. Всего в помещении было человек двадцать – индейцы, метисы, всяческий нищенский сброд и вонючие lépero: кто стоял, кто сидел, а кто лежал и спал прямо на голом каменном полу. От смешавшихся воедино запахов пота, мочи, фекалий и блевотины в камере стояла невероятная вонь. Некоторые узники были полуголые, другие щеголяли в грязных лохмотьях.

И тотчас ко мне, словно стая почуявших добычу стервятников, направилась группа из пяти или шести человек. Один из них, низкорослый широкоплечий индеец, выступил вперед. Я лихорадочно оглянулся. От пола к двери вел высокий порог: я находился на пару ступенек выше его, и это давало мне преимущество.

– А ну, отдавай штаны! – гаркнул индеец.

Я сперва уставился на своего обидчика, а потом посмотрел мимо него, за его спину. Индеец невольно оглянулся через плечо, и в этот миг я изо всей силы заехал ему пяткой в подбородок. Удар вышел отменный: челюсть хрустнула, и охотник за чужим добром грохнулся навзничь, приложившись вдобавок затылком о каменный пол.

Я шагнул вниз, в этот адский ров. Поскольку стервятники, лишившись вожака, попятились и расступились, я сумел найти свободное место и уселся на пол, спиной к стене. Не опасаясь нападения сзади, я подался вперед, желая получше рассмотреть малого, получившего от меня в зубы. Он сидел, с болезненной гримасой держась за подбородок; его боевой пыл явно сошел на нет. Теперь уже сокамерники посматривали на него косо. Интересно, из-за чего тут у них кипят страсти? Из-за припрятанной корки хлеба? Из-за пары рваных штанов? А может, они доносят друг на друга?

«Животные, – подумал я. – Всего лишь грязные животные. И мне ни в коем случае нельзя обнаруживать при них страх или слабость».

Правда, сладить с ними всеми у меня не было сил, как не было сил и держать глаза открытыми. Я страшно устал и проголодался. Глаза мои жгло, а голова пульсировала болью.

Меня собираются казнить за то, что я убил человека...

Откуда могло взяться столь чудовищное обвинение? Как вообще кому-то могло в голову прийти, будто я отравил Бруто? Какие основания... Стоп!

¡Dios mío! Я понял, что произошло. Ведь дядюшка прислал мне в подарок бренди, которое я вернул ему, сказав Хосе, будто сей благородный напиток из моих собственных запасов. Так вот оно что: в бренди был подмешан яд!

Коварный дядюшка хотел отравить меня, а в результате отравился сам.

Открытие, поразившее меня, как удар грома, расставило все по своим местам. Бруто воспитывал меня с одной-единственной целью: управлять от имени племянника поместьем, что обеспечивало ему самому хороший доход и высокое положение в обществе. И пока меня интересовали лишь лошади, карты, шлюхи да попойки, все шло хорошо. Однако когда мы серьезно поссорились, дядюшка почуял опасность.

Я вспомнил, как прошлым вечером в порыве гнева пригрозил старику, что уволю его и сам стану вести все дела. У меня вовсе не было намерения осуществлять эту угрозу, но ведь дядюшка-то этого не знал. Бруто никак не мог допустить подобного поворота событий: ведь лицензия на торговлю ртутью принадлежала мне и формально он не владел никакой собственностью, а всего лишь служил у меня управляющим.

И тут мне вспомнилась еще одна деталь, прекрасно укладывавшаяся в канву событий. Несколько лет назад дядюшка попросил меня на всякий случай подписать документ, согласно которому я признавал его своим наследником. Эта бумага ничего для меня не значила, я подписал ее не глядя и больше не вспоминал о ней, но ведь в случае женитьбы на Изабелле старое завещание потеряло бы силу.

Теперь стало понятно и то, почему Бруто в свое время пытался направить меня на духовную стезю. Католические священники дают обет безбрачия, так что стань я клириком, ему не пришлось бы беспокоиться насчет появления у меня возможных законных наследников.

Так вот почему дядюшка прислал мне отравленное бренди – а я, ничего не ведая, отправил злоумышленнику обратно его же «подарочек».

Бруто погиб по собственной вине.

Желая немедленно снять с себя несправедливое обвинение, я вскочил было на ноги, но тут же снова сел. Да, я понял, как было дело, но кому я об этом расскажу? Индейцу, храпевшему справа от меня? Жалким нищим, сваленным с ног непомерным количеством пульке? Псу lépero, которого я ударил в лицо? Тюремщику, вообразившему, будто это я выбил ему глаз?

Мне придется подождать до завтра. Конечно, законник из меня никакой, но, по крайней мере, я знал, что вице-король не вешает людей без допроса и хотя бы формального разбирательства. Разве я не имею право на abogado, адвоката? Правда, представление о работе этих людей у меня имелось весьма смутное, однако мне приходилось слышать, что адвокаты дают советы обвиняемым и выступают в их защиту в суде.

Главное, что теперь я сам знал правду, а раз так, у меня будет возможность донести ее до других. Ведь есть же в этом мире законы и справедливость, не так ли?

Как только я выйду из тюрьмы, то первым делом... Тут я помотал головой, словно намокшая собака, которая хочет стряхнуть воду, ибо понятия не имел, куда и к кому мне обратиться, но тут же вспомнил о своей возлюбленной. Изабелла! Вот кто мне поможет, вот на кого я всегда могу положиться!

Конечно, собственных денег у нее, как и у большинства женщин, нет и в помине, но я уверен, что из любви ко мне Изабелла заложит свои драгоценности. Бедняжка, разумеется, будет потрясена всей этой гнусной ложью, но в конце концов наша любовь преодолеет все.

Мысль о том, что за каменными стенами темницы есть человек, которому я небезразличен, придала мне сил. Я был уверен, что Изабелла устремится мне на выручку с той же страстью, с какой французская девушка Жанна некогда повела войско против англичан.

12

Серый утренний свет просачивался сквозь пробитые высоко в стене зарешеченные окна, достаточно большие, чтобы пропускать холодный и влажный ночной воздух, но слишком маленькие, чтобы из камеры могла выветриться вонь. Возле стены стояло три ведра, заменявших отхожие места: от них, конечно, смердело, но не намного хуже, чем от большинства заключенных.

Я провел скверную ночь на твердом каменном полу, то и дело просыпаясь: весь продрогший, несчастный, страдавший от боли, и лишь когда рассвело, увидел, что сбоку к общей камере пристроена каморка, где вполне хватило бы места на двоих. Правда, занимал ее один человек – молодой ацтек, у меня на глазах достававший из корзинки буханку хлеба и бутылку вина.

– Кто это? – спросил я у своего соседа.

– Сын касика, – ответил тот.

Касиками в старые времена назывались индейские вожди, а нынче – старосты общин или деревень. Все они пользовались определенным влиянием и, если имели голову на плечах, вполне могли сколотить приличное состояние.

– Этот тип заколол человека, но отец подмазал кого надо, и парня скоро выпустят.

Все ясно: родные этого убийцы подкупили стражу и тюремщика, чтобы пребывание в темнице не слишком тяготило их отпрыска. Да уж, похоже, каждый получит «правосудие» в той мере, в какой сможет его оплатить. Пока я размышлял на эту тему, узники выстроились в длинную очередь.

– За чем эта очередь? – спросил я метиса.

– За жратвой.

Я встал за ним. Мой желудок буквально скручивало в узел, но вовсе не от голода. Есть мне, по правде говоря, не хотелось, но я понимал, что должен подкрепиться, дабы не лишиться сил.

– А когда мы увидим нашего abogado? – поинтересовался я.

Сокамерник воззрился на меня с явным непониманием:

– Кого?

– Abogado, который будет нас защищать. Когда мы встретимся с ним?

Метис пожал плечами, и я решил, что этот невежда, наверное, сроду не слышал об адвокатах. Ну что же, придется подождать и узнать у стражников.

– А как вы отправляете послания на волю? – спросил я индейца, стоявшего за мной. – Я хочу сообщить Изабелле, что меня задержали. Что для этого нужно?

– Dinero, – кратко ответил он.

– Но у меня нет денег.

Кивком головы индеец указал вниз.

– У тебя есть штаны.

Верно, в отличие от большинства заключенных штаны у меня и впрямь имелись, причем даже после того, как с них спороли серебряный галун, они оставались дорогими и представляли собой немалую ценность в глазах не только узников, но и тюремной стражи. Однако я скорее согласился бы распроститься с жизнью, чем остаться без штанов.

Очередь змеилась по направлению к маленькому столу, за которым возвышался давешний одноглазый тюремщик, плюхавший в глиняные плошки водянистую маисовую размазню. Поблизости, болтая и покуривая, стояли два стражника.

Я вышел из очереди и подошел к ним.

– Сеньоры, мне нужна ваша помощь. Я...

– А ну возвращайся обратно в очередь! – Они схватились за дубинки.

Я попятился.

– Но я только хотел спросить...

– В очередь, пока не угодил в колодки!

– Заткнись, – велел другой, стражник, когда я попытался было заговорить снова. – Заключенные говорят, только когда к ним обращаются.

– Что за бред, – промолвил я вполголоса, вернувшись в очередь.

– Все не так плохо, сеньор, – сказал кто-то позади меня. – Сейчас нас покормят, потом отправят на работы по очистке улиц, а через несколько дней выпустят.

Ага, подумалось мне, тебя, попавшего сюда из-за пьяной драки или еще какой-нибудь ерунды, может, и выпустят, однако что касается меня, которому предъявлено обвинение в убийстве гачупино, это весьма сомнительно. Но разъяснять свое положение задержанному за пьянство индейцу я, разумеется, не стал.

Подойдя к столу, я взял глиняную плошку и протянул одноглазому тюремщику, чтобы тот наполнил ее жидкой кашей. Выглядело это варево, к слову сказать, просто мерзко: склизкое, водянистое, желтое, как понос.

Тюремщик одарил меня беззубой ухмылкой и вылил эту гадость прямо мне на штаны. В ответ я вмазал ему плошкой по башке (плошка при этом разлетелась), а когда попытался обойти стол, чтобы добавить мерзавцу еще и кулаком, ненароком опрокинул котел с кашей.

Стражники бросились ко мне, и я, желая выказать миролюбие, поднял руки:

– Этот тип напал на меня первым...

Увы, слушать мои оправдания никто не собирался: я рухнул на землю под ударами дубин.

* * *

Меня снова отволокли в караульное помещение, где заключили в так называемые тройные колодки – тяжелую деревянную раму с отверстиями для головы, рук и лодыжек. Сначала меня усадили на маленький табурет позади колодок и, манипулируя этим хитроумным пыточным приспособлением, завели назад и закрепили в ярме сначала мои ноги, потом руки, а там и шею. Затем из-под меня выбили табурет, в результате чего я чуть не сломал себе шею.

– Вот что, мерзавец, держи рот на замке, и через час мы освободим тебя, – заявили стражники. – Но учти, если хоть пикнешь, будешь торчать в ярме, пока твоя вонючая шея не вытянется длиной с ногу.

13

– Mierda! – заорал я.

– Ах, как это верно, сеньор, как это верно, – усмехнулся тюремщик. – Именно за дерьмо вы, благородные кабальеро, и держите всех нас, правда? Тех, кто питается бобами с тортильями и живет в жалких халупах, где вы не устроили бы даже конюшню.

Короче говоря, в колодках меня продержали два дня, а когда я в конце концов скрючился, как подкова, отправили обратно в камеру, где циклоп-тюремщик немедленно приставил меня, как своего «любимчика», к ведрам с экскрементами. Мне следовало опорожнить их в бочку, которую вывозили и опустошали где-то за городом, а потом еще отскрести ложкой и отмыть скудным количеством воды.

Мария, Матерь Божия, смилуйся надо мной! Никогда в жизни я не сталкивался с такой вонью и грязью, ведь слуги всегда поддерживали наш дом в чистоте и свежести.

Поскольку все три ведра нужно было тащить одновременно, два из них приходилось брать за дужки одной рукой. Я шатался, и содержимое заполненных до краев ведер выплескивалось на мои голые ноги.

Оказавшись наконец снаружи, я под наблюдением находившегося поблизости стражника опустошил ведра в большущую бочку, укрепленную на повозке, в которую был запряжен осел. Потом я отскреб с помощью деревянной ложки стенки ведер, плеснул в них немного воды, поболтал ее, вылил жижу в бочку и, прихватив пригоршню песку, вытер испачканные нечистотами руки и ноги.

При этом приходилось держать язык за зубами: наверняка, вздумай я только заговорить, например, с возницей, стоявший рядом стражник с мушкетом мигом огрел бы меня прикладом по затылку.

Через три дня после освобождения из колодок меня освободили и от обязанностей по выносу дерьма – их возложили на другого строптивого заключенного.

А потом, в один прекрасный день, меня и вовсе поставили в очередь для встречи с судейским чиновником. Тот сидел за письменным столом, вооружившись пером и чернильницей, разговаривал с каждым из заключенных и делал заметки на бумаге. Наконец подошла моя очередь.

– Имя?

– Хуан де Завала. Вы мой поверенный?

Он поднял на меня глаза.

– У тебя есть деньги?

– Нет.

– Нет денег – нет поверенного.

– А кто вы?

Он понюхал ароматный букетик, который держал, чтобы перебить смрад, исходивший от меня и других арестантов, и заявил:

– Твой тон оскорбителен, но я знаю, кто ты такой. Меня предупреждали насчет тебя. Ты ацтек-убийца, выдававший себя за благородного кабальеро. И ты оказался здесь потому, что подло убил своего благодетеля.

Говорил этот человек холодно, равнодушно, да и весь его облик выражал такое же ледяное каменное спокойствие.

– Все это неправда. Пожалуйста, выслушайте меня. Я невиновен, но никто не хочет меня выслушать.

– Заткнись и отвечай на мои вопросы. Я notario, нотариус, и моя работа заключается в том, чтобы получить у тебя объяснение относительно совершенного преступления. Потом оно будет представлено судьям, и решать твою судьбу станут уже они.

Итак, мой собеседник являлся нотариусом, то есть человеком, составлявшим и заверявшим своей подписью и печатью официальные документы. В частности, он записывал показания обвиняемых для официального представления в суд. Обычно нотариусами у нас служили креолы, из чего можно заключить, что занятие это считалось не слишком престижным. Однако в настоящий момент разговор с этим человеком был для меня жизненно важен: без нотариуса в тюрьме не обойтись, все равно как без заряженного мушкета при встрече с разъяренным ягуаром.

– А мне позволят говорить с ними? С судьями? Рассказать им, что произошло?

Он махнул рукой, отметая мои вопросы.

– Судьи получат мое донесение, а уж как действовать дальше, решат сами. В Новой Испании правит закон, он справедлив и суров, но тебе, смутьяну, предстоит прежде всего познакомиться с его суровостью. Мне уже доложили, что ты ухитрился натворить немало всего даже здесь, в тюрьме.

– И опять ложь. Я здесь скорее сам жертва. И если есть справедливость в этом мире, да будет Господь Бог моим свидетелем.

Я перекрестился.

– Сеньор нотариус, я невиновен. Я не убивал своего дядю. Все обстоит наоборот: Бруто де Завала пытался отравить меня, а вместо этого по ошибке отравился сам.

Его брови изумленно поползли вверх.

– Похоже, дерьмо, которое ты тут таскал, наполнило твои мозги. Ты что, не видишь, что перед тобой белый человек? Ты небось принимаешь меня за дурака или индейца? Как это он мог отравиться сам?

– Пожалуйста, сеньор, выслушайте меня. Хосе, мой слуга, вечером накануне смерти моего дяди принес мне бренди.

жПеред этим у нас вышла ссора, и я пригрозил Бруто, что отныне сам стану управлять всеми своими делами. И вот дядюшка в знак примирения прислал мне превосходный бренди из своих личных запасов.

– Хватит болтать ерунду! Бруто де Завала не был тебе дядей, и ты не гачупино. У тебя нет ни денег, ни поместья, и ты не можешь ни на что претендовать. Ты обманщик, жалкий ацтек или метис, коварно втершийся в доверие к старику, который по ошибке принял тебя за своего племянника.

– Но это нелепо. Меня с детства воспитывали в убеждении, что я Хуан де Завала. Мне был всего год, когда умерли мои родители и я унаследовал их поместье. Бруто состряпал эту ложь о моем происхождении, потому что...

– Никаких прав на поместье у тебя не было, ты завладел им с помощью обмана. А когда Бруто разоблачил тебя, ты убил его, чтобы сохранить тайну и продолжать пользоваться чужим достоянием. Но он все равно вывел тебя на чистую воду, исповедавшись на смертном ложе.

У этого нотариуса было меньше мозгов, чем даже у того допившегося до беспамятства индейца, которого приволокли в каталажку прямиком из сточной канавы позади пулькерии. Ну посудите сами: как мог годовалый младенец выдать себя за кого-то другого и обмануть взрослого человека? Мне очень хотелось вышибить из этого напыщенного тупицы все его высокомерие, но я уже усвоил, что хотя кулаки в тюрьме и нужны, их одних в моем положении недостаточно.

– Сеньор нотариус, пожалуйста, выслушайте меня. Ведь даже если то, что вы говорите, правда и я не Хуан де Завала, это еще не доказывает, что я убийца. Хорошо, пусть Бруто действительно совершил подмену, выдав меня за умершего племянника, но ведь он сделал это ради своей собственной выгоды. И ему не было никакого резона разоблачать меня, ибо если я не законный наследник, то в таком случае и он не законный управляющий. А вот убить меня и стать моим наследником – это совсем другое дело. Испугавшись, что после той нашей ссоры я отправлю его в отставку, он послал мне отравленный бренди...

– А вот его слуга утверждает, что это ты послал дону Бруто бренди и что вскоре после того, как хозяин его выпил, ему вдруг стало плохо. Доктор исследовал остатки бренди в бокале и обнаружил яд.

– Но мой дядя...

– Он не был тебе дядей.

Я глубоко вздохнул.

– Хорошо, Бруто де Завала, человек, до вчерашнего дня утверждавший, что он мой родной дядя, послал бренди мне в подарок. Я отправил его обратно...

– Ага, значит, ты признаешь, что убил дона Бруто, послав ему отравленный бренди.

И нотариус начал энергично писать, макая перо в чернильницу, рука его буквально летала по бумаге. В полном изумлении я уставился на него. Похоже, этот человек estúpido, полный тупица. Как мог он прийти к такому бредовому выводу?

Закончив, нотариус развернул листок бумаги и велел мне:

– Подпиши здесь.

– Что это?

– Твое признание в убийстве.

Я покачал головой. Да он вконец обнаглел, этот жалкий креол, крючкотвор, которого я еще недавно, повстречайся он мне на улице, спихнул бы в сточную канаву.

Я подался вперед, и нотариус моментально отпрянул от меня, схватив свою бутоньерку.

– От тебя воняет еще хуже, чем от остальных.

– Единственное преступление, в котором я могу признаться, сеньор, так это в том, что, случалось, давил ногой амбарных мышей, у которых было больше мозгов, чем у тебя. Да как ты смеешь обвинять меня в убийстве?! На кого, по-твоему, я похож? Да я...

– Ты похож на грязного мерзавца, вероломно убившего благородного сеньора. На преступника, которого ждет не дождется виселица.

* * *

Вернувшись в камеру, я весь кипел от ярости, но если поначалу злился лишь на дурака чиновника, то потом до меня дошло, что в первую очередь следует досадовать на самого себя. Ну не глуп ли я был, начав – в моем-то положении – оскорблять этого надутого индюка? Неумение владеть собой мешало мне всю жизнь, но теперь оно может довести до беды. Нахрапом мне отсюда не вырваться, и, чтобы выпутаться из этой истории живым, потребуется нечто большее, чем безрассудная храбрость.

За то время, что я отсутствовал, в отдельный альков вселился новичок. Сын касика недавно покинул тюрьму: сама память о его преступлении была стерта начисто благодаря волшебному прикосновению dinero.

Я сразу понял, кто этот новый заключенный: разумеется, я не знал его имени, но догадался, какое положение он занимает в обществе. Как и нотариус, этот человек был по рождению креолом и наверняка тоже служил каким-нибудь писцом или мелким чиновником. Одежда его была добротной, но не отличалась щегольской роскошью, как у кабальеро, а руки явно не привыкли к грязной работе. Этому юноше гораздо больше подходили перья, книги и тетради, чем лошади и пистолеты. Но кем бы он ни был, сейчас мое внимание привлекла его корзина с едой.

Упоминал ли я о том, что постоянно испытывал голод? В этой проклятой тюрьме, на одной лишь прокисшей маисовой размазне, плескавшейся у меня в желудке, я чертовски похудел, и мне очень хотелось отведать чего-нибудь более съедобного.

Я вошел к новичку и сел рядом. Он так удивился, что я не смог сдержать улыбку.

– Приятель, я дон Хуан де Завала, благородный кабальеро. И я согласен разделить с тобой завтрак. – С этими словами я схватил здоровенную индюшачью ногу и вонзил в нее зубы.

Он подскочил.

– Я сейчас позову стражников!

Но не тут-то было: свободной рукой я схватил малого за мотню штанов, крепко стиснув его яйца.

– Сядь, пока не потерял свое мужское достоинство.

Я сжал его пах так, что у бедняги глаза полезли на лоб. Как только новичок сел, я ткнул его локтем.

– Ты слышишь мой голос, видишь мои манеры. Как и ты, я человек благородный.

– От тебя воняет хуже, чем от тухлого мяса.

– Превратности судьбы. Ты лучше туда посмотри. – Я кивнул в направлении общей камеры, к которой примыкал его альков. – Что ты видишь?

Глаза новичка выкатились еще больше, а челюсть отвисла. Самые худшие представители уличного сброда толпились там, с угрозой посматривая в его сторону.

– Видишь этих громил? Они уже все про тебя поняли, можешь не сомневаться, – сказал я ему. – Ты чувствуешь, как от них воняет тюрьмой, а они точно так же чуют твою слабость и твой страх. Имей в виду, это дикая звериная стая, способная тебя сожрать. Конечно, ты можешь кликнуть стражу, и тогда меня или кого-то из этих проходимцев основательно отдубасят, да только тебе это не поможет. Стражники уйдут, а ночью, когда караульные спят, эта свора налетит на тебя снова. – Я опять ткнул его локтем. – Ну что, amigo, дошло? Я могу тебя защитить. И если мы договоримся, я не позволю этим зверюгам сожрать твою печень.

Все это я говорил с набитым ртом, жуя индюшачью ногу. Пряный сок стекал мне на подбородок: я почти забыл, какова на вкус настоящая еда.

– Ты будешь кормить меня, а я защищать тебя. Ну что, по рукам?

Бедняга смотрел на меня так, что было ясно: он сомневается, кто страшнее – я или этот дикий тюремный сброд.

Я ухмыльнулся ему, жуя сочное мясо.

– Это, конечно, прямо скажем, отнюдь не союз, заключенный на небесах, но лучше нам подружиться.

Я выхватил из корзины бутылку с вином, зубами вытащил пробку и выплюнул ее.

– Но конечно, если ты предпочитаешь сам отбиваться от этой стаи бешеных псов, дело твое...

Бедняга лишь молча уставился сквозь прутья решетки на хищную свору заключенных, которые, сидя на корточках, жадно таращились на его еду и выпивку. И тут мой новообретенный друг так побледнел от страха, что я даже испугался, как бы он раньше времени сам не отдал концы.

14

Моего товарища по камере звали Хосе Хоакин Фернандес де Лизарди. Он родился в городе Мехико, и ему недавно исполнилось тридцать два года. Хотя его родители и утверждали, будто состоят в родстве с самыми влиятельными гачупинос города, сами они были всего лишь небогатыми креолами. Я не раз встречал подобных людей: со скромными средствами, но большими амбициями; у нас в Новой Испании про таких говорят, что «головы их находятся в облаках, а ноги – в грязи».

Мать Хосе происходила из семьи продавца книг в Пуэбле, а отец его был врачом в Мехико. Докторами у нас в колонии по большей части становились именно креолы, ибо, с одной стороны, эта профессия считалась не слишком престижной, но, с другой, искусный лекарь вполне мог обеспечить себе безбедное существование. Правда, спрос на услуги медиков был не особенно велик: если простым людям требовалось отворить кровь или поставить пиявок, они предпочитали позвать цирюльника. И само собой, большинство хирургических операций тоже выполняли цирюльники.

Я сразу понял, что Хосе относится к тем людям, которых кличут «Don Nadie», что означает «Сеньор Никто»: креол, то есть испанец по лицу и крови, но уроженец колонии; не нищий, однако без значительных средств и собственной гасиенды, не имеющий права претендовать на звание кабальеро. Наверное, у его родителей имелся скромный экипаж, в который запрягали единственную лошаденку, но о золоченой карете речи не шло. Врачи в Новой Испании, как правило, проживали в скромных, аккуратных двухэтажных домах, окруженных небольшими, скрытыми за заборами участками, и держали не больше одного-двух слуг. Выходцы из таких семей не сиживали за столом вице-короля и не дослуживались до высоких должностей ни на гражданском поприще, ни в армии. У них не было ни малейших шансов получить от правительства лицензию на монопольную торговлю, зато из них получались прекрасные лавочники, учителя, священники, мелкие чиновники и младшие офицеры. Юноши из таких семей – во всяком случае, те, которые не получали в наследство от отцов лавки и не избирали духовную стезю, – порой становились letrados, то есть учеными, и мой сокамерник относился как раз к этой категории. Книжек он прочел уйму, но вот практической сметки у него не было ни на грош.

Когда же этот малый рассказал, что привело его в каталажку, я поначалу не поверил своим ушам.

– Невероятно! Ты оказался в тюрьме за то, что сочинил памфлет?! Да разве человека могут арестовать за какие-то слова, нацарапанные чернилами на бумаге?

Лизарди покачал головой.

– Твое невежество просто удивляет. Неужели ты никогда не слышал о революции восемьдесят девятого года, мятеже, во время которого французы убили короля и провозгласили республику? Или о том, как в семьдесят шестом году – это было как раз в тот год, когда я родился, – жители североамериканских колоний восстали против британского короля и объявили о своей независимости? Похоже, ты совершенно не разбираешься в политике, не слышал о правах человека и о том, как самодуры и тираны эти права попирают!

– Ты путаешь невежество с безразличием. Разумеется, я слышал обо всех этих событиях. Просто меня не интересует политика и всякие там революции: подобная ерунда волнует только глупцов да книжных червей вроде тебя.

– Ах, amigo, отсутствие интереса к политике лишь подтверждает твое невежество! Именно из-за равнодушия таких, как ты, тираны продолжают править и мир не меняется в лучшую сторону!

Ну и пошло-поехало: все в том же роде, и чем дальше, тем пуще. Лизарди получил университетское образование, говорил на латыни и греческом, про философов да королей знал, наверное, все, а вот в реальной жизни не разбирался ни на грош. Насчет прав человека мог часами разливаться соловьем, но как люди живут в действительности, представлял себе плохо. Хосе был плохим стрелком, скверным наездником и совсем уж никудышным фехтовальщиком. На гитаре он не играл, спеть серенаду возлюбленной не сумел бы нипочем, а оказавшись вовлеченным в самую пустяковую стычку, мигом удрал бы, поджав хвост. Но если в чем мой новый товарищ и проявлял храбрость, так это в писанине, когда проливал на бумагу не алую кровь, а чернила, которые обретали под его пером форму стихов, басен, диалогов, нравственных поучений и политических памфлетов. И ведь в конце концов именно писанина довела его до тюрьмы. Вот как сам Лизарди рассказывал мне об этом:

– Я осудил незаслуженные привилегии гачупинос и то, что вице-король попустительствует этой несправедливости. Мы, креолы, уроженцы колонии, повсюду ущемлены в своих правах и возможностях, ибо лучшие должности, выгодные лицензии и прочие преимущества достаются выходцам из Испании. Между тем они здесь лишь временные гости: зачастую гачупинос оставляют семьи дома и приезжают сюда только затем, чтобы плодить бастардов и пожинать плоды чужого труда. Они узурпируют высокие посты в нашем правительстве, университетах, армии и церкви. Мало того что гачупинос бессовестно грабят наши промыслы, рудники и гасиенды, так они еще вдобавок взирают на креолов с презрением.

И я считаю абсолютно несостоятельным утверждение, что подобная система якобы основана на чистоте крови, ибо мы, креолы, такие же испанцы, как и гачупинос, родившиеся в метрополии. Все дело тут в другом: в желании короны сохранить безраздельный контроль над колонией. Иначе почему Новой Испании отказано в праве выращивать оливки для производства оливкового масла и виноград для изготовления вина? Ну объясни мне, Хуан, какая во всем этом логика? Мы вынуждены покупать продукты в Испании, хотя можем производить их на месте, что обойдется куда дешевле.

Признаться, его жалобы растравили мне сердце: я вспомнил, что и сам еще совсем недавно носил и пускал в ход острые шпоры.

– Я выразил свои мысли на бумаге и опубликовал памфлет в столичном городе Мехико, – продолжал рассказ Лизарди. – Там содержался прямой вызов вице-королю, я настоятельно требовал устранить несправедливость, покончить с угнетением и запретить приезжим занимать высокие должности в колонии, если только они не намерены поселиться здесь навсегда. А еще я хотел, чтобы колониям разрешили самостоятельно производить все необходимые товары, дабы те могли конкурировать с привозными, а возможно, и вывозиться в Испанию. Разумеется, вице-король с презрением отверг все мои требования, и, узнав, что служители Аудиенсии добиваются моего ареста, я был вынужден бежать из города. Увы, меня все-таки схватили здесь, в Гуанахуато, сегодня утром. Нашлись предатели, которые донесли на меня.

– Тебя опознали?

– Нет. Взяли с поличным. У меня на руках еще осталось немало экземпляров памфлетов, и меня арестовали, когда я распространял их.

– Вот оно что! И еще говорят, что образование приносит пользу! – заключил я и почесался.

– Почему ты постоянно чешешься? – спросил Хосе.

Я продемонстрировал ему вошь.

– Этот hombre находит меня аппетитным. А не далее как сегодня ночью его собратьев будешь кормить и ты.

– А сам-то ты как сюда угодил? – поинтересовался Лизарди. – Я вижу, что, несмотря на невежество и заносчивость, у тебя речь и манеры настоящего кабальеро. Какое преступление ты совершил?

– Убийство.

– Ну разумеется, на почве страсти? Ты убил свою возлюбленную или счастливого соперника?

– Меня обвиняют в убийстве моего дяди.

– В убийстве дяди? А зачем ты... – Он озадаченно уставился на меня. – ¡Аy de mí! Я понял, кто ты. Тот самый негодяй, Хуан де Завала.

– Ты слышал обо мне? Расскажи, что за толки ходят об этом в городе?

– Говорят, что ты гнусный обманщик, который выдавал себя за гачупино: сперва внушил доверчивому старику, что якобы ты его родной племянник, а потом убил беднягу, дабы завладеть наследством.

– А ты, случайно, не слышал о том, что я насиловал монахинь и обворовывал сирот?

– Так ты совершал еще и эти преступления?

– Я вообще не совершал никаких преступлений, глупец. Я жертва. Ты вот утверждаешь, будто из своих книг вынес некоторое представление о том, что справедливо и нет. Так выслушай меня и скажи, случалось ли тебе читать о большей несправедливости, чем эта.

Я поведал ему свою печальную историю. Рассказал, как меня обвинили в том, будто я намеренно выдавал себя за другого (хотя на самом деле именно Бруто с детства внушал мне, будто я являюсь урожденным де Завала), и о страшных событиях последнего времени.

Лизарди слушал внимательно, изредка задавая вопросы. Когда я закончил рассказ о том, как Бруто пал жертвой собственного коварства, мой ученый сосед лишь покачал головой.

– Знаешь, чтобы ярче выразить свои идеи, я пишу басни, в которых многое выдумываю из головы, но клянусь, Хуан де Завала, мне в жизни не удавалось сочинить ничего столь поразительного, чем твоя правдивая история. – Тут Хосе нахмурился, взглянул на меня исподлобья и добавил: – Если только она правдивая.

– Я готов поклясться, что говорю правду, на могиле той шлюхи, которая, как уверяют, выносила, родила и затем продала меня.

– В этом нет нужды, я тебе верю. Ты уж не обессудь, но у тебя бы просто мозгов не хватило, чтобы самому придумать так лихо закрученную историю.

Еще неделю назад я бы предложил этому шуту-книгочею выбрать оружие и вызвал бы его на поединок, однако сейчас, натворив столько глупостей, я, как это ни парадоксально, чуток поумнел и научился не петушиться впустую. Ни к чему задирать этого умника, лучше держаться поближе к его припасам.

Неожиданно в камере появился тюремщик с наполненной провиантом корзиной, соломенным матрасом и хлопчатобумажным покрывалом. Он подошел к нашему алькову, поставил корзину и опустил на пол матрас.

– У меня уже есть один, – сказал Лизарди.

– Это для кабальеро, – буркнул тюремщик, кивнув в мою сторону. Последнее слово он произнес не без издевки.

Я вскочил на ноги.

– Как, мне теперь полагается матрас? Неужели вице-король понял, что местные власти допустили ошибку, и прислал мне подарок?

– Единственное, что пришлет тебе вице-король, так это тугую петлю, чтобы, когда тебя вздернут, шея сломалась сразу и палачу не пришлось вешать тебя дважды. – Он указал рукой на корзину, матрас и покрывало и пояснил: – Кто-то прислал слугу со всем этим для тебя и некоторой мздой для нашего брата, тюремного служителя. Имя твоего благодетеля слуга назвать отказался, да нам оно и без надобности. Даже метису вроде меня ясно, что если кто и позаботится о тебе, дон Убийца, так это женщина. Только женщина способна на такую глупость.

¡Ay María! Я знал это! Изабелла послала мне матрас и корзинку с едой. Никто никогда не любил меня так, как она. Бруто ошибался, считая Изабеллу ветреной, пустоголовой кокеткой. Приключившееся со мной несчастье отвратило от меня многих в Гуанахуато, включая и родителей девушки, но у нее самой любящее и верное сердце, доказательством чему служат эти дары! Я испытал бесконечное облегчение, сопряженное с толикой стыда, ибо все-таки позволил себе усомниться в Изабелле, гадая, не были ли правдой те недобрые слова, которые мне приходилось слышать от Бруто, да и не только от него одного. Теперь я уверился в том, что все старания недругов тщетны: моя дорогая Изабелла освободит меня из этой адской дыры и я снова буду скакать рядом с ее экипажем на paseo.

Я лежал на своем новом соломенном матрасе, насытив желудок и утолив жажду вином, и блаженно рыгал. Лизарди пристроился поблизости, но отвернулся в другую сторону, заявив, что не в силах терпеть исходящую от меня вонь.

Глаза мои закрылись, и я уже начал дремать, когда Лизарди вдруг прошептал:

– Хуан, ты не прав насчет того нотариуса.

– Что такое?

– Он вовсе не так глуп, как можно подумать.

– А разве стал бы умный человек утверждать, что годовалый ребенок способен выдать себя за другого?

– Версия, которой придерживался нотариус, – дескать, ты мошенник, обманом завладевший чужим наследством, – в точности совпадает с той историей, что рассказывали в гостинице, где я остановился. Люди, помнится, только об этом и толковали. Все наперебой судачили о том, как ловко ты провел дона Бруто, заставив поверить, будто ты его родной племянник...

– Повторяю: мне тогда едва исполнился год!

– Так-то оно так, однако в той истории, которую я слышал, об этом ни слова не говорилось.

– Эта история наверняка состряпана алчными «кузенами», которые жаждут заполучить мои денежки. Я должен любой ценой выбраться из тюрьмы и открыть людям глаза на то, как все было в действительности.

– Неужели ты не понял? Ведь алькальд и коррехидор, два самых влиятельных гачупинос в городе, присутствовали у смертного ложа твоего дяди, разве не так?

– Так. И что?

– Да то, что нотариус просто пересказал версию, которую распространяют городские власти. А почему они ее распространяют? Кто может приказывать градоначальнику? Только сам вице-король!

Я приподнялся на локте.

– Что-то я не пойму, с какой стати градоначальнику или вице-королю понадобилось распространять подобную клевету?

– А я тебе сейчас объясню. Именно гачупинос, как всем известно, управляют колонией. И вот получается, что более двадцати лет тебя ошибочно принимали за одного из них. Причем все вокруг, включая само семейство де Завала, считали тебя своим, хотя, если Бруто сказал правду, ты не только не гачупино, но и не креол. Ты презренный пеон, однако на протяжении многих лет никто ни разу не усомнился в твоем испанском происхождении.

Неужели ты не понимаешь, какими осложнениями это чревато для вице-короля, властей и всех гачупинос колонии. Они ведь утверждают, будто пользуются привилегиями по причине своего природного превосходства над всеми остальными. По их мнению, чистокровные индейцы и метисы мало чем отличаются от животных, и даже креолы, при всей чистоте их испанской крови, не пригодны для занятия высших постов в государстве. На этом зиждется их право на исключительность, и вдруг получается, что они приняли в свой круг пеона, причем долгие годы ошибочно считали его не просто испанцем, но гачупино, одним из самых блестящих кабальеро в колонии. Словом, ты являешься живым опровержением всех их жизненных принципов.

Я сел на матрасе и уставился на Лизарди, почти неразличимого в мерцающем свете свечи.

– Но я вовсе не желал опровергать ничьи принципы. По образу мыслей я гачупино. И все, что мне сейчас нужно, это возможность объясниться.

– О господи, вот ведь тупица! Неужели не понятно: твоя история не устраивает властей предержащих, поэтому они не желают слушать ее сами и не хотят, чтобы слышали другие. Им важно сохранить свое исключительное положение и дальше держать людей в страхе, поэтому они никак не могут допустить, чтобы над ними смеялись.

– Да что смешного в моей истории? По-моему, как раз наоборот, все очень грустно.

Лизарди вздохнул и снова прилег.

– Ты представляешь собой угрозу для властей Новой Испании.

– Но я ничего им не сделал.

– Если повезет, они тебя просто казнят или заплатят кому-нибудь, чтобы тебе перерезали горло. Для тебя это не худший вариант: куда страшнее, если власти решат держать тебя в заточении, пока ты не состаришься, а твои мозги не размягчатся, как та жидкая каша, которой нас тут кормят. Но в любом случае выпустить тебя на волю никак нельзя. Пойми наконец, власти могут простить настоящего убийцу, вора, даже мятежника или правдолюбца вроде меня – но никогда не проявят снисхождения к человеку, чья история способна выставить их на посмешище. И лично мне это как раз понятно: мы, испанцы, вне зависимости от того, где родились, народ гордый, самолюбивый, не терпящий насмешек. А ведь если ты начнешь повсюду рассказывать, что с тобой приключилось, высокомерные гачупинос, которые считают себя солью земли, сделаются предметом всеобщих насмешек.

Я заговорил, тихо, чуть ли не шепотом, как будто у здешних стен могли быть уши:

– А ведь ты прав. Ни один чиновник не может быть настолько безмозглым, каким показал себя тот нотариус. Теперь ясно, что он попросту писал текст, который был заготовлен заранее. Скорее всего, потом он солжет, заявив, будто я признался во всех тех злодеяниях, которые мне приписывают. Ты прав, amigo, меня наверняка убьют.

– И похоронят истину, – добавил Хосе.

Мы помолчали, потом я сказал:

– Я ошибался насчет тебя, сеньор Лизарди. Ты и впрямь мало что смыслишь в лошадях и женщинах, поединках и клинках, но теперь я вижу, что в руках иных людей перо и бумага могут быть столь же смертоносным оружием, как шпага и пистолет.

Некоторое время я молча ожидал ответа, пока не понял, что мой товарищ тихонько похрапывает.

А вот мне не спалось, и я еще раз заново все обдумал. Да, по здравом размышлении выходило, что Лизарди прав: то, что сейчас со мной происходит, вовсе не какая-то безумная ошибка. Нотариус отнюдь не глуп, он просто придерживался той версии событий, какой ему было приказано. Более того, власти, с целью распространять все ту же гнусную ложь, наверняка разослали своих людей по питейным заведениям и прочим общественным местам. Для начала они уничтожат при помощи клеветы мое доброе имя, а потом отнимут у меня и саму жизнь. Есть ли из такой ситуации выход? Наверняка, бросив меня в эту вонючую дыру, мои гонители полагают, что полдела уже сделано, ибо считают меня изнеженным щеголем, который быстро сломается от всех ужасов тюремной жизни. Но тут мои недруги явно просчитались. В отличие от большинства кабальеро я не был неженкой, не чурался работать вместе с vaqueros на своей гасиенде. Я любил жизнь в седле: мне частенько приходилось объезжать лошадей, перегонять стада, кастрировать и клеймить быков, перебираться через реки вброд. По много месяцев в году я проводил без крыши над головой, на открытом воздухе, в том числе и в горах, охотился и ловил рыбу. Нет, напугать и сломить меня врагам будет не так-то просто.

Впрочем, сейчас для меня самое главное – выбраться из узилища да разжиться клинком и пистолетом. И уж тогда кое-кому придется держать ответ за все эти гнусные происки.

15

Спустя два дня грянула новая беда.

– Все, что у меня оставалось, я отдал тюремщику еще прошлым вечером, – сообщил мне Лизарди. – Так что скоро нас выселят из этих удобных апартаментов, и нам придется присоединиться, – он фыркнул, указывая на тюремное отребье, – к этой публике.

К тому времени я уже прикончил содержимое своей корзинки, а больше снеди мне почему-то не присылали. Лизарди, сидевший по тюрьмам и раньше, пояснил, что человек, желающий передать что-то заключенному, должен хорошо знать, кому и сколько нужно за это заплатить, – иначе передача попадет не в те руки. Я подозревал, что Изабелла по-прежнему посылала мне еду, но та не доходила по назначению.

– А разве родные тебе не помогут? – спросил я.

– Они живут не здесь, а в столице. Я послал им весточку. Но на родителей надежда невелика: отец на дух не переносит мое увлечение политикой и даже лишил меня наследства.

– А сколько раз тебя уже арестовывали?

– Дважды. Понимаешь, amigo, сейчас мы оба с тобой в одинаково затруднительном положении. Меня наверняка погребут заживо в этих застенках или перережут мне глотку. Может быть, предварительно еще и подвергнут пытке, но, так или иначе, участь моя предрешена. Да и тебе самому, боюсь, уже никогда не оказаться на свободе.

И тут, как будто услышав наше перешептывание, невесть откуда материализовался тюремщик.

– Эй вы, безденежные léperos, а ну выметайтесь. Лучшая комната в этой прекрасной гостинице зарезервирована для другого гостя.

В алькове и впрямь поселился новый заключенный, здоровенный метис-лавочник, угодивший сюда за какие-то махинации с налогами. В отличие от мятежного писаки-слюнтяя запугать этого малого было не так-то просто, я даже не стал и пытаться. Так что пришлось нам с Лизарди покинуть уютный закуток и обосноваться у стенки, привалившись к ней спинами.

Лизарди застонал, обхватив голову руками.

– Какой позор, – причитал он. – Я, чистокровный испанец, получивший образование в университете, вынужден жить в гнусных условиях, среди жалких léperos.

Я влепил ему подзатыльник.

– Если еще раз оскорбишь меня, я обмакну твою голову в ведро с дерьмом.

Правда, сказано это было больше для виду, на самом деле я не злился на Хосе. К моему удивлению, он оказался в своем роде отважным человеком, хотя стойкость его проявлялась лишь в верности идеалам, а вот всякого рода физических тягот он страшился пуще изнеженной собачонки. Мне это сочетание храбрости и трусости было в диковину, тем паче что при всей моей несомненной мужественности у меня самого напрочь отсутствовали какие-либо идеи, философские взгляды или политические убеждения. Я действовал исходя из требований момента, всегда жил исключительно сегодняшним днем, брал то, что меня привлекало, и отбрасывал все, меня не интересовавшее. В частности, меня совершенно не занимали такие материи, как религия или политика, управление колониями и божественное право королей. Лизарди, скажем, мог часами распинаться о том, действительно ли Папа является наместником Бога на Земле, а мне это было безразлично – как раньше, до встречи с ним, так и теперь. Заразить меня своими идеями Хосе не удалось, я по-прежнему ни во что не верил.

Мой товарищ дремал, когда ввалился тюремщик и велел нам собираться на дорожные работы.

– Это еще что за новости? – спросил меня Лизарди. – Что мы будем там делать?

– Вкалывать, как рабочий скот. Тюремные власти сдают рабочую силу в аренду подрядчику, который занимается починкой дорог.

– И что, часто мы будем этим заниматься?

Я пожал плечами.

– Меня назначили в первый раз.

– Но я креол! Это неслыханно. Я поговорю со смотрителем тюрьмы.

– Валяй. Чем чаще ты будешь напоминать о себе, тем быстрее тебя отправят на виселицу. И обязательно вздернут тебя, этакого чистокровного белого, на чистой белой веревке. Надеюсь, это послужит тебе утешением.

Стражник сковал мои лодыжки двухфутовыми ножными кандалами, после чего такие же оковы надели и на Лизарди. Остальные заключенные подобной чести не удостоились: задержанные за пьянство или драки, они все равно не удрали бы дальше ближайшей пулькерии.

Построив в колонну, нас вывели из сумрака темницы на слепящий солнечный свет, и я наконец смог полной грудью вдохнуть воздух, чистый и свежий, а не отравленный зловонными миазмами тюремной камеры.

Правда, здесь, на залитой ярким солнечным светом улице, особенно остро ощущалось, насколько я грязен. ¡Аy de mí! Как же от меня, должно быть, воняет. Улицы выглядели незнакомыми, хотя я раньше ходил по ним сотни раз. Теперь я видел все по-другому, подмечая детали, на которые раньше не обращал внимания: цвета стали ярче, грани резче, люди казались более живыми, деятельными и энергичными.

В прошлом я всегда был таким напыщенным эгоистом и настолько гордился своим исключительным положением в жизни (я в прямом и переносном смысле слова почти всегда возвышался над толпой, гарцуя на великолепном скакуне), что не считал нужным изучать мир, существовавший вокруг меня, и уж тем более подо мною. Теперь люди тоже старались убраться с моей дороги, однако вовсе не потому, что боялись моего хлыста или конских копыт; встречные шарахались от одного только нашего вида, я уж не говорю про исходившую от нас вонь. Интересно, вот эти прохожие, слыхали они уже лживую историю о вымышленных преступлениях Хуана де Завала?

Признаюсь, я никогда не испытывал уважения к простолюдинам, даже к почтенным лавочникам или чиновникам, и теперь они вдоволь посмеются, когда придут полюбоваться на казнь высокомерного аристократа. Глазеть на то, как вешают преступников, – это любимая забава черни, и всякий сброд будет драться за места в первых рядах, чтобы получше видеть, как петля сдавит мою гортань и сломает шейные позвонки.

Нас вывели на дорогу, которая вела к paseo. Недавний ливень, сопровождавшийся настоящим ураганом, размыл ее, и нам предстояло заново замостить тракт булыжником. Эх, сколько раз в былые времена прогуливался я по этой дороге, сколько раз скакал по ней на Урагане, приветствуя встречных сеньорит.

Теперь я тащился по ней, грязный, вонючий, босой и в кандалах, которые к тому времени, когда мы добрались до улицы, уже до крови натерли мне ноги. Я пытался отогнать боль воспоминаниями о тех временах, когда гарцевал здесь на могучем вороном жеребце, наводя страх на слуг и восхищая сеньорит: они кокетливо хихикали и прятались за китайскими шелковыми веерами, услышав мои посулы во имя их красоты убивать англичан и драконов.

К действительности меня вернул грубый оклик подрядчика, который, указав на нагруженные камнями телеги, зычно возгласил:

– Эй вы, черти! Я заплатил вашим тюремщикам за то, чтобы вы работали, и работать вы у меня, уж будьте уверены, еще как будете. Отлынивать я никому не позволю. Кто попробует, для начала отведает моего сапога, а станет упрямиться, так и кнута. За дело!

Переложив камни с телег в мешки, мы потащили их в самый конец перегороженной улицы, на участок, который следовало замостить. Работа заключалась в том, чтобы рыть в земле небольшие ямы и вставлять в них камни. Очень скоро у меня на ногах живого места не осталось. Лизарди работал в сапогах, так что ему было полегче, однако руки его быстро покрылись волдырями и кровоточили не меньше, чем мои ступни.

– Руки, державшие перо истины, обагрились кровью неволи, – промолвил он, морщась от боли.

– Прибереги это для своих памфлетов, – пробормотал я. Пока мы работали, мимо проехало немало богатых сеньорит в каретах и молодых кабальеро верхом на лошадях. Я узнал многих из них, но никто, хвала Господу, не признал Хуана де Завала в грязном, вонючем узнике, с ободранными руками и кровоточащими ступнями, едва держащемся на ногах от боли и усталости. Никто, хотя при виде первого из своих знакомых я буквально застыл на месте, окаменев от ужаса и позора.

Глядя на всех этих изысканно одетых кабальеро, восседавших на красивых холеных скакунах, я завидовал уже даже не им, а их коням, поскольку... И тут десятник пнул меня в ногу с такой силой, что моментально хлынула кровь.

– Давай работай, свинья!

Пришлось вернуться к работе, хотя ко всем моим ссадинам и волдырям теперь добавилась еще и кровоточащая рана от грубого сапога. А ведь попробовал бы этот негодяй тронуть меня всего лишь пару недель назад... Да что там говорить, то была совсем другая жизнь, другой мир.

Я вспомнил, как однажды ночью, это было давным-давно, когда я ночевал под звездами в компании vaqueros со своей гасиенды, один из пастухов описывал мне ад ацтеков. В их загробном мире (он называется Миктлан, или Темная Обитель) люди проходят через множество испытаний: переплывают бурные реки, оказываются среди ядовитых змей, сражаются со злобными чудовищами, с ягуарами из джунглей, и прочее в том же духе. И вот теперь я невольно призадумался: не произошло ли ненароком какое-то смешение того и этого света и не ввергли ли меня ацтекские боги еще на земле в свой индейский ад? Умершему надлежит преодолеть девять преисподних Миктлана, объяснял мне vaquero, и, лишь пройдя множество мучительных испытаний, он сможет обрести наконец вечный покой. Но не воспарить на Небеса, как у христиан, а лишь окончательно избавиться от страданий, обратившись в ничто.

Может быть, мне на роду написано страдать, и капризная Фортуна захотела еще при жизни испытать мою стойкость чередой ужасных несчастий, с тем чтобы в конце концов я, подобно ацтеку, попал не в райские сады, а в небытие вечной ночи.

16

Когда я, надрываясь, тащил к рабочей площадке очередную порцию камней, мое внимание привлекла великолепная карета. При виде ее я застыл как вкопанный, ибо знал, что в этом лучшем в городе экипаже ездит самая красивая девушка на свете.

– Изабелла! – И, выкрикивая ее имя, я побежал... нет, вернее, заковылял в кандалах навстречу своей возлюбленной.

Изабелла слегка привстала, растерянно уставившись на дорогу, а затем упала обратно на сиденье; кучер стеганул лошадь, и экипаж запрыгал по булыжной мостовой.

Увернувшись от лошадей и колес, я ухитрился схватиться за дверцу экипажа, в тщетной попытке помешать карете уехать.

– Изабелла, это я!

Она в ужасе вскрикнула и ударила меня зонтиком. Кабальеро, следовавший за каретой, направил на меня коня, и при виде грозного всадника я счел за благо отпустить дверцу. Мне даже удалось не угодить под копыта, но, разумеется, в кандалах нечего было и пробовать убежать: всадник легко настиг меня и от души огрел по макушке рукояткой хлыста. Я споткнулся, упал и так сильно ударился о землю, что едва не потерял сознание. И хотя подбежавший стражник видел, что голова моя и так разбита, однако это не помешало ему отходить меня еще и прикладом мушкета. Побои я перенес стоически, понимая, что любая попытка сопротивления лишь усугубит наказание. Впрочем, стражник, наверное, искалечил бы меня, не вмешайся подрядчик:

– Эй ты, я плачу за то, чтобы этот малый работал! Если изувечишь его, оплатишь мне простой из своего кармана!

Собрав последние силы, шатаясь, с окровавленной головой, я вернулся к работе. Мне было больно и стыдно из-за своей выходки. Это ж подумать только: напугал бедняжку Изабеллу, бросившись к ее карете, словно дикий зверь. Ясное дело, она меня не узнала, тут и сомневаться нечего, иначе непременно приказала бы кучеру остановиться. В конце концов, разве не она послала мне корзину с провизией и матрас?

Лизарди ткнул меня локтем.

– Эй, amigo, хватит мечтать. Давай работай, пока тебе не добавили колотушек.

Я опустился на болезненно саднящие колени и взял в руки очередной камень.

– Та сеньорита, это твоя возлюбленная? – поинтересовался Хосе.

– Да, эта красавица похитила мое сердце.

– Похитила и разрубила на мелкие кусочки, судя по тому, что я вижу. А заодно и большую часть твоих мозгов.

Я сердито глянул на него.

– Придержи свой язык, а не то я его вырву.

Лизарди невозмутимо продолжал:

– Похоже, ее страсть к тебе намного слабее того чувства, что испытываешь ты сам. Согласен, в таком наряде человека узнать трудно, тюрьма никого не красит, но ты же окликнул прелестную сеньориту по имени. Вряд ли она забыла твой голос, так что, похоже, эта встреча ее не слишком обрадовала.

– Изабелла просто не узнала меня! – выкрикнул я, ударив себя кулаком в грудь. – Я не сомневаюсь в ее любви и преданности, наши сердца бьются в унисон! Да попроси я, она бы устремилась в львиное логово! – Губы мои скривились в презрительной ухмылке. – Только где тебе, жалкому книжному червю, это понять. Ни одна женщина не захочет иметь дело с грамотеем, у которого яйца величиной с горошину.

* * *

Вечером мы потащились обратно в тюрьму, еле волоча ноги. Лизарди так и вовсе держался за мои штаны, чтобы не отстать. Малоподвижный, сидячий образ жизни не подготовил этого книгочея к тяжелому труду, да, признаться, я и сам порядком вымотался: хотя мне в отличие от Хосе раньше приходилось много двигаться, однако это было совершенно иного рода движение. Разумеется, ни один гачупино сроду не станет таскать каменья, а уж тем более босиком, так что сейчас за мной тянулась цепочка кровавых следов.

Лизарди, тащившийся позади меня, без умолку что-то бормотал себе под нос: временами молился, порой сетовал, что Фортуна, эта изменчивая puta, от него отвернулась.

Будь у меня силы, я, конечно, не преминул бы подразнить его. Нечего этому слабаку канючить. Я вон и то молчу, а ведь если сеньора Фортуна кого по-настоящему и невзлюбила, так это бедолагу Хуана де Завала. Согласны?

Ближе к вечеру мы сделали привал на обочине: присели отдохнуть, пока наши стражники курили, попивали винцо и болтали с парочкой продажных женщин, обсуждая цену. Одну из них я знал: сам развлекался с этой красавицей несколько месяцев тому назад.

Потом один из стражников повернулся к арестантам, достал лист бумаги и громко зачитал дюжину имен. Те, кого он называл, немедленно вставали и удалялись, так что под конец от нашей команды осталось меньше половины.

– Это бродяги и пьяницы, – пояснил я Лизарди, – их заставляют отработать всего три дня, после чего отпускают.

Неожиданно ко мне подошел индеец в белых хлопковых штанах, белой рубашке без воротника и кожаных сандалиях, какие носят люди его сословия.

– Это вам, сеньор. – Он поставил передо мной пару сапог.

– Не понял! – Я уставился на него в удивлении.

– От сеньориты, – пояснил он, указав на улицу.

Я успел разглядеть, как за угол свернула дама в черном платье; голова ее была прикрыта традиционным длинным шарфом.

Я спросил, как зовут мою благодетельницу, но ацтек ушел, не ответив, так что мне не оставалось ничего другого, как обуться. Сапоги были поношенные, но крепкие и хорошей работы. Индейские мастера вручную мяли дорогую кожу цвета темной корицы, пока она не становилась мягкой, как перчатка. Такие сапоги, очень похожие на те, что отобрали у меня в тюрьме, носили кабальеро. Задремавший было Лизарди встрепенулся и изумленно поинтересовался:

– Где это ты раздобыл?

– Эх ты, cucaracha, жалкий таракашка, – беззлобно отозвался я. – Разве не говорил я тебе, дурню, что Изабелла меня никогда не бросит!

– Неужели она принесла тебе сапоги?

– Ну, положим, принес-то посыльный, но я уверен, что по ее поручению. – Я ткнул товарища локтем. – Удача вновь со мной: сеньора Фортуна опять бросила кости, и на сей раз я выиграл. Скоро я выйду из этой тюрьмы настоящим кабальеро и восстановлю все свои законные права.

– Да ты, amigo, никак повредился умом.

Этот выпад я оставил без внимания: сапоги вернули мне веру в Изабеллу. Откровенно говоря, после того как она меня не только не узнала, но вдобавок еще и огрела зонтиком – что бы я там ни говорил Хосе, – душу мою грыз червячок сомнения. Ну а теперь, слава богу, я получил доказательства ее любви и верности. Правда, женщину в черном я толком не разглядел, но кто еще в этом городе стал бы помогать мне, кроме моей прекрасной, моей несравненной Изабеллы?

Неожиданно мир вновь засиял яркими красками. Я почувствовал себя необычайно сильным: казалось, что все дальнейшие испытания, даже уготованные самим адом, будут мне по плечу. Увы, я был тогда еще человеком неискушенным и даже не подозревал, что когда в Новой Испании говорит вице-король, глухие начинают слышать, а слепые – видеть.

17

– Тебя отправляют в Манилу, – заявил мне нотариус на очередной встрече; это было на следующий день после получения сапог.

Я уставился на собеседника с недоумением, ибо не мог взять в толк, о чем он говорит.

– Куда-куда?

– Надеюсь, ты получил достаточное образование, чтобы знать, где находится Манила. Это столица нашей колонии, которая называется Филиппины.

– Я прекрасно знаю, где находится Манила, – отрезал я, хотя на самом деле имел лишь весьма смутное представление о Филиппинах: кажется, это острова где-то в безбрежном Тихом океане; если не ошибаюсь, они расположены неподалеку от Катая, родины желтокожих chinos. Да, определенно, мне что-то рассказывали о той земле, и вряд ли хорошее, но в памяти это не отложилось. В любом случае известие нотариуса застигло меня врасплох. Я никак не ожидал подобного поворота событий. Итак, меня отправляют в другое место.

– Неужели судьи разобрались в моем деле и поняли, что я ни в чем не виноват? – Именно этот вопрос я и задал чиновнику.

Но тот в ответ лишь поморщился, пряча нос в бутоньерку.

– От тебя одна морока и страшные неприятности. Некоторые считают необходимым допросить тебя перед судом и повесить, другие говорят, что лучше передать в руки инквизиции, подвергнуть пыткам и отправить на костер.

– А разве я совершил какое-то преступление против Бога и церкви? Интересно знать, чем это я не угодил инквизиции?

– Да тем, что ты существуешь. – Нотариус из последних сил старался держать себя в руках. – Чем задавать глупые вопросы, лучше радуйся тому, что вице-король не велел тебя вздернуть, а инквизиторы не сожгут тебя заживо... прежде изувечив на дыбе.

– Но за мной нет никакой вины, – упрямо заявил я.

– Убирайся отсюда немедленно, ты, грязная свинья, пока я лично, своей властью не отдал приказ выпороть, кастрировать и четвертовать тебя.

Проходя мимо Лизарди, который дожидался своей очереди для встречи с нотариусом, я шепнул:

– Меня отправляют в Манилу.

У него отвисла челюсть, и он в ужасе перекрестился.

«Что это с Хосе? – удивился я. – Я вроде бы сообщил ему хорошую новость, а он отреагировал так, будто меня приговорили к auto-da-fé, священному костру инквизиции».

Я вернулся в камеру и лег на свой соломенный матрас. Кстати, мы с Лизарди вновь жили в алькове. Какой-то таинственный благодетель – разумеется, моя верная Изабелла – снова заплатил стражникам, и теперь меня прилично кормили да и обращались со мной вполне сносно. Надо думать, и насчет отправки в Манилу тоже она постаралась. Я не сомневался, что любимая найдет способ встретиться со мной там.

Когда Лизарди вернулся, он был мертвенно-бледен; лицо его осунулось, а глаза потускнели.

– Что случилось?

Он тяжело вздохнул и снова перекрестился:

– Меня тоже отправляют в Манилу.

– И что? Еще совсем недавно нам грозила виселица, а теперь мы спасены. И можем...

– Неужели ты настолько глуп, Хуан? – И он тяжело плюхнулся рядом со мной, закрыв лицо руками.

– А что плохого в Маниле? – спросил я.

– Ссылка туда равносильна смертному приговору.

Я покачал головой.

– ¡Mierda del toro! Бычье дерьмо! Что за ерунду ты говоришь! Манила – это такая же колония, как и Новая Испания...

– Нет, далеко не такая же! Сплошные непроходимые джунгли! Да еще вдобавок дотуда девять или десять тысяч миль по морю. Мало кто способен вынести такое плавание: скованные цепями в битком набитом корабельном трюме, узники вынуждены постоянно барахтаться в воде, отчаянно отбиваясь от крыс. Тех, кто выжил, продают в рабство на тропические плантации, где лихорадка и ядовитые змеи с пауками убивают больше людей, чем даже vomito negro на болотах близ Веракруса. – Хосе лег на свою соломенную подстилку и закрыл глаза. – Помимо всего прочего, там обитают свирепые дикари, которые едят человеческое мясо.

– Живут же люди и там. Глядишь, все окажется не так страшно, как ты расписываешь, когда мы увидим Манилу своими глазами.

– Да скорее всего, мы с тобой туда вообще не доберемся: кое-кто сунет капитану галеона кошель с серебром, и, как только корабль выйдет из порта, нам перережут глотки, а наши трупы выбросят за борт. – Он в ужасе уставился на меня и заключил: – Нам не выжить в этом путешествии.

Я расхохотался.

– Вижу, ты у нас не только читаешь книжки и сочиняешь памфлеты, но теперь еще и заделался предсказателем будущего вроде цыган – есть такой народ в Европе.

Старая индианка, которая нянчила меня, когда я был маленьким, рассказывала, что ее соплеменники верят, будто самые умные существа в мире – это книжные черви. Сам я таких созданий отродясь не видел, но почему-то считал, что Лизарди очень похож на одного из них.

– Хуан, – заявил он мне, – ты даже не представляешь, сколько в мире коварства, потому что жил здесь, в Гуанахуато, как в шелковом коконе, избалованный деньгами и всецело поглощенный собой, не зная ни в чем отказа. Если бы ты хоть немного интересовался политикой, то знал бы, что творится в столице: а там, между прочим, по приказу вице-короля и архиепископа инакомыслящих душат ночью в камерах.

Он сел и посмотрел мне прямо в глаза.

– У них просто нет другого выхода, кроме как избавиться от нас, неужели тебе это непонятно? Причем избавиться потихоньку, без суда, ибо устроить процесс – значит предоставить мне трибуну, с которой я начну обличать существующий режим. А ты и вовсе послужишь живым напоминанием того, что надутые гачупинос столько лет, как последние дураки, принимали тебя за полноправного носителя шпор. Ну и теперь посуди сам: разве отправить нас в Манилу не самый лучший способ отделаться от неугодных персон так, чтобы все было шито-крыто? Всем известно, что из этой ссылки никто не возвращается, да и по дороге туда гибнет уйма народу. Так что наша смерть уж точно никого не удивит.

Мне чертовски не хотелось соглашаться с Лизарди, но я чувствовал, что он прав. Едва лишь корабль отплывет от берега, как нам перережут горло и скормят рыбам. Выходит, то, что я поначалу принял за помилование, обернулось смертным приговором.

– Да, amigo, – мрачно признал я, – похоже, мы обречены.

Хосе кивнул:

– Наконец ты начал разбираться в том, какова жизнь в Новой Испании.

18

Прошло еще семь дней, каждый из которых мы провели в мучительном каторжном труде. Моя таинственная благодетельница (я не сомневался, что ею была Изабелла) регулярно присылала мне провизию и оплачивала отдельный уголок в камере, а вот Лизарди по-прежнему не получал от родных никаких вестей. Теперь я делился с ним тем, что имел, уверяя Хосе, что, дескать, долг платежом красен, я считаю его братом, и тому подобное. На самом деле я прекрасно понимал, что если Лизарди и делился раньше со мной припасами, то лишь из страха, а случись этому червю и впрямь быть моим родным братом, уж я мигом придумал бы, как от него избавиться.

Нет, дело тут было совсем в другом: я рассудил, что предусмотрительность не помешает, ибо все еще может измениться, и он снова окажется наверху, а я внизу. Вот так я, дон Хуан де Завала, совсем недавно еще благородный кабальеро, научился ловчить и хитрить, проведя в тюрьме совсем немного времени.

Между прочим, Лизарди считал себя, чистокровного креола, гораздо выше меня: с его точки зрения, я был всего лишь жалким пеоном. Правда, мне сама эта мысль представлялась дикой – так хотелось верить, что в действительности я настоящий Хуан де Завала, а Бруто выдумал на смертном одре всю эту историю с подменой. Ведь, оказавшись жертвой собственного коварства, он наверняка вообразил, что я намеренно отравил его, и захотел отомстить.

Откровенно говоря, Лизарди порядком раздражал меня. Он с особенным презрением отзывался о моих умственных способностях, не упуская случая подчеркнуть, насколько я уступаю ему по части образования и знания жизни. Порой чувствовалось, что он видит во мне ребенка, неспособного к серьезным размышлениям и рассуждениям. Правда, следовало признать, что и сам я еще совсем недавно точно так же относился к своим слугам.

Шло время, и я начал постепенно привыкать к тяжелому труду: мускулы на руках и ногах крепли, я раздавался в плечах, становясь все менее похожим на изящного, стройного кабальеро.

Однажды мы вернулись с дневных работ и как раз подкреплялись едой и вином из моей корзинки, когда тюремщик вызвал Лизарди, желая поговорить с ним с глазу на глаз. Вскоре Хосе вернулся, причем я сразу приметил его довольную ухмылку, но этот книжный червь тут же опомнился, согнал ее с лица и нахмурился.

– Какие новости? – как ни в чем не бывало поинтересовался я.

– Увы, родные окончательно отказались от меня. Теперь нам не избежать Манилы.

Я потрепал его по плечу:

– Ничего, пока мы вместе, все не так страшно. Я полюбил тебя как родного брата, которого у меня никогда не было. И, пока я жив, не брошу тебя, можешь не сомневаться.

Так я сказал Хосе, а про себя подумал, что все-таки этот чертов книгочей был прожженным лжецом: новости ему явно сообщили хорошие, но он и не подумал ими со мной поделиться. А спрашивается, что ему в его положении могли сообщить хорошего? Неужели отменили ссылку в Манилу?! Интересно, с какой стати: может, этот стервец каким-то манером предал меня, чтобы облегчить собственную участь? Лизарди вообще был для меня загадкой: человек, которому хватило смелости обрушиться с яростными нападками на вице-короля и церковь, но при этом панически боявшийся боли и любого насилия.

Я терпеливо ждал наступления поздней ночи. Когда арестанты наконец угомонились и со всех концов камеры стали доноситься лишь похрапывание да сонное бормотание, я начал действовать. Навалился на Лизарди, заткнул ему рот и так зажал нос, что чертов грамотей весь побагровел и стал задыхаться.

– Только пикни, и я тебя придушу, – пригрозил ему я. – ¿Comprénde? Дошло?

Он судорожно закивал.

– Вот что, amigo, – прошептал я, – своей наглой ложью ты оскорбил меня в лучших чувствах. Сам получил хорошие новости, а мне рассказать не захотел? Придется тебя проучить.

С этими словами я вытащил из кувшинчика с повидлом насекомое и запустил ему в ухо. Лизарди стал ерзать и извиваться: я выждал некоторое время, а потом хлопнул его по уху с другой стороны, и незваный гость выскочил наружу.

– Смекнул, что это было такое, а? – поинтересовался я и пояснил: – Твой брат, червь, только не книжный, а такой, который может пробраться через ухо в твой мозг и прогрызть в нем ход, как в яблоке. У меня таких целая банка. А ну выкладывай, что узнал, а не то насыплю тебе этой дряни полные уши, и будет твоя башка словно червивый плод!

Несмотря на царившую в камере темноту, я увидел, как блеснули белки его закатившихся от страха глаз: ну и умора! Ослабив хватку, чтобы Лизарди мог говорить, я засыпал его вопросами:

– Ну, какими новостями тебя порадовали? Манила отменяется? Отец согласился тебе помочь?

– Sí, дело в том, что...

– Тсс, не так громко. Что затеяли твои родные?

– Мое место займет другой человек.

– Кто?

– Ну... это не имеет значения. Один из этих отвратительных подонков, которых тут полным-полно, станет на день Хосе де Лизарди. Ему хорошо заплатят, а я назовусь его именем.

Я кивнул:

– Ясно, вы поменяетесь местами. Его поместят в фургон, следующий в Акапулько, откуда и отправляется галеон в Манилу, а ты вместо него пойдешь мостить улицу. В конце дня тебя выпустят как обычного пьянчужку, который отработал положенные ему три дня. Так или нет?

– Sí.

Я отпустил Лизарди.

– Ты отвратительное животное, – простонал он, ковыряясь в ухе. – Опасный буян. Теперь я не сомневаюсь, что ты и вправду убил того доверчивого старичка, который считал себя твоим родным дядей.

– Уж во всяком случае, сеньор книгочей, тебя я точно убью, если ты снова предашь меня.

– Когда это я тебя предал?

– Ты надумал спасти свою шкуру в одиночку. А разве я не защищал тебя? Разве не кормил, не считал тебя родным братом?

– Я тебе не брат. Я креол, а ты пеон.

– Еще раз повторишь эту гнусную клевету – и мигом станешь мертвым креолом. Вот заодно и посмотрим, какого цвета твоя кровь, когда она хлынет у тебя из горла.

– Ничего у тебя не выйдет, я сейчас позову тюремщика.

– И это все, что ты успеешь сделать. Это будет твой последний крик, потому что я вырву тебе язык. – Я наклонился поближе и добавил: – И выдавлю пальцами тебе глаза.

– Животное, – пролепетал он.

– Ладно, оставим угрозы. Скажи лучше: а ты подумал о том, что будешь делать на улице? Сбежать за взятку из тюрьмы – это ведь еще полдела, а вот куда ты пойдешь, когда обретешь свободу? Это тебе не чернилами по бумаге царапать; скорее всего, такой глупец, как ты, вообще не сумеет выбраться из города.

– Ничего, как-нибудь сумею, – огрызнулся Лизарди.

Особой уверенности, однако, в его голосе не прозвучало, и я принялся стращать его дальше.

– Тебя освободят поздно вечером. Ты что же, думаешь, будто сможешь остановиться на ночь в гостинице и покинуть город на следующий день? Как бы не так, ты здесь чужак, полиция тебя сразу приметит. Убираться отсюда надо сразу же, а без лошади об этом и думать нечего. Хотя, впрочем, тебе и на лошади не суметь, потому, как ты города не знаешь. А я здесь вырос и знаю, где раздобыть лошадок: они у меня, можно сказать, наготове дожидаются.

Хосе долго молчал, а потом тяжело вздохнул:

– Ладно. Чего ты хочешь?

– Чтобы ты устроил побег нам обоим. За это я обеспечу тебя лошадью и покажу дорогу на Мехико.

– А если я откажусь?

– Ну, тогда я убью тебя. – Я сказал это с такой холодной уверенностью, что и сам удивился. Ну а Лизарди, тот просто пришел в ужас, ибо смекнул, что я не остановлюсь ни перед чем и выполню свою угрозу.

В тени виселицы человеческая жизнь кажется не такой уж священной.

* * *

– Хосе де Лизарди! Хуан де Завала!

Передо мной стояли двое léperos, и я поочередно ткнул каждого из них в спину, прошептав:

– Эй, вас зовут!

Мы остановили свой выбор на этих пьянчужках, которых альгвазилы вытащили из сточной канавы три дня тому назад, потому что как раз сегодня их должны были освободить. К тому же оба давно пропили свои мозги, так что и в трезвом виде мало что соображали.

Заключить сделку не составило труда: мы вручили им всего несколько песо, посулив в будущем свозить их на свой счет в Мехико и угостить во всех столичных пулькериях. На таких выгодных условиях пьяницы с готовностью согласились занять наши места. И то сказать, перспектива побывать в столице казалась воистину сказочной этой парочке забулдыг, которые сроду не видели ничего, кроме дешевых трактиров и сточных канав Гуанахуато.

Меня несколько позабавила мысль о том, что я уже во второй раз становлюсь подменышем, и я ухмыльнулся Лизарди, когда обоих пьяниц заковали в кандалы, чтобы отправить в Мехико, а оттуда в Акапулько, на галеон, следовавший в Манилу.

– Надеюсь, что этим типам понравится свежий океанский ветерок, – заметил я, – и они умеют хорошо плавать.

– Думаю, тюремщики в столице поймут, что их провели.

– Плевать: к тому времени мы уже будем далеко отсюда.

Несколько минут спустя мы, вместе с почти тремя сотнями других заключенных, построились в колонну, чтобы отправиться на работу. Никто и не подумал сковывать нам ноги цепями, ведь нас считали обычными пьянчугами.

На сей раз арестантов отправили на выгон за городом, куда съезжались вьючные обозы, доставлявшие в город товары. Главным транспортным средством в этой местности являлись мулы, на втором месте были индейцы, которым приходилось таскать все на своих спинах.

На выгоне нас заставили сгребать и грузить на телеги навоз, который потом развозили по окрестным ранчо и усадьбам, продавая земледельцам в качестве удобрения. Еще не так давно, окажись я поблизости, меня от жуткой вони вывернуло бы наизнанку, однако сейчас я воспринимал все стоически: мы сами смердели куда хуже навоза, да и к тому же это как-никак был наш последний день в тюремном аду.

Вечером стражники снова выстроили нас в колонну: пора было возвращаться обратно в город.

– А что, если сегодня ночью украсть тут мулов? – шепнул мне Лизарди.

– Я же сказал тебе: мы скроемся на моих лошадях.

– Что-то я не пойму, какие у тебя могут быть лошади, если ты...

– Успокойся и во всем положись на меня. Давай каждый из нас будет заниматься тем, к чему пригоден. Вот вернешься в столицу, придумаешь и напишешь новый памфлет. А уж лошадей предоставь мне.

К тому времени, когда мы добрались до центра города, уже наступили сумерки. Стражники остановили колонну на перекур, и нас с Лизарди, в числе прочих заключенных, отпустили.

– Куда мы теперь пойдем? – спросил Хосе.

– В пулькерию, вместе со всем этим сбродом. У тебя ведь есть деньги, которые передал тебе отец?

– Да, но я не собираюсь покупать это отвратительное пойло, которое хлещут ацтеки.

– Если альгвазилы вдруг обнаружат подмену и поднимут тревогу, а этого исключить нельзя, двух беглых испанцев будут искать где угодно, только не в пулькерии.

Лизарди явно не понравилось, что я причислил себя к испанцам, и он смерил меня уничижительным взглядом, но поправлять вслух благоразумно не стал.

– А теперь объясни насчет лошадей. Когда мы?..

– Когда окончательно стемнеет, чтобы нас не приметили на улицах. – Я похлопал его по спине. – И хватит уже задавать вопросы, сеньор Книжный Червь. Мы обрели наконец свободу, вот и наслаждайся ею. Возможно, уже завтра нас схватят и повесят.

* * *

Мы покинули пулькерию, когда улицы опустели и город погрузился во тьму. Лизарди, бедняга, извелся и все торопил меня, но я твердо стоял на своем, не желая понапрасну рисковать. Улицы, где жили богачи, ночью охраняли караульные, расхаживавшие с фонарями. Света от них, правда, было мало, но опасность наткнуться на такого караульщика все же существовала, а подними он тревогу, домовладельцы тут же послали бы ему помощь. Поэтому мы должны были успеть провернуть свое дельце в определенный промежуток времени: когда уже стемнеет, но патрульные еще не выйдут на улицы. Ну а поскольку обход начинался в десять, в нашем распоряжении имелся целый час.

– Куда мы идем? – шепотом спросил Лизарди. – Я так и не понял, откуда возьмутся лошади, если все твое имущество конфисковали.

– Вот я и заберу часть его обратно.

Лизарди остановился как вкопанный.

– Что ты сказал?

– Мы украдем двух моих лошадей.

– То есть как это украдем? Я думал, может быть, твоя возлюбленная договорилась о лошадях. Я не желаю оказаться в тюрьме за воровство!

Мне стало смешно.

– Я смотрю, ты предпочитаешь, чтобы тебя повесили за памфлеты.

– В любом случае, я не собираюсь красть лошадь.

– Тогда adiós, amigo! Прощай, приятель! Иди своим путем!

– Но, Хуан, ты не можешь бросить меня. Ты же сам говорил, что считаешь меня своим братом.

– Это была всего лишь ложь.

– У меня есть деньги. Почему бы нам не купить двух мулов?

– Нам нужны хорошие лошади, такие, которые способны ускакать от альгвазилов, если за нами будет погоня. А на мулах мы далеко не уедем, даже если и сумеем выбраться из города. Люди не зря стараются путешествовать большими группами, на дорогах повсюду полно разбойников. Так что нам нужны самые быстрые скакуны. А у меня, да будет тебе известно, всегда были лучшие лошади в городе. И сейчас мы отправимся и заберем их.

– Но ведь тебе не позволят вот так просто зайти в дом и увести лошадей. Ты сам говорил, что «кузены» заняли твой дом и что они ненавидят тебя.

– Сейчас эти бездельники наверняка сидят за столом и ужинают, а челядь им прислуживает. На конюшне один только Пабло, но и он не торчит там безвылазно. По вечерам он обычно отправляется прямиком в пулькерию, так что путь свободен. Нам останется только оседлать лошадей и вывести их.

Мы двинулись дальше. Однако беднягу Лизарди мои слова не успокоили, и он бормотал на ходу молитву. Я не выдержал и сказал ему:

– Хватит дрожать, Книжный Червь, со мной не пропадешь. Дон Хуан де Завала, благородный кабальеро, защитит и спасет тебя.

19

В моем бывшем особняке в окнах второго этажа виднелся свет, но внизу, как я и предвидел, было темно. Наверняка все слуги находились наверху, подавая ужин наглым свиньям, которые завладели моим домом.

Я уверенно провел Лизарди через заднюю калитку к дверям конюшни, как будто был хозяином дома, каковым, впрочем, по-прежнему себя считал. В стойле было четыре лошади. Две новые, вероятно принадлежавшие моим «кузенам», и еще две, которые были мне хорошо знакомы: Ураган и небольшой мерин, за свою окраску прозванный Медяком.

Из кладовки при конюшне я забрал два мачете и длинный нож. Пистолеты и мушкеты хранились у меня наверху, но в кладовке я держал мешочек с черным порохом. Шпоры удалось найти лишь самые простые, с железными колесиками, какими пользовались vaqueros.

Я велел Лизарди ехать первым, пояснив:

– Я выведу своего коня следом, отворю ворота на улицу и, как только мы выберемся на улицу, тотчас закрою их обратно. Оказавшись за воротами, не вздумай пускать лошадь вскачь, вовсе ни к чему привлекать к себе внимание.

Я подвел Урагана к дверям конюшни, открыл их и испуганно замер, обнаружив прямо перед собой здоровенного черного дворового пса. Зверюга сперва зарычала, а затем принялась лаять и бросаться на меня, клацая зубами. Ураган встал на дыбы, а я никак не мог дотянуться до своих клинков, чтобы избавиться от чертовой псины. Коня собака явно побаивалась, предпочитая держаться на расстоянии, однако ее лай запросто мог привлечь внимание хозяев. Я уже вскочил в седло, но псина не унималась: она прыгала, отчаянно гавкая и скаля клыки. Мне не оставалось ничего другого, кроме как погнать Урагана прямо на проклятую тварь. Как раз в тот момент, когда мы вылетели из дверей конюшни, я увидел, что из дома выбегает человек с мушкетом.

– Стой! Держи вора! – закричал он, направив на меня оружие, и я дернул поводья, устремив Урагана на противника. Тот отскочил с дороги; он все же успел пальнуть из мушкета, но пуля пролетела мимо.

Я развернул Урагана и направил его к воротам, а громадный пес, это исчадье ада, тем временем набросился на Лизарди. Пнув ногой створки, я вылетел наружу, стараясь не свалиться с лошади. Собака лаяла на коня Лизарди и подпрыгивала, пытаясь цапнуть его за ноги. Развернувшись к надоедливой псине, я выхватил наконец мачете и отправил душу зверюги обратно в ад, где мы с ней, не сомневаюсь, со временем встретимся снова.

Ураган устремился по улице, обогнав Медяка. Наши лошади галопом мчались по мостовой, их копыта высекали искры, с превеликим трудом сохраняя на булыжнике равновесие. Мне пришлось придерживать Урагана, чтобы он не поскользнулся и не свалился.

А тут еще новая напасть: за нами увязался второй пес, пятнистое чудовище размером с мастифа. Подпрыгнув рядом со мной, он промахнулся и не сумел ухватить меня за ногу, но прокусил мешок с черным порохом. Ткань разорвалась, содержимое высыпалось ему прямо на морду, и кусачий злыдень отстал.

Я гнал Урагана на север, прочь из города, а Лизарди скакал за мной следом, истошно крича:

– Ты, сын шлюхи, Мехико совсем в другой стороне! Ты снова мне солгал, чертов lépero!

Да на что же это похоже: в спину мне беспрерывно гавкают собаки – не те, так другие.

Объясняться с Лизарди мне было некогда, хотя вообще-то он был прав. Но, поскольку убраться из города без шума нам не удалось, было бы глупо соваться сейчас на столичную дорогу, самую оживленную в Новой Испании. Именно поэтому я и предпочел двинуться в противоположном направлении. Ясно ведь, что теперь по нашему следу пустят целую свору альгвазилов, своего рода земную замену адских псов. Походило на то, что не только я, но и книжный червь Лизарди тоже родился под несчастливой звездой.

* * *

Мы отмахали на север в лунном свете добрую лигу, пока не уперлись в ворота рудничной гасиенды. Тогда я повернул на восток, и мы проехали еще одну лигу, а когда совсем стемнело, да и местность стала такой, что в темноте можно было запросто свалиться с коня и свернуть себе шею, было решено сделать привал.

Я велел Лизарди спешиться и устраиваться на ночлег. Одеяла нам должны были заменить попоны. Мой спутник немедленно принялся ныть:

– Эта земля еще более жесткая, чем камни, на которых мы спали в тюрьме! Да чего же холодно! И к тому же я проголодался, а у нас нечего есть!

– Похоже, попади ты на Небеса, и там начнешь жаловаться на неудобства святому Педро.

Я опустился на четвереньки и поцеловал землю.

– Да, здесь жестко и холодно, но зато мы на свободе!

Но Хосе не унимался:

– Ага, зато тут нас могут запросто искусать до смерти змеи или растерзать ягуары.

Я демонстративно заткнул уши, лег на спину и, положив голову на седло Урагана, устремил взгляд к ночному небу. В отличие от Лизарди я привык спать на жесткой земле: мне частенько приходилось ночевать таким образом во время своих охотничьих вылазок. Правда, раньше у меня всегда были сытный ужин и огонь, возле которого я мог согреться.

– Завтра будет новый день, – пробормотал я, таращась вверх.

– Что за бессмысленное замечание? – раздраженно отозвался Хосе. – Ясно, что каждый следующий день – новый.

– Первые двадцать пять лет своей жизни я провел как Хуан де Завала, гачупино, благородный кабальеро из Бахио. Завтра я буду уже кем-то другим, и кто знает, куда меня заведут ноги?

– Если тебя схватят королевские альгвазилы, ты вернешься обратно в Гуанахуато ногами вперед, можешь не сомневаться, – заключил мой товарищ.

ДОЛОРЕС

20

Утром мы двинулись по дороге, что вела к местечку Долорес, располагавшемуся в дне конного пути к северо-востоку от Гуанахуато. Дорога эта, хотя и находилась в противоположной стороне от поселений рудокопов (что было нам на руку), вела, однако, через горы Гуанахуато, а это делало наше путешествие весьма утомительным, а порой и опасным. Местами приходилось пробираться по узенькой тропинке, подходящей разве что для ослика, которая тянулась над обрывом высотой в сотни футов.

Долорес привлекал меня в первую очередь своей уединенностью и труднодоступностью, да и к тому же ни меня самого, ни уж тем более моего спутника с этим захолустьем ничто не связывало. Так что, если за нами вдруг отправят погоню, альгвазилам и в голову не придет искать беглецов здесь.

Не доезжая до городка, мы остановились в ацтекской деревушке, где раздобыли незатейливый ужин: говядину, завернутую в тонкие кукурузные лепешки.

– Эта деревня – часть гасиенды Эспиносы, – сказал я Лизарди. – Дон Эспиноса мне знаком, он живет в Гуанахуато. Если бы две недели тому назад я остановился на его гасиенде, то меня приняли бы с почетом и устроили бы в мою честь фиесту.

Мы уже спустились с гор и выехали на более широкую и удобную дорогу, когда из-за деревьев, росших на склоне холма в двух сотнях метров от нас, показались четверо верховых.

– Это vaqueros с гасиенды? – предположил Лизарди. – Нет ли с ними и твоего друга Эспиносы?

– Где ты видишь vaqueros? Посмотри, на ком они едут: двое верхом на мулах, а еще двое – и вовсе на ослах.

Вероятно, Хосе не знал, что пастухи с гасиенд обычно ездят на лошадях. Правда, изредка они могут оседлать мулов, но уж никак не ослов. Последние из-за своих незначительных размеров не годятся для верховой езды и в основном используются индейцами как вьючные животные, а ослики, которых мы сейчас увидели, были особенно маленькими.

Да и одеты незнакомцы были довольно странно: на одних лохмотья lépero, а на других – наряд кабальеро. Впрочем, даже издали было понятно, что малый, нарядившийся лучше всех, никакой не благородный сеньор, а настоящий проходимец.

– Это бандиты, – догадался Лизарди.

– Верно.

– У нас хорошие лошади, мы можем от них ускакать.

– Лошади у нас и впрямь хорошие, вот только всадник из тебя никудышный. Если припустишь во весь опор по этим буеракам, так того и гляди вылетишь из седла. Да и нет нам резона поворачивать назад, еще угодим прямо в лапы альгвазилам.

Разбойники явно направлялись в нашу сторону. Похоже, что пистолет имелся только у одного из них, остальные были вооружены мачете.

– Их четверо, – ужаснулся Лизарди. – Мы даже не сможем с ними драться!

– Черта с два, еще как сможем!

Я выхватил мачете из ножен и пришпорил Урагана.

– ¡Vamos caballo! ¡Ándale! ¡Ándale! Гони, коняга! Вперед! На них!

Ураган устремился вперед. Этот замечательный конь был лучшим моим оружием: на голову выше мулов, я уж не говорю про маленьких осликов. Правда, не особенно рослые мулы выглядели крепкими и отличались весьма внушительным объемом.

Гоня Урагана во весь опор, я налетел на всадника на осле. Ослик от толчка упал, а бандита я успел рубануть по плечу.

Всадник на муле наставил на меня пистолет, однако этого грозного оружия я опасался куда меньше, чем мачете. Даже самый лучший кремневый пистолет в руках опытного стрелка частенько давал осечку, что уж говорить о ржавой железяке, которой размахивал разбойник с большой дороги. Теоретически, когда стальной боек высекает искру из кремня, она должна воспламенить пороховой заряд, который выталкивает свинцовую пулю из ствола, однако на практике помешать удачному выстрелу может дюжина причин. А вот воспрепятствовать удару мачете куда труднее.

Поскольку у бандита в пистолете был только один заряд, я особо не беспокоился.

– ¡Ándale! – крикнул я, устремляя Урагана на его мула.

Тот споткнулся и, испугавшись, отпрянул в сторону. Пистолет выстрелил, но всадник промахнулся, поскольку вылетел из седла.

Я развернулся и увидел, что другой бандит подъехал на муле уже совсем близко. Размахнувшись большим широким лезвием мачете, как топором, я изо всех сил рубанул его сбоку по шее, почти обезглавив. Он рухнул на землю, а насмерть перепуганный мул стремглав унесся прочь.

Остановив Урагана, я развернул его. Между тем у уцелевших разбойников пропало всякое желание драться, они теперь думали лишь о том, как унести ноги. Незадачливый стрелок снова взобрался на мула и вместе со своим товарищем, который был тоже верхом на муле, поскакал в направлении Гуанахуато.

Как я и предвидел, лошадь Лизарди сбросила его, но он уже не только успел подняться, но и каким-то непостижимым образом сумел удержать в руках поводья.

Сражение, однако, еще не закончилось. Раненный в плечо бандит вновь взобрался на осла и теперь гнал его прямо на Хосе. Головорез понимал, что на своем «скакуне» ему от нас не уйти, а вот если он захватит лошадь Лизарди, у него появится шанс на спасение.

Я снова пришпорил Урагана и устремился к разбойнику. Ослик оказался умнее своего хозяина: услышав стук конских копыт и не желая больше сталкиваться с Ураганом, он развернулся и понесся обратно вверх по склону. Я нагнал его и рубанул бандита мачете по спине. Тот с воплем упал на землю, а ослик удрал. Пока я обозревал оставшееся за мной поле боя, подъехал Лизарди.

– Надо же, ты убил двух вооруженных бандитов!

Я отсалютовал ему окровавленным мачете:

– Позвольте поблагодарить вас за помощь, отважный сеньор!

Поскольку лошадь Хосе была все еще напугана недавним кровопролитием, ему пришлось натянуть поводья.

– И все-таки это ужасно! – вздохнул он. – Убивать людей!

– Причем смерти нет никакого дела до чистоты нашей крови, – не преминул заметить я.

Я обшарил карманы мертвых бандитов. У одного из них нашлось лишь несколько сентаво и какао-бобов, которые имеют у индейцев хождение в качестве денег. Зато у другого обнаружился целый кошель, набитый песо, серебряными и золотыми распятиями и дорогими четками, которые так ценятся богатыми старухами и корыстолюбивыми священниками.

На золотых цепочках двух крестов виднелась свежая кровь, причем явно пролитая не мною. Когда я наносил удары, золото прикрывал кожаный кошель.

– Это кровь бандитов? – спросил Лизарди.

– Да нет, скорее невинных агнцев.

После того как мы затащили оба трупа в ближайшие кусты, взгляд мой невольно устремился на тот холм, с которого спустились разбойники.

– И чего ты туда пялишься, хотел бы я знать? – тормошил меня Лизарди. – Надо поскорее отсюда убираться, а не таращиться невесть куда. Не приведи бог, появятся путники, а то и альгвазилы.

– Мне кажется, что они там.

– Кто? Альгвазилы?

– Да нет. Жертвы этих подонков. Должно быть, незадолго до нашего появления разбойники убили и ограбили каких-то бедолаг, но не успели поделить добычу.

Я не ошибся. Мы нашли два трупа на вершине холма: несчастных посадили спиной к деревьям, связали и перерезали им глотки.

– Священники, – сказал я и перекрестился.

– Нет, – поправил меня Хосе, – это монахи из ордена вифлеемцев: братство, известное своим искусством врачевания. Правда, я думаю, что в глазах Господа они точно такие же священнослужители, как и любые другие.

Мы с Лизарди встали на колени. Он предложил прочесть заупокойную молитву, и я присоединился к нему, припомнив все, что знал. Церковника, как я уже говорил, из меня не вышло и выйти не могло, но, как и все в колонии, я был воспитан в твердом убеждении, что священники – это ходатаи перед Богом, отмаливающие наши грехи. И убийство служителя церкви – страшное преступление против Господа.

– А их много, этих... как ты их назвал?

– Вифлеемцев? Нет, немного... – Лизарди пожал плечами. – Во всяком случае, меньше, чем монахов других орденов или священников. Они прибывают из Испании, по нескольку лет занимаются миссионерской работой среди ацтеков, а потом их сменяют другие. Вифлеемцы – умелые врачеватели, которые (как сын медика, увы, я должен это признать) знают свое дело гораздо лучше, чем лекари-миряне.

Я потер подбородок.

– Сеньор Книжный Червь, а ведь если мы наденем их рясы, то вполне можем сойти за вифлеемцев. Я смотрю, эти бедняги с перерезанными глотками такие же бородатые, как и мы.

– К чему ты клонишь? По-твоему, надев рясы, мы сможем выдавать себя за монахов? Да нас мигом разоблачат!

– «Veni, vidi, vici», – как говорил Юлий Цезарь. – Я не был силен в латыни, но это высказывание Цезаря крепко засело у меня в памяти. – Разве мы с тобой оба не обучались в семинарии? Кроме того, ты сам сказал, что вифлеемцы – это не настоящие священники, что они только с виду на них похожи. Думаю, стоит рискнуть.

Я хлопнул Лизарди по спине.

– Вот что, брат Хосе, давай снимем рясы с этой парочки и выстираем их в реке, пока кровь не засохла. По пути в Долорес ты можешь обучить меня всяческой там алхимии и прочим трюкам, которые использует при лечении твой отец. Почем знать, может, кто-то и обратится к нам за медицинской помощью.

21

Поскольку наше внезапное появление помешало бандитам разделить добычу, мы нашли в багаже монахов еду, вино, свежее белье, несколько экземпляров Библии, какие-то медицинские снадобья и, что нас особенно обрадовало, мыло. Мы как следует вымылись в реке, отстирали кровь с ряс и развели костер, чтобы просушить одежду и приготовить еду.

На ночлег мы расположились в стороне от дороги, на небольшом холме, с которого можно было наблюдать, не появятся ли альгвазилы, а на следующее утро встали в прекрасном настроении: так приятно снова почувствовать себя людьми. Облачившись в чистую одежду и сытно позавтракав, мы продолжили свой путь в Долорес.

Лизарди был в своем репертуаре и принялся наводить на меня критику:

– У тебя чистокровный конь, на таких скакунах монахи не ездят. Моя лошадь еще туда-сюда, на худой конец сойдет, но лицам духовного звания более подобает путешествовать на мулах. Кстати, те два мула, на которых ускакали бандиты, скорее всего, раньше принадлежали убитым вифлеемцам. Нам нужно обменять лошадей на мулов, чтобы не вызывать подозрений.

Мой товарищ был прав, но я ни за что не отказался бы от Урагана, даже если бы за мной гнался лично верховный альгвазил и даже если бы сам дьявол предложил мне за него самую красивую на свете женщину... Еще чего не хватало: менять Урагана на мула. Поэтому я возразил:

– Если за нами погонятся альгвазилы, мне потребуется Ураган. – И ухмыльнулся Лизарди, пояснив: – Чтобы отвлечь их, пока ты будешь спасаться.

– Допустим. Но с какой стати ты отказываешься от сандалий, которые мы сняли с монахов, и настаиваешь на том, чтобы носить сапоги кабальеро?

– Управлять таким скакуном, как Ураган, в сандалиях невозможно. Он слушается только шпор.

Среди вещей монахов мы обнаружили два седельных вьюка со всякого рода лекарскими штуковинами, снадобьями и инструментами, и Лизарди, несколько лет ассистировавший своему отцу и малость разбиравшийся в медицине, покачиваясь в седле, разбирал содержимое вьюков.

– Смотри. – Он показал мне склянку. – Монахи используют этот эликсир для очищения ран. Он известен как aqua feu, «огненная вода» и, помимо всего прочего, осветляет волосы. Мы можем усеять шкуру твоего коня светлыми пятнами: станет пегий, и чистопородность не будет так бросаться в глаза.

Совет показался мне дельным, и с помощью лекарского зелья мы так разукрасили Урагану шкуру, что его, при всей его стати, можно было принять за беспородного конягу.

– А в этой стеклянной трубочке находится ртуть, то самое драгоценное вещество, которое от твоего имени продавал на рудники для добычи серебра твой покойный дядюшка. – Лизарди показал мне круглую стеклянную трубку толщиной с палец и длиной с мужскую ступню. – Эта штуковина называется термометром Цельсия. Его вставляют пациенту в рот и ждут приблизительно десять минут. Если ртуть поднимается выше вот этой отметки, тридцать семь градусов, то у человека лихорадка.

– Лихорадка? А что это значит?

– Это значит... – он пожал плечами, – что пациент болен.

– Так любой дурак без всякого термометра может догадаться, что человек болен. Ясно, что здоровый к лекарю не пойдет.

Осуждающе покачав головой – мол, что с тобой говорить, – Лизарди извлек из мешков другие предметы.

– Это хирургический секатор, – он поднял инструмент с двумя ручками, сильно смахивавший на большие садовые ножницы, – а это пила для костей.

– Разве убитые монахи были цирюльниками?

– Нет, просто многие лекари занимаются хирургией. И мой отец в том числе.

Я промолчал, но про себя подумал, что кто бы ни занимался хирургией, монахи или цирюльники, эта практика опасна и во всех отношениях сомнительна. По моему разумению, операции уносили ничуть не меньше жизней, чем сами раны, и я, например, ни за что не взялся бы разделывать живых людей, словно добытых на охоте оленей.

– Скальпели рассекают плоть, а при помощи жгутов останавливают кровотечение, – продолжил объяснения Лизарди, поочередно показывая мне набор острых металлических лезвий и ремни, которыми можно было перетянуть руку или ногу.

– Это мази, бальзамы, масла... Ага, amigo, а вот это специально для тебя. Называется зонд, или щуп. Чтобы извлечь мушкетные пули, его вводят в рану и нащупывают свинцовый шарик. Когда он найден, для его извлечения используются вот такие хирургические щипцы. – Лизарди продемонстрировал мне любопытный инструмент: ручки как у ножниц, но вместо лезвий два длинных узких прута с утолщениями на конце. – Врач зажимает свинцовый шарик щипцами и вытаскивает его. Ловко придумано, да?

– Я лучше оставлю шарик в себе, чем позволю ковыряться во мне этой штуковиной.

– Это ты сейчас говоришь, но поверь, если рана воспалится, будешь готов на все, чтобы только извлечь пулю и прекратить заражение. Ну а это приспособление ты, наверное, с удовольствием испытал бы на своем злейшем враге. – Хосе показал мне серебряную трубку, длинную, тонкую и изогнутую.

– Что это?

– Катетер.

– Ну и словечко! Повтори-ка еще раз!

– Катетер. Специально для мужчин. Его вставляют в отверстие на головке пениса и пропихивают внутрь.

– ¡Maria Madrе de Dios! – Я содрогнулся и перекрестился. – Это одно из орудий пыток святой инквизиции?

– Нет, катетер помогает при закупорке у мужчин мочеиспускательного канала. Трубка внутри полая и дает возможность жидкости проходить через нее. Метод лечения древний, известный еще грекам и римлянам.

– Это инструмент дьявола. Выброси его, – с содроганием предложил я.

Но Лизарди положил катетер обратно в мешок.

– Ты должен разбираться в этих вещах. А вдруг тебя позовут лечить пациента?

– Если меня позовут лечить кого-нибудь подобным манером, я лучше сразу перережу бедняге глотку и скажу, что на то была воля Господня.

22

Добравшись до Долореса, мы свернули с главной дороги и частично обогнули город, чтобы въехать в него с другой стороны, словно прибыли не из Гуанахуато. Этот городок находился под юрисдикцией интендантства Гуанахуато, как и большая часть всей области Бахио.

В предместье Долореса мы увидели огромный виноградник: на протяжении многих акров лозы, ряд за рядом, словно змеи обвивались вокруг подпорок, оплетая натянутые между кольями веревки. Хотя официально было запрещено культивировать виноград, по крайней мере на продажу, однако многие обходили это правило, заявляя, что возделывают его исключительно для личных нужд.

Лизарди, разумеется, не преминул просветить меня на этот счет:

– Король объявил виноградарство в колонии вне закона, желая, чтобы у нас продавали только те ягоды, которые выращивают в Испании. Он боится конкуренции. Однако по всему выходит, что перед нами самый настоящий коммерческий виноградник. Посмотри на эти огромные чаны: они предназначены, чтобы давить ягоды. А бочки для брожения, должно быть, находятся внутри вон того здания.

И как раз в этот момент на дорогу вышла молоденькая, примерно моих лет, ацтекская девушка, державшая в руках ножницы для подрезания лозы.

Я приветствовал ее, совершенно забыв, что на мне монашеская ряса, а не шляпа кабальеро:

– Buenos días, señorita. Нам бы хотелось узнать, кому принадлежит этот виноградник?

– Он принадлежит нашей церкви. Nuestra Señora de Dolores, падре.

Церковь во имя Скорбящей Богоматери. Все ясно: Долорес, как и многие города Новой Испании, был назван в честь своей церкви.

Я внимательно рассмотрел девушку. На редкость красивая индианка: смуглая, с большими карими глазами, длинными темными ресницами и черными как вороново крыло волосами, спадающими до самой талии. Значительно выше своих соплеменниц, с удивительно стройными ногами и изящными руками.

Спешившись, я улыбнулся ей:

– Я не падре, прекрасная сеньорита, и, хотя принадлежу к монашескому ордену, не связан священным обетом целомудрия.

Ее глаза изумленно расширились, и я услышал, как Лизарди потихоньку застонал. Похоже, я опростоволосился. Но кто его знает, как положено общаться с женщинами этим вифлеемским братьям?!

Тут из здания вышел священник и торопливо направился к нам.

– Кто это, сеньорита? – поинтересовался я.

– Падре Идальго, настоятель нашей церкви.

Дон Идальго был немолодым человеком ростом чуть ниже меня, с крупными руками и ногами, покатыми плечами – обличья, в общем-то, заурядного, однако я с первого взгляда почувствовал в нем какую-то внутреннюю силу. Лысую макушку настоятеля церкви окружал венчик седых волос, брови у него были кустистые, нос прямой, а щеки, как у большинства священников, гладко выбриты.

Идальго был облачен в короткие черные брюки и черные чулки, сделанные из весьма сходного материала, свободного покроя куртку, тоже из черной ткани, и длинный плащ с капюшоном; на ногах у него были кожаные туфли с большими пряжками. Падре одарил нас широкой, радушной улыбкой.

– Добро пожаловать! Всегда приятно видеть членов вашего праведного братства. Мало найдется орденов, братья которых столь самоотверженно посвящают себя уходу за недужными, как вы, вифлеемцы.

Лизарди представил нас:

– Я Алано Гомес, а это Хуан Гарсия.

Лизарди настоял на том, чтобы, переодевшись монахами, мы назвались новыми именами, однако я сменил только фамилию. Христианское имя у меня и так было самым распространенным в колонии, и я рассудил, что ни к чему городить огород, рискуя лишний раз что-нибудь перепутать.

Справедливости ради следует признать, что хотя мы с Хосе все еще продолжали время от времени обмениваться едкими репликами, однако в целом ладили и неплохо дополняли друг друга. Грамотей Лизарди знал много такого, что можно выудить только из книжек, тогда как я лучше его разбирался в повседневной, практической жизни. А между прочим, сейчас, особенно если учесть, за кого мы себя выдавали, требовалось и то и другое.

Священник слегка сутулился, как и многие книгочеи, проводящие немало времени, склонившись над страницами. Взор его был пытливым и ясным, в глазах сквозили ум и любопытство. Похоже, этот человек привык много думать и анализировал все, с чем сталкивался на своем пути.

– Вы должны поужинать с нами, – заявил добрый падре, – и, конечно, переночевать у нас сегодня. Марина, сообщи домоправительнице, что у нас дорогие гости.

Мы с Лизарди пробормотали слова благодарности, выражая искреннюю признательность. Лично мне подобное предложение пришлось по душе. Как и у этого священника, у меня тоже был пытливый ум – в своем роде. Мне очень хотелось в ближайшую же ночь изучить поближе красавицу Марину, узнать, какова она в постели.

– Идемте, братья мои, и позвольте показать вам, каких успехов достигли мои индейцы.

Привязав лошадей, мы последовали за Идальго, причем я обратил внимание на то, как пристально ацтекская девица разглядывала Урагана.

– Ты разбираешься в лошадях? – спросил я, чтобы завязать разговор, ибо, разумеется, считал, что женщины уж точно в этом ничего понимать не могут. Меньше всего я опасался того, что эта красотка раскусит мой трюк с Ураганом.

– Немного разбираюсь, – кивнула Марина. – У нас с мужем было ранчо, а после того как он погиб, я некоторое время разводила лошадей сама. Разных – и упряжных, и верховых, и рабочих, и племенных жеребцов.

– Muy bueno. Очень хорошо, – сказал я, хотя вовсе так не думал.

Ну почему злодейка Фортуна из великого множества женщин свела меня именно с той, которая разбиралась в лошадях, и именно тогда, когда я хотел скрыть чистопородность Урагана.

Марина нежно погладила жеребца по морде. Конь довольно фыркнул: ему явно понравилась ее ласка.

– Я вижу, что у вашего жеребца славная стать. Если бы не эта странная масть, я бы, пожалуй, назвала его лучшим скакуном в Долоресе.

Я мог бы сказать Марине, что и в самом Мехико немного найдется коней, равных моему Урагану, но предпочел сменить тему.

– А что случилось с вашим мужем? Произошел несчастный случай, когда он объезжал лошадей?

– Да, произошел несчастный случай, когда он снимал свои штаны. Он вообще слишком часто спускал их, и один ревнивый муж его застрелил.

Я пробормотал слова соболезнования и, как положено, перекрестился.

– Все в порядке, – сказала Марина, – это своевременное событие спасло меня от виселицы. Иначе я бы убила его сама. Вы наверняка знаете, брат Хуан, что муж вправе безнаказанно убить неверную супругу, уличенную во flagrante delicto, но женщина, которая убьет мужа по той же самой причине, разделит эшафот с убийцами и ворами.

Помянув убийц и воров, Марина посмотрела на меня как-то по-особенному: у меня что, на лбу написано слово «bandido», то есть бандит? И странно, что женщина использовала латинское выражение. Лично я знал этот юридический термин, означающий прелюбодеяние, лишь потому, что меня самого не раз в этом обвиняли.

– Разумеется, брат Хуан, – продолжала она, – это вопиющая несправедливость, настоящая дискриминация, и следует изменить закон.

Это ее заявление меня просто потрясло. Да, Ракель тоже толковала о всяких высоких материях, но в ее жилах, по крайней мере, текла испанская кровь. А тут индианка, и на тебе – высказывается о политике и правосудии... и вдобавок разбирается в лошадях. Может быть, тяжелые испытания последнего времени не прошли даром для моего бедного разума и мне попросту мерещится невесть что?

– Похоже, я шокировала вас столь откровенными высказываниями? – спросила Марина, видимо заметив мою реакцию.

– Ничего, дитя мое, я прекрасно понимаю ваше состояние. Наверняка вы слишком сильно скорбите о потере супруга.

Откинув голову назад, она саркастически рассмеялась.

– Ничуть не бывало! Я скорблю лишь о том, что мне пришлось расстаться со своими лошадками. Хорошие лошади встречаются редко, тогда как мужья... им легко найти замену.

Я смерил Марину внимательным взглядом. Хотя ей недоставало броской красоты Изабеллы, ее тело было более грациозным и чувственным, чем у испанки, и, кроме того, меня заинтересовали ее слова, что само по себе уже было необычно. По правде говоря, я всегда считал индианок лишь средством для удовлетворения похоти, а вот чтобы вести беседу с одной из них – подобное было мне в новинку.

Впрочем, беседа беседой, но во мне пробудилось вожделение, и подозреваю, что Марина это поняла. Когда красавица индианка заглянула мне в глаза, ее улыбка словно бы обшарила самые темные глубины моей запятнанной грехом души, и в этот момент мне показалось, что она догадалась обо всех моих многочисленных проступках и преступлениях.

Уже много времени прошло с тех пор, как я последний раз лежал, положив голову на обнаженную женскую грудь, целовал нежные губы и ласкал тайное сокровище между ее ногами. Неудивительно, что эта ацтекская красавица с таким необычным умом и манерой держаться вызвала у меня чуть ли не самое сильное желание, какое я только испытывал в своей жизни.

– А почему вам пришлось расстаться со своими лошадками? – спросил я.

– Потому что мужчины не желали покупать лошадей, которых вырастила и обучила женщина. Многие из них недвусмысленно намекали мне, что мы годимся лишь на то, чтобы воспитывать детей, печь лепешки да раздвигать ноги в постели. Устав бороться с их невежеством, я стала работать на падре. Он самый просвещенный человек в колонии.

– Падре Идальго оказал нам с братом Алано честь, пригласив поужинать с ним сегодня вечером. Ну а потом, сеньорита, не прогуляться ли нам вместе? У меня есть несколько вопросов, на которые, как мне кажется, вы могли бы ответить.

– Я тоже буду у падре сегодня вечером. Полагаю, за ужином мы можем обсудить эти вопросы.

Мне хотелось возразить, что нелепо обсуждать что-либо со служанкой, когда она подает на стол, но я прикусил язык. Правда, от своих намерений не отступился: может быть, после ужина, когда Марина покончит с мытьем посуды, мы с ней все-таки столкуемся.

Следуя за «братом Алано» и падре Идальго в дом, я попутно узнал кое-что о Долоресе. Оказывается, падре не только выращивал виноград и изготавливал вино, он также основал ряд производств, на которых трудились индейцы. Священник взахлеб рассказывал нам о своей работе с ацтеками, а я слушал и не мог оторвать от него взгляд. Этот человек очень напоминал мне кого-то, но вот кого, я никак не мог сообразить.

– Прибыв в Новый Свет, – сказал Идальго, – мы, испанцы, покорили отнюдь не дикарей, но великие и гордые империи. Эти индейцы, мы огульно именуем их ацтеками – мешикатль, майя, тольтеки, сапотеки и прочие, – создали культуры, в некоторых отношениях превосходившие нашу европейскую цивилизацию. Они создали книги и великие произведения искусства, овладели инженерными навыками, которые позволяли им перемещать огромные каменные блоки и возводить строения размером с горы; индейцы лучше нас знали астрономию и имели более точный, с точки зрения математики, календарь. Их дороги надежнее и долговечнее тех грязных проселков, что пересекают большую часть наших земель, а строения – куда прочнее. Иными словами, мы уничтожили великую цивилизацию, безусловно отличавшуюся от нашей, но ни в коем случае не уступавшую ей.

Я уставился на падре как на безумца. Каждому испанцу известно, что Кортес победил голых невежественных дикарей, которые приносили в жертву невинных девушек и практиковали каннибализм. Правда, я заметил, что Лизарди в отличие от меня сказанное священником вовсе не потрясло. Мало того, слушая эти возмутительные рассуждения об индейцах, я приметил, что Марина посматривает на меня, явно забавляясь. Ну и порядки в этом доме! Да будь она моей служанкой, я за такую дерзость задал бы ей трепку... после того, как занялся бы с ней любовью.

Падре показал нам гончарню, где в печи обжигали глиняную утварь – миски, чашки, горшки и кувшины.

– Красивее не делают нигде в колонии, – похвастался он, а потом указал на кожаные сапоги, которые подарила мне загадочная дама в черном, наверняка моя несравненная Изабелла. – Или вот взять хоть вашу обувь – лучших сапог не сошьют ни в Испании, ни вообще нигде в Европе. Индейцы – непревзойденные гончары, необычайно искусные кожевенники. Да это еще что: мы собираемся привезти из Катая тутовые деревья и червей-шелкопрядов. Вот увидите, у нас будет свой шелк!

И наш хозяин принялся увлеченно разъяснять процесс изготовления этой ткани:

– Шелковичных червей выращивают из личинок, выкармливая их на тутовых деревьях. Они создают коконы, заматывая себя в шелковые нити. Вы наверняка удивитесь, узнав, что каждый такой кокон – это немыслимо тонкая нить, примерно в тысячу шагов длиной. И вот из этих-то нитей и изготавливается шелковая ткань.

Падре посмотрел на нас с улыбкой.

– Ну разве это не чудесно? Ацтеки производят вино ничуть не хуже знаменитого хереса, выделывают столь же тонкие шелка, как в Катае.

– И еще делают керамику, изысканную, как у древних греков, – добавила Марина.

– Bueno, bueno, – одобрительно бормотал Лизарди.

Я сохранял бесстрастное выражение лица. Скажи мне сейчас этот падре, что его индейцы строят лестницу, ведущую на небеса, меня, наверное, и это бы не особенно удивило.

Он не был похож ни на одного из тех священников, которых я встречал раньше. Начать с того, что остальные церковники редко затрагивали вопросы, выходящие за пределы обрядов и заповедей. Другие темы интересовали их мало, они плохо в них разбирались, и толковать с ними было, как правило, скучно. А вот настоятель церкви в Долоресе был человеком энергичным и, безусловно, сведущим в очень многих областях. Во всех его рассуждениях чувствовались не только глубокие познания ученого, но и деловая хватка коммерсанта.

Другое дело, что при всех этих своих несомненных достоинствах дон Идальго был сущим безумцем. Ну кто еще, скажите, кроме безумца, стал бы обучать пеонов ремеслам, в которых они могли превзойти своих господ?

Когда мы чуть отстали и падре не мог нас слышать, Лизарди шепотом поинтересовался:

– Ты понял, что все эти его затеи незаконны?

– В каком смысле?

– Ну и непонятливый же ты, приятель. Это сколько ж у него тут всего заведено – и виноградник, и винодельня, и гончарная мастерская, и давильня для масла. Даже собственная оливковая роща есть! А ведь я говорил тебе, что в колонии, дабы не создавать конкуренцию товарам, привезенным из Испании, производить все это строжайше запрещено.

– Этот запрет позволяет Испании сбывать нам по грабительским ценам вино, которое на вкус вроде ослиной мочи, – вздохнул я. – Но наверное, этот священник имеет особое разрешение от вице-короля.

– Ничего подобного, я слышал об этом падре. Знаешь, что о нем говорят в столице: дон Идальго прославился как защитник индейцев, но он постоянно ходит по лезвию бритвы. Рано или поздно эти нелегальные промыслы прикроют, а его самого примерно накажут.

Я усмехнулся.

– Можно подумать, будто несколько бочек вина, дюжина горшков или что-то в этом роде создают угрозу королевской власти.

– Еще как создают, не масштабами, конечно, но самим фактом своего существования. Падре хочет доказать, что пеоны ничуть не хуже испанцев, надо только дать им равные возможности: обучить и все такое. Ты вот вырос среди гачупинос. Интересно, как бы отреагировали твои знакомые, скажи кто-нибудь, что индейцы и метисы им равны?

Этот вопрос не нуждался в ответе. Мы оба знали, что по приказу вице-короля людей душат в застенках и за куда меньшую ересь.

– Брат Хуан, попомни мои слова: в один прекрасный день инквизиция доберется до падре и положит конец его начинаниям. А сам он закончит свои дни на эшафоте или на костре. И давно бы уже закончил, но до поры до времени его защищают удаленность этого захолустного городишки да духовный сан.

Лизарди снова направился к священнику, а Марина так внимательно посмотрела на мои сапоги, что я не выдержал: поджал губы и с вызовом взглянул нахалке прямо в глаза. А она сказала:

– У вас поразительные способности к языкам, сеньор.

Не поняв, чем вызван вдруг такой комплимент, я клюнул на наживку из лести:

– Мои скромные познания позволяют мне говорить по-французски, по-латыни и на языке местных индейцев. Но откуда вам это известно?

– Я имела в виду совсем другое: у вас типично колониальный выговор, и вам хорошо известны все местные словечки. Ну а если вы, как говорите, по прибытии из Испании овладели еще и языком индейцев – за столь короткое время... – Она одарила меня многозначительной улыбкой, от которой у меня внутри все похолодело. Похоже, эта не в меру смышленая особа раскусила, какой из меня монах.

Я отвел глаза и отвернулся, намереваясь присоединиться к Лизарди и падре. И в этот самый момент меня вдруг словно громом поразило: я вспомнил, где видел дона Идальго раньше.

Он был тем самым священником, сопровождавшим Ракель, который в день смерти Бруто заступился за попрошайку lépero.

23

Мы ужинали у дона Идальго, и Марина тоже была там – как гостья. Был ли я удивлен тем, что она не служанка? Пожалуй, хотя у этого падре вообще все было необычно. Начать с того, что наш хозяин пригласил на ужин свою подругу-актрису: он финансировал постановку пьесы, где она играла главную роль.

Признайтесь, много вы встречали священников, которые занимались бы постановкой пьес, а? Вот то-то и оно!

В числе других гостей были молодой послушник-ацтек, который готовился к принятию духовного сана, и креол, владевший самой большой гасиендой в окрестностях. Ну и еще два священника, тоже креолы, которые специально приехали из Вальядолида, чтобы обсудить с падре возможность открытия индейских промыслов в своих приходах.

Послушник, Диего Райю, был общительным молодым человеком с проницательным взглядом и славной улыбкой. Он рассказал мне, что уже прошел подготовку для принятия духовного сана и теперь ожидает решения церковных властей: священники-индейцы были редкостью у нас в колонии.

Дон Роберто Айала, владелец гасиенды, поглядывал на Марину и молодого послушника с таким презрением, что было очевидно: сам он подпустил бы их к своему обеденному столу разве что с подносами.

Вскоре один из гостей-священников заметил, что дом падре следует назвать Francia Chiquita, или Маленькая Франция, подразумевая под этим, что именно Франция является для всего мира маяком в области наук и искусств. После этого разговор перешел на литературу с философией, и у меня создалось впечатление, что меня окружают одни сплошные Ракель. Исключение составлял, пожалуй, лишь дон Роберто, который пребывал в столь же блаженном невежестве, что и я.

После ужина падре попросил свою подругу-актрису, Марину и послушника разыграть сценку из пьесы «El sí de las niñas» («Когда девушки говорят “да”»), написанную Фернандесом де Моратином. Как я понял, речь там шла о том, что между двумя поколениями – старшим, закосневшим в догмах, и молодым, бунтующим – не существует взаимопонимания.

Сюжет вкратце сводится к следующему: пятидесятидевятилетний богач хочет взять в жены хорошенькую шестнадцатилетнюю девушку. Ситуация осложняется тем, что она, будучи влюблена в некоего молодого человека, даже не подозревает, что он – родной племянник ее престарелого жениха. Да и дядюшка с племянничком тоже оба не ведают, что стали соперниками. Происходит множество различных событий, но заканчивается все счастливо – богатый дядюшка разрешает племяннику жениться на любимой девушке.

В том, что немолодой богатей вознамерился взять в жены девицу, которая годится ему во внучки, я не усмотрел ничего необычного; такое случается сплошь и рядом. Но вот когда он вдруг по доброте душевной взял да и уступил предмет своего вожделения племяннику, это показалось мне столь же фальшивым, как и те рыцарские романы, что не на шутку взбудоражили бедолагу Дон Кихота. В реальном мире старик, будучи при деньгах, преспокойно уложил бы девчонку к себе в постель, а молодого родственничка, чтобы не путался под ногами, спровадил бы куда-нибудь подальше. Желательно на войну, на верную смерть.

Однако, как выяснилось, на этом литературная часть вечера не закончилась: сам падре Идальго прочел отрывок из пьесы Мольера, давно умершего французского автора еще более мертвых французских комедий. Сюжет пьесы «L’École des femmes» («Школа жен»), по словам падре, был взят из испанской истории. Главный герой, некий Арнольф, ученый, всю жизнь корпевший над книгами, надумал жениться. Однако бедняга настолько боится женщин, что и невесту выбирает совершенно не от мира сего.

Пока падре зачитывал сцены с участием Арнольфа и молодой девушки, я, чтобы не уснуть, то и дело прикладывался к бренди. Долгое время Арнольф, безнадежно влюбленный в эту идиотку, пытается романтическим манером затащить ее в постель, при этом неизменно выставляя себя настоящим ослом.

Я призвал на помощь всю свою силу воли, чтобы дослушать до конца. Неужели и впрямь бывают на свете такие глупцы? Эх, спросил бы этот Арнольф меня, уж я бы ему объяснил, как управиться с девицей. Я бы лихо подъехал к ней на Урагане, увез бы красавицу в какое-нибудь тихое местечко, заморочил бы ей голову всякими небылицами и мигом добился бы своего. Женщины любят натиск, а этот мямля только и умел, что сопли распускать.

Из разговора между Мариной и актрисой я понял, что у падре Идальго есть сын от этой актрисы и что он прижил двух дочерей еще и в другом городе. Вообще-то ничего особенного в этом не было: приходской священник – это ведь не монах, запертый в четырех стенах обители. Однако, согласитесь, что все, вместе взятое, делало отца Идальго чрезвычайно примечательной фигурой. Да уж, Долорес был, пожалуй, самым необычным местом, где мне довелось побывать. Здесь процветали строго запрещенные королевскими указами промыслы, на которых вдобавок работали ацтеки! Здесь испанцы относились к пеонам как к равным себе – и по уму, и по положению! Мало того, тут женщинам позволяли рассуждать о высоких материях и высказывать вольнодумные мысли! Священник открыто пригласил на ужин свою любовницу, и они на пару читают вслух французскую пьесу... Он что, собирается дать денег на ее постановку?

Между тем дон Идальго ничем даже не намекнул на то, что мы с ним прежде уже встречались в Гуанахуато, и, признаться, это обстоятельство озадачивало меня больше, чем все остальное происходящее в Долоресе. Почему он не разоблачил меня и не объявил во всеуслышание, что я негодяй и обманщик? Я не сомневался, что падре узнал меня, но вот причина, по которой он хранил молчание, оставалась тайной. А еще больше сбивало меня с толку его очевидное дружелюбие: казалось, будто хозяин проникся ко мне добрыми чувствами.

Пока я ломал над всем этим голову, Марина поделилась с присутствующими своим мнением относительно недавнего указа вице-короля об увеличении налога на зерно, после чего перешла к обсуждению военной политики Испании. Я уже ничему не удивлялся и, приняв это как должное, подналег на восхитительное бренди. А вот владельцу гасиенды высокоумные разглагольствования Марины, похоже, начинали действовать на нервы. Сам я не испытывал ни злости, ни раздражения; скорее, она меня просто заинтересовала – ну где еще встретишь индианку, разбирающуюся и в литературе и в лошадях, да еще вдобавок такую красавицу?

Своими быстрыми грациозными движениями Марина напоминала дикого зверя, но не нежную беззащитную лань, а хищную лесную кошку, так и дышавшую первозданной силой. Интересом к политике, литературе и искусству она походила на Ракель, а если и уступала моей несостоявшейся невесте в глубине познаний, то это искупалось ее страстной увлеченностью.

Ту же страстность она вложила и в дискуссию о последних событиях в Европе: излюбленная тема, без обсуждения которой, разумеется, не мог обойтись ужин в приличном доме. После страшного поражения, которое несколько лет назад английский флот нанес объединенным франко-испанским силам в битве при Трафальгаре, наш король снова принялся дразнить Британского Льва. Действуя на сей раз по указке французов, желавших лишить Британию последнего союзника на континенте, король вторгся в Португалию.

– Это настоящая трагедия, – заявил падре Идальго, – просто подумать страшно, сколько людей гибнет зря и сколько богатств тратится попусту на войны. Ну и где, спрашивается, логика? Сначала мы заключаем союз с Британией и сражаемся с французами, а теперь объединяемся с Наполеоном против англичан, навлекая на себя еще больше бед.

– По слухам, – вставил Лизарди, – мы потеряли так много линейных кораблей, что, возможно, никогда уже больше не станем вновь великой морской державой.

– По-моему, во всем виноват Годой, – заявила Марина. – Говорят, он ни больше ни меньше, как любовник королевы. Именно он сперва вверг нас в бедственную войну с Францией, а потом втянул в другую, уже с англичанами.

Похоже, последняя реплика Марины переполнила чашу терпения сеньора Айалы. Это был человек старого закала, ровесник падре и, судя по комплекции, большой гурман и ценитель вин. Он никак не мог стерпеть поучения насчет внешней политики со стороны женщины, да еще вдобавок и индианки. Не в силах сдержаться, почтенный владелец гасиенды заявил, что вся эта затея с индейскими промыслами не заслуживает ничего, кроме презрения. А затем присовокупил, что ацтекам ни в коем случае нельзя давать никаких прав, поскольку это люди второго сорта.

Откровенно говоря, я и сам еще совсем недавно разделял его убеждения, ибо вырос как раз среди таких напыщенных недалеких кабальеро. Однако дону Айале и этого показалось мало. Заклеймив ацтеков, он решил навести критику на представительниц слабого пола.

– Женщины должны растить детей, всячески обихаживать и ублажать своих мужей и воздерживаться от высказываний по вопросам, которые касаются церкви и короны, – безапелляционно заявил он Марине.

– Сеньор, за моим столом волен высказываться каждый, вне зависимости от звания, пола и крови, – мягко, но решительно произнес Идальго.

В подавляющем большинстве своем приходские священники стараются ладить с богатыми землевладельцами, ибо от кого, как не от них, можно ждать крупных пожертвований на церковные нужды. По моему разумению, встать в споре влиятельного богача и индейской женщины на сторону последней было крайне неосмотрительно. Но с другой стороны, здешний падре, похоже, не заискивал ни перед кем.

Лизарди благоразумно перевел разговор на другую тему и спросил у Диего Райю:

– Вы надеетесь получить приход в Леоне?

В ответ на это молчавший большую часть вечера молодой послушник вздохнул и откровенно признался:

– В Леоне меня не жалуют.

Низкорослый, но крепкий, с хорошо развитой мускулатурой, Диего производил впечатление типичного индейца-труженика. Как и большинство ацтеков, он был сложен лучше многих испанцев. Я внимательно посмотрел на молодого человека. Черноволосый, коротко стриженный, с большими карими глазам, он держался спокойно и рассудительно.

– А что у вас приключилось в Леоне? – осведомился Лизарди.

– У меня вышла размолвка с тамошним падре, тем самым, который готовил меня к принятию духовного сана. Там такое произошло: один испанец высек и изнасиловал четырнадцатилетнюю служанку, а когда отец девушки возмутился, избил того до полусмерти. Падре велел мне поговорить с этим гачупино: мол, если он желает получить отпущение грехов, пусть уплатит и девушке и ее отцу возмещение. Я возразил, заявив, что от Бога откупиться нельзя и что везде следует придерживаться справедливости и закона. Однако мой наставник упорствовал, и я подал жалобу алькальду.

– И что сделал алькальд?

– Бросил меня в тюрьму.

За столом воцарилось молчание. Нарушил его владелец гасиенды, спросив:

– Эта служанка, она была индейская девушка?

– Да.

Айала усмехнулся:

– И на что тогда было жаловаться? Все ацтеки являются собственностью своих хозяев. Небось служанка еще и расстроилась из-за того, что не понесла от благородного гачупино бастарда.

Марина привстала было на стуле, но, поймав взгляд падре, снова села. Диего уставился в свою тарелку; я заметил, что он с трудом сдерживает гнев.

– Это мой дом, – произнес Идальго, – и вы сегодня мои гости. Все вы вольны высказывать за этим столом свое мнение, но и я тоже воспользуюсь этим правом. Я надеюсь, что этот молодой человек примет духовный сан и докажет церкви, что Мессия присутствует в каждом человеке, будь он белый или индеец, что все мы дети Бога и что Господь не поощряет порабощение или надругательство над Его чадами.

Падре кивнул послушнику.

– Я не сомневаюсь, ты продемонстрируешь отцам церкви, что из представителей твоего народа выходят прекрасные священники. Но какой бы путь ты ни избрал, я уверен: ты пройдешь его достойно и праведно – и надеюсь, что мы о тебе еще услышим. Недаром твое имя, Райю, на языке науатль означает «гром».

Как я уже говорил, Долорес – весьма странное место.

Перед ужином Лизарди из беседы с приехавшими из Вальядолида священниками узнал, что раньше наш падре был главой коллежа, однако потерял место по настоянию инквизиции: отчасти из-за склонности к вольнодумству, а отчасти из-за приверженности к карточной игре и любовным похождениям. Однако это было очень давно, а судить о человеке пристало по его добрым делам, а не по юношеским слабостям, так ведь?

Владелец гасиенды возмущенно стукнул кулаком по столу.

– Ваша терпимость, падре, переходит все границы, – заявил он, глядя исподлобья на сидевшую напротив Марину. – Я прожил на свете немало, но ни разу не слышал, чтобы хоть кто-нибудь разрешал пеонам и женщинам высказывать свое мнение по важным вопросам. Этак и до бунта недалеко. Людей отправляли на дыбу и костер и за меньшее, даже священников.

Дон Идальго остался невозмутим. К моему удивлению, он не только не постарался погасить конфликт, но и втянул всех присутствующих в очередной опасный спор.

Я, сознавая свое полнейшее невежество в подобных вопросах, предусмотрительно держал рот на замке, но уши-то у меня были открыты. В тот день, может быть впервые в жизни, я вдруг понял, что наше общество устроено неправильно, и увидел все совершенно в ином свете. Впрочем, нет, пожалуй, это началось раньше, когда мне, грязному и голодному, приходилось мостить улицы, ворочая неподъемные булыжники, а проходившие мимо «приличные» люди смотрели на меня как на шелудивого бездомного пса. Но сегодня я вдруг с изумлением осознал, что дон Айала, этот напыщенный пожилой кабальеро, уступает умом и образованностью не только священнику и послушнику, но даже сидящим за столом женщинам. Я нисколько не сомневался, что Марина разбирается в лошадях гораздо лучше его.

Не могу сказать, что, сделав это открытие, я сразу же встал на позицию падре и признал, будто женщины должны свободно высказывать свое мнение по любому вопросу или изучать, подобно Марине и Ракель, всякие премудрости, предназначенные для мужского ума, однако мне очень не понравилось высокомерие, которое упомянутый владелец гасиенды всячески демонстрировал Марине и Диего. Поэтому я не выдержал и тоже вступил в разговор, неосмотрительно заметив:

– Разве гачупинос не относятся к креолам почти так же презрительно, как они сами относятся к пеонам?

Едва лишь эти опрометчивые слова сорвались с моих губ, как я тут же пожалел, что не могу их вернуть. Но было уже поздно: мое высказывание спровоцировало очередной виток ожесточенного спора.

Однако все рано или поздно заканчивается, и в момент затишья хозяин гасиенды склонился ко мне и доверительно прошептал:

– Брат Хуан, я специально приехал в город, чтобы встретиться с доктором, но он оказался шарлатаном: прописал мне такое лекарство, которое я бы не стал давать и свиньям. Падре говорит, что вы тоже лекарь. Помогите мне, и я щедро вас награжу.

– А что вас беспокоит, сеньор?

Он указал на свою промежность.

– Да вот, никак не могу толком помочиться. Сегодня вечером я выпил изрядное количество вина и бренди, и меня, естественно, сильно тянет отлить, но когда я пытаюсь это сделать, моча еле-еле сочится, вытекает буквально по капельке. Может, тут все дело в том, – он ткнул меня локтем и заговорщически подмигнул, – что я испробовал слишком много индейских шлюх. – И, ухмыльнувшись, мой собеседник быстро перекрестился.

Марина, сидевшая неподалеку, все это слышала, и я заметил, как ее глаза полыхнули гневом, но индианка тут же отвела взгляд.

Да и меня самого это заявление тоже порядком возмутило. Бруто утверждал, что моя мать была индианкой и якобы я сын шлюхи. Но знаете, кто такая шлюха в понимании кабальеро? Это любая индейская женщина, с которой он совокупляется, зачастую овладев силой, в уверенности, что благодаря текущей в его жилах испанской крови имеет на это полное право. Я и сам еще совсем недавно рассуждал точно так же.

– Вы испытываете боль прямо сейчас? – спросил я.

– Да, и ужасную.

– Тогда пойдемте со мной.

Я встал.

– Падре, ваше угощение было достойно короля, но у нас с сеньором Айалой есть одно неотложное дело. Надеюсь, вы нас извините.

Лизарди попытался было воспрепятствовать моему уходу: он схватил меня за руку и оттащил в сторону, поинтересовавшись:

– Что это ты затеваешь?

– Дон Айала нуждается в лечении. Я собираюсь ему помочь.

– Но ты же ничего не понимаешь в медицине!

Я ухмыльнулся.

– Неправда, ты сам наставлял меня в этом деле не далее как сегодня утром.

– Хуан, по твоей милости нас повесят!

– Не бойся, как говорится: двум смертям не бывать...

В комнате, которую падре отвел нам с Лизарди, я нашел в медицинской сумке надлежащий инструмент и отправился лечить Айалу.

Прежде чем войти к нему, я напустил на себя крайне важный и строгий вид: именно так, по моему разумению, и должен выглядеть настоящий врач.

– Приступим, сеньор, – сказал я.

– Что вы собираетесь делать? – спросил больной.

– Ложитесь на кровать. И спустите штаны.

24

Выйдя из комнаты, я увидел, что вся компания: Лизарди, падре Идальго, актриса, Марина и два священника – дожидается меня, сбившись в кучку в коридоре.

Хозяин дома вопросительно посмотрел на дверь и неуверенно произнес:

– Мы... Брат Хуан, мы слышали вопли сеньора Айалы. Он...

– Ты убил его! – выпалил мой «брат по ордену», весь бледный от страха и готовый в любую минуту дать деру.

Я внимательно посмотрел на Лизарди: глаза его от ужаса расширились, а колени, когда он переминался с ноги на ногу, заметно дрожали.

Я возмущенно поднял брови.

– Что за глупость пришла вам в головы? Да кто я, по-вашему, палач или врачеватель? – И, не дожидаясь ответа, продолжил: – Сеньор Айала спокойно отдыхает. Боюсь, бедняга так громко кричал во время процедуры, что порядком устал.

Я улыбнулся Марине.

– А вы, сеньорита, кажется, обещали мне показать сад.

Она ничего подобного мне не обещала, но ответила любезно:

– С удовольствием, брат Хуан.

Мы уже как раз выходили через заднюю дверь, когда падре окликнул меня:

– Брат Хуан, а какое лечение вы к нему применили?

Лизарди весь напрягся и выкрикнул:

– Признавайся, что ты с ним сделал?

– Я выбрал метод лечения, который полностью соответствовал природе его недуга, – с ухмылкой ответил я. – Больной испытывал трудности при мочеиспускании, и я прочистил ему пенис стальным прутом, только и всего.

Марина проявила замечательное самообладание и сумела не рассмеяться, пока мы не вышли в сад.

– Айала ужасно вопил. Он умрет?

– Нет, не умрет. – Я искренне надеялся на это. – Но испытает просто адские муки.

Она сорвала розу и нюхала ее все то время, пока мы шли рядом.

– Вы очень странный человек, брат Хуан.

– Это еще почему? Говорите, дитя мое, не бойтесь.

– Ну, если позволите быть откровенной, я скажу. Очень многое в вас меня смущает. Например, ваш конь...

– Подарен мне одним владельцем гасиенды. Лошадь постоянно сбрасывала беднягу, и он почел за благо от нее избавиться. Согласен, такой скакун не слишком подходит для монаха, но мы, как вы знаете, живем на пожертвования.

– Наверное, владелец гасиенды подарил вам и эти сапоги? – лукаво поинтересовалась моя спутница.

– Конечно, бедный человек вроде меня не в состоянии позволить себе столь дорогую обувь. Обычно мы носим сандалии.

Я остановился и в упор посмотрел на освещенное лунным светом лицо Марины.

– Вы удовлетворены моими ответами, сеньорита?

– У меня есть еще один.

– Sí?

– Почему вы так странно смотрите на женщин? Ну совсем как мужчины-миряне. Разве члены вашего ордена не связаны обетом целомудрия?

– У нас это не обязательно. В каждом ордене свои порядки.

– Но разве члены вашего братства не должны стремиться к чему-то большему, чем простое плотское вожделение?

Я вздохнул.

– Вообще-то я вступил в орден недавно, не то что брат Алано, который, как мне порой кажется, родился в монашеских одеяниях. Можете считать меня обманщиком, ибо я пришел в братство не по духовному призванию... Должен признаться, что меня привела туда любовная история.

Для подкрепления своих слов я взял Марину за руку и прижал ее горячую ладонь к своей груди.

– Я был влюблен в женщину, чья семья занимала в обществе значительно более высокое положение, чем моя, и когда ее родные узнали, что она отвечает на мои чувства, то потребовали немедленно прекратить отношения. Моя возлюбленная с негодованием отказалась, и тогда ко мне подослали наемных убийц, а ее посадили под замок, и отец заявил ей, что я погиб. К несчастью, бедняжка поверила этой гнусной лжи и... и тогда... – Я замолчал, сделав вид, будто не в силах продолжить.

– Но, сеньор... – Мой рассказ не оставил Марину равнодушной. – Надеюсь, она не?..

Я кивнул.

– Увы, дитя мое... Бедная девушка не смогла жить без меня. И вонзила себе кинжал прямо в сердце. И что мне после этого оставалось делать? Выбор был невелик: я мог вступить в братство... или присоединиться к ней. Но теперь, когда я увидел вас, мне захотелось сбросить эти монашеские одеяния, опять стать мужчиной и вновь познать вкус женских губ.

Я привлек Марину к себе, твердо вознамерившись поцеловать.

– Сеньорита, мое бедное сердце...

И внезапно услышал:

– Брат Хуан, мне нужно поговорить с тобой!

Я чуть было не выпрыгнул из монашеской рясы. Это был Лизарди.

– Не сейчас! – рявкнул я.

Марина отстранилась от меня.

– Я должна идти, – поспешно сказала она и убежала, а я схватил Лизарди за горло, в гневе воскликнув:

– Ты, жалкий книжный червь, мне давно следовало придушить тебя! – Затем я отпихнул его и уже более спокойно поинтересовался: – Ну, что стряслось?

– Хуан, ты же убил дона Айалу!

– Да ничего подобного!

Откровенно говоря, уверенности в этом у меня не было. Я запихнул тонкую серебряную трубку прямехонько в его пенис, наказав таким образом этого негодяя за оскорбление Диего, Марины и моей матери. При этом он страшно вопил. Неужели и правда умер?

– А ты уверен, что владелец гасиенды мертв?

– Я заглянул в комнату дона Айалы и внимательно рассмотрел его при свете свечи. Он и впрямь лежал на кровати неподвижно, словно покойник. Не слышно было ни храпа, ни сопенья, ни стонов – вообще ничего.

– Но ведь ты сам говорил, – обратился я к Лизарди, – что та штуковина, которую я запихнул в него, служит для того, чтобы прочищать член...

– И ты, самоуверенный болван, решил, что сумеешь это сделать? Видимо, что-то пошло не так. Возможно, бедняга истек кровью или умер от страшной боли. В любом случае он лежит сейчас мертвый, а эта страшная трубка до сих пор торчит у него... оттуда.

Я почесал подбородок.

– ¡Аy de mí! Вечно ты попадаешь во всякие истории, amigo.

– Я? – изумился Лизарди. – Но ведь это ты во всем виноват!

– Ладно, не будем спорить. Лучше подумаем, как нам теперь быть. Если мы уедем сейчас, посреди ночи, наш отъезд вызовет подозрения. Мы не можем уехать, не разбудив конюхов и не поставив в известность падре. Давай смоемся рано утром, на рассвете. Скажем, что нам, дескать, нужно срочно отправляться в путь, и к тому времени, когда обнаружат, что дон Айала умер, мы будем уже далеко.

– А что, если это вдруг выяснится раньше?

– Ну, тоже ничего страшного. Разве это первый больной, которого доктора не сумели вылечить? Мы осмотрим тело и скажем, что у бедняги остановилось сердце. Печально, конечно, но на все воля Господня. Когда приедет его вдова, мы будем стоять на коленях рядом с телом и молиться, открывая душе усопшего путь на Небеса.

– Да ты сумасшедший. И как это меня угораздило с тобой связаться? И не смей впутывать меня в свои грязные делишки...

Я схватил Лизарди за шиворот, вытащил кинжал и сунул ему между ног.

– А теперь слушай меня внимательно, amigo. Если только вздумаешь донести на меня властям, твои глазенки выклюют грифы.

25

После беспокойной ночи, которую я провел не с красавицей Мариной, на что еще совсем недавно рассчитывал, а в одной кровати с громко храпевшим Лизарди, я встал в столь гнусном настроении, что готов был вогнать в своего приятеля серебряный катетер вроде того, что накануне запихнул в член толстому землевладельцу.

Солнце едва взошло, когда я натянул сапоги и схватил свою седельную суму.

– Давай смываться, пока остальные не проснулись. Мы разбудим конюха, чтобы вывел нам лошадей, и попросим его передать нашу благодарность падре, когда тот встанет. Сделаем вид, будто нас вызвали по срочному делу.

– Может, сперва перекусим? – предложил Лизарди.

– Позавтракаем в дороге тем, что добудем. Не стоит задерживаться, а то как бы нам сегодня вместо обеда не угодить к палачу.

Мы выскользнули из комнаты, торопливо прошмыгнули по коридору, завернули за угол, и тут...

– Сеньоры!

Я замер. Лизарди издал громкий возглас. Судя по виду, он был готов упасть в обморок.

Падре Идальго и двое его гостей-священников стояли в коридоре рядом с отведенной им комнатой. В руках у священников были седельные сумы. Они тоже сегодня рано встали, как и мы с Лизарди, но, ясное дело, не пытались выскользнуть тайком, словно воры. Или убийцы.

– Па-па-падре, – запинаясь, проговорил Лизарди. – А мы как раз собрались у-у...

– Уехать, – вставил я. – Неотложный вызов по медицинской части, мы должны срочно уехать.

– Я ничего об этом не слышал, – заметил падре.

– Мы тоже... Я хочу сказать, до недавнего времени.

– Но что с владельцем гасиенды? Как он себя чувствует?

– На все воля Божья, – сказал я. – Я сделал, что мог, остальное не в нашей власти. Пути Господни неисповедимы. – Я перекрестился.

Падре изумленно уставился на меня.

– Вы ведь не хотите сказать...

Я кивнул.

Он осенил себя крестным знамением и пробормотал что-то на латыни. Оба других священника тут же опустились на колени. Один из них начал читать заупокойную молитву. Мы с Лизарди обменялись взглядами и тоже преклонили колени. Я не знал слов, но тихонько бубнил какую-то невнятицу, от души надеясь, что она похожа на их латинскую белиберду.

– В чем дело? Кто-то умер?

Я медленно обернулся, и кровь застыла у меня в жилах. Матерь Божия! В коридоре возник призрак владельца гасиенды. Он был завернут в одеяло, из-под которого торчали голые ноги.

Падре Идальго отважно обратился к привидению:

– Сеньор, мы молились о вас. Слава богу, amigo, мы боялись, что вы умерли.

– Умер? Умер? Да, я призрак! – воскликнул дон Айала, страшно развеселившись.

Я все еще стоял на коленях, когда владелец гасиенды подошел и остановился рядом.

– Сеньор доктор, – сказал он, – с мочой у меня теперь все в порядке: льется потоком. Большое спасибо, но не могли бы вы теперь вынуть эту чертову штуковину?

Он отогнул одеяло и показал торчавший из его члена серебряный катетер.

26

Поскольку мой больной не только остался жив, но и пребывал в добром здравии, необходимость спешно уносить ноги отпала, и я благополучно забыл про «неотложный вызов по медицинской части».

Я решил продолжить ухаживания и наведался к Марине на ранчо, в ее маленький, но уютный casa, домик из трех комнат, с черепичной крышей и очень симпатичным садиком. Хозяйки нигде не было, но я увидел вдалеке ее пасущихся на лугу коней. Славные лошадки; конечно, не чистокровные скакуны вроде моего Урагана, но крепкие, выносливые – как раз такие, каких предпочитают vaquerоs.

Солнце уже поднялось высоко и нещадно припекало, что побудило меня отправиться к находившемуся примерно в сотне шагов от дома пруду. Там, устроившись в тени благоухающей, украшенной пышными цветами плюмерии, я раскурил сигару, предаваясь мечтам о Марине.

Эта женщина не шла у меня из головы с тех пор, как я впервые ее увидел, а поскольку я уже давненько не знал женской ласки, одна лишь мысль о сокровенных местах ее тела сводила меня с ума. Кроме того, что-то в глазах Марины подсказывало мне: ее подлинную женскую страстность никто еще не смог пробудить, и если мне это удастся, то я вызову бурю чувств, с которой мало что сможет сравниться.

Тут я отвлекся от приятных мыслей, заслышав плеск воды в пруду. Всмотревшись сквозь кусты, я увидел в воде обнаженную женскую спину. Я рассмотрел смуглую, как у всех ацтеков, гладкую кожу, длинные распущенные волосы, струившиеся по спине, и испытал неистовое желание.

Некоторое время я, затаившись, созерцал купание нагой красавицы. Потом две какие-то птахи защебетали, возбужденно хлопая крыльями. Марина встрепенулась и огляделась. Я пригнулся и стал наблюдать за ней сквозь кусты. Купальщица не подала виду, что заметила меня, и снова расслабилась в воде, подставив солнцу лицо и грудь. Пожирая глазами ее наготу, я не осмеливался шелохнуться, боясь спугнуть прекрасную индианку, тогда как она лениво, медленно и чувственно поливала пригоршнями воды свои упругие груди и напрягшиеся от прохладной воды соски. Пламя вожделения разгоралось во мне все жарче, и я потихоньку двигался к цели.

Когда Марина появилась из пруда, я вышел из кустов. Она завернулась в белое легкое покрывало из тончайшей хлопчатобумажной ткани, которая не столько скрывала, сколько подчеркивала соблазнительные изгибы ее тела.

– Значит, ты подглядывал за мной? – без лишних церемоний и смущения спросила она.

Я улыбнулся.

– Я просто случайно оказался в том же самом месте и в то же самое время, что и ты.

– Почему же ты прятался в кустах?

– Сперва не хотел тебя пугать, а потом просто не мог отвести глаза. Марина, я мечтал о тебе с того самого момента, как увидел.

Не дожидаясь ответа, я схватился за тонкое покрывало и сорвал его, но Марина, шагнув вперед, левой рукой закатила мне звонкую оплеуху, причем с такой силой, что щека моя загорелась огнем.

Я заморгал, а потом увидел, что в правой руке красавица держит кинжал с искусно украшенной, четырехдюймовой рукоятью из бронзы и слоновой кости. Его двенадцатидюймовое лезвие, отточенное острее бритвы, сверкало в лучах полуденного солнца, как венец Сатаны.

– Зачем тебе кинжал? – изумился я.

– На тот случай, если ты вдруг решишь взять меня силой.

– Взять силой? Сеньорита, мне бы такое и в голову не пришло. Я занимаюсь с женщинами любовью исключительно с их согласия, а потом они всячески благодарят меня за то, что я разделил с ними ложе, а если проявляют гнев или недовольство, то лишь когда я ухожу и тем самым лишаю их несказанного счастья.

Марина стояла передо мной обнаженная и смотрела на меня. Она держала в руке кинжал, однако ни малейшей попытки прикрыть свои интимные места эта удивительная женщина не предпринимала.

Я поднял руки в жесте примирения.

– Вот что, я предлагаю тебе сделку. Займемся любовью, и если тебе не понравится, более того, если ты не скажешь, что в жизни не испытывала ничего подобного, то можешь отрезать мой garrancha и скормить его свиньям.

Она медленно покачала головой – наполовину осуждающе, наполовину удивленно, – некоторое время помолчала, а потом задумчиво промолвила:

– Не слишком ли ты самоуверен, благородный сеньор? А вдруг мне и впрямь не понравится?

– Ни одна женщина пока не жаловалась.

Марина рассмеялась, и я улыбнулся ей в ответ.

– И сколько всего женщин побывало в твоей постели? – осведомилась она вызывающим тоном.

– Я их не считал, но, – погладил я свой пах, – абсолютно все они говорили, что у меня не garrancha, а пушка...

К тому времени я уже возбудился настолько, что мужское достоинство вовсю выпирало даже из-под просторного монашеского одеяния, служа наглядным подтверждением моим словам. Но коварная Марина принялась громко смеяться, и это показалось мне довольно обидным. Ни одна женщина никогда не смеялась надо мной и тем паче над моим garrancha. Я вспыхнул от гнева.

– Убедись сама, женщина! – С этими словами я сорвал с себя одежду и бросил на землю.

При виде того, как огромен мой член, Марина ахнула.

– ¡Dios mío! – воскликнула она, перекрестилась и отвела взгляд в сторону.

Я от души надеялся, что в этот самый момент мимо ненароком не пройдет наш почтенный падре – кто знает, сколько раз назначил бы он мне, грешному, читать «Аве, Мария» и «Отче наш» в качестве епитимьи. Ведь картина его взору предстала бы еще та: Марина, нагая, с ножом в руке, и я, тоже почти голый и с вызывающе торчащим мужским инструментом.

Так или иначе, я торопливо скинул сапоги, ибо выбивать нож из руки у Марины надобности не было: она сама, резким броском, срезав с плюмерии два пышных цветка, всадила его в дерево и бросилась ко мне в объятия: похоже, ее охватило ничуть не меньшее вожделение, чем меня.

Подстелив мою монашескую рясу, мы опустились на землю, и она раздвинула ноги, меж которых пребывал столь желанный для меня рай.

Мой garrancha – твердый, впору резать алмазы – был жарок, как кузнечный горн и дрожал от страстного вожделения. Нависнув над ее сокровищем, я испытывал такую бешеную страсть, такое нетерпение, что это меня даже пугало.

Я целовал женщин и прежде, но так, как Марину, никогда. Это были не столько поцелуи, сколько какое-то головокружительное падение в пропасть. Я никогда не прикасался к губам столь нежным, к языку столь жаркому, изобретательному и гибкому. Я мог бы целовать ее вечно и никогда не насытиться... так переполняло меня сладострастие.

Я вошел в Марину, ощутив ее цветок как жаркую лаву между ее ног. Я чувствовал, как отвечает ее тело, даже когда мой рот пожирал ее рот, мой язык устремлялся к ее языку, как будто то была прелюдия к проникновению моего «орудия». Толчки его стали все чаще и сильнее, а ее бедра в упоительном ритме, извиваясь, двигались мне навстречу.

Я проникал все глубже, все неудержимее, все яростнее, а Марина откликалась все более самозабвенно и страстно; наши тела сливались в умопомрачительном взрыве всепоглощающего, пламенного чувства. Никогда прежде мне не случалось переживать такой бурный экстаз, как будто все гарпии в аду и демоны в наших душах сражались, чтобы вырваться на волю, толкая нас навстречу друг другу, к еще большему сближению.

Мой бедный garrancha так долго обходился без женского лона, что теперь меня беспокоило лишь одно: а утомится ли он вообще хоть когда-нибудь? Пока же он, как, впрочем, и тот жаркий цветок, куда он вновь и вновь проникал, не ведали усталости. Не берусь сказать, было то райское наслаждение или безумный дар самого ада, но только, похоже, мой истомившийся garrancha и его подруга зажили самостоятельной жизнью, желая наверстать упущенное, и от нашего с Мариной сознания тут уже ничего не зависело.

Вся трепеща и вновь и вновь сливаясь со мной в экстазе, она сжимала меня все крепче, целовала, кусала, грызла, впивалась в мои губы, как будто не в силах остановиться. Ее ногти царапали мою спину, бока, ягодицы и бедра.

Правда, один раз Марина все же прервала эту безумную скачку, чтобы, как она сказала, «охладить лоно».

Марина взяла меня за руку и завела в пруд, и некоторое время мы нежно ополаскивали друг друга, но потом как-то само собой получилось, что особое внимание при этом уделялось некоторым... ну, словом, особым местам. Потом она объявила, что хочет поцеловать то, что доставило ей сегодня столько радости, и без промедления коснулась моего garrancha губами, затем взяла его в рот и начала, посасывая, ласкать языком, что очень скоро вновь повергло меня в полнейшее неистовство, и безумный круговорот возобновился.

В конце концов я вернул Марине подаренное наслаждение, хотя не могу сказать, что именно ласкал мой жадный язык: благоуханные райские врата или жаркое жерло ада. Ласки сменялись ласками, объятия и поцелуи воспламеняли нас снова и снова, и так продолжалось весь остаток дня, до самых сумерек.

Мне бы хотелось сказать, что в тот день я показал Марине, что значит на самом деле заниматься любовью, однако, не кривя душой, могу похвастаться лишь тем, что оказался достойным партнером. Учить мне ее было нечему, ибо прекрасная индианка была самой настоящей bruja, ведьмой, и впервые в жизни женщина владела мною так же, как и я ею. Как я уже говорил, во время этого любовного неистовства наши тела, и особенно их интимные части, жили собственной жизнью, повинуясь только собственной воле и своим безумным желаниям. В эти мгновения казалось, что ничто на свете не способно разомкнуть наши объятия и разъединить нас. Я не уверен, что это было бы под силу даже самой смерти.

Но всему приходит конец, и вот мы, выбившиеся из сил, уже ни на что не способные и потому невинные в своей наготе, замерли, некоторое время оставаясь неподвижными и безмолвными.

Наконец я спросил:

– У тебя давно этого не было?

– Да, весьма долгое время, с тех пор как этого негодяя, моего мужа, пристрелил ревнивый соперник. Но и когда он был жив, я ни разу не испытывала с ним ничего подобного.

– Un hombre duro? – спросил я. – Крепкий мужчина он был, а?

– Un hombre nada. Как мужчина он был никакой.

Марина говорила все это с закрытыми глазами, а, открыв их, перекатилась на меня, вправила в себя моего дружка и проговорила:

– В одном ты был не прав. Твое мужское достоинство больше и тверже, чем пушка.

После такого заявления мой поникший было amigo таинственным образом воспрянул, и мы возобновили свой безумный танец.

27

Прежде чем вернуться в дом Марины, мы снова охладились в пруду, непринужденно, словно были знакомы целую вечность, болтая о том о сем, причем я ни разу не вспомнил о том, что она принадлежит к народу ацтеков. Впрочем, как и о том, что рано или поздно нам с Лизарди придется отсюда убраться. Об этом мне просто не хотелось думать.

– Я хочу показать тебе одного из моих питомцев, – сказала Марина. – Покупатель на него у меня уже есть, но сначала я должна приучить скакуна к седлу.

Она некоторое время вела невыезженного буланого коня вокруг поля, поглаживая его по шее, глядя ему в глаза и шепча что-то невнятное, а потом вдруг без седла вскочила ему на спину, и жеребец понес ее по лугу. Сначала скакун брыкался, вскидывался на дыбы, пытался ухватить наездницу зубами за руки или за ноги, метался из стороны в сторону, но постепенно утихомиривался, замедляя аллюр.

На все про все у Марины ушло полчаса, и вернулась она уже на объезженном коне. Набросила на него седло, подтянула подпругу и снова проехалась, после чего надела и уздечку. Конь, похоже, больше не возражал.

Я смотрел на все это как завороженный, ибо был потрясен тем умением и непринужденной легкостью, которые только что продемонстрировала моя возлюбленная. Мало кто из vaquero мог бы сравниться с Мариной в искусстве верховой езды, а уж превзойти ее в уверенности было просто невозможно. Оставалось лишь поражаться тому, на что может быть способна женщина.

– Как ты это проделала? – допытывался я.

– Я просто говорила с ним время от времени, вот так... – Она прошептала что-то коню и слегка потрепала за ухо, нежно поглаживая его шею и нос.

– И давно ты с ним разговариваешь?

– Несколько дней.

Мне потребовалась бы неделя усиленной тренировки, чтобы приучить буланого к седлу, а потом еще одна неделя на шпоры, шенкеля, арапник.

Вскоре Марина оставила лошадь и подошла ко мне. Я стоял, прислонившись к изгороди и покуривая сигару.

– А ты сам разве не так делаешь?

Я покачал головой.

– Я обучаю лошадей так же, как и женщин, – загоняю их до полусмерти, пока не взмокнут.

Она рассмеялась настолько громко, что конь прянул с негромким ржанием. Ее глубокий, горловой смех совсем не походил на хрустальные колокольчики Изабеллы, однако мне он, по крайней мере сейчас, нравился больше.

– А мне казалось, ты бросила разводить caballos, – заметил я, кивнув на лошадей.

– Я нашла покупателя, который ничего не имеет против того, чтобы приобрести коня, выращенного и обученного женщиной. Точнее, покупательницу – вдову владельца гасиенды. – Она оценивающе посмотрела на меня острыми, проницательными глазами. – Кстати, о владельцах гасиенд: я так понимаю, что сеньор Айала все еще с нами. Он всем рассказывает, какой ты искусный врачеватель.

Я пожал плечами, стараясь выглядеть скромно.

– Это было пустяковое дело, ничего особенного. Толика медицинских познаний да милость Бога, направлявшего мою руку.

– Боюсь, что в скором времени больные со всей округи выстроятся в очередь у церкви в ожидании твоих чудес.

Подобная перспектива привела меня в такой ужас, что Марина снова весело рассмеялась.

– Если ты захочешь остаться в Долоресе, у тебя здесь будет масса дел по медицинской части.

– Только одно может задержать меня в Долоресе. – С этими словами я снова заключил Марину в объятия и припал к ее губам.

* * *

Когда мы в очередной раз утолили свое вожделение, я решил принести какую-нибудь практическую пользу не только как любовник и помог Марине задать лошадям корм. При этом мы с ней беседовали на разные темы, и чувствовал я себя на удивление непринужденно. Само собой, помянули мы в своей беседе и отца Идальго.

– Падре – весьма необычный священник, – заметил я.

– И весьма необычный человек. Он великий мыслитель, однако все помыслы его не о книгах, а о людях. Отец Идальго преисполнен сострадания ко всем и каждому. Он любит абсолютно всех людей: не только своих соотечественников испанцев, но и индейцев, метисов, китайцев и чернокожих рабов, которых привезли из далекой Африки. Он говорит, что когда-нибудь все люди будут равны, даже индейцы и рабы, но это произойдет лишь тогда, когда пеонам разрешат использовать Богом данные им таланты и перестанут обращаться с ними, как со скотом. И еще святой отец уважает женщин, причем не только за то, что мы готовим еду и вынашиваем детей, но за наш ум, за тот вклад, который мы вносим во все на свете, включая книги и многие важные исторические события. Он хочет изменить мир: сделать так, чтобы ко всем, кто ныне ущемлен в правах, повсюду относились как к равным.

– Это произойдет только в одном случае: если Господь сойдет на землю и Сам будет руководить нашими жизнями.

Потом мы сидели у ручья, протекавшего возле маленького ранчо, и насыщали свои пустые желудки. Я задал Марине вопрос, давно меня занимавший: почему ее мать дала дочери имя, которое не пользуется уважением среди коренного населения колонии и почитается только испанцами?

Она рассказала мне историю доньи Марины, самой прославленной женщины в истории Новой Испании.

* * *

Личная переводчица и любовница Кортеса, родившая ему сына, Марина до начала Конкисты (тогда ее, разумеется, еще звали иначе) была дочерью могущественного индейского вождя.

Отец «доньи Марины» умер, когда она была еще совсем ребенком, а ее мать снова вышла замуж. Чтобы старшая дочь не претендовала на наследство покойного отца, отчим Марины и ее мать, которые обзавелись своим собственным потомством, объявили девочку умершей и продали ее в рабство в Табаско.

К тому времени, когда Кортес высадился в Америке и начал поход во владения ацтеков, Марина – которая звалась в ту пору Малинче, или Малинели Тенепатль – уже превратилась в красивую девушку. Вместе с девятнадцатью другими молодыми женщинами из местного племени ее отправили в подарок испанцам. Католические священники крестили женщин и дали им христианские имена – тогда-то героиню нашей истории и нарекли Мариной. Затем все индианки стали наложницами конкистадоров. Красавица Малинче досталась Кортесу.

Когда он узнал, что у Марины природный дар к языкам (она быстро научилась испанскому, владела науатль – языком ацтеков и знала наречие майя, на котором говорили в большей части южных областей), он стал также использовать ее в качестве переводчицы.

– Но она была не только любовницей и переводчицей, – добавила моя Марина. – Она была на редкость умной и сообразительной женщиной. Когда Кортес вел переговоры с ацтеками, она всегда разгадывала их замыслы и докладывала обо всем любовнику, который неизменно следовал ее советам. А еще она родила Кортесу сына, хотя впоследствии он выдал ее замуж за одного из своих соратников, Хуана де Харамильо. Эта женщина побывала в Испании и была представлена ко двору. Правда, индейцы презирали ее как изменницу своего народа, заявляя, что, возможно, Кортес не смог бы завоевать их, если бы Малинче не предала их, помогая командиру конкистадоров.

– Может быть, они и правы, – заметил я.

– А ты представляешь, каково было несчастной девушке, когда ее отдали на потеху солдатам? Донью Марину лишили наследства, превратили в рабыню для утех, заставив ублажать сначала индейцев, а потом белых. Причем ни те ни другие ничуть не интересовались ее чувствами: просто заставляли бедняжку раздвигать ноги и ложиться под того, под кого прикажут. Ясное дело, она ненавидела всех угнетателей, и если связала свою судьбу с испанцами, то лишь потому, что хотела отомстить соплеменникам.

– Но я так и не понял: почему все-таки мать назвала тебя Мариной?

– Моя мать была служанкой в доме испанца. Он имел ее, когда хотел, и выбросил, стоило ей стать постарше. Правда, в отличие от многих других слуг моя мама умела читать и писать. Она знала историю о донье Марине и дала мне это имя в качестве предостережения, чтобы я помнила: наш мир жесток и нужно учиться защищать себя самой, потому что никто другой этого делать не станет.

– А кто твой отец?

– Я никогда не знала своего отца. Он был vaquero и разбился насмерть, свалившись с лошади, еще до моего рождения.

Я вспомнил, как сам обращался со своими слугами, как порой унижал их только для того, чтобы они знали свое место, и впервые в жизни заинтересовался: а что же думали эти люди обо мне.

28

– Я уезжаю, – заявил мне Лизарди на следующий день.

Я удивился, но спорить не стал, ибо понимал, что он прав. Вообще-то и мне самому, несмотря на мою безумную страсть к Марине, тоже следовало продолжить путь. Оставаясь, мы с Хосе не только рисковали сами, но и подвергали риску священника, который мог дорого поплатиться за оказанное нам гостеприимство.

Словом, он уехал, а я пока что задержался в Долоресе, предоставив книжному червю добираться до Мехико в одиночку. Откровенно говоря, я опасался, что его болтливый язык очень скоро приведет ко мне вице-королевских альгвазилов. Чем больше я размышлял об этой вероятности, тем сильнее был соблазн заставить его умолкнуть навеки, но я гнал от себя такие мысли. Мы с Лизарди многое испытали вместе, и, пожалуй, между нами возникла связь более тесная, чем мне хотелось признавать. К тому же это поставило бы под удар отца Идальго и Марину. И в любом случае не решило бы проблему: даже убей я Хосе, мне все равно пришлось бы покинуть Долорес. Правда, прежний Завала избавился бы от Лизарди в два счета: к чему лишний раз рисковать. Но теперь я сильно изменился: что-то происходило со мной, чему я и сам не мог найти определения. Мне почему-то страшно не хотелось, чтобы падре или Марина думали обо мне плохо.

Лизарди решил уехать с обозом, который доставлял по проходившему через Долорес длинному, более ста миль, пути серебро с рудников: южнее Гуанахуато этот обоз должен был соединиться с еще более многочисленным караваном вьючных мулов. Лизарди решил задействовать все свои связи, привлечь родных и друзей, чтобы напрямую обратиться к вице-королю с просьбой о пощаде и помиловании. Всем известно, что правосудие можно купить, так что Лизарди нужно было просто предложить хорошую цену. Однако я не мог последовать примеру Хосе: мои «грехи» были гораздо более дорогими. Боюсь, что прощение для Хуана де Завала стоило бы половину золота инков.

По правде говоря, я привязался к Марине и не хотел двигаться дальше. Не то чтобы я полюбил красавицу индианку – я поклялся любить вечно одну лишь прекрасную Изабеллу и не собирался нарушать этой клятвы, – однако мои чувства к Марине зашли гораздо дальше обычного вожделения и с каждым днем становились все сильнее и глубже.

Да, кстати, она оказалась права: весть о чудесном исцелении владельца гасиенды мгновенно распространилась по округе. Страждущие толпами устремлялись в церковь с просьбами о помощи, и уклоняться от этих просьб мне с каждым днем становилось все труднее. Однажды меня буквально загнали в угол и вынудили посмотреть хворого ребенка. Марина услышала, как я посоветовал матери купать его в горячей ванне, и, отозвав в сторону, предостерегла:

– При лихорадке ни в коем случае нельзя прописывать горячие ванны: жар от этого лишь усилится и ты убьешь малыша.

¡Ay de mí! И зачем только я подался в медицину?

Чтобы в одиночестве спокойно обдумать, как мне жить дальше, я оседлал Урагана и отправился на три дня на охоту. Я надеялся, что, оказавшись в глуши наедине с самим собой, никого не опасаясь и не будучи ни перед кем в ответе, впервые после смерти Бруто смогу обрести душевное равновесие.

Поскольку охота на оленя с мушкетом казалась мне лишенной азарта, я одолжил у одного из друзей Марины добрый охотничий лук и колчан со стрелами и умчался верхом в глухомань.

В первое же утро мне удалось подстрелить оленя, и, подвесив его с перерезанной глоткой за задние ноги, чтобы спустить кровь, я решил, благо отъехал еще недалеко, вернуться с добычей в Долорес. Пусть Марина повесит тушу в коптильне, а я тем временем смогу поохотиться еще.

Погода начала портиться, небо затянули тучи, и к Долоресу я подъехал под противным моросящим дождем. И, уже приближаясь с перекинутым через холку Урагана оленем к виноградникам падре, вдруг увидел солдат и альгвазилов.

В первый момент я хотел было развернуть Урагана и, пришпорив его, умчаться из Долореса. Но потом сообразил, что нужно скрыться тихонько: нельзя, чтобы создалось впечатление, будто я убегаю.

И в этот момент глазам моим предстало зрелище, заставившее меня замешкаться. Солдаты, похоже, вознамерились ликвидировать все посадки падре: одни с помощью веревок, которые привязывали к лукам своих седел, выкорчевывали виноградники; другие в это время рубили тутовые деревья. Из гончарной мастерской доносился звон: там явно били вдребезги горшки и кувшины. Так вот оно что – альгвазилы явились вовсе не за мной. Им было приказано покончить с индейскими промыслами.

Недаром Лизарди удивлялся тому, что падре удается так долго безнаказанно воплощать в жизнь свои замыслы. Выходит, теперь вице-король решил все-таки положить этому конец.

Когда я увидел, как солдаты уничтожают плоды многих лет упорного труда, повергая несчастных работников в настоящее отчаяние, все во мне буквально закипело от ярости. Волновала меня и судьба падре: неужели его уже взяли под стражу?

Марина подскакала на лошади к солдатам, выдиравшим из земли лозы. С такого расстояния я не слышал, что именно она им кричит, но это и так было ясно.

И тут конный солдат набросил на женщину лассо и рывком выдернул ее из седла. Марина сильно ударилась о землю, вскрикнув от боли. Вояка, спешившись, потащил ее в ближнее строение, двое его товарищей поспешили следом. И слепой догадался бы, что они задумали. Пришпорив Урагана, я сбросил на землю тушу оленя и помчался прямо к строению, где они скрылись. Из-за моросящего дождя я не мог положиться ни на мушкет, ни на пистолет, но ведь и солдаты находились в таком же положении. Зато у меня имелся лук, которого у них не было. Взяв поводья в зубы, я приготовил стрелу, и тут один из солдат, услышав топот копыт, выглянул наружу. Выпущенная мною стрела ударила его в грудь и отбросила обратно.

Направив Урагана прямо в дверной проем, я снова натянул тетиву и, пригнувшись, проскочил под притолокой, проскакав копытами прямо по упавшему телу. Солдат, стоявший позади Марины, скручивал веревку вокруг ее шеи в жгут, в то время как его товарищ держал ноги отчаянно брыкающейся женщины. Штаны у обоих были уже спущены. При моем появлении солдаты отпустили Марину, да только это им не помогло. Первому из них я засадил стрелу прямо в левый глаз, после чего, прицепив лук к седлу, бросился на его приятеля. Марина тоже вцепилась в него, он повернулся к ней и оттолкнул, пытаясь вырваться, но тут я рубанул негодяя мачете по плечу. Славный получился удар!

Развернув Урагана, я подхватил Марину, которой не надо было ничего объяснять. Дважды оттолкнувшись от пола, она вскочила на круп коня за моей спиной. Мы вихрем вылетели сквозь дверной проем, пронеслись через двор, и я осадил Урагана возле ее лошади.

– Скорее скачи отсюда!

Понятно, что все это сопровождалось шумом, который привлек внимание других солдат и стражников: четверо из них тут же бросились ко мне. Чтобы отвлечь внимание от Марины, я поскакал прямо на них, размахивая мачете, словно Смерть косой, и негодяи мигом пустились врассыпную. Я мчался в направлении, противоположном тому, которое избрала Марина, и тут один всадник попытался было рубануть меня саблей, но я ловко уклонился и на полном скаку изо всей силы ударил его по спине мачете.

Со следующим всадником мы с Ураганом буквально столкнулись: мой скакун пошатнулся, но устоял, а вот конь противника от толчка рухнул на землю. Солдаты принялись палить из кремневых мушкетов, но из-за дождя порох отсырел, и выстрелить удавалось лишь немногим, а вот выпущенная мною из лука очередная стрела нашла свою цель. Правда, мушкетная пуля задела и мою левую руку, но такая рана не могла вывести меня из строя.

Я вылетел за пределы городка, преследуемый несколькими солдатами, не понимавшими того, что при усиливающемся дожде их мушкеты практически бесполезны, а вот мой лук по-прежнему смертоносен. Через сто метров я развернул Урагана, держа поводья в зубах, натянул лук и выпустил стрелу, которая поразила солдата в грудь.

На Урагане я мог запросто удрать от погони: мелкие жилистые лошадки солдат не шли ни в какое сравнение с чистокровным скакуном; но раз меня преследовали, я предпочитал отбиваться. После того как еще один солдат вылетел из седла, его товарищи наконец сообразили, чем может обернуться для них упрямство, и прекратили погоню.

Я продолжал скакать, пока не убедился, что за мной больше никто не следует, и лишь после этого направил тяжело дышавшего Урагана в густой подлесок, чтобы перевести дух и заняться раной.

Мой левый рукав намок от крови, но рана оказалась не опасной. Я обработал ее и наложил повязку. Затем, не рискнув разводить костер, подкрепился всухомятку: съел последнюю тортилью и кусок холодной солонины, после чего растянулся на земле и призадумался о судьбе Марины. Она была верхом и хорошо знала местность, что давало беглянке несомненное преимущество. По большому счету ей вряд ли могло что-то грозить – в конце концов, она лишь женщина, а женщина, как считается у нас в Новой Испании, годится только для домашней работы и постельных утех: прав у нее мало, но зато она и мало за что в ответе. Вот кого после всего случившегося будут с особым рвением разыскивать, так это злодея и разбойника Хуана де Завала.

К завтрашнему дню альгвазилы возьмут мой след.

Аййя!.. Вот ведь странность: я сегодня орудовал луком и стрелами не как испанец, но как заправский воин-ацтек. Много раз по ночам я проваливался в глубокий сон, во время которого сражался с испанцами и убивал их. Сегодня мой ночной кошмар осуществился наяву. Да что же такое со мной происходит?

Поскольку ответа на этот вопрос все равно не было, я натянул на себя, чтобы согреться, монашескую рясу и вскоре заснул, с мыслью о том, в каком направлении мне лучше двинуться поутру. Походило на то, что ни одно из них не сулило мне ничего хорошего.

29

Я внезапно проснулся, потому что Ураган громко заржал. Эхом ему отозвалось ржание другого коня, потом оно повторилось. Я вскочил на ноги, но успел сделать лишь несколько шагов по направлению к тому месту, где был привязан Ураган, и тут на поляну выехала группа всадников. Оказавшись в окружении шести бьющих копытами коней, я вопросительно уставился на всадника-испанца, который, похоже, был удивлен не меньше меня самого. Он воскликнул:

– Слава богу, мы нашли вас!

Этого испанца, молодого человека, на вид чуть старше меня, сопровождали пятеро vaqueros. Естественно, в первую очередь я подумал, что весть о моих преступлениях уже облетела окрестности и за мной охотятся местные землевладельцы.

– Нам очень нужна ваша помощь, падре.

Падре? Ах да, на мне же монашеская ряса.

– Э, сеньор... – Я не знал, что сказать.

– Прошу прощения. Я понимаю, брат Хуан, что у вас есть свои дела. Но всем известно, какой вы искусный лекарь. Прошу вас, поедемте ко мне в casa.

– К вам домой? – растерянно переспросил я.

Интересно, во что я влип на сей раз? Оставалось надеяться, что мне не придется лечить его супругу. Мои познания в женской анатомии ограничивались соблазнительными частями тела, вроде пышных грудей, не говоря уж еще кое о чем, значительно более интимном.

По пути испанец рассказал мне, что его зовут Руперто Хуарес. Он был сыном владельца большой гасиенды. Его отец, Бернардо, сильно страдал от загноившейся раны на ноге и уже считал себя обреченным, когда прошел слух о прибытии в Долорес «брата Хуана, искусного лекаря и знаменитого чудотворца». Два дня назад Руперто явился в городок, где кто-то сказал ему, что я отправился на охоту в самую глухомань. Вместе со своими людьми молодой испанец отправился меня искать (очевидно, они ничего не слышали о вчерашнем происшествии) и уже совсем было оставил надежду, решив вернуться к себе на гасиенду, когда совершенно случайно наткнулся на меня.

Да уж, похоже, в очередной раз сеньора Фортуна решила подразнить меня, проведя в волоске от дыбы, раскаленных докрасна клещей и пылающего костра. Это надо же было такому случиться, что я устроился на ночь рядом с тропой, которая вела на гасиенду Хуареса, и они разбили лагерь неподалеку. Ржание Урагана – который, несомненно, почуял запах кобыл – привлекло этих людей ко мне. Ну и шуточки у госпожи Фортуны! Хорошо хоть эта коварная шлюха не сообщила Руперто, что меня разыскивают как преступника.

– У вас превосходный конь, сеньор, тем более для монаха, – заметил Руперто, когда мы ехали бок о бок. – Я никогда не видел столь прекрасного жеребца.

– Это подарок от одного маркиза, чью драгоценную жизнь я спас, – соврал я.

– Если вы спасете жизнь моего отца, то и наша благодарность будет не менее щедрой. Он ни в коем случае не должен столь безвременно умереть, ибо у него есть дела, которые он обязательно должен уладить. Сейчас я вам все объясню. Гасиенда, естественно, должна была отойти ко мне как к старшему сыну. Но после смерти матери отец женился вторично – на женщине всего несколькими годами старше меня, истинном исчадье ада. Молодая мачеха люто ненавидит меня и, чтобы лишить наследства, оклеветала, пожаловавшись отцу, будто бы я пытался затащить ее в постель. – Руперто перекрестился. – ¡Dios mío! Это не человек, а сущий дьявол в женском обличье. Поверив ее наветам, отец переписал завещание, и теперь гасиенда должна достаться моему сводному брату, совсем еще младенцу. – Тут молодой кабальеро бросил на меня суровый взгляд и заключил: – Отец должен жить, чтобы узнать правду и изменить свое завещание, снова сделав меня наследником. Если же он сейчас умрет...

Я почувствовал, как вокруг моей шеи затягивается петля. Было очевидно, что этим молодым человеком движет отнюдь не сыновья любовь, а страх лишиться наследства. Ох, боюсь, что если я не преуспею в лечении, этот Руперто запросто отправит меня в ад вместе со своим отцом.

– Я надеюсь, что мы не опоздаем, – продолжал меж тем мой собеседник. – Я велел своей жене наблюдать за отцом и следить за тем, чтобы мачеха не ускорила его смерть. Если батюшка вдруг скончается до моего возвращения, я буду знать, что его убили. Представляю, что начнется тогда: ведь половина наших vaqueros поддерживают меня, а другая половина – на стороне моей мачехи.

Только этого еще не хватало: оказаться вовлеченным в совершенно чуждую мне семейную войну.

* * *

В доме меня встретили мачеха Руперто, его жена и vaqueros: причем все смотрели на меня с одинаковой неприязнью, хотя и преследовали различные цели. При таком раскладе всем тут явно не угодишь: как ни обернется дело, кто-нибудь да останется недоволен.

– Как дела у больного? – спросил я жену Бернардо, стараясь выглядеть бодро и уверенно, но втайне надеясь, что бедняга уже умер.

Она посмотрела на меня враждебно, однако мне хватило одного взгляда, чтобы понять, почему старый землевладелец увлекся этой особой с расчетливыми, но такими чертовски соблазнительными глазами прирожденной puta. Ее взгляд откровенно говорил, что она не прочь стать моей... за соответствующую цену. И отказаться от такого соблазна было непросто.

– Мой муж спит. Он отойдет в мир иной очень скоро... если только Господь не сотворит чудо.

Настоящее чудо будет, если мне удастся не угодить в этой семейке под перекрестный огонь.

Я пробормотал что-то невнятное на латыни, торжественно поднял взор к небесам и сотворил крестное знамение.

– Падре Хуан спасет его, – сказал Руперто.

Я не стал напоминать ему, что я не священник – ведь убить священника еще больший грех, чем простого лекаря, верно?

– Никто, кроме падре, не войдет в комнату моего мужа, – заявила юная красотка. – Идемте со мной.

Я последовал за хозяйкой дома, ощущая экзотический аромат ее духов. На ней было шелковое платье, подчеркивавшее фигуру куда в большей степени, чем это считалось приличным. Глядя на чувственное покачивание ее ягодиц, я поймал себя на том, что чары этой соблазнительной ведьмы уже начинают на меня действовать.

Ну не глупо ли это: чувствовать, как встает и твердеет pene, когда на шею, можно сказать, накинута петля. Идя за нею, я перекрестился, отгоняя наваждение: петля вот-вот затянется, а я думаю не головой, а своим garrancha.

Большую часть своей беспутной жизни я не находил нужным просить Всевышнего о помощи, хотя приходской священник не раз предупреждал, что рано или поздно мне потребуется божественное вмешательство. Похоже, такой день настал.

Мы вошли в большую спальню; хозяйка заперла дверь, остановилась и пристально, словно приглашая взглядом, посмотрела на меня. Я огляделся по сторонам, посмотрел на кровать и обнаружил там больного. Он лежал на спине, хрипло дыша, с открытым ртом, из которого на подбородок стекала слюна. Когда мы подошли к его ложу, он открыл глаза.

– К нам пришел падре Хуан, любовь моя, – сказала она мужу.

Он лежал молча, словно мертвец, и о том, что несчастный еще жив, можно было догадаться лишь по тому, как медленно приподнималась и опускалась его грудь.

Женщина откинула одеяло, и на меня пахнуло гнилью и зловонием. Воспаленная рана сочилась буроватым гноем, плоть возле нее тоже нагноилась, и ногу раздуло.

Мне доводилось встречать такое и прежде, когда нога одного из моих vaqueros угодила под колесо фургона. Я видел беднягу через несколько дней после несчастья, и нога его выглядела примерно так же, а пару часов спустя он скончался. Позднее мне сказали, что если яд уже начал распространяться, спасти человека можно, лишь отняв конечность выше зараженного места. Видно, жена больного тоже об этом знала.

– Вы должны отрезать ему ногу, – сказала она.

Я чуть было не выпрыгнул из монашеской рясы.

– Нет!

– Нет? – Она подняла брови. – Тогда что же вы посоветуете, падре?

– Что я посоветую? Я советую... э... оставить все в руках Всевышнего. Если наш Господь решил призвать твоего мужа, мы ничего не можем поделать.

– Но мы должны хотя бы попытаться спасти его. – Ее голос прозвучал неубедительно, на самом деле женщина вовсе не хотела, чтобы умирающий выздоровел, однако понимала, что если не предпримет все возможное, дабы вылечить мужа, Руперто заявит, что это она свела его отца в могилу.

Ясно, что ампутации бедняга не выдержит, но если он умрет во время операции, она будет выглядеть безупречной вдовой, сделавшей все, что только было в ее силах. Ага, а разъяренный Руперто поджарит на огне мои яйца.

Но может, произойдет чудо, и я спасу больного... ¡Аy de mí! Тогда я столкнусь с гневом этого демона в женском обличье.

Куда ни кинь, всюду клин.

– Необходимо сделать все, что только в человеческих силах, – гнула свое хозяйка дома. – Ах, падре, я так люблю мужа и не переживу, если он умрет.

Она говорила это так убедительно, что я невольно вспомнил, как однажды некая дешевая puta пыталась убедить меня в том, что мой garrancha – настоящий бог грома и бурь, ну просто испанский Зевс и Посейдон одновременно.

– Буду откровенна с вами, падре: возникла проблема с моим пасынком, Руперто. По завещанию мужа наследником является мой собственный сын. Руперто намерен оспорить это завещание. Каждому ясно, что если старшего сына лишают наследства, это против обычая, разве не так? Если Руперто заявит на суде, что я позволила мужу умереть, даже не попытавшись спасти его жизнь, он, возможно, сумеет опротестовать завещание. – Она кивнула на распухшую ногу. – Так что придется резать. – И, Бог свидетель, при этих словах женщина улыбнулась.

Я прокашлялся.

– Но... у меня нет с собой медицинских инструментов. Я съезжу в Долорес и...

– Нет времени, падре. У нас есть острая пила.

Острая пила. ¡María Madre de Dios!

– Вы хотите, чтобы я?.. Я?.. – От вони у меня выворачивало внутренности. И не только от вони.

Внезапно что-то потянуло меня за подол, и я снова чуть было не выпрыгнул из рясы. Это оказалась маленькая безобразная собачонка.

– Это Писо, собачка моего мужа. Он ее очень любит.

Тут кто-то постучал, вернее, даже забарабанил в дверь.

– Это Руперто, – сказала хозяйка.

Поджав губы, она подошла к двери и открыла ее. Руперто ворвался в спальню и, проигнорировав мачеху, бросил взгляд на своего отца.

– Он еще дышит, – констатировал молодой человек.

– Падре отрежет ему ногу. Это единственный способ спасти его, – торопливо заявила будущая вдова.

– Да, я понял, – буркнул Руперто. – Но каковы в таком случае шансы на благоприятный исход? Я слышал, мало кто выживает после ампутации.

– Все в деснице Господа нашего, – прокаркал я.

– Так не забудьте же, – угрюмо промолвил Руперто, коснувшись висевшей на поясе шпаги, – попросить Господа сотворить одно из тех чудес, которые вас прославили. Это в ваших интересах.

– Падре нужна острая пила, – сказала без пяти минут вдова.

– Лучше пригласить цирюльника. Я не хирург. – Я отчаянно пытался вывернуться.

– Вы единственный медик, который у нас есть, – заявил Руперто. – А уж пила для вас у меня найдется.

Vaquero принес хозяину пилу, а тот вручил ее мне. Я взял пилу с содроганием и чуть было не выронил этот чертов инструмент.

– Вы в порядке, падре? – спросила жена. – Вы вспотели и весь дрожите.

– Я подхватил лихорадку, – прохрипел я, таращась на пилу.

Металлическое полотно с острыми зубьями, все в засохшей крови – наверняка этой штуковиной разделывали коровью тушу. Я никогда в жизни вообще ничего не пилил, и вот теперь мне предстояло...

Oх, mierda!

«Мне нужен священник. Я хочу исповедаться в своих грехах, получить отпущение. А еще мне нужно выпить, причем выпить как следует».

Четыре человека принесли длинный стол и положили на него моего пациента, так что его ноги свисали через край.

После того как под больную ногу подставили тазик, я хриплым, дрожащим голосом велел всем убраться из комнаты.

Все послушно вышли. Я закрыл дверь, запер ее на ключ, некоторое время постоял, весь дрожа и привалившись к двери спиной, чтобы хоть чуточку собраться с духом, и затем на ватных ногах, с пилой в трясущейся руке, подошел к столу. Когда я наклонился над больным, он снова открыл глаза и, пробормотав что-то невнятное, закрыл их опять.

В дверь неистово забарабанили. Я распахнул ее в надежде на то, что Господь откликнулся на мою мольбу о спасении.

– Разве вам не нужна жаровня, падре? – спросил Руперто. За его спиной стояли два человека, державшие железное ведерко, наполненное тлеющими угольями, из которых торчал стальной прут. – Чтобы остановить кровотечение, – пояснил он.

– Конечно, – хрипло промолвил я. – Что ж вы так долго?

Другие слуги принесли каменную плиту кузнеца, а люди, державшие жаровню, поставили на нее ведерко с горящими углями. После того как они вышли, я снова запер дверь.

Неужели от меня и впрямь ждут, что я отпилю человеку ногу и прижгу культю каленым железом, чтобы остановить обильное кровотечение?

Осторожно приблизившись к столу с пилой, как будто подкрадывался с дубинкой к змее, я сдвинул покрывало и убрал повязку, обнажив ногу. В результате зловоние усилилось, и меня замутило так, что чуть не вырвало, не говоря уж о слабости в коленях. Деваться, однако, было некуда. Собрав все силы и смелость, я трясущимися руками взялся за деревянную ручку пилы, приложил зубчатый край стального лезвия к плоти левой ноги умирающего, как раз над коленом, закрыл глаза и начал бормотать то, что я помнил из молитвы, которую мне вдалбливали в голову в семинарии десять лет тому назад. При этом, в такт молитве, я двигал пилой взад-вперед, не глядя на ногу, но чувствуя, как лезвие погружается в плоть.

Через некоторое время зубья неожиданно заскребли по столешнице, а нога со стуком упала в тазик. Я открыл глаза и уставился на дело рук своих – отпиленную часть ноги в наполненном кровью тазу и жуткую культю, страшный обрубок, из которого в тот же таз толчками вытекала кровь.

Схватив кочергу, я поднес к культе раскаленную сталь, чтобы прижечь рану и остановить кровотечение. До сих пор, на протяжении всей операции, тело несчастного бессознательно содрогалось, но стоило мне коснуться кочергой культи, как все прекратилось. В гортани больного что-то булькнуло, лицо его внезапно разгладилось, изо рта со свистом вырвался воздух. То был его последний вздох.

– ¡Santa mierda! – не удержался я от кощунственного возгласа. – Он умер!

Едва бедолага успел отдать Богу душу, как в дверь снова забарабанили.

– Операция еще не закончена! – крикнул я.

Колени мои дрожали так сильно, что мне пришлось прислониться к спинке кровати. Что делать?

Я выглянул в окно. Внизу меня дожидался оседланный Ураган, однако сбежать было не так-то просто. Во-первых, слишком высоко: сиганув из окошка, запросто можно сломать ногу, а на одной ноге до коня не допрыгать. А во-вторых, поблизости несут караул два vaqueros. Они мигом перережут мне глотку. Путь через дом тоже отрезан: там поджидают скорбящая вдова и любящий сын. И пусть они готовы выпотрошить друг друга, первый удар, судя по всему, достанется мне.

Пока я обдумывал, как мне не отправиться на тот свет следом за своим пациентом, противная собачонка задрала ногу и наделала мне на штанину.

Со злости я чуть не огрел чертову псину раскаленной кочергой, но тут меня осенило: «¡Madre de Dios! Да эта собачонка моя спасительница!»

Оторвав от простыни полоску ткани, я крепко замотал собаке морду, лишив ее возможности лаять, потом привязал дергавшееся животное к груди мертвеца и натянул сверху покрывало, прикрыв Писо, после чего отступил на шаг, полюбоваться делом рук своих. Получилось здорово: грудь покойного колыхалась, ну ни дать ни взять, он дышит. Во всяком случае, хотелось верить, что именно так и покажется Руперто. Внезапно успокоившись, я подошел к двери спальни и открыл ее, но когда сын и вдова попытались войти, я преградил им путь.

– Операция прошла благополучно, и сейчас больной уснул. Его нельзя беспокоить, пока я не вернусь с лекарством.

Разумеется, я позволил родственникам заглянуть внутрь и убедиться, что мой пациент дышит, после чего быстро вышел, закрыл за собой дверь и приложил палец к губам.

– Тсс! Вы должны соблюдать тишину. Самый легкий шум может убить его. Оставайтесь здесь, а я схожу за лекарством, оно у меня в седельной суме.

Пара стервятников осталась следить друг за другом, гадая, что лучше предпринять, чтобы не упустить наследство, а я быстро спустился по лестнице и выбежал через парадную дверь.

Двое vaqueros, когда я вышел, уставились на меня с вопросительным видом.

– Произошло чудо, возлюбленные сыновья мои, настоящее чудо, – провозгласил я, осенив их крестным знамением. – Падайте ниц и благодарите Господа за спасение вашего доброго хозяина.

Пока они опускались на колени, я вскочил в седло.

– Молитесь, дети мои! Воздавайте хвалу Господу за чудо!

С этими словами я пришпорил Урагана, припал к его гриве, и он, пустившись с места в карьер, унес меня прочь.

LOS CONSPIRADORES[1]

30

Падре Мигель Идальго остановился перед дверью одной из комнат собственного дома и тихонько постучал.

Дверь открыла домоправительница.

– Как она? – шепотом спросил священник.

– Я не сплю, – донесся до него с кровати голос Марины.

Он подошел к постели и взял ее за руку. Как и всякому священнику в любом маленьком городке, падре Идальго не раз приходилось видеть убийства и насилие, побои и воровство, однако прежде все эти грехи редко затрагивали его ближайшее окружение. Марина была не просто его смышленой помощницей. Священник относился к ней как дочери, а потому сейчас, стоя рядом с постелью индианки и глядя на ее опухшее, покрытое ссадинами лицо, испытывал не только подобающее духовному лицу сострадание, но и вполне мирскую ярость.

– Есть вести о?.. – начала было Марина.

– Нет, но это и к лучшему. Они его не поймают, ведь его конь может обогнать ветер.

– Мне так жаль, падре, что вся ваша работа...

Идальго присел на краешек ее постели.

– Нет, дитя мое, не только моя работа, но и твой труд, и пот сотен других людей.

– Эти негодяи уничтожили все?

– Нет, милая, нашу волю, наше желание бороться им не уничтожить.

Марина взяла священника за руку.

– Я боюсь за вас, падре. Я вижу в ваших глазах то, чего не видела раньше. Гнев, ярость волка, защищающего своих детенышей.

* * *

То и дело оглядываясь, падре Идальго ехал в ночи, оставив Долорес и направляясь в Сан-Мигель-эль-Гранде, куда рассчитывал добраться не раньше полудня. Чтобы сохранить отъезд в тайне, он отправился в путь в темноте, в сопровождении двух телохранителей.

Священнику предстояла встреча с людьми, которые, как и он сам, понимали, что Новую Испанию спасет не Нагорная проповедь, но ружейное дуло.

Священник очень хорошо знал Долорес, Сан-Мигель, Гуанахуато, Гуэретаро, Вальядолид и другие города Бахио. Здесь, в 1753 году, он увидел свет и здесь же дожил до нынешних пятидесяти шести лет. Его полное имя было Мигель Грегорио Антонио Игнасио Идальго-и-Костилья-и-Гальяга Мондарте Вильясеньор. Хотя он не любил тех, кто кичился чистотой крови, сам при желании мог бы похвалиться ею с куда большим основанием, чем большинство испанцев, родившихся в колонии. Его отец, Кристобаль Идальго-и-Костилья, уроженец Техупилько, что в интендантстве Мехико, обосновался в Пенхамо, провинция Гуанахуато, где служил управляющим на большой гасиенде. Женой его стала Ана Мария Гальяга. Мать Мигеля умерла, вынашивая пятого ребенка, когда нашему герою было всего восемь лет. Отец его, будучи человеком прогрессивных взглядов, настоял на том, чтобы дети получили образование, и сам научил их читать и писать. Когда Мигелю исполнилось двенадцать лет, отец послал его и его старшего брата в Вальядолид, учиться в иезуитском коллеже Святого Франциска Хавьера. Однако два года спустя король изгнал иезуитские коллежи из Новой Испании, решив, что стремление иезуитов обучать и просвещать индейцев является угрозой для гачупинос.

Мигель и его брат вернулись домой в Корралехо. Поскольку коллеж закрыли в середине семестра и у нашего героя не имелось возможности продолжить учебу в другом месте, он отправился с отцом в Техупилько, где проживали индейцы отоми. Юный Мигель близко сошелся с ними, подружился со многими и выучил их язык. Кроме того, он знал латынь, французский и, несколько хуже, английский.

Вскоре после этого отец послал его в знаменитое учебное заведение – коллеж Святого Николая, дабы Мигель изучил богословие и подготовился к принятию духовного сана. Во время учебы в коллеже благодаря пытливому уму и сообразительности он заслужил прозвище El Zorro – Лис.

Завершив учебу, Идальго занялся преподавательской деятельностью и в конце концов возглавил коллеж. Однако его слишком либеральные взгляды не встретили понимания со стороны церковных властей. Покинув коллеж, наш герой почти десять лет прослужил приходским священником, пока его не погнали и с этой должности за неоднократные публичные выступления обличительного характера.

Несколько лет мятежный священник скрывался от инквизиции, а потом приехал в Долорес, где его брат Хоакин возглавлял приход. Когда в 1803 году его брат скончался, священником городской церкви стал Мигель.

Где бы этот человек ни служил, чем бы ни занимался, его дом всегда становился центром культурной и общественной жизни, привлекавшим к себе всех, кто интересовался музыкой, театром, литературой и новейшими течениями в науке.

Отнюдь не на радость церковному начальству Мигель вслух читал французские пьесы и политические эссе и любил обсуждать их с гостями. Изучая Тору и Коран, он узнал и об исключительной терпимости мусульман, и о том, сколь многим обязаны Испания, христианская церковь, да и вообще весь мир евреям. И если бы он хотя бы держал все эти знания при себе, это бы еще полбеды; но нет, к вящему ужасу духовных властей, падре Идальго открыто высказывал подобные еретические мысли.

И хотя Мигель с четырнадцати лет сознательно посвятил себя служению Господу и даже помыслить не мог о том, чтобы сойти с этой стези, однако разногласия между ним и властями становились все острее.

Последний конфликт, как вы уже знаете, закончился тем, что альгвазилы и солдаты, выкорчевавшие его виноградники и разрушившие мастерские, удалились, не предъявив священнику никакого обвинения и не попытавшись взять его под стражу. Однако после их ухода в городке остался некий чужак, якобы приехавший закупать шкуры, но, как быстро догадался Идальго, на самом деле никакой не торговец, а так называемый фамилиарий.

О, это были страшные люди! Формально они не являлись священниками, но принадлежали к hermandad – братству, – известному как Конгрегация Святого Великомученика Петра, названного в честь инквизитора, убитого своими жертвами несколько веков тому назад. Исполнявшие при инквизиции обязанности тайной полиции и являвшиеся ее официальными, уполномоченными ц ерковью помощниками, члены hermandad также получили от светской власти право носить оружие. Они вовсю шпионили, участвовали в задержаниях и допросах, а нередко использовались в тюрьмах в качестве подсадных уток.

С помощью этой «армии ночи» церковь защищала свои интересы, помогая тираническим правительствам подавлять инакомыслие и прогрессивные идеи, стараясь надежно похоронить любые ростки свободы.

Отцу Идальго были известны методы инквизиции; он знал, что она не чурается фабриковать ложные обвинения, равно как и то, что она давно им интересуется. В прошлом он не раз становился жертвой наветов: по наущению инквизиции женщины клялись, что он якобы соблазнял их, а мужчины присягали, что он обжуливал их в азартных играх. Как выяснилось впоследствии, всех этих людей уверяли, будто человек, против которого надо дать показания, гнусный мошенник, присваивающий церковные пожертвования на бедных. Правда, официальный ход делу давать не стали, но доносы на всякий случай сохранили, чтобы эти ложные обвинения висели над падре Идальго, как дамоклов меч. Власти, и духовные и светские, не могли простить мятежному священнику бесстрашное и честное обличение их пороков, деятельное сочувствие индейцам и упорное нежелание придерживаться навязываемого сверху образа мыслей.

Итак, наш герой направлялся в Сан-Мигель-эль-Гранде. Пожалуй, мало кто из людей его возраста и, наверное, никто из священнослужителей не стал бы путешествовать так поздно ночью. Хотя на лошади добраться до места назначения можно было быстрее, он предпочел мула. Мулы в темноте ступают увереннее, спотыкаются реже, а на конях, особенно горячих, ездить по ночам избегают даже разбойники: слишком велик риск того, что лошадь повредит ногу и охромеет.

Рассерженный и подавленный тем, что разрушены плоды его многолетних трудов, Идальго был готов – даже хотел – подвергнуться опасностям ночного пути. Доброму священнику казалось, что теперь ему нечего терять. Индейские промыслы были делом его жизни и, хотя приносили не такой уж большой доход, служили живым доказательством того, что туземцы обладают от природы ничуть не меньшими способностями, чем белые уроженцы Америки вроде него самого.

И когда он увидел, как солдаты вице-короля рубят тутовые деревья, крушат печи для обжига керамики и выкорчевывают виноградники, это зрелище потрясло его до глубины души. Сердце пастыря разрывалось от горя, он часами бродил по лесам – порой молился, порой плакал, а порой рассыпал проклятия, – и перед его мысленным взором вновь и вновь возникала горестная картина разрушения. Однако по возвращении в Долорес Идальго стало известно о нападении на Марину и других индейцев из его паствы, и тут скорбь его сменилась неудержимой яростью. Словно бы что-то в душе его перевернулось, и отныне он стал другим человеком.

Впрочем, Мигель Идальго и раньше был весьма необычным священником. Честно искавший истинное благочестие, он редко находил Иисуса в домах служителей Господа, но куда чаще – в сердцах и душах простых людей, своих прихожан. Блестящий богослов – даже официальная церковь признавала его выдающимся аналитиком христианского вероучения, – он при этом постоянно озадачивал свое начальство.

Впрочем, духовные искания нашего падре епископов особо не волновали; что их смущало, так это пламенное стремление пастыря улучшать условия жизни и расширять кругозор своей паствы. А также искренняя убежденность Идальго в двух постулатах: в том, что ценность прихожанина измеряется величием его души, а не толщиной кошелька; а также в том, что непременным условием духовного возрождения является свобода от тирании. Понятно, что стремление священника избавить свою паству (а она состояла из людей, от зари до зари работающих на рудниках и гасиендах) от материального и духовного гнета, вызывало у епископов беспокойство.

Хотя официально церковь не одобряла подневольный труд, это не мешало ей пользоваться его результатами, ибо именно на нем, еще со времен Кортеса, зиждилось ее собственное благополучие. По всему Новому Свету, от самых южных окраин до миссии Сан-Франциско на северном побережье Калифорнии, индейцы возводили храмы, возделывали церковную землю и своим трудом содержали церковнослужителей.

Падре Идальго освободил пеонов от повинностей по возделыванию кукурузы и добычи руды и, чтобы разорвать их цепи, стал обучать индейцев запретным ремеслам и торговле. Угнетавшие туземцев чиновники, землевладельцы и купцы неизменно подводили под свои действия теоретическую базу, оправдываясь тем, что индейцы, в силу своей врожденной неполноценности, якобы не способны к самостоятельному существованию. Однако успешные опыты отца Идальго по приобщению туземцев к европейским промыслам не оставляли от этой лживой доктрины камня на камне. Дать индейцам иные средства к существованию, кроме каторжного труда на чужих шахтах и нивах, приблизить их уровень жизни к уровню жизни белых людей – это означало бы нанести мощный удар по всей системе угнетения. Таким образом, стремление отца Идальго освободить индейцев грозило подорвать саму основу жизни в Новой Испании: процветание гачупинос и креолов за счет ограбления короной коренного населения своих заморских владений.

Долгое время отец Идальго наивно верил в возможность мирного переустройства жизни в колонии, но последние события открыли ему глаза.

Он понял, что убедить власти отказаться от неоправданных привилегий невозможно и народ Новой Испании должен сам, взявшись за оружие, добиться свободы, очистив свою землю от тирании и насилия, лжи и ханжества, рабства и алчности.

– Испании нужны рабы, а не свободные граждане! – воскликнул он, обращаясь к ночному ветру.

Отец Идальго был уже далеко не молод, однако в его душе разгорался тот пожар ярости, которому суждено было охватить всю Новую Испанию пламенем восстания – как против церкви, так и против короны. И он был не одинок: все больше и больше уроженцев колонии разделяли его негодование по отношению к гачупинос, которые категорически не желали поделиться хотя бы малой толикой своей власти и привилегий с теми, кому не так повезло с местом рождения.

Каким же глупцом он был!

Правители – будь то в Испании или здесь, в Новом Свете, – никогда не изменятся... добровольно. Теперь он это понял. Их отношение к пеонам Новой Испании было сродни затянувшейся публичной казни. Перед повешением палач сначала надевал на шею приговоренному гарроту – круглый железный обруч на винтах. Палач подкручивал винты, медленно сдавливал горло и, лишь когда осужденный уже находился на грани удушения, набрасывал на его шею петлю и вздергивал на виселицу.

Мысленному взору отца Идальго Испания представлялась именно таким палачом, который не только постоянно, на протяжении целой жизни, держит своих подданных на грани удушения, но и не позволяет им обрести свободу даже в смерти. Ограбленные, обесчещенные, бесправные, изнывающие от непосильного труда индейцы не имели ни малейшей надежды на то, что их положение хоть сколько-нибудь изменится к лучшему. Испания видела в несчастных туземцах лишь источник наживы, не беспокоясь о том, какой ценой достаются короне богатства. Да и церковь, которой, казалось бы, пристало милосердие, не спешила проявить сочувствие к страждущим.

Сейчас, осознав суровую правду, падре неожиданно ощутил новый духовный порыв. Как священник, верный сын церкви, он всю жизнь учил прихожан верить в Божественное откровение, в направляющую десницу Всевышнего, и вот сейчас ему показалось, что он ощутил и то и другое. Да, он почувствовал Божественное прикосновение Истины... и ему открылось, что Истина способна освободить его народ.

Другое дело, что он не сможет остановить удушение народа безжалостными палачами с помощью одних лишь слов.

Хорошо зная историю революций во Франции и Америке, Идальго понимал, что люди могут успешно бороться за свои права, а как богослов, великолепно изучивший и толковавший Библию, видел в ветхозаветных патриархах и пророках, таких как Моисей, Соломон и Давид, не просто идеалистов, но воинов, сумевших обратить свое слово в меч. Да и, в конце концов, тот же Кортес покорил индейцев отнюдь не словом, а сталью и порохом, залпами мушкетов и пушек, реками пролитой крови. А значит, индейцы должны вернуть свою землю теми же самыми средствами: огнем и кровью. У них нет выбора. Их правители – теперь Идальго отчетливо это видел – действовали порочно отнюдь не по наивности или незнанию. О, эти люди ведают, что творят, и ждать, что они изменятся сами по себе, не следует.

31

Вскоре после рассвета Игнасио Альенде и его друг Хуан Альдама выехали из Сан-Мигеля, чтобы встретиться с отцом Идальго на ранчо, находившемся к северу от города. Оба держались настороже, постоянно оглядываясь, чтобы их не выследили шпионы вице-короля. Альенде прекрасно понимал, что эта встреча может оказаться судьбоносной как для него самого, так и для шестимиллионного населения колонии. Альдама не мыслил столь широкими категориями, он просто привык всегда и во всем следовать за Альенде.

Оба этих человека были чистокровными креолами, кабальеро из хороших семей, с безупречными родословными и немалыми средствами. Игнасио, уроженец Сан-Мигеля, был сыном дона Доминго Нарцисо де Альенде, купца и землевладельца, рано умершего и оставившего юному сыну изрядное состояние. Казалось, сама судьба уготовила ему беззаботную, полную удовольствий жизнь.

Красавец, храбрец, всеобщий любимец, великолепный наездник, Альенде вдобавок славился изумительной силой (говорили, что он способен свалить быка, схватив того за рога) и удалью: как в отношениях с женщинами, так и в корриде – дерзкой, опасной, но пользующейся в Новой Испании всеобщей любовью забаве. На арене Игнасио демонстрировал изумительную храбрость и неукротимую волю к победе, не отступая даже при самых опасных обстоятельствах, и порой буквально лез на рога разъяренному быку, отчего однажды на глазах у изумленной публики был сбит наземь и чудом остался в живых, отделавшись сломанным носом.

В 1802 году он женился на Марии Агустине де лас Фуэнтес, и хотя их брак оказался бездетным, три другие женщины родили Игнасио детей.

Поступив на военную службу шестнадцатилетним юношей, Альенде более двадцати лет прослужил в королевских драгунах, проявив себя настоящим ревнителем воинских традиций и прекрасным товарищем. Однако привычка говорить правду в глаза, невзирая на чины, прямота и резкость суждений не позволили ему, при явном превосходстве над многими сослуживцами, подняться выше чина капитана.

Когда однажды драгунский полковник сказал ему напрямик, что дальнейшему продвижению по службе препятствует его креольское происхождение, и добавил, что люди, рожденные в колонии, изначально не годятся для занятия высоких командных постов, горячая натура Альенде вскипела.

При этом он понимал, что проблема не в нем одном: достаточно властям дать слабину и назначить на высокий пост хоть одного креола, признав его компетентность, это станет примером для других. Миф об изначальном превосходстве гачупинос будет подорван, а это в свою очередь подорвет, может быть даже фатально, и их владычество в Новой Испании.

Эту несправедливость сложившейся ситуации Альенде нередко обсуждал с другими креолами. Сперва такие беседы происходили между делом – в тавернах, на paseo, во время прогулок верхом. Постепенно образовался кружок единомышленников, их встречи сделались регулярными и стали происходить открыто, под видом заседаний «литературного общества». Чаще всего «любители литературы» собирались в доме братьев Альдама, в Сан-Мигеле, а в остальное время – в Гуэретаро. Разумеется, литература была лишь прикрытием для политического по своей сути кружка.

В последнее время голоса этих критически настроенных по отношению к власти креолов стали звучать на их собраниях все громче и непримиримее, хотя в остальном Альенде жил своей обычной жизнью.

Для матадора бой быков не забава, а испытание силы воли: он не боится смерти, но приветствует ее, считая достойной расплатой за поражение. Да и быки в корриде участвуют не обычные, с пастбищ, а специально выращиваемые в Испании, так называемые bos tauros ibericus – яростные, злобные, быстрые, сильные, агрессивные, упорные и бесстрашные.

Для Альенде коррида была не столько состязанием между человеком и быком, сколько формой внутренней борьбы. Ведь если бык бросался в бой, будучи диким, злобным, специально для этой цели выращенным существом, то матадором двигали более сложные мотивы. Зачем он вообще выходил на арену? Чтобы убить быка? Доказать что-то себе самому? Произвести впечатление на прекрасную сеньориту? Восхитить толпу зрителей?

Если матадор руководствовался последним аргументом, то есть сражался исключительно ради толпы, то такой мотив вряд ли можно было назвать высоким, как, впрочем, и побуждения множества зевак, иные из которых с нетерпением ждали посрамления или даже гибели тореро и злорадствовали, когда такое случалось.

Всякий матадор непременно должен был задаться вопросом: насколько далеко он согласен зайти, чтобы понравиться публике, вызвать восхищение зевак и восторг прекрасных дам. Готов ли он к тому, что острые рога могут вспороть ему живот или «поцеловать» промежность? Готов ли он умереть на потребу толпе, ради ее восхищения, ради денег и славы? Способен ли смотреть в глаза смерти с показным безразличием?

И вот этот самый опыт, который Альенде приобрел в качестве тореадора, более всего прочего подготовил его к тому решающему для будущего Новой Испании моменту, когда ему предстояло призвать ее народ к восстанию.

Как большинство молодых кабальеро, Игнасио Альенде одинаково презирал науку и коммерцию, а потому тяготел к военному поприщу со всеми его атрибутами – формой, оружием, честью офицера, чувством долга и боевым товариществом. Как уже говорилось, Альенде был человеком отважным, однако в отличие от многих своих сверстников и друзей не позволял безумной гордыне взять верх над разумом, чурался пустой похвальбы и, как командир, принимал продуманные, выверенные решения, а не бросался наобум в слепой ярости, не помышляя о последствиях.

Именно долгие размышления привели нашего героя к судьбоносному заключению: занять достойное его положение, которое позволило бы ему помериться силами даже с таким врагом Испании, как Наполеон, он может, лишь силой устранив все, что этому препятствует. Испания никогда не поставит его во главе армии, значит, он должен создать эту армию сам.

– Что ты думаешь об этом священнике из Долореса? – спросил Альдама.

– Я встречался с ним несколько раз. Он посещал собрания литературного клуба в Гуэретаро, когда ты был в отъезде, – ответил его друг.

– Говорят, он навлек на себя гнев вице-короля.

Альенде пожал плечами. Он уже давно понял, насколько деградировала и прогнила власть в колонии, и в его глазах немилость со стороны вице-короля вовсе не говорила против человека, а, наоборот, свидетельствовала в его пользу.

– Падре – человек смелый и порядочный, а это по нынешним временам большая редкость, как среди королей и епископов, так и среди пеонов. И, стремясь к справедливости, он не боится преступить опасную границу – открыто выступает против запретов на местные промыслы и утверждает, что индейцы не меньше белых способны к плодотворному труду и процветанию.

Альдама покачал головой.

– Для тех, кто заправляет в колонии, это просто соль на раны. Неудивительно, что они потребовали от вице-короля остановить этого смутьяна, пока чернь, наслушавшись его речей, не свергла своих господ.

– Между тем, – заметил Альенде, – этот падре не пустослов. То, что при надлежащем обучении индейцы способны на большее, чем возделывание маиса и добыча руды, он доказал на деле.

– Интересно, рассчитывает ли он заодно обучить свою паству и неповиновению вице-королю? Если да, то мигом окажется в тюрьме по приказу архиепископа, если только еще раньше инквизиция не изломает его на дыбе.

– Я не знаю, каковы именно его планы, но священник предложил членам нашего литературного клуба встретиться, дабы обсудить некое важное дело. Ему известно, что за ним следит фамилиарий, а потому он попросил организовать нашу встречу приватно.

Постепенно разговор двух друзей естественным образом перешел на то, что беспокоило их самих.

– Ну что, беседовал ты уже с полковником Эрнандесом? – спросил Альдама. И засмеялся: – Всякий раз, когда я упоминаю это имя, вид у тебя становится как у собаки, готовой вцепиться врагу в яйца.

– Скорее уж как у волка. Полковник сказал мне то, что мы и без него все прекрасно знаем: креолам запрещено занимать высшие командные должности. – Лицо Альенде побагровело. – Однако на сей раз этот негодяй еще и позлорадствовал, заявив, что климат Новой Испании размягчает наши мозги. Получается, что все дело в том, что мы просто дураки.

Трудно было придумать большее оскорбление, ведь и Альдама, как и его друг, был человеком крайне честолюбивым и не имел иных устремлений, кроме военной карьеры. Отец Альдамы служил управляющим на фабрике, но сын его и слышать не хотел ни о чем другом, кроме как скакать на коне с саблей в руке. Однако, подобно Альенде, он дослужился лишь до капитана. Как и всякий офицер, он имел в запасе немало крепких словечек и сейчас от всей души огласил окрестности отборной руганью.

– А что ты ответил полковнику? – спросил Альдама, исчерпав наконец весь свой запас неприличных выражений.

Альенде поморщился.

– Если бы только кто-нибудь другой оскорбил меня таким образом, я бы предложил ему выбрать оружие и прислал своих секундантов. Но что я мог сказать своему боевому командиру? То, что он глупец и мошенник? То, что гачупинос заняли все должности в высшем командовании и поработили Новую Испанию, причем исключительно из высокомерия, алчности и неоправданного честолюбия? Или, по-твоему, следовало заявить полковнику, что власти делают все это потому, что боятся не только нас, но и пеонов?

– Ничего, может, когда-нибудь...

– Нет! – рявкнул Альенде. – Не обольщайся: никаких послаблений нам не дождаться, гачупинос будут противиться любым попыткам провести реформы. Если мы хотим сами управлять своими делами, то и добиваться этого должны сами.

– А как именно?

Альенде посмотрел на друга. Он знал, что Альдама восхищается им и, в известном смысле, видит в нем старшего брата.

– Точно пока не знаю. Об этом стоит поговорить с падре. Одно мне известно наверняка: когда два противника противостоят друг другу и только у одного есть мушкет, мушкет этот вызывает бесспорное уважение.

В некотором отношении Альенде имел немало общего со священником из Долореса. Оба обладали неукротимой энергией, с воодушевлением брались за дело и порой добивались успеха, но точно так же оба, бывало, нетерпеливо хватались за новый проект, не успев довести до ума затеянное ранее. Однако была между ними и существенная разница. Один был военным, а другой – лицом духовным; иначе говоря, Альенде прекрасно разбирался в боевых действиях и оружии, а Идальго был знатоком человеческих душ и сердец.

– Ты, наверное, задаешься вопросом: зачем я уговорил отца Идальго присоединиться к нам? – сказал Альенде. – Мы должны учитывать опыт прошлого. Сорок лет тому назад, когда наши отцы были еще совсем молодыми, ацтеки подняли восстание. Их были десятки тысяч; особенный размах бунт приобрел в Сан-Луис-Потоси, где генерал-инспектор Хосе де Гальвес...

– ...отрубил головы почти сотне человек и, насадив их на колья, выставил на всеобщее обозрение, дабы другим было неповадно, – продолжил его друг.

– А знаешь, почему так произошло? Просто у ацтеков не было настоящего вождя, а то они вполне могли бы добиться своего. Будь уверен, индейцы не забыли, как жестоко подавлялись их восстания. Падре Идальго говорит, что они все помнят и жаждут мести.

– Что-то я сомневаюсь в боеспособности ацтекской армии.

– Даже если ее возглавим мы?

– Интересно, каким образом?

– Для этого-то и нужен падре. Он известен по всей области Бахио как лучший друг индейцев, они ему доверяют. И если падре бросит клич, отзовутся многие. Теперь ты понял мою мысль? Костяк армии составят несколько тысяч хорошо обученных ополченцев, а основную ее массу – огромное количество индейцев. И все вместе – это будет сила.

Альдама покачал головой.

– Игнасио, да ты говоришь о мятеже.

– Я говорю о переменах, добиться которых можно только силой оружия. Или ты хочешь и дальше служить гачупинос, словно пеон, и передать это рабское наследие своим детям?

– Ну разумеется не хочу.

– В колонии дуют свежие ветры перемен. Люди открыто говорят о необходимости восстания. Я слышу об этом от офицеров-креолов по всему Бахио.

– Это все нужно тщательно продумать, ведь даже малейшая неосторожность может навлечь на нас гнев вице-короля.

Альдама был отважным солдатом, но вот гражданской решимости ему явно недоставало. Зато Альенде бесстрашно рвался к цели, презирая опасность.

– Мы опытные воины, – заявил он, – и уж никак не уступим тем, кого может выставить против нас вице-король. Если мы выступим открыто, требуя перемен, нас поддержат наши собратья по всей колонии. В конце концов, для нас это вопрос чести. Моя кровь так же чиста, как и кровь любого заносчивого гачупино, родившегося в Испании. Я ничем не хуже, не намерен терпеть порабощение и готов сражаться, отстаивая свои права, до последней капли крови.

Альенде взглянул на друга, ухмыльнулся и добавил:

– И помни, amigo, трофеи достаются победителям. Если мы окажемся теми, кто выгонит гачупинос из Новой Испании, то именно мы и пожнем плоды победы – высшие командные должности и почести.

32

Ракель Монтес тихонько сидела на скамье экипажа и смотрела на женщину, расположившуюся напротив нее. Донья Хосефа Домингес была женой дона Мигеля Домингеса, коррехидора Гуэретаро, главного представителя закона в городе и его окрестностях. Находясь в гостях у этой сеньоры, Ракель получила от священника из Долореса письмо с просьбой организовать ему приватную встречу с членами литературного клуба Гуэретаро. Как и донья Хосефа, Ракель посещала собрания этого кружка, на заседаниях которого подвергалась критике несправедливость политического и экономического устройства колонии.

Ракель и донья Хосефа провели ночь в Сан-Мигеле, в доме подруги, а утром отправились на тайную встречу. Ракель получала немалое удовольствие от общества доньи Хосефы, женщины большого ума и высоких моральных качеств. Восхищалась девушка и ее супругом, Мигелем Домингесом. Родившийся в Гуанахуато, дон Мигель достиг весьма высокого для креола положения. Коррехидор чем-то напоминал Ракель ее отца: оба слыли завзятыми книгочеями и тяготели к прогрессивным идеям. Но если дон Мигель лишь молчаливо соглашался с необходимостью социальных перемен, то его энергичная, волевая супруга – «госпожа Коррехидорша», как ее называли, – активно участвовала в тайных собраниях литературного общества. Некоторое время назад донья Хосефа сетовала на положение дел в Европе, которые складывались для Испании далеко не лучшим образом.

– Наполеон – безумец, подгоняемый неуемным честолюбием, и никто в Мадриде не может его остановить, – горячо заявляла она. – Это чудовище уже захватило половину Европы, а теперь наступает на восток. А этот придворный шут Годой даже и не пытается умерить его аппетиты.

Ракель была полностью согласна со своей старшей подругой.

Сама девушка тоже разбиралась в подобных вопросах и находила внешнюю политику Испании весьма неразумной и заслуживающей всяческого осуждения. Еще девочкой, посещая школу в Гуэретаро, Ракель жила в семье доньи Хосефы и пользовалась с дозволения хозяйки ее библиотекой. Но главное, супруга коррехидора постоянно вела с ней беседы и подбивала на споры: они частенько увлеченно обсуждали вопросы искусства, философии, истории, литературы и даже проблемы современной политической борьбы.

Отец Ракель поощрял дочь к учению и размышлениям, а донья Хосефа рассматривала интерес к литературе и политике как нечто обязательное для современного человека, и ее личный пример оказал огромное воздействие на формирование личности девушки. В частности, от Хосефы она почерпнула ту приверженность к книгам, которую Хуан де Завала находил столь непривлекательной в женщинах.

Мать Ракель к литературе была равнодушна, зато любила музыку и сумела передать эту любовь своей дочери. Чувствительная, но смиренная, не отличающаяся крепким здоровьем и сильным характером, эта женщина безропотно сносила все превратности жизни, и, глядя на нее, девушка решила во что бы то ни стало избежать судьбу матери.

Отец Ракель был человеком куда более энергичным и интересы имел весьма разносторонние. Он любил все виды искусств – литературу, музыку, живопись и философию – и собрал самую лучшую частную библиотеку в Гуанахуато. Увы, последнее обстоятельство сослужило ему недобрую службу, когда инквизиция постучалась в двери Монтеса, обвинив его в том, что он converso, который скрывает свое еврейское происхождение.

Что же до его единственной дочери, то она явно тяготела к знаниям, несмотря на господствующее в обществе убеждение: учеба для женщин бесполезна в силу их врожденной, по сравнению с мужчинами, неполноценности. Рассудив, что женщина вроде доньи Хосефы – с ее умом, эрудицией и положением в обществе – будет оказывать на его дочь положительное влияние, Монтес всячески поощрял их дружбу и попросил супругу коррехидора стать крестной матерью его ребенка. Хотя Ракель была метиской, донья Хосефа с самого начала решила вырастить девочку по-настоящему образованным человеком и потребовала, чтобы ей полностью доверили воспитание крестницы. Сеньор Монтес не возражал.

Но затем весь этот мир рухнул. Отец, которого Ракель обожала, с безжалостной быстротой лишился сначала доброго имени, а затем и жизни. Не проявил Господь милосердия и к ее матери. Эта хрупкая женщина не вынесла смерти мужа и обрушившихся на семью несчастий – сначала у нее помутился разум, затем она тяжело заболела и месяц назад умерла. Ракель до последнего дня трогательно заботилась о матери и одновременно сражалась с кредиторами, пытаясь спасти хоть малую часть своего наследства.

Борьба за финансы была в основном проиграна, и вот теперь Ракель осталась совсем одна. Все считали, что лучший выход для девушки, которая лишилась мужской защиты и поддержки, – принять монашеский обет. У женщины в миру не могло быть иного поприща, кроме жены, служанки или проститутки, а монастырь предоставлял стол и кров до конца дней, а потому был вполне естественным выбором для множества представительниц слабого пола, оказавшихся в бедственном положении.

Более того, обратившись за защитой к церкви, Ракель не чувствовала бы себя одинокой, ибо именно так поступила являвшаяся предметом ее восхищения знаменитая поэтесса сестра Хуана Инес де ла Крус, умершая более ста лет тому назад.

Сестра Хуана стала монахиней вовсе не по причине особой набожности, но в поисках возможности для учения и размышлений, каковую мог предоставить ей только монастырь. Точную дату рождения этой выдающейся женщины мы не знаем, однако известно, что она появилась на свет, будучи «дочерью церкви», то есть незаконнорожденным ребенком, bastardo.

Исключительная одаренность Хуаны проявилась еще в детстве: уже в возрасте восьми лет она сочиняла так называемые «восхваления», короткие драматические поэмы. В то время, когда другие девушки осваивали способы нравиться мужчинам, Хуана упрашивала свою мать переодеть ее в мальчика, чтобы иметь возможность посещать университет. Поскольку девочкам не разрешалось учиться в учебных заведениях, заботу об образовании племянницы взял на себя ее дядя. Несмотря на красоту, ум и многочисленные таланты Хуаны, клеймо незаконнорожденного ребенка не позволяло ей занять в миру достойное положение.

Лишь уйдя в монастырь, она получила возможность сочинять стихи и пьесы. Мало того, эта удивительная женщина ставила научные опыты и собрала большую библиотеку. Когда же епископ, найдя эти занятия неподобающими для монахини, попытался ограничить ее духовную жизнь, сестра Хуана гневно восстала, защищая свое право, несмотря на принадлежность к слабому полу, стремиться к поиску истины. Даже в Испании эта удивительная женщина приобрела известность: ее называли Мексиканская Птица Феникс и Десятая Муза.

Однако пламенный бунт сестры Хуаны, при всем ее незаурядном уме и силе воли, был обречен. Церковные догматики изводили ее, не давая покоя, и в конце концов вынудили отречься от своих идей и принести обет – впредь никогда не прикасаться к перу и бумаге.

Отчаявшаяся сестра Хуана замкнулась в себе и практически прекратила все контакты с внешним миром. Впоследствии, когда разразилась эпидемия чумы, эта великая подвижница вызвалась ухаживать за больными, но заразилась сама и умерла в сорок с небольшим лет.

Перед смертью сестра Хуана, дабы не нарушать обет, написала завещание на стене кельи пальцем, облитым собственной кровью.

Ракель всегда казалось, что строки из любимого ею стихотворения сестры Хуаны как нельзя лучше отражали ее взгляды на собственную жизнь.

Не властна душа умолчать о том,

Как я от любви страдаю,

Но знаю я лишь о чувстве своем,

В чем причина его – не знаю.

Я готова сносить страдания,

Чтоб познать блаженства усладу,

Но судьба обрекла желания

Завершаться муками ада.

И когда свою участь несчастную

С нежной грустью омою слезами,

Знаю лишь, что беда мною властвует,

Почему – того я не знаю.

Поначалу терплю покорно,

Восстаю потом безнадежно,

Горе он мне принес, бесспорно,

Только горе с ним – невозможно.

Ракель не раз задумывалась, какие чувства испытывала сестра Хуана, уходя в монастырь. Никогда не любить и не быть любимой мужчиной, никогда не оказаться в его объятиях, не познать близости!

Сама-то Ракель помнила, как чувствовала Хуана внутри себя, как он ласкал ее, как сливались их губы и тела. Конечно, она помнила также, какой испытала страх и трепет в тот миг, когда Хуан овладел ею, но что значил страх в сравнении с тем, как зажег он ее кровь?

Ракель призналась Хосефе, что у нее не хватит решимости последовать примеру сестры Хуаны, ибо, при всех превратностях жизни в миру, дисциплина, воздержание и самоотречение монашества явно не для нее. Ну а поскольку даже оставшиеся у Ракель после всех перипетий жалкие крохи состояния позволяли покинуть родной город, с которым у нее были связаны столь тягостные воспоминания, она решила переехать в Мехико и купить себе там домик – маленький, скромный, но вполне пригодный для одинокого существования, которое девушка собиралась вести. Кроме того, в столице у Ракель появилась возможность самостоятельно зарабатывать на жизнь. Один португальский купец, друг ее покойного отца и человек достаточно широких взглядов, предложил ей обучать свободным искусствам трех своих дочерей. Могла ли она мечтать о чем-то лучшем, чем возможность жить в столице и сеять семена просвещения, обучая детей? Это была прекрасная возможность начать новую жизнь: подальше от Бахио, не отрекаясь от мира, не связывая себя обетами и сохраняя самостоятельность. Естественно, что такого рода планы встретили полную поддержку со стороны доньи Хосефы.

Голос крестной оторвал Ракель от воспоминаний и вернул ее к настоящему:

– Годой втянул нас в союз с Наполеоном против англичан, и мы оказались в положении мыши, затеявшей войну с кошкой. Испания уже лишилась флота, и как, спрашивается, может колония защититься от вторжения Британии? Нас поглотят целиком: или англичане, или сам Бонапарт. Интересно, как долго еще он позволит нам сохранять видимость независимости?

Донья Хосефа вздохнула и покачала головой.

– Моя дорогая, а ведь еще совсем недавно Испания была великой державой. То, что бездарные правители предают нас, разрывает мне сердце, особенно сейчас, когда повсюду враги, а война охватывает всю Европу, распространяясь, как моровое поветрие.

Однако сегодня Ракель слушала сетования своей крестной матери вполуха, ибо в это утро получила весточку о том, что было гораздо ближе ее сердцу, нежели вопросы европейской политики.

Уставившись в окно кареты и думая о своем, девушка лишь рассеянно кивала, и Хосефа легко прочитала ее мысли:

– Ты думаешь о нем, да, дорогая?

Называть имя нужды не было: обе и так прекрасно знали, о ком речь.

– Да, я думала о том, что рассказала мне Мария. Прошли месяцы, но люди все еще говорят о нем.

– А почему бы и нет? Ведь ничего более скандального в колонии раньше не происходило, не так ли? Я лично вообще не слышала ничего подобного за всю свою жизнь. Чтобы ребенка ацтека выдали за испанца? Чтобы пеон вырос и стал блистательным кабальеро, гачупино? А теперь он сбежал из тюрьмы и, по слухам, сделался разбойником, что вызвало настоящий переполох среди всех этих самодовольных носителей шпор. История, достойная пера романиста, поучительная и полная едкой иронии. Как жаль, милая, что тебя угораздило влюбиться в этого несчастного молодого человека.

– Я вовсе не люблю его.

– А вот и нет, любишь. Беда не в том, что он небезразличен тебе; меня огорчает, что твой избранник – дурной человек.

– В том, что его подменили, нет его вины.

– Разумеется, нет. Я имею в виду совсем другое: то, как он обошелся с тобой. Этот негодяй воспользовался тобой и бросил, когда ты попала в беду.

– Я не виню его. Это дядя заставил его обручиться со мной. А сам он никогда не любил меня и ни за что не женился бы на мне, не подталкивай его к тому денежные соображения, даже будь я самой красивой женщиной в колонии. Хочешь знать почему? Ну, во-первых, я метиска. Кроме того, он влюблен в другую женщину, которая, кстати, считается первой красавицей в Новой Испании. Так что обрушившиеся на нашу семью несчастья позволили ему избежать нежеланного брака, а с ним – и несчастливого будущего.

Донья Хосефа усмехнулась.

– Он глупец. Даже у нас в Гуэретаро известно, что эта особа, предмет его воздыханий, – корыстолюбивая сердцеедка, которая только и думает, как бы повыгоднее обменять свою красоту на богатство и положение в обществе. Да, ее внешность привлекает мужчин, но участь будущего супруга этой красавицы незавидна: она потребует самые дорогие украшения, самые роскошные особняки и экипажи и самые изысканные наряды.

– Ну, этого ему теперь бояться нечего. Ему нужно бояться только альгвазилов вице-короля.

Когда Ракель говорила о Хуане, голос ее звучал ровно, но сердце не могло оставаться спокойным.

Она полюбила его с первого взгляда и, не задумываясь, отдала самое дорогое, что может быть у девушки, свою невинность. Поэтому, когда Хуан расторг помолвку, бедняжка почувствовала, что ее сердце разбито. Сдержав подступившие из-за нахлынувших воспоминаний слезы, Ракель призналась крестной:

– Да, я вправду люблю его и никогда не полюблю никого другого. Я просто боюсь, что он никогда не найдет счастья, мне же предстоит умереть в монастыре, подписав отречение от мира своей кровью, как сестре Хуане.

Неожиданно донья Хосефа рассмеялась.

– Прости, дорогая, – пояснила она изумленно взглянувшей на нее крестнице. – Я смеюсь вовсе не над твоими словами. Просто я подумала, как отреагировали бы власти, узнав, что злоумышленник Хуан де Завала сбежал из Гуанахуато в сапогах твоего покойного отца.

AVENIDA DE LOS MUERTOS[2]

33

Итак, я благополучно покинул гасиенду Руперто Хуареса, привязав собачонку к телу его умершего отца. Теперь мой план заключался в том, чтобы направиться на северо-запад, в сторону Сакатекаса. В прежние времена мне случалось охотиться и в окрестностях Сакатекаса, и в дикой местности, что лежит к северу оттуда. Было очевидно, что довольно скоро люди с гасиенды начнут искать меня совместно с альгвазилами вице-короля, а где лучше укрыться спасающемуся бегством преступнику, как не на диком, неприветливом севере?

Вышеупомянутый Сакатекас был вторым в колонии по богатству серебряных рудников районом: он так и сочился деньгами, словно пироги медом; однако и сам город, и его округа считались куда менее цивилизованными, чем Гуанахуато. Я мог бы, наверное, бежать еще дальше на север, за сотни лиг, до самой реки Рио-Браво и редких поселений, расположенных за ней. Колония была огромна, города зачастую находились в неделях пути друг от друга, и можно было провести в пути не один день, никого не повстречав. Человек, набивший седельные сумы краденым серебром, имел возможность при некой толике удачи скрываться, пребывая в бегах, всю жизнь.

Да, бегство в Сакатекас представлялось самым очевидным выходом, и наверняка альгвазилы станут рассуждать именно так. Но я решил поступить хитрее: намеренно оставил (так, чтобы они бросались в глаза) следы, ведущие на север, а сам, обогнув гасиенду, двинулся на юг. Ясно, что именно в Сакатекасе меня будут искать в первую очередь. Мало того, многие из владельцев тамошних рудников и торговцев бывали у нас на гасиенде и знали меня в лицо. Стоит мне показаться на улицах города, и меня тут же узнают.

Кроме того, на севере было полно и других опасностей. По пути в отдаленные поселения вроде Таоса и Сан-Антонио одинокому всаднику приходилось остерегаться не только бандитов, но и диких индейцев: некоторые племена до сих пор, как их предки до прибытия испанцев, практиковали каннибализм. Бывая в тех краях на охоте, я неизменно проявлял осторожность, опасаясь этих двуногих зверей больше, чем четвероногих. К тому же я хорошо, пожалуй, значительно лучше, чем преследовавшие меня альгвазилы, знал не только север, но и малонаселенные земли на юге и востоке. Мне доводилось охотиться на краю обширной области гор и высоких равнин, которую мы называем долиной Мешико, и я знал, что находится за этими горами. Там царили жара и влага, висели ядовитые туманы и шли затяжные дожди, когда казалось, будто с неба обрушивается сам океан, причем вода в нем нагрета так, что впору свариться. И именно там, на побережье, находился главный порт колонии, Веракрус.

Эрнан Кортес основал город под названием Ла-Вилья-Рика-де-ла-Вера-Крус (Богатый Город Истинного Креста), когда впервые высадился на восточном побережье колонии еще в 1519 году. Интересно, что столь гордое имя было дано заложенному Великим Завоевателем поселению вовсе не из-за неслыханных богатств, поскольку конкистадоры не нашли там ничего, кроме болот и песков. Нет, оно отразило мечты Кортеса, его неутолимую жажду обогащения.

Добравшись до Веракруса, я найду способ сесть на корабль, который, может быть, отвезет меня в Гавану, королеву Карибов.

Мне необходимо было выбраться из колонии. Теперь нечего даже надеяться на то, что в случае поимки меня отправят на манильском галеоне на Филиппины. Куда как более вероятно, что альгвазилы повесят меня на ближайшем дереве. Так что побег через Веракрус – это единственный выход.

Чтобы попасть туда, мне придется пересечь горы, спуститься к жаркому побережью и проследовать по нему на юг, к порту. Да уж, приятным и легким этот путь никак не назовешь. Мало того что все это время за мной будут охотиться альгвазилы, а все дороги кишмя кишат разбойниками, так вдобавок в зловонных прибрежных болотах путника подстерегают прожорливые крокодилы и еще более прожорливые москиты, разносчики страшной болотной лихорадки vomito negro.

Размышляя о предстоящем путешествии, я вспомнил заявление Бруто: якобы как раз «черной рвоте» я и был обязан своим превращением в гачупино. Если его рассказ о подмене ребенка правдив, то каким, интересно, стал бы настоящий Хуан де Завала, останься он в живых? И еще интереснее: а как бы сложилась моя собственная жизнь, не превратись я в другого человека?

Действительно ли моя мать была ацтекской puta – шлюхой? То, что она продала своего ребенка, само по себе еще не делает ее проституткой или даже плохим человеком. Наш мир всегда был суров к беднякам и уж совсем беспощаден к несчастным женщинам, родившим вне брака. Возможно, она продала младенца в надежде дать ему шанс на лучшее будущее.

Этот лживый негодяй Бруто утверждал, будто моя мать была проституткой, но можно ли ему верить? Ясно ведь, что он стремился всячески опорочить и уничтожить меня, испугавшись, что я сам займусь ведением дел и отлучу его от кормушки. Недаром он сначала пытался отравить меня и присвоить мое имущество в качестве законного наследника, а со своим разоблачением выступил лишь после того, как этот подлый план провалился.

Так я скакал, ломая над этим голову, добрый час и в конце концов пришел к убеждению, что все это гнусная ложь. Из меня вышел прекрасный кабальеро, а разве могло такое случиться, не будь моя мать чистокровной испанкой, если не из семьи носителей шпор, то, по крайней мере, из хорошей креольской фамилии. Наверняка я появился на свет как плод ее преступной любви к какому-нибудь титулованному гачупино, графу или маркизу, и бедная женщина отдала меня в руки Бруто, дабы я не рос бастардом, а занял положение, подобающее мне по крови.

Главная дорога от столицы к Веракрусу проходила от Пуэблы к Халапе, а потом вниз к побережью. Далее, вдоль побережья, она тянулась через пески и топи, что вкупе с постоянной жарой делало климат в этом регионе крайне нездоровым. Сама дорога далеко не на всех своих участках заслуживала такого названия. Местами то была всего лишь тропа для вьючных животных, что не мешало ей быть одним из самых оживленных маршрутов в колонии, ибо именно по ней перемещалась большая часть ввозимых в Новую Испанию и вывозимых отсюда товаров.

Ни малейшего желания ехать этой дорогой у меня не было, ибо она находилась под постоянным приглядом вице-королевских альгвазилов. Существовала и другая возможность – двинуться к крутым горным перевалам и выйти к побережью севернее дороги на Халапу. Мне доводилось охотиться в тамошних краях, и однажды я уже проделал весь путь до побережья. Там не было гаваней, туда не приставали корабли, а на немногочисленных плантациях выращивали бананы, кокосы, сахарный тростник и табак.

Путь по крутым, узким горным перевалам (сначала под тропическими ливнями, а потом в страшной духоте через болота с их болезнетворными испарениями) обещал быть трудным и опасным, однако здесь я рисковал встретиться лишь с редкими путниками, по большей части индейцами на ослах, да с небольшими караванами вьючных мулов, перевозившими в горы то, что выращивалось на плантациях, а вниз, к побережью, – необходимые товары: одежду, кухонную утварь и пульке.

Я вспомнил, как во время предыдущей поездки вдоль побережья наткнулся на древние индейские руины – Тахин. Это название я узнал от Ракель, имевшей обыкновение читать мне нудные лекции о великих индейских цивилизациях, которые существовали в Америке до высадки Кортеса. Теперь этот город превратился в заросшие травой развалины, но сохранились мощеные площадки, обнесенные каменными стенами. Ракель рассказывала, что такие площадки служили для игры с твердым каучуковым мячом, которую в древности приравнивали к священнодействию, ибо проигравшую команду приносили в жертву богам.

Но сейчас Тахин вспомнился мне в иной связи: в тот раз во всей округе мне встретился лишь один пост с дюжиной солдат, но поговаривали, что с тех пор корона приняла серьезные меры, дабы обеспечить безопасность побережья. Вполне возможно, что постов, а стало быть, и военных, способных проявлять нежелательное любопытство, там сейчас гораздо больше.

По всему получалось, что побережье для меня тоже не выход. Впрочем, хороших вариантов все равно не предвиделось, и в конце концов, изрядно поломав голову, я решил, что лучший способ спрятаться – это держаться у всех на виду, не избегая оживленных дорог, что ведут на Веракрус из столицы. Однако мне следовало сменить обличье.

Я придумал план, который вызвал бы восхищение и зависть у самого Наполеона. Переодевшись в заурядного торговца, я растворюсь среди огромного множества своих собратьев разного происхождения и достатка, беспрестанно снующих по колонии в погоне за наживой. Дороги здесь забиты индейцами, несущими грузы на спинах, метисами, ведущими навьюченных осликов или мулов, и важными купцами-креолами, которые путешествуют верхом на лошадях или в экипажах. В обоих направлениях тянутся караваны вьючных мулов, перевозящих серебро или маис. Для безопасности купцы старались собрать караваны побольше, часто в несколько тысяч животных, да еще к ним прибивалось множество мелких торговцев; так что затеряться среди такого скопления народа не составляло особого труда.

Правда, я не мог спрятать Урагана. Альгвазилы будут искать всадника верхом на прекрасном вороном, иссиня-черном коне. Ведь не удалось же мне одурачить Марину: она сразу поняла, что я приехал в Долорес на породистом жеребце. Чтобы избежать разоблачения, мне придется переодеться пеоном и обзавестись ослом или мулом, как и подобает простолюдину.

Переодевание сложностей не сулило, ибо под монашеской рясой на мне была надета одежда, оставшаяся от покойного мужа Марины. Я мог кардинально изменить свой облик, просто сняв и выбросив монашескую рясу. Правда, при этой мысли я поскреб подбородок: было бы неплохо заодно избавиться и от бороды.

Труднее всего оказалось расстаться с Ураганом, верным другом, моим крылатым Пегасом, который не раз уносил меня от опасности и, главное, служил живым символом той жизни, которой меня лишили, но которую я поклялся вернуть. Плохо мне будет без Урагана, ведь если я до сих пор выходил сухим из воды, то лишь благодаря его быстроте и отваге.

После того как между мной и гасиендой в Долоресе пролегли два дня пути, главным образом по бездорожью, я понял, что ехать и дальше на этом коне нельзя. Возле ранчо, где разводили рабочий скот для рудников, я набросил лассо на мула, оседлал его, убедился, что животное не упрямится и готово меня везти, после чего отвел Урагана в сторону.

– Прости, – печально сказал я ему. – Ты был моим amigo и спасителем, но теперь мы должны расстаться. Когда-нибудь мы непременно встретимся снова.

Я отпустил его на луг, где паслись кобылы, и ушел.

Верхом на муле, в одежде пеона, я перестал быть кабальеро Хуаном де Завала.

На следующий день я приобрел у одного торговца-метиса целый ворох одежды – главным образом серапе, которые представляли собой нечто вроде накидок из дешевых одеял, – выменяв его навьюченного этим товаром мула на своего с доплатой. Теперь мне предстояло идти пешком, но это было естественно для мелких торговцев. Почти все они, кроме погонщиков больших вьючных обозов, передвигались на своих двоих, а всех имевшихся животных использовали для перевозки товаров.

Единственное, от чего я не смог отказаться, так это от сапог кабальеро. То был подарок от моей любимой Изабеллы, и я скорее дал бы изрезать себя на куски, чем расстался бы с ним. В глубине души я знал, что когда-нибудь вновь обзаведусь состоянием, а может быть, даже и тем заветным благородным титулом, к которому так стремилась моя возлюбленная, и с триумфом вернусь обратно. И вот тогда я первым делом продемонстрирую Изабелле, что на мне по-прежнему те самые сапоги, которые она мне подарила. Впрочем, понимая, что в моем новом положении подобная роскошь неуместна, я перестал чистить сапоги, скрыв их отменное качество под слоями грязи.

В смиренном облике мелкого торговца, с навьюченным товарами мулом, я направился на юг, к месту, которое описала мне Ракель. Правда, толком ни она, ни ее ученые друзья да, пожалуй, вообще никто на свете не знал его истории. То был загадочный мертвый город, обитель духов, богов и древних тайн.

34

Теотиуакан

Не встретив на горных тропах и перевалах ни единой живой души, я наконец добрался до долины Мешико и одного из самых необычных городов на земле. Города богов и духов усопших.

Одно лишь его название, Теотиуакан (индейцы произносят: Те-о-ти-уа-Кан), вызывало у ацтеков восхищение и страх.

Я, признаться, не из пугливых. Мне доводилось в одиночку охотиться в самых диких горах и лесах нашего великого плато, в джунглях на восточных склонах и даже в пустынях к северу от Сакатекаса, населенных свирепыми дикарями. Вооружившись луком и стрелами, я ходил на ягуаров, хищников столь быстрых, что они способны отбивать лапами стрелы в полете, и столь могучих, что они могут единственным ударом когтей вспороть человеку живот и выпустить кишки. Сражался я также и с не менее страшными противниками – людьми – и убивал их. Словом, я сталкивался с куда большими опасностями, чем подавляющая часть моих ровесников, и никто никогда не мог обвинить меня в трусости. Но я не пытаюсь даже делать вид, что не боюсь, когда дело доходит до духов.

Я добрался до Теотиуакана, перевалив хребет и спустившись на плато. Город этот находится в дюжине лиг от столицы, в долине, носящей его имя и являющейся частью более обширной долины Мешико. Испанцы назвали это место Сан-Хуан-де-Теотиуакан, однако святостью здесь даже не пахнет.

Идя по Дороге Мертвых – широкой, пустынной улице, которая была центральной артерией этого города-призрака, – я ощущал присутствие духов давно умерших людей. И зябко ежился, несмотря на то что был теплый солнечный день.

* * *

Прислонившись к стене древнего здания на не менее древней улице, я курил сигару, наблюдая за тем, как ловкий lépero приглядывается к группе испанских ученых, приехавших изучать этот город богов и призраков. Léperos в массе своей обладали определенной пронырливостью и природной смекалкой, особенно когда им надо было раздобыть денег на пульке.

Этот lépero самым бессовестным образом втирался в доверие к одному из ученых: бледному, чувствительного обличья молодому испанцу, которого, как я слышал, остальные члены экспедиции называли Карлос Гали. Этот Карлос Умник был, судя по всему, лишь на несколько лет старше меня.

Наблюдая и прислушиваясь, я выяснил, что некоторые из ученых, входивших в состав экспедиции, были духовного звания, а другие – мирянами из университета Барселоны. Двое приехали в колонию, чтобы изучить памятники древних индейских цивилизаций, которые процветали до Конкисты.

Само слово «Барселона» звучало для меня как нечто волшебное. Один из величайших городов Испании, Барселона находилась на Средиземном море, в Каталонии, совсем неподалеку от границы с Францией. Город этот славился своим богатством еще при римлянах, был ненадолго занят маврами, а потом, во время многовековой борьбы за изгнание неверных обратно в Северную Африку, служил оплотом христианства на Иберийском полуострове. Мальчиком я слышал от Бруто множество рассказов о блеске и величии этого дивного города, бывшего местом моего рождения. Так, во всяком случае, считалось, пока меня не опорочил умирающий безумец.

Я даже немного говорил по-каталански: язык этот сходен с испанским, ибо также имеет латинские корни. В детстве все усваивается легко, а поскольку Бруто и гостившие у него родичи говорили на этом языке за обеденным столом, я просто не мог с ним не познакомиться.

Экспедиция наняла носильщиков, которые как раз перетаскивали багаж отдельных ученых, а также общее снаряжение и припасы. Обычно грузы от Веракруса до Халапы доставляли пеоны из Веракруса. Там, в этом горном перевалочном пункте, их сменяли другие, а пеоны из Веракруса возвращались домой. Сейчас носильщиков из Халапы заменяли людьми, которым предстояло сопровождать экспедицию на следующем отрезке пути, а направлялись ученые на юг, в Куикуилько, город, находившийся чуть дальше столицы.

Я призадумался: будь у меня возможность присоединиться в качестве носильщика к научной экспедиции, я бы, можно сказать, растворился без следа в воздухе, во всяком случае, для охотившихся на меня альгвазилов. Присмотревшись к членам экспедиции, я прикинул, что молодой ученый, которого обхаживал тот lépero, самый для меня подходящий. Эх, до чего же наивный человек этот самый Карлос: он и не подозревает, как lépero отблагодарит его за трогательное простодушие. Это называется – пригреть на груди гремучую змею.

Я приметил этого lépero раньше: он и еще парочка таких же подонков выпивали и смеялись, то и дело поглядывая в сторону молодого ученого алчными, бегающими глазенками. Бездельники явно собрались ограбить испанца, и это меня нисколько не удивляло: такие типы способны запросто перерезать человеку горло, дабы заполучить его сапоги. Да что там сапоги, они готовы сделать это ради носков!

Глядя на простодушного, увлеченного своим делом юношу, я решил, что спасти его от воров и убийц будет для меня делом чести. Правда, действовать следовало с крайней осторожностью, потому что как раз сейчас с руководителем экспедиции беседовали альгвазилы из ближайшего поселения. Я украдкой подслушал их разговор: пузатый альгвазил, этот невежа, едва ли умеющий прочесть собственное имя, вовсю расписывал испанцам, каким великим был этот город во времена ацтекского владычества. Уж я-то знал, что в этих его россказнях нет ни слова правды.

Ага, скажете вы, откуда это, интересно, Хуан де Завала, чьими университетами были конюшни и бордели, вдруг может знать о древнем городе индейцев? Но разве я не был помолвлен когда-то с девушкой, которая упорно выкармливала меня молоком знаний? И пусть я с трудом выносил долгие рассказы Ракель о былом величии индейской культуры, деваться было некуда, и кое-что в памяти осталось.

И вот теперь оказалось, что не зря она рассказывала мне об этом городе призраков и о Теночтитлане, столице ацтеков, на месте которого ныне стоял Мехико.

Я приблизился к молодому ученому, который как раз отошел в сторонку от группы, продолжавшей слушать разглагольствования альгвазила насчет индейских настенных росписей. У меня был соблазн заговорить с ним по-каталански и выдать себя за попавшего в трудные обстоятельства уроженца Барселоны, но как тогда объяснить маскарад с переодеванием в мелкого торговца? К тому же то, что я ему скажу, наверняка довольно скоро дойдет до ушей альгвазила.

Поэтому я приблизился к Карлосу, снял шляпу и почтительно обратился к нему по-испански, придав своему голосу гортанное местное звучание:

– Сеньор, я должен сказать вам кое-что, но, пожалуйста, храните это в секрете, иначе мне грозят неприятности. По моему скромному разумению, сеньор альгвазил рассказывает об истории этого древнего города... не совсем точно.

– А что тебе об этом известно? – с улыбкой спросил молодой ученый.

– Я знаю, что этот город никогда не был ацтекским. Наверняка ацтекские правители наведывались сюда, дабы поклониться своим языческим богам, но сам город был построен за много веков до того, как ацтеки пришли в долину Мехико. И был заброшен задолго до того, как они достигли могущества. В то время, когда ацтеки правили великой империей, здесь было то же самое, что и сейчас. Они бывали тут, совершали свои обряды, но никогда не жили, потому что это место нагоняло на ацтеков страх.

– Откуда у тебя такие познания? – спросил ученый, глядя на меня с интересом.

– Я работал в доме одного ученого в Гвадалахаре, сеньор. Он ничем не прославился, – поспешно добавил я, чтобы мой собеседник не стал выспрашивать имя, ведь, как мне говорили, для славы не преграда даже океан, – но человек был сведущий и порой рассказывал кое-что и мне.

– А твой хозяин здесь?

– Нет, сеньор, он умер несколько месяцев тому назад. Его кончина, увы, оставила меня без крыши над головой и без заработка. Я потому и подошел к вам – прослышал, что вы нанимаете носильщиков для путешествия на юг. Я хороший работник, не своенравный, не пьяница, не из тех, кто нуждается в постоянной порке. Клянусь, если вы наймете меня, то не пожалеете.

– Прости, но я уже нанял носильщика – Пепе, местного жителя, который не только знает эту местность, но и имеет много детей, которых должен кормить.

– Может быть, я смогу послужить вам в другом качестве, сеньор? Хотя я и был всего лишь простым домашним слугой, мой покойный хозяин научил меня стрелять и пользоваться клинком. На дороге много бандитов.

Он покачал головой:

– Нас будут защищать настоящие солдаты.

И Карлос указал на шестерых солдат, которые стояли, собравшись в кружок, и болтали, покуривая и попивая вино. Если бы не их грязные, неряшливые мундиры, я бы принял эту группу за приятелей тех léperos, которые глушили пульке в трактире через дорогу. А от разбойников их отличало лишь то, что они были толстыми и ленивыми.

– Вы собираетесь заехать гораздо дальше Куикуилько? – спросил я.

– Мы хотим добраться до самой земли майя.

– В такую даль? До южных джунглей? Я слышал, что по пути туда путников подстерегает множество опасностей. Говорят, юг еще опаснее, чем север: индейцы там дикие и кровожадные.

– Носильщик, которого я нанял, – мой собеседник кивнул в сторону lépero Пепе, – заверил меня, что знает в джунглях все безопасные тропы.

– Ну что ж, сеньор, как человек, знакомый с колонией, я могу лишь пожелать вам благополучно добраться до Куикуилько.

– Как тебя зовут? – спросил он.

– Хуан Мадеро, – ответил я.

– Если устроит поденная работа, пойдем со мной. Ты можешь помогать мне, расчищая от кустарника руины, которые я хочу осмотреть. К тому же мне интересно, что еще рассказывал тебе об этом городе твой бывший хозяин.

– Он рассказывал мне, что этот главный бульвар называется Дорогой Мертвых, потому что, по слухам, многие языческие короли и знатные люди – умершие еще до Рождества Христова – погребены в тянущихся вдоль нее гробницах.

– Я тоже слышал эту историю, но некоторые задаются вопросом: чем являются эти строения – гробницами, храмами или дворцами? Впрочем, как бы то ни было, но это действительно город призраков.

– Мертвых, но не упокоившихся, а? – заметил я. – То, чего не услышать ушами, ощущаешь своей кожей, когда ступаешь по этой дороге между двумя великими пирамидами. Вы тоже чувствуете это, сеньор?

Он рассмеялся.

– Если тебя пугают духи этого города, ты в хорошей компании. Может быть, это память предков, унаследованная тобой с индейской кровью. Ты ведь сам говорил, Хуан, что ацтеки тоже боялись этого города. На их языческом языке название Теотиуакан означало что-то вроде «города богов». Они полагали, что в этом месте обитают могущественные и опасные божества, а потому и совершали сюда ежегодные паломничества, чтобы принести им жертвы.

– Сеньор, а почему ацтеки – которые, как я слышал, были людьми не трусливыми: воевали с соседями и убивали врагов при первой возможности – боялись этого заброшенного города?

– Они боялись и того, что могли увидеть, и того, что не видели. Посмотри на эти невероятные руины. На исполинские пирамиды, на огромные, с удивительным мастерством возведенные из камня храмы и дворцы. Можешь ты себе представить, как выглядел этот древний город, когда его здания сверкали новизной? Лично я никогда не слышал ни об одном месте на земле – за исключением памятников, оставшихся после могущественных фараонов в Египте, и стены, которая опоясывает землю китайцев, – которое могло бы сравниться с достижениями древнего народа, построившего этот величественный город.

А знаешь, что страшило ацтеков больше всего, да и по сию пору продолжает пугать людей вроде тебя, когда они попадают в Теотиуакан? Да то, что никому не ведомо, кто именно построил этот город. Просто невероятно, правда, Хуан? Мы стоим посреди великого города с грандиозными пирамидами, и никто не знает не только, какой народ воздвиг его, но даже какое на самом деле было дано ему имя.

Как правильно говорил тебе покойный хозяин, твои ацтекские предки его не строили. Они пришли в долину Мешико через тринадцать, даже четырнадцать столетий после того, как он был возведен. Ты понимаешь, что Теотиуакан – самый большой город, когда-либо существовавший в обеих Америках в доколумбово время? Он был больше, чем столица ацтеков Теночтитлан, и мог бы потягаться с Римом в период его расцвета. Даже Мехико, Гавана или любой другой город современных колоний не может сравниться по численности населения с этим творением древних.

– Как, по-вашему, сколько народу здесь проживало? – спросил я.

– Некоторые ученые полагают, что во время его расцвета город населяло более двухсот тысяч человек.

¡Аy de mí! Какая же это чертова уйма призраков!

Пока мы так разговаривали, я расчищал кустарник, обнажая надписи на стене, и по ходу дела вспомнил еще кое-что из рассказов Ракель.

– Мне говорили, что ацтеки, и не только они, но и другие индейцы тоже, строили в своих городах пирамиды по образу этих. Вроде как копировали их.

– Ты прав, хотя абсолютно все копии меньше, чем Пирамида Солнца здесь, в Теотиуакане. Подумать только, Хуан: великие и прекрасные памятники всех индейских империй были скопированы со строений города, построенного народом, о котором ничего не известно. Посмотри на Пирамиду Солнца.

Это исполинское сооружение находилось на восточной стороне Дороги Мертвых. Карлос рассказал мне, что высота пирамиды более двухсот футов, а каждая из четырех сторон ее основания составляет семьсот с лишним футов. С земли человек, стоящий на ее вершине, кажется муравьем на крыше хижины.

На северной стороне широкой дороги находилась Пирамида Луны.

– Пирамида, посвященная луне, на самом деле ниже, чем солнечная, но создается впечатление, будто они одинаковой высоты, и не только потому, что она находится на возвышенности. Пирамида Солнца является третьей по величине пирамидой на земном шаре. Она уступает Великой Пирамиде в Гизе, что в Египте, по высоте, но почти равна ей по объему. И представь себе, Хуан, что самая грандиозная пирамида в мире – превосходящая даже пирамиды фараонов – стоит не на Ниле, а в Новой Испании, в Чолуле, куда мы в скором времени отправимся.

– А с какой целью строили эти пирамиды? Чтобы отводить людей на вершину и там вырывать у них сердца?

– Да. Человеческие жертвоприношения практиковались индейцами, но помимо исполнения этого ужасного обряда пирамиды были для них местами поклонения, как для нас, исповедующих истинную веру, церкви. Индейцы строили их, чтобы угодить своим богам. В отличие от пирамид Египта, которые были построены в качестве гробниц для царей, пирамиды Новой Испании возводились для проведения на их вершинах религиозных обрядов. Кстати, именно по этой причине вершины у них плоские. Что касается жертвоприношений, – Карлос пожал плечами, – к сожалению, это было частью языческой религии.

– Жажда крови, – сказал я, вспомнив ту часть лекции Ракель, которая действительно меня заинтересовала.

– Совершенно верно. Индейцы полагали, что солнце, дождь и все прочее, что ими обожествлялось, жаждет крови и насыщается только ею. Выживание индейцев зависело от урожаев, и считалось, что если люди утолят жажду своих богов кровью, то те в ответ ниспошлют им благоприятную погоду. Таков был договор между индейцами и языческими богами: тепло солнца и влага дождя в обмен на людскую кровь.

– Вопиющее невежество, – высказал свое мнение я.

– Согласен. – Карлос огляделся по сторонам, чтобы убедиться в том, что никто нас не подслушивает, и заявил: – Увы, невежество и поныне процветает в этих краях.

Признаться, я заподозрил, что он имеет в виду инквизицию, которая посылала людей на костер во время auto-dа-fé.

– Мне говорили, – сказал я, – что в прежние времена на вершине Пирамиды Солнца находился символ этого светила, золотой диск невероятной ценности. Кортес завладел им и велел переплавить на слитки.

– Sí, ученые подтверждают эту историю. Но сие никак не проливает свет на тайну создания этих исполинских сооружений. Впрочем, тайной остается и то, почему жители покинули город.

– Покинули, сеньор? А может быть, эти люди просто бежали, спасаясь от врагов?

– Все может быть, но много ли мы знаем случаев, когда жители отдавали врагу такой город без сопротивления, а здесь, если посмотреть, практически нет признаков разрушений. И более того – раз уж столь изумительной красоты город достался захватчикам целым, то почему они не воспользовались такой удачей и не поселились здесь сами?

Я пожал плечами.

– Может быть, они не хотели жить бок о бок с призраками.

Ученый посмотрел на меня с насмешливым удивлением.

Вообще-то мне впору было и самому на себя удивляться, потому как прежде духи и призраки меня ничуть не волновали. Жизнь кабальеро, которую я вел, вообще не располагала к размышлениям, а уж тем паче к размышлениям о потустороннем мире. Может быть, я стал меняться? В прошлом меня ограждал непроницаемый щит из денег и власти, позволявший не интересоваться ничем, кроме своих желаний. Но теперь я жил иной жизнью, мне приходилось озираться по сторонам, опасаясь и альгвазилов, и разбойников, вглядываться в глаза других путников: не рассматривают ли они меня как свою добычу или нет ли у них подозрений на мой счет, которыми они готовы поделиться с солдатами вице-короля. И сейчас, на дороге, названной в честь умерших, в городе, давным-давно покинутом всеми живыми обитателями, я, похоже, ощущал то же незримое присутствие, которое вынуждало ацтеков, с трепетом преклонив колени, платить кровавую дань невидимым духам.

Когда мы прощались, Карлос потрепал меня по плечу.

– Ты славный малый, с тобой приятно иметь дело. Ей-богу, мне жаль, что я уже нанял сопровождать нас Пепе. Но, учитывая, что он великолепно знает путь...

Я покинул ученого, сокрушаясь про себя, что этот наивный глупец попался на удочку lépero Пепе – прожженного плута. Я готов был побиться об заклад на что угодно: если не считать принудительных работ на строительстве дорог за пьянство и воровство всякий раз, когда он выбирался из сточной канавы, этот кусок дерьма в жизни не удалялся больше чем на лигу от места своего рождения. Я выразил надежду, что Карлос благополучно доберется до Куикуилько лишь по одной причине: этот город расположен близко от столицы. Потом экспедиция планировала отправиться в Пуэблу – туда предстояло добираться шестьдесят или семьдесят лиг, однако по самой оживленной дороге в обеих Америках. Этот маршрут тоже не таил угрозы. Но вот когда они двинутся южнее, дальше от центра колонии... Эх, даже я не знал, что лежит в глубине этих влажных, жарких джунглей. Большая часть тех диких, безлюдных и бездорожных земель до сих пор оставалась неисследованной.

Я не сомневался, что экспедиции требуется более надежная защита, чем те солдаты, которых я видел, – по правде говоря, гордого звания «солдаты» я удостоил это отребье исключительно из христианского милосердия. Возможно, они и числились на военной службе, но толку от них не было никакого, и надо думать, офицеры навязали их экспедиции, желая сбыть с рук.

Так или иначе, мне нужно было позаботиться о том, чтобы молодой ученый благополучно добрался до места своего назначения, по крайней мере до Пуэблы, откуда идет главная дорога на Веракрус. Ведь именно из Веракруса отправляются корабли, бороздящие Карибское море и доплывающие до портов далекой Европы.

Прибившись к экспедиции, я избегну внимания вице-королевских альгвазилов, не говоря уж о том, что путешествовать вместе с большим, имеющим вооруженную охрану караваном гораздо безопаснее. Ну а в крайнем случае, если вдруг возникнет необходимость одурачить полицейских и таможенных чиновников, всегда можно «позаимствовать» документы молодого ученого, да и его dinero в придачу. Таким образом, у меня появилась возможность добраться до Веракруса и покинуть Новую Испанию. Однако, чтобы пристроиться к экспедиции, мне требовалось устранить этого мерзавца lépero. Воспользовавшись мягкосердечием и наивностью Карлоса, Пепе убедил ученого в том, что якобы ищет заработок, дабы прокормить ораву детей. Эх, да будь и вправду у этого ворюги и мошенника дети, он давно уже продал бы их в рабство за кувшин пульке. Однако я опасался, что, попытавшись вывести на чистую воду lépero, я тем самым выставлю ученого наивным глупцом и восстановлю его против себя. В такой ситуации самым простым и действенным решением было помешать проходимцу продолжать путь, чего вполне можно было добиться, полоснув его по горлу кинжалом.

Кто сказал, что необходимость – мать убийства? Сдается мне, эта глубокая мысль принадлежит Хуану де Завала.

35

Два дня я вел слежку за lépero, а местный альгвазил наблюдал за мной. Сняв со своего мула вьюки и распаковав их, я отправился на местный рынок, где другие торговцы продавали всяческую дребедень и товары путникам, посещавшим великие пирамиды. Когда альгвазил подошел ко мне, я принялся всячески лебезить, выказывая почтение к его высокому чину, хотя, по моему разумению, он вообще не являлся служителем закона, а был нанят владельцем местной гасиенды. Тем не менее я всучил ему подобающую mordida, подарив одну из лучших рубах в знак глубокого почтения. Дар он принял, но я все равно уловил в глазах альгвазила недоверие. Может быть, я не слишком достоверно изобразил приниженность, или мои глаза показались ему не в меру проницательными, или же мой рост – я ведь был выше большинства пеонов – внушил подозрения.

Когда альгвазил направился ко мне снова, вероятно для того, чтобы получить очередную взятку и забросать меня вопросами, на которые я не хотел отвечать, я поспешил к молодому ученому, который переносил на бумагу резьбу и рисунки, изображенные на стенах храма.

– Вы умеете читать эти рисунки, дон Карлос? – спросил я, использовав почтительное обращение «дон», чтобы подольститься.

Похоже, этот человек, даром что родился в Испании, не относился к чванливым гачупинос, к которым совсем недавно причислял себя и я. Но с другой стороны, нет людей, полностью равнодушных к лести, не так ли?

– К сожалению, не умею, – ответил он, – как и никто из моих коллег-ученых. Некоторые из нас способны расшифровывать рисуночное письмо ацтеков и других индейских народов, обитавших в этих краях во времена Конкисты, но эти символы гораздо более древние. Кроме того, здешние письмена по большей части не слишком-то разборчивы, частично стерты. Они пострадали от времени, непогоды и искателей древностей.

– Да уж, охотников за сокровищами немало, – заметил я. – Кто, услышав историю об утраченных богатствах Мотекусомы, не пожелает найти клад? – Я кивнул в сторону léperos. – Воры – это вам не ученые: едва прослышав о сокровищах, они мигом являются, чтобы грабить. Какое им дело до памятников старины! Эти свиньи разрушили бы Парфенон ради серебряной ложки.

Мне подумалось, что в данной ситуации упоминание об афинском храме будет к месту. Ракель, рассказывая о чудесах света, показывала мне картинку с его изображением. Удивительно, как все-таки много я от нее узнал. И как мне повезло, что она вместе со своим отцом побывала в Теотиуакане и поведала мне о нем. Это был как раз тот редкий случай, когда полученное женщиной образование принесло пользу.

– Ты наблюдательный человек, Хуан. Расхитители гробниц и прочее ворье – это настоящий бич, причем не только здесь, в Новой Испании, но и повсюду в мире. Они нанесли больше вреда древним памятникам, чем наводнения, пожары, землетрясения и войны. – Он похлопал меня по плечу. – Как жаль, что я уже обещал это место другому. Из тебя вышел бы прекрасный слуга.

Когда я уходил, ко мне подошел lépero по имени Пепе, причем вид у него был весьма решительный.

– Держись подальше от экспедиции, – прошипел он. – А не то я всажу кинжал тебе в глотку.

Я попытался сделать вид, что напуган, но не выдержал и рассмеялся.

– Сперва тебе придется украсть у кого-нибудь этот кинжал.

Приятель lépero, такая же грязная свинья, посмотрел на меня не менее свирепо. То, что эти ребята вообще связались с Пепе, выглядело странно. Людей подобного сорта я помнил по тюрьме и прекрасно знал, что это отребье не способно на дружбу или взаимовыручку. Надо думать, Пепе посулил им что-то ценное, потому как léperos, помимо недоброжелательности, отличались невероятной ленью, терпеть не могли любую работу и соглашались пошевелить задницей, только чтобы раздобыть деньжат на пульке. Правда, в тюрьме им приходилось вкалывать, чтобы избежать порки.

Из этого следовало, что Пепе на самом деле не имел намерения работать на Карлоса. Пребывание в составе экспедиции предполагало гораздо больше работы, чем этот бездельник проделал за всю свою жизнь, и само путешествие в Куикуилько было для него чем-то столь же невообразимым, как плавание через Великий Западный океан в страну китайцев, а то и полет к лунам Юпитера.

Так что вывод напрашивался сам собой: Пепе и его дружки вознамерились обокрасть доверчивого Карлоса.

Я присел на корточки рядом с разложенным на земле ворохом одежды, сделав вид, что не замечаю, что происходит вокруг места раскопок. Карлос продолжал работу у каменной стены, срисовывая письмена и рисунки, а Пепе и компания попивали пульке, бросая время от времени на ученого алчные взгляды.

Ближе к вечеру все léperos, кроме Пепе, ушли – он остался отираться возле гостиницы, выпрашивая подачки у приезжих. Я подошел к Карлосу, собиравшему свои рисовальные принадлежности.

– Что-то вы рановато сегодня уходите, дон Карлос.

– Sí, человек, который будет работать у меня носильщиком, хочет познакомить меня со своей женой и детишками, прежде чем мы отправимся в Куикуилько. Сегодня вечером я ужинаю с ними.

– А, семейный ужин...

Я кивнул и улыбнулся, как будто ужинать в компании гачупино для убогого lépero – самое обычное дело. А между тем я сильно сомневался, чтобы у Пепе имелся другой дом, кроме грязной канавы, в которую он заваливается, чтобы проспаться.

Молодой ученый выглядел так, как и подобает испанцу среднего достатка, – одет прилично, из украшений золотая цепочка с кулоном, серебряный перстень с красным камнем, еще один перстень с львиной головой. Ну и конечно, у него имелся кошелек с деньгами. Для кого-то не бог весть какое великое богатство, но эти свиньи не наворовали и не выклянчили столько за всю жизнь.

Я попрощался с Карлосом, вернулся к своему товару, за которым приглядывал нанятый мною индеец, оседлал мула и поехал в ту же сторону, куда удалилась свора подонков, но кружным путем, стараясь не попасться им на глаза. Увидев небольшой, поросший деревьями холм – ну просто идеальное прикрытие, – я поднялся туда.

Я достал из ножен мачете и с помощью бруска отточил клинок до остроты бритвы. Мачете наверняка был больше, крепче и длиннее любого оружия, которое имелось у léperos; кроме того, я, как любой кабальеро в Новой Испании, поднаторел в верховой езде и обращении с клинком. У моих противников, скорее всего, не было даже и стального ножа, ибо он стоил довольно дорого и они давно бы уже обменяли его на изрядное количество пульке. Но не надо думать, будто с этими подонками ничего не стоило справиться: сбившись в стаю, léperos представляли опасность. Они вооружались дубинками, утыканными острыми как бритва кусочками обсидиана, и обсидиановыми ножами, а кроме того, вполне могли забросать меня камнями.

Вообще обсидиановое оружие внушало мне серьезные опасения. Индейцы издревле использовали вулканическое стекло для изготовления колющих, режущих и рубящих орудий, а ацтеки довели это искусство до совершенства: вставляли острые обсидиановые пластины в дерево и получали копья, мечи и кинжалы, которые были острее железных. В ближнем бою следовало особо остерегаться черных сверкающих обсидиановых ножей. Обсидиан в здешних краях встречался сплошь и рядом, он ничего не стоил, и такое оружие у компании Пепе наверняка имелось.

Léperos собьют Карлоса дубинками наземь, перережут ему горло обсидиановым ножом, а потом дочиста ограбят. Конечно, существовала возможность того, что их схватят и повесят, но, повидав немало подобного отребья в тюрьме, я знал, что люди, мозги которых отравлены зловонным индейским пойлом, не в состоянии заглядывать так далеко в будущее и потому не боятся виселицы.

На моих глазах Карлос и Пепе покинули древние развалины. Испанец не поехал верхом на лошади: очевидно, lépero сказал ему, что живет недалеко, надо думать, за холмом, через который вела тропа. А сразу за гребнем холма, рядом с тропой, находилось нагромождение камней, сквозь которые пробивались кусты и корявые деревья. Можно было побиться об заклад, что приятели Пепе устроили там засаду, – эту догадку подтверждало и шевеление в кустах.

Я раскусил их замысел. Они выскочат из своего укрытия и убьют Карлоса, а возможно, и нанесут несколько царапин Пепе, чтобы отвести от него подозрения. «Раненый» Пепе приковыляет в лагерь экспедиции с криком о том, на них с Карлосом напали разбойники.

Впрочем, зачем разбойники? Скорее всего, они подготовили иную версию. Может быть, léperos и не слишком умны, но хитрость и коварство позволяют им выжить, так что по этой части они мастера. В нападении наверняка обвинят меня. Все видели, что я отирался возле Карлоса и исчез, когда тот покинул руины. Никто не сможет подтвердить мою невиновность, так что если ученого убьют, мне конец.

Когда Карлос и Пепе приблизились к вершине, я ударил мула пятками, и он двинулся резвее, но далеко не галопом – мул не скакун, к тому же у меня не было ни арапника, ни хлыста. Чтобы побудить животное к быстрому аллюру, мне пришлось ударить его по бокам мачете плашмя, сопровождая сие действие потоком громких ругательств. Это возымело эффект, мул помчался вниз по склону холма.

Должно быть, я выглядел как сумасшедший, когда с грохотом мчался на муле вниз по холму, размахивая мачете и выкрикивая ругательства так громко, что мог разбудить покойников. Во всяком случае, всех троих léperos – а сообщники Пепе как раз выскочили из укрытия, чтобы напасть на Карлоса, – мое появление ошеломило. Они замерли на месте с занесенными дубинами и вытаращились на меня, изумленно разинув рты.

– Bandido! – заорал Пепе, и все трое léperos бросились врассыпную.

Когда я галопом проскакал наперехват Пепе мимо того места, где стоял Карлос, испанец выхватил свой кинжал и вскочил на валун, чтобы встретить мою атаку. Мне оставалось лишь изумленно покачать на скаку головой: неужто он, пеший, с кинжалом, надеялся отбиться от всадника с мачете?

Пепе, спасая свою шкуру, удирал вверх по склону, то и дело в ужасе оглядываясь. Потом, сообразив, как лучше уносить ноги, он сбежал с дороги и стал пробираться среди камней. Гнаться за ним верхом сделалось невозможным, и мне пришлось спешиться, привязать поводья к кусту и продолжить погоню на своих двоих, с мачете в руке. Страшно испугавшийся за свою шкуру Пепе, затравленно озираясь, забыл, что в горах следует смотреть под ноги, и жестоко поплатился. Собираясь перескочить расщелину, он поскользнулся, замахал руками и рухнул в пропасть.

Я развернулся и пошел обратно к мулу, не утруждая себя проверкой того, что с ним случилось. Мне было вполне достаточно долгого пронзительного вопля, отдавшегося эхом от стен расщелины. Было ясно, что падать Пепе пришлось с большой высоты, и живым после такого полета не остаться.

Когда я спустился по склону вниз, Карлос вышел из-за валуна. В руке испанец по-прежнему держал кинжал, но на лице у него были написаны недоумение и растерянность. Я остановил мула и отсалютовал ученому мачете.

– Я к вашим услугам, дон Карлос. Как видите, не имея ни коня, ни меча, я вынужден сражаться в еще более плачевном состоянии, чем верный оруженосец бедного странствующего рыцаря, прославленного сеньора Дон Кихота.

Карлос оставался неподвижным, видать не до конца поняв, что произошло, но ухищрения léperos были очевидны. Удиравшие дружки Пепе еще не перевалили через холм. Кроме того, как доказательство их намерений, неподалеку от нас валялось устрашающего вида оружие – тяжелый сук со вставленной в него острой пластиной обсидиана. Нечто вроде обсидианового топора.

– Оружие примитивное, дикарское, но опасное, – заметил я. – При сильном замахе, если хорошо нацелить удар, им можно обезглавить человека.

Карлос уставился на смертоносное орудие, и на его лице появилась смущенная улыбка. Он отсалютовал мне своим кинжалом:

– Я в долгу перед вами, дон Хуан.

* * *

В тот вечер Карлос с верхом наполнил мой котелок сочной говядиной, свининой, чили и картофелем. А еще вручил мне здоровенный ломоть хлеба – не кукурузной лепешки, а настоящего хлеба, испеченного из пшеничной муки. Мы взяли еду и отошли подальше от лагеря, чтобы подкрепиться вместе. Ел я жадно, поскольку неделями обходился тортильями, бобами и перцами, пропитанием для бедняков.

Поев, Карлос открыл бутыль с вином и кивнул мне, приглашая прогуляться. Уже стемнело, но город мертвых освещала полная луна. Мы неторопливо шли, передавая бутыль друг другу.

– Величественное место, правда? – сказал он.

Я согласился. Что бы ни было на уме у Карлоса, он держал это при себе. Теперь он знал, что я не тот, за кого себя выдавал, и, как я догадывался, испанцу хватило ума понять, что до некоторых секретов лучше не допытываться.

Но если мое поведение и ставило его в тупик, я тоже не понимал Карлоса. Мне всегда казалось, что ученые, как и священники, это существа женоподобные, ибо, поскольку они равнодушны к таким заманчивым для истинного мужчины вещам, как лошади, клинки, пистолеты, putas и бутыли с бренди, вполне логично предположить, что в них отсутствует мужское начало. Карлос же удивил меня, поскольку показал себя настоящим мужчиной. Когда поднялся весь этот переполох и я примчался на муле с дикими криками, размахивая мачете, он не лишился от страха чувств, не припустил, куда глаза глядят, а занял оборонительную позицию и обнажил кинжал.

И этот его поступок меня просто поразил. Я не мог припомнить ни одного кабальеро в Гуанахуато, который запрыгнул бы на валун, чтобы отразить атаку.

Я понял, что еще многого не знаю о людях, во всяком случае о книгочеях и грамотеях. Мой нынешний собутыльник не был велик ростом, не отличался шириной плеч и мускулами, которые сделали бы его опасным бойцом, да и в седле держался хоть и вполне уверенно, но все же как человек, более привычный к экипажам. Однако этот вполне мирный юноша не лишился присутствия духа в момент смертельной опасности. Получалось, что книжная ученость вовсе не помеха мужеству.

– Я обязан тебе жизнью, – сказал Карлос, передавая мне на ходу бутыль с вином. – Этот проклятый lépero меня провел. Если бы не ты, они наверняка бы меня прикончили. Спасибо тебе, Хуан. Ты настоящий герой.

– Por nada, сеньор. Ничего особенного.

– Понимаешь, лично мне все равно, какая у кого кровь, но другие судят иначе. Вот почему сегодня вечером, даже после того, как ты спас мне жизнь, ты не мог разделить со мной трапезу: другие члены экспедиции могли обидеться. Получается, мой спаситель вынужден есть со слугами.

Я пожал плечами.

– Я обычно и ел со слугами, дон Карлос. Я знаю свое место.

Он отпил большой глоток вина.

– Перестань называть меня «дон». Мой отец был мясником, и я попал в университет лишь по счастливой случайности: один богатый человек решил, что у меня есть способности, и согласился оплатить мою учебу.

– Вы заслужили обращение «дон» тем, как повели себя в минуту опасности.

Он снова бросил на меня озадаченный взгляд.

– После того что случилось сегодня, мне, наверное, самому следует обращаться к тебе на «вы» и называть «доном».

– Я бедный человек, и для меня большая честь, что...

– Слушай, хватит прикидываться. Ты то и дело сбиваешься со своего нарочито простонародного диалекта на правильный испанский. А помнишь, как ты заговорил со мной после того, как загнал в пропасть того lépero?

При этих словах Карлоса меня охватило тревожное предчувствие.

– А что я такого особенного сказал?

– Не что, а как. Ты говорил по-каталански.

Мое сердце забилось.

– Ну и что, мой покойный хозяин был родом из Барселоны. Я слышал, как он говорил на этом языке, много раз.

– Любопытно: ты говоришь то по-каталански, то на кастильском диалекте...

– Но мой покойный хозяин...

– Бог с ним, с твоим хозяином. Дело даже не в твоем знании того или иного языка, а в интонации, в манере говорить. Ты стараешься подражать простолюдинам, но при этом постоянно сбиваешься на тон человека из хорошей семьи, не пожелавшего учиться, но усвоившего манеру говорить от тех, среди кого вырос.

Я пытался было возразить, но Карлос поднял руку.

– Хуан, я решил специально побеседовать с тобой наедине, чтобы больше к этому вопросу не возвращаться. Ты должен понимать, наша экспедиция состоит не из одних только ученых.

Я это прекрасно понимал. Помимо солдат, осуществлявших охрану, в состав экспедиции входили лица духовные, и один из священников носил зеленый инквизиторский крест. Служители инквизиции постоянно участвовали в экспедициях по изучению индейских древностей, с целью сокрытия и уничтожения любых находок, которые в том или ином отношении могли бы оскорбить церковь или повредить ей. Иначе говоря, этот священник представлял собой шпиона, альгвазила, судью и палача в одном лице, и полномочиями этими его наделила церковь – сила, имевшая в колонии не меньшее, если не большее влияние, чем сам вице-король.

– Через два дня мы отправляемся в Куикуилько. Я найму тебя вместе с твоим мулом по цене, какую мы обычно платим погонщикам. Тебе придется избавиться от твоего груза одежды, потому что твой мул повезет мое снаряжение и личные вещи. Тебя это устраивает?

– Вполне.

– От остальных участников экспедиции лучше держись подальше, но не нарочито, а так, чтобы это не бросалось в глаза. А если, не дай бог, по дороге возникнут какие-нибудь проблемы, не хватайся за мачете. Пусть с этим разбираются солдаты. Понятно?

– Sí, сеньор.

– И попытайся не ходить павлином, особенно когда увидишь хорошенькую сеньориту. С виду ты слишком смахиваешь на кабальеро.

36

Следующие два дня я повсюду ходил за Карлосом, носил его рисовальные и письменные принадлежности. Испанец переносил на бумагу все, что видел, хотя порой эти зарисовки отражали лишь то, что представлялось его воображению. Руины покрывала обильная, не поддающаяся расчистке растительность, скрывавшая не только их тайны, но и зачастую даже очертания.

– Ты понимаешь, Хуан, что за чудо это место? – сказал мне Карлос однажды вечером, когда мы ели тортильи с начинкой из перцев и бобов. К моему удивлению, испанец не особенно жаловал говядину и пшеничный хлеб, а больше налегал на «пищу пеонов», находя ее полезной и вкусной.

– Очень славное местечко, – пробормотал я, не испытывая интереса к былым временам и деяниям тех, кто давно умер.

– Ах, дон Хуан, я вижу по выражению вашего лица, что вы с пренебрежением относитесь к забытым достижениям жителей этого древнего города. Но может быть, вам будет небезынтересно узнать один из его секретов?

Он огляделся по сторонам, желая убедиться, что нас никто не подслушивает.

– Могу я положиться на тебя, Хуан? Я доверяю тебе: во-первых, ты спас мне жизнь, а кроме того, похоже, ты не из праздных болтунов.

«Интересно, – мелькнуло у меня в голове, – уж не нашел ли Карлос спрятанный среди древних развалин клад? Эх, некая толика индейских сокровищ позволила бы мне купить шикарный дом в Гаване».

– Конечно, сеньор, я буду держать язык за зубами.

– Ты слышал про Атлантиду?

– Нет, а что это?

Он ухмыльнулся, как маленький мальчик, который знает ответ на вопрос школьного учителя, и принялся рассказывать:

– Это остров в Атлантическом океане, он лежал к западу от Гибралтарского пролива, между Европой и Америками. Мы знаем об этой погибшей цивилизации только из двух диалогов Платона. Там говорится, что остров находился за Геракловыми Столпами: в те времена это название использовалось для обозначения высот, обрамляющих вход в Гибралтарский пролив. Можно сказать, что это был маленький континент, ибо по площади Атлантида превосходила земли Малой Азии и Ливии.

То была богатая и могущественная империя, и жители ее покорили большую часть Средиземноморья, пока их не остановили греческие воины. Однако самым страшным врагом Атлантиды оказались не греки и не войны, а чудовищное землетрясение, уничтожившее эту страну и погрузившее остров в океанскую пучину.

– Но какое отношение это имеет к Теотиуакану? – спросил я, хотя мне куда больше хотелось поинтересоваться, а не связано ли это с какими-нибудь сокровищами.

– Некоторые ученые полагают, что незадолго до гибели Атлантиды она направляла экспедиции в Америку с целью колонизировать этот континент и что индейцы являются потомками атлантов. Правда, другие считают индейцев потомками монголов, которые переправились на дальнем севере через лед Берингова пролива. Но монгольская теория имеет слабые места: она не объясняет, почему жители Америки и Азии внешне так отличаются друг от друга, равно как не вписывается в нее и тот факт, что у индейцев имелась очень древняя и достаточно высокая культура, подтверждением чему служат руины здесь, в Теотиуакане, Чолуле и Куикуилько.

Интересно, что индейцы, как и египтяне, использовали иероглифическое письмо. И те и другие строили пирамиды, украшая их письменами и рисунками, повествовавшими об их богах и правителях. Правда, египтяне писали на папирусе, а наши священники, которые явились сюда вслед за конкистадорами, обнаружили тысячи книг, которые индейцы делали из бумаги. Жаль, что праведное религиозное рвение святых отцов привело к уничтожению почти всех этих книг.

– Значит, индейцы приплыли сюда из Атлантиды или перебрались через северный пролив?

Карлос пожал плечами.

– Некоторые из моих друзей-ученых выдвинули третью теорию, которая принимает во внимание сходство между индейцами и египтянами. Они полагают, что пирамиды были построены утраченным коленом Израилевым – будто бы эти люди, гонимые войной и желанием обрести свою землю, пересекли Азию и переправились через Берингов пролив. Они помнили, как выглядят египетские пирамиды, и смогли воспроизвести их здесь, в Новом Свете.

Неожиданно Карлос бросил взгляд на стоявшего неподалеку священника-инквизитора и сменил тему, поинтересовавшись:

– А ты знаешь, что Теотиуакан сыграл выдающуюся роль в истории Конкисты? Не доводилось тебе слышать о связи между Пирамидой Солнца и Кортесом?

Я покачал головой.

– Нет, сеньор, прошу прощения за мое невежество.

Мы немного поднялись по склону Пирамиды Солнца. Все вокруг заросло сорняками, и подъем по осыпавшемуся склону был нелегким. Поэтому, преодолев полпути, футов сто, мы остановились. И Карлос рассказал мне следующее:

– Ацтеки боялись, что этот город древних, загадочных народов, где обитают духи давно умерших, когда-нибудь поможет Великому Завоевателю, и в конечном счете так оно и произошло.

Высадившись с маленькой армией на побережье земли, которая теперь называется Новой Испанией, Кортес столкнулся с местными племенами. Он сражался с ними, но старался при этом привлекать вождей на свою сторону, что удавалось без труда, ибо все они боялись и ненавидели господствовавших в стране ацтеков. Наконец Кортес прибыл в столицу ацтеков Теночтитлан, где был с великими почестями принят Мотекусомой. А надо сказать, что, несмотря на союз с индейцами, небольшой отряд Кортеса все-таки значительно уступал в силе огромной армии Мотекусомы. Следует признать, что Великий Завоеватель в не меньшей степени, чем силой оружия, покорил индейские империи силой собственной личности.

Находясь в Теночтитлане, он получил известие о том, что еще один испанец, Панфило де Нарваэс, прибыл с вооруженным отрядом, имея намерение лишить Кортеса власти. Кортес немедленно выступил к побережью с частью своих войск, оставив в ацтекской столице около восьмидесяти солдат и несколько сотен индейских союзников под началом Педро де Альварадо. Поход его увенчался успехом – Нарваэс был разгромлен, а его уцелевшие соратники перешли под знамена Кортеса.

Но по возвращении в столицу Великий Завоеватель столкнулся с новыми трудностями – в городе бушевал мятеж, отряд Альварадо находился в осаде. Из всех соратников Кортеса Альварадо был самым отчаянным и жестоким: едва заподозрив заговор, он напал на индейцев во время праздника, безжалостно расстреляв безоружную толпу из мушкетов и пушек.

Возмущенный таким беспределом, весь Теночтитлан восстал против испанцев, и Кортес принял решение отступить. Под покровом ночи он с боями пробил себе путь из города, прихватив захваченные у ацтеков бесценные сокровища. Рассказывают, что, отойдя на равнины, приблизительно в том месте, где сейчас находится город Отумба, он поднялся на высокий холм, чтобы осмотреть местность, и со всех сторон, докуда только видел глаз, узрел огромное индейское войско.

Понимаешь, о чем я? – спросил Карлос. – Единственными возвышенностями, с которых Кортес мог обозревать равнины, были Пирамида Солнца и Пирамида Луны. Если в то время они настолько же заросли сорняками, как и сейчас, конкистадор мог даже не сообразить, что «холм», на который он взобрался, это рукотворная пирамида. Но индейцы, почитавшие древние руины, это знали.

Оказавшись в окружении несметного индейского воинства, Кортес понял, что грубая сила не на его стороне, и для достижения победы ему необходимо предпринять решительный, неожиданный для противника шаг. В качестве такового конкистадор избрал нападение на главнокомандующего ацтеков, местоположение которого он смог определить с вершины пирамиды.

Впоследствии Диас, один из соратников Кортеса, описал, как этот индейский вождь шествовал под развернутым знаменем, облаченный в золотые доспехи, с высоким серебряным плюмажем над головным убором. Увидев свой шанс в том, чтобы одним ударом поразить неприятеля в самое сердце, Кортес повел конкистадоров в атаку, нацелив ее острие прямо на вождя ацтеков.

Прорвав строй индейцев, Великий Завоеватель верхом на своем знаменитом скакуне лично сбил командующего ацтеков наземь, а ехавший на прекрасной пегой кобыле рядом с предводителем Хуан де Саламанка прикончил вождя ударом копья и сорвал с него роскошный плюмаж.

Когда индейцы увидели, что командующий пал, их знамя втоптано в землю, а плюмаж, знак высшей власти, достался врагу, ряды их порушились, началась паника, и они разбежались кто куда. Впоследствии наш король пожаловал Хуану де Саламанка герб с изображением захваченного плюмажа: идальго из этого рода носили его на плащах поверх лат и пользуются им до сих пор.

Это сражение стало началом конца великой державы ацтеков. Вскоре после победы Кортес со своими союзниками-индейцами вернулся в Теночтитлан, и хотя ожесточенные бои за каждую улицу, за каждый дом продолжались не один месяц, в конце концов все-таки овладел городом. Подумай, amigo, может быть, мы сейчас стоим на том самом месте, откуда Кортес в свое время увидел приближение ацтекской армии.

Спору нет, Карлос был весьма умным и образованным малым, он знал даже больше, чем Ракель. Подобно ей и падре, он был буквально нашпигован всяческими книжными премудростями, которые, увы, решительно не могли помочь мне разжиться сокровищами и удрать подальше от преследователей. Однако вскоре выяснилось, что ученость ученостью, но помимо знаний у нашего Карлоса еще полно всяких тайн и секретов. Причем первый из этих секретов обнаружился прежде, чем мы покинули Теотиуакан.

37

Вечером накануне того дня, когда нам предстояло сняться с лагеря и направиться на юг, к Куикуилько, все члены экспедиции отправились в трактир, чтобы встретиться там с одним из крупнейших в колонии ученым, доктором Отейсой: он детально изучал пирамиду и измерил ее вдоль и поперек. Карлос дал денег старшему погонщику мулов, велев ему отвести всех наемных рабочих в пулькерию в Сан-Хуане, а для оставшихся в лагере охранников устроил настоящий пир, угостив их вином и жареной дичью. Меня он послал в деревню, велев раздобыть putas для солдат, а по возвращении вручил мне dinero и велел идти обратно в деревню: пить вино и развлекаться с женщинами.

Узнав про putas для охранников, я заподозрил неладное: ну сами подумайте, с чего бы это ученый из Барселоны стал так заботиться о солдатах. Похоже, мой хозяин что-то затевал и хотел заполучить весь лагерь в свое распоряжение.

Я решил незаметно держаться неподалеку и выяснить, зачем Карлосу понадобилось оставить лагерь без охраны. Сделав вид, будто отправился в деревенскую пулькерию, я вместо этого прихватил из палатки повара бутыль с вином, а у Карлоса – сигары и взобрался на Пирамиду Солнца, чтобы отдохнуть, выпить вина и насладиться украденными сигарами, прикрывая в темноте их огонек шляпой.

Я уже начал дремать, когда заметил приближавшуюся к лагерю со стороны Отумбы фигуру верхом на муле и напряг зрение, пытаясь разобрать, кто же это. Уже стемнело, но растущая луна светила ярко, и с моего наблюдательного пункта лагерь просматривался как на ладони.

Приблизившись к лагерю, ночной гость слез с мула, привязал его к кусту и направился к палатке Мануэля Диаса, военного инженера экспедиции.

Сам я с инженером никаких дел не имел, как, впрочем, и вообще ни с кем из экспедиции, кроме Карлоса. Но я слышал, что король поручил Диасу сделать чертежи оборонительных фортификационных сооружений колонии и лично доложить ему об их состоянии.

Человека, который вошел в палатку Диаса, я узнал без труда: это был Карлос. Мула он оставил за пределами лагеря, к палатке приблизился осторожно, не выдав своего присутствия солдатам: те собрались на другом конце лагеря, попивая вино и развлекаясь с проститутками, которыми он столь щедро их обеспечил.

Весьма любопытно. Удалить всех из лагеря, чтобы наедине нанести визит инженеру. Похоже, здесь затевалась какая-то интрига.

Выйдя из палатки Диаса с бумагами в руке, Карлос скрылся в своей собственной, стенки которой изнутри подсвечивала зажженная в специальном лампадном колпаке свеча.

Я спустился с пирамиды, затаился в кустах поблизости и стал ждать. Через несколько минут свет погас. Выйдя из палатки, Карлос ненадолго вновь заглянул к инженеру, а потом, прихватив суму, направился к мулу.

Сомнений не оставалось, Карлос скопировал что-то, принадлежавшее военному инженеру. А раз это было сделано тайно, значит, он вел какую-то опасную игру.

Я вскочил на своего мула и отправился вслед за Карлосом, держась позади на достаточном расстоянии, чтобы не быть замеченным. Зачем мне это понадобилось, я, признаться, в тот момент даже не задумался. Молодой ученый из Барселоны мне нравился, ничего дурного ему я не желал и шпионить за ним взялся просто так, на всякий случай. Мое собственное положение было слишком шатким, и тут не приходилось пренебрегать никакой информацией. Я хотел знать, не окажется ли тайна Карлоса для меня полезной – или опасной.

Я следовал за ним более часа, когда увидел приближавшийся экипаж. Ага, вот и еще одна тайна. Мало кто стал бы рисковать, путешествуя ночью: ведь в темноте можно покалечить лошадь или сломать ось экипажа, я уж не говорю об опасности нападения двуногих хищников с пистолетами.

Я слез с мула, привязал его поводья к ближайшей ветке и тихонько прокрался через кусты. Карлос ждал на обочине, а когда карета, громыхая по изрытой колдобинами дороге, подкатила к нему, снова сделал нечто любопытное. Стоило карете остановиться, как испанец отступил от дороги, направив своего мула вверх по небольшому холму к рощице деревьев. Поскольку я сам наловчился в искусстве избегать внимания ревнивых мужей и альгвазилов, мне было нетрудно догадаться – он удалился, чтобы кучер не мог разглядеть его лицо.

Из остановившейся кареты вышел закутанный до пят в длинный просторный плащ человек, который тут же направился к тем самым деревьям, где уже ждал Карлос. На дверце кареты красовался герб, но в темноте мне не удалось рассмотреть его как следует.

Пригибаясь, я подобрался к холму, присел на корточки, а потом и вовсе пополз верх по склону на животе, благо, будучи заядлым охотником, наловчился двигаться в зарослях бесшумно, как тигр или ягуар. Подобравшись настолько, что сквозь деревья были видны фигуры собеседников, я услышал голос Карлоса, но не мог разобрать слов, хотя понял, что он говорил по-французски и, судя по его энергичным жестам, весьма оживленно. Французский я знал, но, конечно, не так хорошо, как многоученый Карлос.

Приглядевшись, я понял, что размахивал мой друг не чем иным, как бумагами, видимо копиями, снятыми с чертежей военного инженера. Когда человек в плаще потянулся к ним, Карлос отпрянул назад и сказал: «Нет!»

Тут его собеседник выхватил из-под плаща пистолет и наставил его на Карлоса. Я остолбенел. Мой собственный пистолет остался в лагере. Правда, у меня был нож, но рассчитывать метнуть его с такого расстояния точно в цель не приходилось.

Карлос швырнул бумаги на землю и, по-видимому не испытывая ни малейшего страха, подошел к человеку в плаще. И тут произошло еще кое-что удивительное. Незнакомец убрал оружие, они с Карлосом обнялись, о чем-то тихонько, почти шепотом, перемолвились, а потом их головы сблизились – и они поцеловались!

Ну и ну! Оказывается, Карлос и этот человек – содомиты!

Вскоре испанец ушел, оставив бумаги на земле. Человек в плаще поднял их и направился обратно к поджидавшей его карете, но я находился ближе и перехватил его на полпути: выскочил из кустов и толкнул незнакомца плечом, отчего тот отпрянул с возгласом, который мог исходить только от женщины.

Прежде чем незнакомец успел прийти в себя, я схватил плащ и откинул капюшон, открыв бледное красивое лицо и золотистые локоны. На меня пахнуло духами. В руке загадочной женщины тут же оказался пистолет, и я отшатнулся. Грянул выстрел, запах духов сменился едкой вонью порохового дыма. Мимо меня просвистела пуля. Я продолжал пятиться, пока наконец не запнулся о корень и не шлепнулся на задницу.

Она побежала, громко крича по-французски, призывая на помощь того, кто ждал ее у кареты. Я вскочил на ноги и припустил сквозь кусты к своему мулу.

* * *

На обратном пути к лагерю в моей голове теснилось множество мыслей, но вопросов было явно больше, чем ответов. Очевидно, Карлос сделал копию каких-то бумаг инженера и привез на встречу, чтобы отдать той женщине. Но почему он разозлился и бросил бумаги на землю? Кто эта таинственная златокудрая красавица, которая носит при себе пистолет и, не задумываясь, пускает его в ход?

У меня было такое ощущение, что какой бы шаг я ни сделал с тех пор, как умер дядя Бруто, обязательно вляпываюсь в кучу коровьего дерьма. Вот пожалуйста, сегодня ночью снова впутался во что-то подозрительное.

Интересно, что в настоящий момент меня больше занимали даже не тайные побуждения Карлоса, но витавший в воздухе аромат духов незнакомки. Я узнал этот аромат. Такими духами, они назывались «Ландыш», пользовались некоторые дамы в Гуанахуато, в том числе и моя ненаглядная Изабелла. От этого дразнящего, призывного женского запаха у меня набухало в паху, и это несмотря на то, что нынче ночью я надышался еще и пороху, который до сих пор жег мне ноздри.

38

Куикуилько

На следующее утро мы покинули Теотиуакан и, оставив позади древних богов и мертвецов, двинулись по дороге на юг. Мехико находился примерно в дюжине лиг от Города Мертвых. В большинстве стран лига равнялась трем английским милям, но в наших краях она была чуть меньше. Так или иначе, дорога, ведущая в столицу, была оживленной и многолюдной. Крепкие, тяжело нагруженные индейцы без устали вышагивали с корзинами за спиной, крепившимися дополнительными ременными петлями на лбах. Им предстояло отмахать пешком тридцать две мили до столицы, и они стремились проделать свой путь по возможности быстрее, а вот мы не торопились. У разных членов экспедиции имелись свои интересы, и мы задерживались в каждом городке, чтобы дать возможность ученым осмотреть и изучить памятники. Наше путешествие растянулось на несколько дней.

– Мы не собираемся в столицу, – сказал мне Карлос, когда мы выступили в путь из Теотиуакана. – Мы уже бывали там ранее, поэтому Мехико сейчас обогнем и направимся в город Сан-Агустин-де-лас-Куэвас. Наша цель – осмотреть пирамиду в Куикуилько, а это менее чем в лиге от Сан-Агустина. Кроме того, руководители нашей экспедиции надеются встретиться с вице-королем, поскольку разминулись с ним во время предыдущего визита. Он прибудет в Сан-Агустин на праздник.

Меня не волновало, куда или зачем мы отправлялись, пока я числился в экспедиции погонщиком мулов. В столице мне бывать доводилось, и не раз, но в отличие от многих богатых гачупинос своего дома в Мехико у меня не было. Бруто не жаловал претенциозную жизнь столицы, да и я предпочитал проводить время вне города, за пределами Гуанахуато, работая с vaqueros на своей гасиенде, а то и вовсе неделями пропадая в глухомани на охоте.

Что касается Сан-Агустина и тамошнего праздника, то я о нем слышал, хотя сам на нем не бывал. Однако, когда об этом празднике завел речь Карлос, сделал вид, будто ничего о нем не знаю.

– Сан-Агустин, как я слышал, и городом-то не назовешь, так, деревушка, – сказал молодой испанец. – Но каждый год туда на три дня, чтобы посмотреть петушиные бои, съезжается вся столичная знать. Сам вице-король будет делать ставки на бойцовых птиц, а может быть, даже захочет выставить на ристалище и своих собственных петухов.

Я не решился сказать, что помимо столичных богачей Сан-Агустин во время праздника будет кишеть тысячами воров и léperos, проституток и плутов, pícaros, не говоря уж о купцах и торговцах всех мастей, которые съезжаются туда в погоне за монетами, позвякивающими в тугих кошельках высоких гостей. Нигде в колонии золотые, серебряные и медные монеты не переходили из рук в руки без разбора в таком количестве, как в этом городишке во время знаменитого трехдневного праздника.

Насчет той истории с женщиной, приехавшей ночью в карете, я Карлосу даже не заикнулся, и он, естественно, тоже хранил молчание. Если незнакомка, каким-то образом связавшись с моим хозяином, и сообщила ему о тогдашнем происшествии, то, наверное, я фигурировал в ее рассказе как разбойник или бродяга, которого она отпугнула выстрелом.

Дорога, ведущая в Сан-Агустин, была забита путниками, и, решив разбить лагерь перед въездом в город, мы съехали с нее в сторону.

– Городские гостиницы все равно переполнены, поэтому мы встанем лагерем здесь, – сказал Карлос. – Сам я остановлюсь у одного своего друга и земляка из Барселоны, у которого есть дом на другом конце города. Поможешь мне перенести туда кое-какой скарб и свободен – наслаждайся праздником, проводи время в свое удовольствие.

«Да уж, в свое удовольствие, – подумалось мне, – если только меня не узнает какой-нибудь приезжий из Гуанахуато». Однако это было маловероятно. Отпустив бороду, отрастив длинные волосы, одевшись как погонщик мулов, я превратился почти в невидимку, ибо испанцы, как правило, обращают на пеонов не больше внимания, чем на мебель или пасущийся скот.

Едва мы разбили лагерь, как появился всадник – члены экспедиции окружили его, внимательно выслушали, и он поскакал к следующей стоянке. Поскольку я находился за пределами слышимости, то подошел к Карлосу и спросил, что случилось.

– Новости из Испании, нечто невероятное. Толпа народа в Аранхуэсе, близ Мадрида, где находится одна из королевских резиденций, вынудила короля Карлоса отречься от престола. Годоя чуть не убили, а на престол возвели принца Фердинанда.

На моем лице ничего не отразилось, и ученый это заметил. Политика меня вообще не интересовала, а уж новости из Испании тем более, поскольку к нам они доходили с опозданием на два месяца, зачастую безнадежно устаревшими.

– Тебе кажется, Хуан, будто события где-то там, в Испании, мало что для тебя значат, но будь уверен: они касаются всех нас. Многие люди в Испании не доверяют Карлосу. Он слабый, бездарный правитель, и фактически страной при нем управлял любовник королевы Годой, бывший дворцовый стражник. Заключив союз Испании с Наполеоном, Годой восстановил против себя тех, кто с презрением отвергает притязания Франции на господствующую роль.

Наполеон хвастливо обещал избавить Испанию от продажной власти во главе со слабоумным королем и коварным любовником королевы, сбросить с нашей родины тиранию церкви и оковы инквизиции и установить более просвещенный режим, подразумевающий свободу мысли.

Карлос говорил тихо, почти шепотом. Произносить такие слова, даже в беседе со слугой, было очень рискованно: это грозило заключением в тюрьму, причем для обоих. Пытать слугу, дабы тот донес на хозяина, – подобное практиковалось у нас в колонии сплошь и рядом.

Напрямую Карлос Наполеона вроде бы не хвалил, но я заподозрил его в сочувствии Франции; возможно, не последнюю роль здесь сыграло то обстоятельство, что таинственная дама, с которой он встречался, была француженкой.

Когда мы закончили обустройство лагеря, я пошел с Карлосом в город, неся его пожитки. Но одну небольшую суму он повесил через плечо и наотрез отказался от моей помощи, заявив, что понесет ее сам.

По пути в город он все никак не мог выкинуть из головы недавние события в Испании.

– Ты только представь, – возбужденно частил Карлос, не забывая, правда, понизить голос, – толпы людей высыпали на улицы, вынудили короля отречься и возвели на престол его сына. Я всегда полагал, что наш народ слишком запуган церковью и короной, чтобы выступить против тирании или религиозного угнетения, но они это сделали!

Схватив меня за руку, он остановился и заглянул мне в глаза.

– Хуан, неужели ты не осознаешь всей важности этих событий? Их воистину можно назвать эпохальными!

– Конечно, сеньор, – с готовностью поддакнул я, на самом деле решительно не понимая, в чем заключается важность замены одного тирана другим.

– Двадцать лет назад таким же образом началась французская революция. Люди заполонили улицы: сперва лишь немногие смельчаки отваживались собираться небольшими кучками, требуя свободы и хлеба. Но их становилось все больше, они делались все отважнее и решительнее, и кончилось тем, что французы взяли штурмом Бастилию, сместили слабого, продажного короля и установили собственное республиканское правительство.

Ты равнодушен к тому, кто управляет тобой и твоим народом, Хуан, но ведь именно личность короля и определяет все наше общественное устройство. Король – это тебе не наделенный властью управляющий, как вице-короли и премьер-министры, он сам источник власти, ее воплощение. Наш народ, желающий процветания и благоденствия в этой жизни и в будущей, ждет первого от короля, а второго – от священника. От короля люди получают хлеб насущный, а также защиту от воров и чужеземных армий. Священник, посланец Бога, встречает их при рождении, благословляет на заключение брака и провожает в последний земной путь, определяя судьбу мирянина в загробном мире. А если так, то выступить против короля – это все равно что ребенку поднять руку на своего отца...

Неожиданно оратор осекся и резко свернул в тихий переулок. Я последовал за ним, помогая проталкиваться сквозь все прибывавшую по мере приближения к городской площади толпу.

Когда Карлос заговорил снова, его голос звучал как тихий загадочный шепот.

– Испания имеет великую историю – на протяжении тысячи лет мы являлись бастионом западного мира на пути неверных мавров, которые стремились завоевать Европу и загасить пламя христианства. Англичане хвалятся тем, что у них есть Великая Хартия Вольностей. Британцы и французы не без основания гордятся своими империями, но солнце никогда не заходит именно над испанскими колониями, и мы по-прежнему величайшая империя в мире, охватывающая все полушария Земли, включающая больше территорий, чем было завоевано даже Чингисханом. Именно в Испании возродились к жизни литература и искусство, именно у нас был написан первый роман.

Но посмотри на нас сейчас, – продолжил Карлос, и в шепоте его послышался гнев. – Долгие столетия в Испании правили жестокие короли, напыщенные аристократы душили экономику, а церковники кастрировали мысль, на троне восседали то слабоумные, то тираны, а теперь мы получили принца, который, по слухам, и то и другое в одном лице. Мы обречены шептаться по углам, оглядываясь на инквизиторских ищеек, которые подавляют всякую мысль, выходящую за строжайшие пределы церковной догмы.

Остановившись, Карлос схватил меня за руку.

– Но народ пробудился. Люди разбили цепи, сковывавшие их умы и сердца, и, как во Франции, толпами вышли на улицы, высекая искры, которые могут воспламенить мир. Знаешь ли ты, насколько трудно потушить огонь истины? Ну что, Хуан, теперь ты понял, насколько важны события в Аранхуэсе?

– Sí, сеньор, очень важны, – не стал я спорить. – Но сейчас для нас гораздо важнее протиснуться сквозь толпу, иначе вы доберетесь до дома своего друга не к обеду, а только к завтрашнему утру.

Вернувшись на главную улицу, мы двинулись к городской площади, и, когда проходили мимо гостиницы, там остановилась запряженная шестью прекрасными мулами карета. Я почувствовал, что, увидев ее, Карлос остолбенел.

На боку дверцы кареты был изображен герб. Я не был уверен, что это тот самый герб, который я заметил в ту ночь, когда выследил Карлоса, передававшего бумаги женщине с золотистыми локонами, но сомнения мои быстро разрешились. Из кареты вышла настоящая богиня: облаченная в изысканное платье из черного китайского шелка, с длинными, золотистыми с медовым отливом волосами и нежной кожей цвета слоновой кости, да еще вдобавок вся украшенная сверкающими драгоценностями.

Бедный Карлос! Спотыкаясь, словно неотесанный деревенский парень, он налетел на случайного прохожего, и я, схватив молодого испанца за руку, потащил его от греха подальше. Когда мы приблизились к женщине, взгляд ее равнодушно скользнул по нам, без малейшего проблеска узнавания. Но это абсолютно точно была она.

И не золотистые локоны, не кожа цвета слоновой кости выдали таинственную незнакомку, не карета, не шестерная упряжка, не герб на дверце и даже не то оцепенение, в которое при виде ее впал Карлос. Когда я проходил мимо, мои ноздри вновь наполнил волшебный аромат: те самые духи, «Ландыш»! От этого запаха у меня закружилась голова и кое-что зашевелилось в штанах.

39

Доставив Карлоса в casa его amigo, я вернулся на главную площадь, подошел к стоявшему у входа в гостиницу охраннику и показал ему серебряную монету достоинством в полреала.

– Мой хозяин видел, как из кареты вышла красивая женщина с золотистыми волосами и направилась в эту гостиницу. Он хочет узнать ее имя.

– А у твоего хозяина губа не дура, – заметил охранник, взвешивая на ладони монету. – Это Камилла, графиня де Валлс. Она француженка, но вышла замуж за испанского графа. Я слышал, что ее супруг умер и оставил вдове mucho dinero.

Слово «француженка» привлекло внимание случайного прохожего, не преминувшего с пафосом заявить, что «эти подлые французишки хотят самым бессовестным образом захватить нашу страну». Потом он двинулся дальше, а я продолжил разговор:

– Мой хозяин желает, чтобы графине передали маленький презент в знак его восхищения. В каком номере она остановилась?

– Можно передавать все, что угодно, но только через меня.

Я повертел в пальцах еще одну серебряную монету, на сей раз целый реал, и понизил голос:

– Мой хозяин – весьма значительное лицо, и у него ревнивая жена. Он хочет сам нанести красавице визит, но проделать это осторожно.

– Вверх по задней лестнице. Она занимает угловой номер: комната с балконом, вон там, – показал охранник. – Но сегодня вечером графини не будет. Карета вернется за ней, когда стемнеет, чтобы отвезти графиню на бал, который устраивает сам вице-король.

Я вручил парню реал, пообещав:

– Если мой хозяин, придя сюда ночью, найдет заднюю дверь незапертой, еще одна серебряная монета присоединится к своей сестрице в твоем кармане.

Размышляя о французской графине, я, медленно проталкиваясь сквозь толпу, двинулся к главной площади. Не будучи сведущ в такого рода делах, я все же наслушался довольно разговоров о политике – и за столом у дядюшки Бруто, и особенно среди участников экспедиции, – чтобы понять: Карлос затеял опасную игру.

Многие в Новой Испании опасались вторжения в колонию французов или англичан. Похвальба Наполеона, обещавшего освободить испанский народ, подлила масла в огонь, и жители колонии готовы были видеть иностранных шпионов под каждым половиком.

Ввязываться в интриги ученого было в моем положении сущим безумием, но я не мог выкинуть из головы аромат духов этой загадочной женщины. Я слышал об афродизиаках, которые сводят мужчин с ума и обращают их мозги в желе, и, похоже, именно такое воздействие оказали на меня духи графини. Однако в данном случае к вожделению примешивался еще и инстинкт выживания. К добру или к худу, но я связал свою судьбу с Карлосом. В надежде на побег из Новой Испании я намеревался сопровождать его на протяжении всей работы экспедиции. Это сулило возможность добраться до самого Юкатана и даже переправиться на корабле в Гавану. Оттуда участникам экспедиции предстояло вернуться в Испанию, я же рассчитывал обрести в главном городе Кубы пристанище после бегства из колонии. Слишком многое было поставлено на карту, и нельзя было допустить, чтобы интриги этой красавицы иностранки спутали мои планы.

Тайные делишки, которые вел Карлос с графиней, ставили его в опасное положение: ведь возникни у вице-короля хоть малейшие подозрения, ученый кончит свои дни в петле, причем лишь после того, как тюремщики развяжут ему язык, используя такие средства убеждения, какие мог измыслить один только дьявол.

А если Карлосу развяжут язык, то и его верный оруженосец – то есть я – повторит судьбу хозяина: как в пыточной камере, так и на виселице. Чтобы защитить себя, мне придется разобраться в кознях графини и уберечь моего друга от неприятностей – трудная задача, если принять во внимание, как аромат ее духов будоражит воспоминания о былом... и заставляет шевелиться мой garrancha.

Весь оставшийся день я бродил по праздничному городку. Отмечали праздник, который англичане именуют Троицей, то есть сошествие Святого Духа на апостолов после смерти, Воскресения и Вознесения Христа. Католическая церковь называла этот день Пятидесятницей и отмечала на пятидесятый день после Пасхи. В Сан-Агустине, однако, этот праздник приобрел дополнительный размах, причем сугубо церковное торжество, одно из самых почитаемых во всем католическом мире, превратилось здесь почти исключительно в повод для неумеренных азартных игр: главным образом петушиных боев и monte, популярной карточной игры.

Отцы города очистили главную площадь – здесь она называлась Plaza de Gallos, то есть площадь Петухов, – и начали рассаживаться таким образом, чтобы вице-королю и представителям знати было удобно наблюдать за петушиными боями. Из задних рядов зрелищем могли полюбоваться и простые пеоны вроде меня. Ближе к вечеру площадь была уже битком набита азартными зеваками, с алчным блеском в глазах заключавшими пари и делавшими ставки на что только можно, но главным образом на исход петушиных поединков.

Откровенно говоря, меня эти жестокие схватки между бойцовыми птицами с прикрепленными к ногам стальным шпорами, схватки, в которых лилась кровь, летели перья и соперники гибли на потеху публике, не увлекали, однако их популярность среди всех сословий населения была бесспорной. Вокруг насестов толпилось немало женщин, многие из них курили сигариллы и сигары. Дамочки побогаче были разряжены в пух и прах и сверкали множеством украшений.

Лично мне гораздо больше по душе коррида. Это бой с достойным противником, и ни один человек, вышедший на арену, не может быть уверен в том, что el toro, тысячи фунтов мускулов и адской ярости, не вспорет ему живот острыми рогами. Но смотреть, как убивают и калечат друг друга птицы, это не по мне.

Несколько минут я постоял среди зевак, делая вид, будто увлечен зрелищем, а потом, протолкавшись потихоньку сквозь толпу, вернулся обратно к гостинице.

Я ждал на улице, пока карета графини не отвезла ее на вечерний бал. Сменив наряд из черного шелка на желтовато-коричневое атласное платье с бежево-черной мантильей – легким шарфом, который женщины в Испании и у нас в колонии носят поверх головы и плеч, – Камилла добавила к нему бриллиантовые сережки, которые почти касались плеч, и ожерелье из жемчужин грушевидной формы. А надо вам сказать, что в Новой Испании женщины и бриллианты неразделимы, здесь ни один уважающий себя белый мужчина, вплоть до приказчика в лавке, не посмеет сделать предложение, не преподнеся будущей жене бриллианты. Даже красота рубинов и сапфиров не ценится у нас столь высоко, как блеск бриллиантов.

Делая вид, что увлечен азартной игрой, я наблюдал за балконом графини. У нее, конечно, должна быть горничная, значит, надо подождать, пока служанка не уйдет к себе или, что более вероятно, не отправится на улицу, чтобы присоединиться к праздничной толпе.

Приблизительно часа через два я увидел, как в комнате графини погас свет, и, словно случайно, направился в обход гостиницы, с намерением попасть в покои Камиллы и подождать ее возвращения.

Охранник не подвел: черный ход оказался не заперт, и, как и следовало ожидать, дверь в комнату не имела запора, кроме щеколды с внутренней стороны, которую задвигали перед тем, как лечь спать. Никому и в голову не приходило оставлять драгоценности или деньги в номере гостиницы, поэтому постояльцы не запирали комнаты в свое отсутствие.

Внутри царил сумрак, однако графиня оставила гореть одну маленькую масляную лампу, чтобы по возвращении зажечь все остальные светильники. В отсутствие хозяйки в комнате витал ее сладкий аромат. Sí, надушенные нижние юбки – мое слабое место, и этот запах разгорячил мою кровь куда больше, чем петушиные бои толкавшихся внизу зевак.

Добычу я узрел почти сразу: именно эту суму Карлос не так давно, не доверив мне, самолично отнес в дом своего друга. Внутри находилась бумага: очередной чертеж. В полумраке я не мог разглядеть деталей, но было очевидно, что это план какого-то оборонительного сооружения.

– Эх, Карлос, какой же ты глупец! – произнес я вслух, качая головой.

То, что я держал в руках, казалось опаснее и страшнее веревки палача, поскольку повешение считалось слишком мягким наказанием за шпионаж, а изменник заслуживал даже худшей участи, чем иностранный шпион. Поэтому попавшегося на измене перед смертью ждали столь жуткие пытки, что при одной мысли о них меня пробрала дрожь.

Я подпалил уголок листка от лампы и сжег бумагу в камине.

– Зачем ты связался с ней, Карлос? – вслух вопросил я.

Исполняя роль шпиона, этот глупец рисковал не только своей, но и моей шеей, хотя наверняка об этом даже не задумывался. Из нашего разговора я понял, что молодой ученый принадлежал к afrancesado, тем испанцам, которые привержены идеям Французской революции: свободе, равенству и братству. Но одно дело – умствования и разглагольствования, и совсем другое – похищение военных секретов.

Но что же все-таки толкнуло его на эту игру со смертью – любовь к свободе или к нижним юбкам? Эта женщина, графиня Камилла, спору нет, просто чудо как хороша. Неужели она завербовала моего друга в постели? Конечно, чисто теоретически лидером в этой парочке заговорщиков мог оказаться и Карлос, но мой здравый смысл противился этой мысли.

Признаться, меня совершенно не воодушевляла перспектива учинить расправу над женщиной: мне в жизни не доводилось применять к дамам силу, а уж тем более их убивать. Конечно, стоило попробовать припугнуть графиню: приставить ей нож к горлу и потребовать оставить Карлоса в покое. Однако, если судить по тому, как лихо тогда ночью она палила из пистолета, решимости этой самой Камилле, похоже, не занимать, и напугать ее будет не так-то просто. Вполне может статься, что красавицу графиню все-таки придется убить.

* * *

Она вошла неожиданно, я едва успел спрятаться за балконными занавесками. Вернувшись на удивление рано, графиня, хотя ночь еще не настала, тут же принялась раздеваться, и внезапно до меня дошло: да ведь это она, как было принято у светских дам, просто заехала переодеться, чтобы отправиться на следующий бал в другом наряде. Кажется, Камилла даже пробормотала что-то насчет «безмозглой служанки», видать, досадуя, что горничная ушла на гуляние и ей некому помочь.

Глядя на то, как графиня снимает платье и многослойные нижние юбки, я понял, почему Карлос, рискуя жизнью, похищал для нее военные секреты. Эх, я и сам, пожалуй, не отказался бы стать вором и убийцей ради такой красавицы, но мысль о дыбе, кострах и раскаленных клещах инквизиции несколько умаляла мое желание.

Балконная дверь была открыта, создавая сквозняк. Я стоял, не шелохнувшись, за занавесками, когда Камилла вдруг подошла, чтобы закрыть ее. Резко сдвинув шторы, графиня наткнулась прямо на меня. Камилла еще не отпустила ткань, а моя рука уже закрыла ей рот. Но она тут же укусила меня за руку, да еще и пнула в самое чувствительное место.

¡Ay de mí! Что за дьявол эта женщина! Сцепившись, мы пересекли всю комнату, пока я не повалил ее на кровать, оказавшись сверху.

– Мне известно, чем ты занимаешься! – выдохнул я. – Только попробуй позвать на помощь, и тебя повесят как шпионку.

Ее зубы снова сомкнулись на моей руке. Я вскрикнул и отпустил женщину. Камилла уставилась на меня, слегка успокоившись и задышав ровнее, и тут я снова прижал ее к постели. Но исходивший от нее запах кружил мне голову и будоражил мужское естество, которое, отнюдь не впервые в моей жизни, брало начало над здравомыслием.

– Кто ты? – спросила она.

– Друг Карлоса.

Нижнее белье приоткрыло грудь красавицы графини, и я уставился на нее как человек, оказавшийся на необитаемом острове и внезапно увидевший источник с пресной водой.

Наши глаза встретились. Я уже давно не был близок с женщиной, и Камилла мигом прочла все: желание в моих глазах, вожделение в моем сердце, слабость в моей душе.

Мои губы живо нашли ее грудь. Ее нежные руки обхватили мой затылок.

– Сильнее... – прошептала Камилла.

Я облизывал и посасывал ее соски, которые набухли и затвердели от моих прикосновений. Мне много раз доводилось получать удовольствие, когда putas проделывали такое с моим garrancha, а сейчас я сам чувствовал, как соски этой женщины твердеют под моим языком.

Моя рука нашла влажное сокровище между ее ног, где, в свою очередь, набухал ее сокровенный маленький garrancha – никогда еще мне не приходилось нащупывать бутон любви, столь возбужденный и жаждущий. Я просто не мог не отведать, каков он на вкус, а потому засунул голову Камилле между ног... и тут услышал щелчок взводимого курка.

Я скатился с кровати, перехватил сжимавшую пистолет руку за запястье и выкрутил ее. Оружие выпало.

– Ах ты, сука!

– Возьми меня. – Ее губы нашли мои.

¡Аy de mí! Ну что тут можно сказать в свое оправдание! Эта женщина презирает меня, пытается убить, оскорбляет... а я, как побитый пес, покорно выполняю ее желания.

Впрочем, сокрушаться о столь прискорбном унижении мне пришлось недолго: Камилла вскочила, достала garrancha у меня из штанов, оседлала его и буквально насадила себя на него.

Она поднималась и падала, поднималась и падала, мой меч входил в нее глубоко и с силой: вновь, вновь и вновь. Зрение мое помутилось, потом из глаз словно посыпались искры, нет, тысячи красных комет, сталкивавшихся между собой, вырывавшихся, разлетавшихся, как вспышки, как брызги... как кровь?

А кровь все лилась и лилась по моему лбу, застилая глаза. Эта коварная рuta обрушила на меня медную вазу, схватив ее со стоявшего рядом столика.

Одновременно она так зажала и скрутила между ногами мое мужское достоинство, что наслаждение моментально обратилось в адскую боль: я испугался, что она сейчас вообще оторвет мне член. Пистолет снова оказался в ее руке.

Я ударил Камиллу сбоку кулаком по голове, сбросив ее с себя на пол, схватил пистолет и натянул штаны. Она села, потирая голову; глаза ее горели, верхняя губа кровоточила.

– Послушай, женщина, что это тебе вдруг вздумалось убивать мужчин? Почему бы нам не лечь снова и не продолжить наслаждаться друг другом?

– Наслаждаться?! Ты думаешь, я могу получать удовольствие, совокупляясь с ацтекской швалью? Не говоря уж о том, что я видала члены побольше и у белок.

Я потерял дар речи. Честно говоря, мне очень хотелось ударить красавицу графиню снова, однако куда больше, что уж тут скрывать, мне хотелось снова затащить ее в постель. Короче говоря, моя слабость к женщинам, особенно к стервам, в очередной раз возобладала.

– Puta! – было единственным, что я сумел сказать, хотя sí, да, конечно, осознавал, насколько это бессильная и бесполезная ремарка. В тот момент ничего больше просто не пришло мне в голову.

Я отвернулся от Камиллы, в первый раз в жизни поджав хвост. Можно убить мужчину, который тебя оскорбляет, но как поступить в таких обстоятельствах с женщиной?

Уже вылезая в окно, я оглянулся и увидел, что графиня возится еще с одним пистолетом. Похоже, оружия у этой дьяволицы было больше, чем у преторианской гвардии Наполеона.

Я перелез через балкон, на секунду ухватившись за перила, спрыгнул вниз и, оказавшись на улице, кинулся бежать. И тут вдогонку мне понеслись крики: «Насильник! Вор!» – а затем раздался звук выстрела. К счастью, на этой улочке не было ни души, а там, где сейчас толпились пьяные зеваки, не услышали бы и выстрела из пушки. Прихрамывая, ибо подвернул ногу при падении, я побрел к лагерю, посрамленный поражением, которое потерпел от этой невероятной женщины. Правда, мой стыд улетучился, стоило мне вспомнить полученное наслаждение. Что поделать, так уж я устроен – во всем, что касается женщин.

* * *

40

На следующий день мы с Карлосом отправились смотреть знаменитую пирамиду Куикуилько. И опять же, как и в прошлый раз, если он и знал о происшествии с графиней, то ничем этого не выдал.

Я ожидал увидеть в Куикуилько столь же впечатляющее сооружение, как пирамиды Солнца и Луны в Теотиуакане, но местная достопримечательность оказалась значительно, раза в четыре, их меньше. Впрочем, она в любом случае была отнюдь не маленькая, приблизительно в дюжину раз выше взрослого мужчины, и, даже частично покрытая застывшей лавой, а частично заросшая, все равно представляла собой внушительное строение. Другое дело, что сейчас она больше походила на холм, чем на пирамиду, и, не знай я, что это дело рук человеческих, решил бы, что передо мной маленький вулкан. Не будучи столь величественной и таинственной, как великие пирамиды Теотиуакана, она казалась более мрачной, суровой и даже угрюмой.

– Куикуилько на языке местных индейцев означает «место песни и танца», – сказал Карлос.

– Да тут толком ничего не разглядеть: все скрыто под лавой, – отозвался я.

– Верно, но не только под лавой, а и под покровом тайны, никак не меньшей, чем в Теотиуакане. Мы не знаем, кто построил эту пирамиду, и не знаем даже, с какой целью она была возведена, хотя можно предположить, что, подобно другим, имела религиозное значение. В любом случае, Хуан, к этому сооружению следует относиться с почтением, ибо это самая древняя пирамида в колонии. – Он указал на курган. – Да и вообще, похоже, старейшее рукотворное сооружение во всем Новом Свете. Эта пирамида воздвигнута задолго до Рождества Христова, возможно, она даже древнее пирамид в долине Нила. Это все, что оставил нам некий некогда могущественный народ. Ты никогда не был в Испании, но поверь, у нас там есть грандиозные соборы, удивительные памятники нашего великого прошлого, да и колонии тоже есть чем гордиться, однако нигде не найдется ничего древнее этой пирамиды. Она стояла здесь еще две тысячи лет тому назад. Каково, а?

Он обвел жестом величественное сооружение.

– И вот о чем нельзя забывать, Хуан: здесь, в колонии, слилась кровь представителей двух великих цивилизаций – индейцев из Нового Света и испанцев из Старого. Что ты скажешь на это, дон Хуан, сеньор Ацтек? – Он внимательно посмотрел на меня. – Неужели ты не гордишься своей кровью?

– Еще как горжусь.

Sí, я гордился тем, что моя кровь все еще текла у меня по жилам, а не по полу темницы, откуда я выбрался совсем недавно, и не была разбрызгана по стенам камеры пыток в застенках инквизиции. Так что я не соврал, а в определенном смысле сказал правду, предоставив своему ученому другу распространяться о достижениях народов по обе стороны Атлантики.

Хотя кто знает, может когда-нибудь справедливость восторжествует: мне не придется скрываться от закона и палачей и тогда я получу возможность оценить по достоинству древнюю культуру своих предков.

41

Чолула

От Сан-Агустина до Пуэблы было около тридцати лиг, и поездка туда оказалась неутомительной и приятной.

Этот богатое поселение – его полное название Пуэбла-де-лос-Ангелес, то есть Город Ангелов, – лежавшее на широкой плоской равнине у подножия Сьерра-Мадре, к юго-востоку от столицы, претендовало на звание второго по величине города страны, хотя у нас в Гуанахуато жителей, если учесть прилегающие к нему рудничные поселения, было больше. Поскольку Пуэбла находилась между столицей и Веракрусом, главным портом колонии, потенциальные захватчики проявляли к ней повышенный интерес. Наверняка там было полно шпионов, поэтому меня совершенно не удивляла вся эта история с похищенными чертежами.

А вот что меня действительно изумляло, так это почему Карлос до сих пор не вступился за честь своей возлюбленной. Поначалу я, зная, что молодой ученый далеко не трус, ожидал, что он потребует от меня сатисфакции, предложив выбирать между шпагами и пистолетами, но ничего подобного не произошло – Карлос упорно хранил молчание. Поэтому я невольно усомнился в том, что мой друг пошел на преступление из любви к красавице графине: пожалуй, в сердце человека, так увлеченного политикой, историей и прочими учеными премудростями, нет места для безумной, пылкой страсти. Только представьте, на протяжении всего путешествия Карлос не проявлял видимого интереса к легионам попадавшихся нам по дороге хорошеньких сеньорит. Работа поглощала его целиком.

Пуэбла, в отличие от Гуанахуато, облик которого определяли рудники, внешне напомнила мне столицу колонии. Дома, окружавшие центральную площадь, имели в основном по три этажа и были крыты черепицей, многие были окрашены в яркие, броские цвета и имели балконы с затейливыми железными решетками.

В том, что Пуэбла была богатым городом, сомневаться не приходилось: повсюду нам попадалось множество роскошных карет, запряженных великолепными рослыми мулами; на запятках красовались слуги в дорогих ливреях.

Мы с Карлосом остановились в частном доме: он в комнате на третьем этаже, а я – на первом, на задворках кожевенной лавки.

Когда мы направлялись к главному собору Пуэблы, Карлос заметил, что здешняя архитектура во многом сходна с зодчеством Толедо, одного из величайших городов его родной Испании.

Я мог бы сказать ему, что Толедо не совсем уж чужой город и для меня: все-таки отец Ракель, моей бывшей невесты, сколотил состояние, торгуя клинками из толедской стали.

С высокой башни собора были видны вершины двух вулканов: тот, что повыше, называется Попокатепетль, «Дымящаяся гора», а тот, что пониже – Истаксиуатль, «Белая женщина». Оттуда же мы разглядели еще одну увенчанную храмом пирамиду. Даже издали это величественное сооружение производило впечатление.

– Чолула, – промолвил Карлос, указав на нее. – По площади основания и объему она превосходит даже знаменитые египетские пирамиды.

– Отсюда кажется, будто на вершине холма стоит церковь, – заметил я.

– Sí, она заросла еще пуще, чем пирамиды в Теотиуакане. Завтра мы рассмотрим ее более подробно.

Я покачал головой.

– Не могу поверить в то, что это пирамида.

– Да еще какая – это настоящая королева пирамид! Многие индейские сооружения разрушили, а их камень пустили на строительство церквей. Остальные же отдали джунглям, так что потомки древних строителей порой и не представляют себе, каких высот достигало мастерство их предков.

Выйдя из собора, мы очутились на главной площади. Церковь, которая находилась рядом, была непритязательна с виду и не имела броских наружных украшений, но зато отличалась изысканностью и великолепием внутреннего убранства. Радовали взгляд серебряный алтарь и высокие колонны со сверкающими позолотой капителями.

– Пуэблу не зря называют городом церквей, – заметил Карлос, когда мы шли по главной площади. – Их тут более шести десятков, и это не считая всяческих религиозных школ да двадцати мужских и женских обителей. «Слишком много церквей», – подразумевал его тон, что выглядело вполне естественным для почитателя французского императора, объявившего, как известно, войну «суевериям».

Я, однако, критического настроя Карлоса не разделял, считая церковь полезной хотя бы тем, что она дает утешение женщинам, старикам, малым детям и всем, кто страшится Страшного суда. Но сам я, разумеется, надобности в таком утешении не испытывал, ибо понимал, что моя собственная душа безвозвратно и необратимо обречена на муки ада.

Выйдя на площадь, мы утолили жажду, купив соков – манго и лимонного. Уличные торговки продавали соки наряду с пульке и шоколадом; они держали их в маленьких бутылях, каковые хранились в больших красных глиняных сосудах, наполненных водой и зарытых в песок. Покупателям также повсюду предлагали цветы, главным образом маки.

Пуэбла понравилась Карлосу чрезвычайно: он нашел, что город этот обладает многими достоинствами столицы, но лишен при этом излишней спешки и суеты.

Утолив жажду, мы направились к епископскому дворцу, где Карлос договорился об осмотре библиотеки. Библиотека занимала красивое и довольно большое помещение: не менее ста шагов в длину и двадцати в ширину, а уж сколько там было томов в кожаных переплетах, трудно и вообразить. Мне, как человеку, гордившемуся (хотя я и ни за что не признался бы в этом ученому Карлосу) тем, что он не прочел в жизни ни одной книги, казалось, что их количество там определенно избыточно.

Некий важный сеньор, который назвался всего лишь главным библиотекарем, провел нас по книгохранилищу, где помимо всего прочего имелся отдельный закуток для книг, чтение коих не подобало доброму христианину и которые без особого разрешения не выдавались даже священникам. Позднее Карлос объяснил мне, что многие из этих сочинений прибыли из Испании, но были конфискованы инквизиторами, которые встречали корабли и тщательно проверяли грузы: а нет ли там чего неподобающего.

– Я так понимаю, что у вас хранятся тридцать два тома индейских иероглифических рисунков, сделанных еще до начала Конкисты, – сказал Карлос библиотекарю.

– Эти материалы не выдаются для просмотра, – равнодушно ответил тот.

Мой друг нахмурился и воззрился на библиотекаря в упор.

– У меня поручение от самого короля Испании – изучить индейские древности и составить их каталог.

– Эти материалы не выдаются для просмотра.

– Но почему? Нельзя ли сделать исключение? Я ведь вам объяснил, что сам король... поручил мне... – Карлос настолько разволновался, что стал заикаться.

– Эти материалы не выдаются для просмотра, – вновь прозвучал бесстрастный ответ.

Когда мы покинули библиотеку, Карлос молчал всю дорогу до самого дома. Меня так и подмывало спросить, что же такого важного может быть в старых ацтекских рисунках и письменах, но я благоразумно помалкивал, понимая, что интересы моего ученого приятеля простираются гораздо дальше моих собственных, круг которых ограничивался женщинами, попойками, лошадьми и оружием, и, скорее всего, нам друг друга не понять.

Потом Карлос сообщил мне, что намерен до самого вечера читать у себя в комнате. Не зная, чем еще заняться, я выпил в таверне вина и посетил местную puta: как уже говорилось, человек я простой и интересы у меня самые незатейливые.

* * *

На следующее утро мы снова пришли на главную площадь, где можно было нанять маленькие экипажи, запряженные мулами. Несмотря на ранний час, уличные торговцы уже вовсю предлагали свой товар: еду, одежду и вообще все, что только могло понадобиться человеку. Многие из индейцев располагались прямо на земле или на одеялах, а от дождя и солнца защищались примитивными зонтиками. В отличие от столицы, где улицы кишели léperos, здешние индейцы были чисто и аккуратно одеты.

Мы приобрели кое-что из продуктов. Карлос был великий охотник до рыбы, выбор которой в Пуэбле, в силу удаленности ее от моря, оказался небогат, однако нам удалось купить пирог с рыбной начинкой. Такие пироги доставлялись в город с побережья приготовленными лишь наполовину, их допекали уже на месте. Пока наш пирог доводили до ума, мы подкреплялись вином, сыром, жареной курицей и свежеиспеченным хлебом.

Сегодня настроение у моего друга было заметно лучше, чем накануне, когда мы возвращались из епископского дворца.

– Я должен извиниться перед тобой, Хуан, за то, что не сумел вчера сдержать гнев.

– Вовсе не обязательно передо мной извиняться, дон Карлос. Я просто...

– Слушай, хватит изображать бедного слугу-пеона, заметно же, что ты получил совсем иное воспитание. И, несмотря на все твои усилия казаться смиренным, сразу видно, что боевого духу в тебе еще больше, чем в тех задиристых петухах, которых мы видели в Сан-Агустине.

Он поднял руку, отметая мои возражения.

– Мне вовсе без надобности знать твою историю, ибо, услышав ее, я наверняка буду обязан бежать с доносом к альгвазилам, если не хочу сам угодить в тюрьму. У меня, разумеется, нет ни малейшего желания оказаться перед таким невеселым выбором, но пойми меня правильно, Хуан, я не так наивен и оторван от жизни, как тебе, наверное, кажется. Боюсь, что до сих пор ты был со мной полностью правдив лишь в одном отношении, когда выказал полнейшее пренебрежение ко всем значимым для человека вещам – истории, литературе, политике, религии. Если бы не бренди и шпаги, пистолеты да шлюхи, твоя голова была бы пуста, да и сердце тоже. Не спрашивай меня почему, но я хотел бы наполнить эту вопиющую пустоту между твоими ушами чем-то иным, значительно большим, нежели насилие и вожделение.

Я одарил его самой искрометной своей улыбкой.

– Откровенно говоря, amigo, вы не первый, кто называет меня невежественным и пытается подтолкнуть к чтению или изучению наук. Лишь благодаря непоколебимому упорству и твердому характеру мне удалось помешать мертвому грузу книг ослабить мою крепкую, способную держать шпагу, как то подобает настоящему мужчине, руку.

– Эх, Хуан, – он покачал головой, – испытывая страх перед истиной и учением, ты вовсе не укрепляешь руку, но ослабляешь свой мозг.

– Я ничего не боюсь.

– Нет слов, Хуан, ты не боишься ни огромного кота, которого вы, ацтеки, называете ягуаром, ни пистолета, который наставил на твою пустую голову плохой hombre. Однако, когда дело доходит до книг, ты похож на кошку на раскаленной крыше, которая боится спрыгнуть в лужу внизу, потому что страшится неизведанного. Ты хоть знаешь, что я имею в виду, когда говорю о Просвещении?

– Конечно, – сказал я, раздосадованный его снисходительностью. Вроде бы Ракель или Лизарди упоминали это слово, но, по правде говоря, что сие означало, я точно не помнил. Может, они имели в виду какой-нибудь светильник, предназначенный для чтения?

К счастью, Карлос не стал дожидаться, пока я обнаружу свое невежество.

– Речь идет о возрождении роли науки, об учении, которое преобразовало европейскую культуру. Начавшись более ста лет назад, это движение приобрело невиданный размах. В основе его лежит способность логически мыслить: по сути, это новая религия, но основанная не на слепой вере, а на разуме. Ясно, что я имею в виду? Исследуя какую-либо тему и задавая вопросы, мы должны делать выводы на основании фактов и логики, ни в коем случае не полагаясь на предубеждение или религиозные догматы. Если мы сумеем постичь мир, в котором живем, увидим его таким, каков он есть, не стесняя себя узкими рамками суеверий, как это было в прошлом, то приобретем знание, которое действительно сможет нас освободить. Ты понимаешь меня, Хуан?

– Sí, сеньор, знание делает нас свободными.

Я попытался принять умный вид, но тут наш экипаж проехал мимо стайки хорошеньких девиц, и я не смог удержаться от того, чтобы улыбнуться и помахать им.

Карлос вздохнул и покачал головой.

– Боюсь, ты безнадежен. Вместо души у тебя то, что болтается между ног.

– Но, сеньор, не так уж я и невежествен. Я не ставлю крестик вместо подписи, а умею писать свое имя. И вообще, можно сказать, я почти священник. Подростком я посещал семинарию, вызубрил, как положено, латынь и даже французский, язык мировой культуры.

У него отвисла челюсть.

– Ты говоришь по-французски?

– C’est en forgeant qu’on deviеnt forgeron. Нужно ковать и ковать, чтобы стать кузнецом. Иными словами, нужно работать, не покладая рук, чтобы преуспеть в своем ремесле.

Обрадованный Карлос принялся было трещать по-французски, но мигом спохватился, когда кучер оглянулся и многозначительным взглядом дал нам понять, что сейчас, когда Наполеон оккупировал большую часть Испании, щеголять публично знанием этого языка, пожалуй, не стоит.

– Если у тебя был учитель, который учил тебя французскому, ты должен знать об Encyclopédie, – сказал Карлос.

– Об Encyclopédie?

– Это греческое слово, оно обозначает «Всеобщее образование». Просветители попытались свести воедино все знания, известные человечеству, в одном многотомном собрании книг – в так называемой Энциклопедии. Ее составили во Франции задолго до нашего рождения.

Его голос упал до взволнованного шепота.

– Но энциклопедии существовали еще во времена Спевсиппа, племянника Платона, собравшего воедино знания своей эпохи. В Древнем Риме подобными трудами прославились Плиний Старший и Гай Юлий Солин, однако нам, испанцам, еще только предстоит создать такой универсальный сборник. Увы, мы слишком давно находимся под железной пятой подавляющих всякое свободомыслие королей и религиозных догм.

Карлос схватил меня за руку.

– Хуан, нет иной причины, почему другие страны опережают нас в составлении энциклопедий, ведь испанцы внесли весомый вклад в общечеловеческую копилку знаний, и некогда мы были в числе первых на благородной стезе их распространения. Святой Исидор Севильский еще в седьмом веке основал в каждой епархии школы, где обучали искусствам, медицине, праву и точным наукам. Он написал «Этимологии», своего рода энциклопедический справочник того времени, а его «История готов» и по сию пору считается важным источником сведений об этой древней культуре. А ведь это было тысячу лет тому назад!

И он далеко не единственный испанец, пополнивший сокровищницу науки. Многие великие мыслители всех времен освоили индуктивный метод, изложенный в «De disciplinis», сочинении Хуана Вивеса, но стоит ли удивляться, что этому выдающемуся человеку пришлось бежать из Испании, в страхе перед ищейками инквизиции.

Карлос покачал головой и поморщился.

– Педро Мексиа и брат Бенито Херонимо Фейхоо, оба были осуждены инквизицией. Гаспар Мельчор де Ховельянос писал свои труды в ее застенках. Пабло де Олавиде, Хуан Мелендес Вальдес, сестра Хуана здесь, в колонии, – все они жили в смертельном страхе перед инквизицией. Вряд ли ты удивишься, услышав от меня, что церковь запретила и саму «Энциклопедию», составленную великими д’Аламбером и Дидро.

Я пробормотал что-то, стараясь изобразить сочувствие и изумление, хотя, откровенно говоря, после того как меня столь стремительно низвергли с неба в ад, превратив из гачупино в lépero, я уже мало чему удивлялся. А вот Карлоса праведный гнев поверг в дрожь, и ему даже пришлось сделать несколько глубоких вдохов, чтобы малость успокоиться.

– Теперь ты понимаешь, почему давеча ответ библиотекаря настолько возмутил меня.

– Боюсь, не совсем, – пробормотал я, ибо, честно говоря, так и не понял, с чего это мой друг так взбесился, когда ему не захотели выдать манускрипты.

– Главный библиотекарь солгал. Они просто-напросто сожгли эти манускрипты, ибо, следуя примеру епископов Сумарраги и Ланды, задались целью уничтожить все свидетельства индейских цивилизаций, существовавших в Новом Свете до Конкисты. Эти невежды предпочли избавиться от оставленных им на хранение рукописей, потому что все неизвестное пугает, а они не поняли их содержания. А знаешь, почему они не поняли того, что записали индейцы? Потому что испанцы так и не сумели расшифровать эту письменность.

Ты понимаешь, Хуан, какой вред нанесли религиозные фанатики вроде упомянутого Сумарраги? Осознаешь последствия их действий? До Конкисты у ацтеков существовала зрелая цивилизация, развитое общество со сложившейся системой управления, торговлей, искусством, медициной и точными науками. У них были книги, точно так же как у нас, хотя их письменность и отличалась от нашей. Индейцы изучали Солнце, Луну и звезды, они составили календарь, причем более точный, чем тот, которым пользуемся мы. А еще у ацтеков имелись лекарства, которые действительно исцеляли, а не то крысиное дерьмо, что прописывают многие из наших недоучек-докторов.

Но наши невежественные фанатики в сутанах вознамерились уничтожить все свидетельства высокого уровня индейской культуры, чтобы заменить ее своей собственной религией. То, что они сделали с индейцами, когда уничтожили их святыни, их изваяния и манускрипты, равносильно тому, что натворили мавры, вторгшиеся в Европу и уничтожившие все церкви, сжегшие все книги, разбившие все статуи и предметы искусства в христианском мире!

Мы оба вздохнули.

Все-таки рассказ ученого задел меня за живое, и я, похоже, начинал испытывать относительно поверженной цивилизации ацтеков те же самые чувства, что и Карлос. Интересно, неужели я потихоньку становился образованным человеком?!

42

По пути к пирамиде мы ехали в карете через обширную плантацию агавы – растения, служившего сырьем для пульке, хмельного ацтекского напитка.

– Индейская легенда гласит, что Чолула и Теотиуакан были построены народом великанов, сыновьями Млечного Пути, – рассказывал Карлос. – Эти великаны обратили в рабство ольмеков, первый великий индейский народ. Однако у ольмеков нашелся мудрый вождь, по наущению которого они устроили для великанов пир, угостили их пульке, а когда те напились, всех перебили.

Я ухмыльнулся Карлосу.

– Будучи человеком здравомыслящим и не находясь под влиянием суеверий и бабушкиных сказок, лично я сомневаюсь в существовании великанов.

– Жаль, – сказал Карлос. – А наш самый лучший свидетель из того периода, Берналь Диас, верил. Он был солдатом Кортеса и впоследствии написал хронику Конкисты, в которой утверждал, что ацтеки убедили его в правдивости этой истории, показав кости великанов.

Увидев выражение моего лица, Карлос рассмеялся.

– Не переживай, amigo, мы ведь не знаем, что за старые кости демонстрировали индейцы Диасу.

– Так, выходит, эта церковь была построена на том самом месте, где происходили кровавые жертвоприношения? – спросил я, кивком указав в сторону крытой желтой черепицей церкви, стоявшей на вершине пирамиды.

– Поразительно, – сказал Карлос. – Ты уже начинаешь рассуждать, задаваться вопросами, стремиться к истине.

Я выразительно постучал пальцем по виску.

– Ну как мне не использовать мозги, когда вы без конца начиняете их знаниями? И, раз уж на то пошло, мне хочется узнать, какими были те люди, о которых вы говорите как о моих предках. Я слышал немало историй об их жестокости. Разве это не так?

– Многие из этих рассказов правдивы, вероятно, даже большинство из них. Мы уже говорили о том, что лежало в основе кровавых жертвоприношений, о договоре ацтеков с богами...

– Кровь в обмен на дождь и солнечный свет, чтобы росли кукуруза и бобы.

– Вот-вот. Конечно, человеческие жертвоприношения – это не то, чем стоит гордиться, точно так же как не являются предметом гордости и творимые христианами кровопролития. Однако нельзя оценивать цивилизацию исключительно по ее ошибкам, в противном случае нам пришлось бы судить обо всех европейцах, начиная с греков и римлян, только по чинимым ими бесконечным бойням, и забыть о том вкладе, который они внесли в развитие мировой культуры. Да, кстати, ты слышал о резне, которая имела место в Чолуле?

Я отрицательно помотал головой, и Карлос продолжил:

– Это произошло, когда Кортес, высадившись на побережье, направлялся к Теночтитлану, столице ацтеков. Правда, рассказы об этом печальном событии противоречивы, поскольку испанская и индейская версии кардинально расходятся.

Мы приближались к самой большой пирамиде на земле, и Карлос рассказывал мне историю, имеющую к ней прямое отношение, историю об убийствах и жажде крови. Название «Чолула» означает на языке науатль «место источников». До прихода Кортеса этот город славился своими гончарами, и на столе всех индейских правителей красовалась изготовленная здесь посуда.

Чолула находилась на том пути через горы, который выбрал Кортес, чтобы попасть с побережья в столицу Мотекусомы, и Великий Завоеватель сделал там остановку, чтобы перед походом на Теночтитлан завербовать новых союзников. Ему без труда удалось склонить к союзу племена, населяющие побережье, и Кортес полагал, что жители Чолулы, давние враги Мотекусомы, тоже его поддержат. Чолула поразила конкистадора. Он сказал, что этот «хорошо укрепленный и стоящий на ровной почве город превосходит красотой все города Испании». С вершины великой пирамиды Кортес увидел «четыре сотни башен великих мечетей»: как выяснилось, он перепутал храмы и пирамиды индейцев с молитвенными сооружениями мавров, но тем не менее воздал должное их великолепию. Однако, полагая, что сможет привлечь здешних жителей на свою сторону, дабы совместно выступить против ацтеков, Кортес ошибся: жрецы Чолулы заявили, что чужеземцы враждебны богам этой земли и должны быть изгнаны. В этом боги помогут индейцам, но если те позволят пришельцам осквернить храмы, Повелитель Вод пошлет страшное наводнение, великий потоп.

Трудно сказать, как именно это им удалось, но испанцы сумели собрать на главной площади всех его видных жителей, причем без оружия, после чего перекрыли все пути к отступлению, напали на них и начали безжалостное избиение. Погибли тысячи людей.

Впоследствии Кортес утверждал, будто бы лишь опередил коварных индейцев, замышлявших напасть на его людей, чтобы угодить Мотекусоме: будто бы они собирались убить всех конкистадоров, оставив в живых лишь несколько человек для последующего жертвоприношения. По словам Кортеса, об этом заговоре сообщила донье Марине, его личной переводчице, одна старая индианка.

Согласно этой версии, старухе было поручено подружиться с доньей Мариной и разузнать побольше о чужеземцах, а поскольку Малинче была молодой, красивой и богатой женщиной (Кортес не жалел для своей возлюбленной подарков), умевшей располагать к себе людей, индианка рассказала ей о заговоре в надежде на то, что донья Марина избежит смерти и впоследствии выйдет замуж за одного из ее сыновей. Но получилось по-другому: донья Марина сообщила о заговоре Кортесу, который сам устроил ловушку для индейцев.

Но, как сказал Карлос, по мнению доминиканского монаха Бартоломе де Лас Касаса, одного из величайших и самых правдивых историков той эпохи, на самом деле эта резня вовсе не была ничем спровоцирована, Кортес устроил ее лишь затем, чтобы нагнать на индейцев страху и подавить у них даже мысль о возможном выступлении против него.

– Так кто же из них все-таки прав, сеньор? – спросил я. – Действительно ли мои индейские предки собирались в тот раз перебить моих испанских предков, или Кортес хладнокровно убил тысячи невинных, чтобы запугать ацтеков и вынудить их к повиновению?

Карлос улыбнулся.

– Видишь ли, amigo, наверняка я знаю только одно: ко всем словам давно умерших людей нужно относиться с большим уважением.

43

Пора было уезжать из Пуэблы. Носильщики из Теотиуакана возвращались домой, и для преодоления следующего отрезка пути на юг экспедиция наняла новых. Из «старых» работников остался только я.

Карлос отправился в город, чтобы пройтись по главной площади, которая так ему нравилась. Тем временем погонщики и прочие слуги собрались в лагере на окраине Пуэблы, чтобы подготовить припасы и снаряжение для долгого путешествия на юг. Я как раз закончил навьючивать на своего мула имущество Карлоса, когда подошедший священник ударил меня по спине тростью, заявив:

– Ты! Пойдешь со мной!

Эх, можете сами представить, по каким местам обидчика прогулялась бы эта самая палка, оставайся я до сих пор кабальеро.

Священника звали брат Бенито. Это был отвратительный субъект: тощий, сутулый, с грубыми чертами лица, носом-луковицей и глазами навыкате. Самый неприятный тип во всей экспедиции.

– Поможешь другому пеону погрузить мои припасы.

Большинство индейцев и метисов, которых у нас в колонии называли пеонами, были людьми бедными, но трудолюбивыми и честными. Однако новый помощник брата Бенито оказался самым настоящим вороватым lépero. Я понял сие сразу, как только увидел этого чертова ублюдка с бегающими глазками. Вздумай он хоть прикоснуться к вещам Карлоса, его зад живо познакомился бы с моим сапогом, но мне не было никакого дела до того, украдет ли он у Бенито имущество или вообще перережет тому глотку. Священник был груб со слугами и зачастую несправедливо, без всякой вины, подвергал людей побоям.

Я укладывал вещи брата Бенито, когда на землю упала какая-то книга. Я опустился на колени, чтобы поднять ее, и мой взгляд привлек французский заголовок на первой странице под обложкой: «L’École des Filles» – «Школа девиц». Содержание книги сводилось к тому, как некая опытная и сведущая женщина наставляет девственницу в искусстве любви, рассказывая ей о разных способах удовлетворения страсти, причем предпочтение отдается позиции «женщина сверху». А вот на обложке было написано, что это житие Блаженного Августина.

Ну и ну! Такого рода книги церковь называет pornos graphos, а в народе говорят, что при их чтении страницы перелистывают одной рукой, тогда как другая предается греху Онана.

Выходит, брат Бенито настоящий сластолюбец. Само-то по себе это не диво, кто из мужчин не сластолюбец, но вот пристало ли подобное человеку, носящему монашескую сутану?

Неожиданно книгу вырвали у меня из рук. Я воззрился на брата Бенито. Он сердито смотрел на меня, в кои-то веки лишившись дара речи.

– Простите, брат. Я увидел книгу. – Я указал на обложку и пояснил: – Я люблю смотреть на слова, которые читаете вы, ученые люди. Может быть, когда-нибудь и я овладею этим искусством, а?

– Так ты не умеешь читать?

– Конечно нет. Нас ведь этому не учат.

Бенито запрятал книгу подальше в свой вьюк, но продолжал смотреть на меня с подозрением.

У этой вонючей маленькой жабы не хватало духа допытываться до правды. Монах явно пребывал в затруднении: ведь если вдруг я солгал, что не умею читать, и донесу на Бенито, даже сутана не спасет его от инквизиции.

В конце концов монах отошел, а мы продолжили работу. В самый последний момент я приметил, как lépero сунул что-то себе в карман. Как я уже говорил, если бы это касалось моего amigo Карлоса, я бы мигом выяснил, что он стащил, и наказал вора прямо на месте, но сейчас промолчал. Зато не промолчал монах, он вдруг выскочил из-за дерева, где прятался, и, указывая на lépero, истошно заверещал:

– Вор! Вор!

Сбежался народ, и вскоре брат Бенито, размахивая цепочкой с серебряным крестом, уже жаловался сержанту, командовавшему нашим военным эскортом:

– Видите! Этим попрошайкам нельзя доверять, они готовы даже священную реликвию украсть ради кружки пульке.

Он указал на lépero.

– Всыпьте ему двадцать плетей и отошлите обратно в город.

Потом Бенито хмуро посмотрел на меня и добавил:

– Всыпьте им обоим по двадцать плетей.

– Но я ничего не сделал! – воскликнул я.

– Все вы одним миром мазаны. Выпорите их.

Я застыл, не зная, что делать. Можно, конечно, вырваться и бежать, но это значит расстаться с экспедицией и лишиться такого надежного прикрытия. Но подвергнуться порке, когда я ни в чем не провинился!

Солдаты повели меня к дереву рядом с тем, которое выбрали для ворюги lépero, и прикрутили мои запястья к низко свисавшей ветке.

В напряженном ожидании я прислушивался к тому, как хлестали вора, вскрикивавшего при каждом ударе. Оно и не диво: двадцать плетей располосуют спину в кровь и оставят шрамы на всю жизнь. Я подергал ветку, к которой меня привязали, жалея о том, что не оказал сопротивления. Эх, надо было убить парочку гачупинос и сбежать, а там будь что будет.

Наконец пришел мой черед. Я напрягся, когда экзекутор встал за моей спиной и щелкнул плетью. Забавляясь, сержант повторил щелчок дважды, чтобы заставить меня дергаться и ежиться напрасно, и только потом нанес первый удар. Ощущение было такое, будто меня обожгли раскаленным железом. Я захрипел, но стиснул зубы, чтобы не вопить, как lépero.

Удержаться от крика после второго удара оказалось еще труднее, и я непроизвольно дернулся – хорошо бы сейчас вырваться и прикончить кого-нибудь из этих мерзавцев, наслаждавшихся видом чужих страданий.

¡Аy de mí! Третий удар, третья волна боли. Я дернулся еще сильнее, но ни один звук не сорвался с моих губ.

– Этот подонок думает, будто он mucho hombre, – сказал сержант своим товарищам. – Посмотрим, насколько он крепкий.

Следующий удар оказался еще сильнее. Я тяжело задышал: по спине уже вовсю текла кровь.

– Прекратите!

Это был голос Карлоса, но я не мог обернуться, чтобы увидеть его, поскольку обвис на веревках, стоя под деревом. Спина горела так, будто ее располосовала когтями лесная кошка. Я услышал спор, но слов разобрать не мог. Неожиданно Карлос оказался рядом со мной.

– Ты действительно помогал этому lépero похитить крест?

– Разумеется, нет, – процедил я сквозь зубы. – С какой стати мне помогать всякой швали? Я мог бы и сам взять то, что мне нужно.

Он разрезал мои веревки.

– Мне очень жаль, – пробормотал ученый. – Наказывать человека за чужое преступление – это вопиющая несправедливость.

Брат Бенито отошел в сторону и толковал о чем-то с другими участниками экспедиции, причем физиономия у него была не угрюмая, как раньше, а оживленная. Не иначе, вид пролитой крови поднял ему настроение.

Вообще-то мне ничего не стоило поквитаться с ним, но тогда пришлось бы покинуть экспедицию. Я вынужден был выдавать себя за пеона и держать язык за зубами. Но, да будут тому свидетелями Бог на Небесах и дьявол в бездне ада, спускать монаху свое унижение я не собирался. Уж будьте уверены, рано или поздно я зажму его яйца в тиски и хорошенько закручу винт.

Погрузившись в свои мысли, я не сразу почувствовал, что священник-инквизитор брат Балтар смотрит на меня в упор.

– Я только что узрел в тебе демона! – воскликнул он, указав на меня пальцем. – Берегись! Я чую зло! И буду наблюдать за тобой!

44

Паленке

Теперь мы направились на юг, к непроходимым джунглям и древнему городу майя, известному под названием Паленке, откуда нам предстояло совершить путешествие в Чичен-Ицу и другие таинственные поселения майя на Юкатане.

– Мы могли бы сократить путь, вернувшись к побережью и отправившись на юг морем, но никто не хочет идти обратно в Веракрус, – пояснил Карлос, шагая рядом со мной пешком. Как у каждого полноправного участника экспедиции, у него имелся верховой мул, но он частенько ходил пешком, чтобы поговорить со мной. Ну а я на своем муле ехать не мог, потому что он был навьючен горами снаряжения и припасов.

– Все, видишь ли, боятся vomito negro. По прибытии из Испании мы миновали Веракрус почти без потерь (лишь один человек умер), но никто не хочет снова рисковать подхватить желтую лихорадку. Поэтому мы проследуем на юг по суше. Что, возможно, и к лучшему: на борту корабля исследовать и заносить в каталог явно нечего.

Карлос показал мне на карте, куда приведет нас маршрут.

– Из Пуэблы мы проследуем к Истмо-де-Теуантепек, узкой горловине, которая лежит между Мексиканским заливом со стороны Атлантического океана и заливом Теуантепек со стороны Тихого, а потом двинемся дальше, к Сан-Хуан-Батиста. Оттуда мы повернем в глубь материка, к руинам Паленке, которые находятся примерно в тридцати лигах от Сан-Хуана.

Я кивнул.

– Однако карта показывает лишь расстояние и направление, а не трудности маршрута, а между тем нам предстоит путешествие с высокого плато в самое сердце джунглей, из зоны умеренного горного климата в жару и влагу тропических лесов и рек провинции Табаско. Возможно, что когда нам удастся добраться до этих индейских руин, выяснится, что «черная рвота» побережья далеко не так страшна, как удушливые джунгли, в которые нам придется углубиться.

* * *

Бóльшая часть путешествия до Сан-Хуана прошла без происшествий, но когда до города оставалось всего несколько дней пути, зарядили дожди. Собственно говоря, зачастили они, то усиливаясь, то ослабевая, еще с тех пор, как мы спустились с плато, но теперь это был сплошной, не прекращающийся ливень, настоящий потоп, как будто боги майя наслали на нас проклятие за то, что мы вторглись на их территорию.

Мы брели в грязи по колено, а наши тяжело груженные мулы проваливались по брюхо, так что нам с трудом удавалось их вытаскивать. ¡ Dios mío! Насекомые ели нас поедом, словно взбесившиеся дикие звери; с ветвей деревьев, под которыми мы проходили, свисали, явно желая познакомиться с нами поближе, огромные животные; а в реках и болотах подстерегали похожие на драконов, злобные, как демоны, зубастые крокодилы.

Когда ваш мул по брюхо в грязи, у вас нет выбора: волей-неволей придется слезть с него и сражаться с вязкой жижей самому. Так что очень скоро все наши гачупинос промочили ноги.

Вдобавок спина моя еще не зажила, и когда мы оказались во влажных тропиках, воспалилась еще пуще. Всякий раз, когда раны открывались заново, изводя меня кровотечением, болью или зудом, я вспоминал монаха, из-за которого их получил.

Мы перебирались через влажные низины, реки, лагуны, болота и топи, хлюпая по вязкой жиже и преодолевая броды рядом со своими мулами. На некоторых реках, там, где лошади не могли нести участников экспедиции, мы, носильщики, тащили их на своих плечах. Лишь Карлос перебирался через все потоки на собственных ногах.

Частенько нам приходилось прорубать себе путь через такие густые заросли, что, казалось, осилить этот маршрут могли только птицы, благо они летают по воздуху. Стояла страшная духота, воздух был наполнен жаркой сыростью, мы исходили потом, а до северных гор или великих морей было так далеко, что о глотке свежего воздуха приходилось только мечтать. Чем дальше, тем реже встречались нам европейцы. Торговцы-метисы и те попадались нечасто. Один раз мы встретили креола, управляющего гасиендой; основным же здешним населением были индейцы из маленьких, забытых богом и людьми деревушек, где жизнь почти не отличалась от той, что вели их предки и три столетия тому назад, когда на побережье Америки высадился Кортес, и еще раньше, когда Сын Божий ступал по берегам Галилеи.

Туземцы тут ходили почти голыми и не говорили по-испански, но, несмотря на все эти очевидные признаки дикости, «дикарями» я их в присутствии Карлоса не называл. Ибо для него они были «исконными жителями страны», которых испанцы завоевали, ограбили и подвергли насилию, вдобавок бесстыдно погубив их древнюю культуру.

Насчет культуры мне судить было трудно, а вот чисто внешне эти лесные жители производили сильное впечатление. Невысокие, но крепко сложенные, они были идеально приспособлены к здешним условиям и тяготам, включая изнуряющую жару, разносящих заразу насекомых и вездесущих хищников, таких как аллигаторы, ягуары и питоны, охотившихся на нас – да и на них тоже – на каждом шагу. И все же я не мог разделить восторгов Карлоса. Тоже мне, достижение – ходить голышом, не иметь лошадей и толкового оружия, да еще и разрисовывать свои тела, вдобавок к татуировкам, пахучей краской из древесной смолы. При всем моем уважении к Карлосу, пахли местные жители чем угодно, только не культурой.

Их систему, если можно так выразиться, уголовного права я тоже находил варварской. Так, например, совершившего убийство здесь просто-напросто отдавали семье убитого, и он либо договаривался с родственниками о выкупе, либо они предавали его смерти. Уличенного в воровстве заставляли вернуть законному владельцу похищенное, после чего отдавали потерпевшему во временное рабство, продолжительность которого зависела от величины нанесенного ущерба. Карлос считал, что здесь воплощается в жизнь принцип «око за око», я же подметил, что даже в этой глуши тяжесть наказания зависит от платежеспособности виновного.

За прелюбодеяние сластолюбца привязывали к шесту и отдавали оскорбленному мужу, который мог на свое усмотрение либо простить соперника, либо сбросить ему на голову с изрядной высоты тяжеленный камень. А вот убить неверную жену мужу не разрешалось, но зато он мог изгнать ее, лишив права на защиту родных и общины, что на практике означало ту же смерть, но только медленную и мучительную.

Мне показалось странным, что в большинстве деревень молодые люди не проживали вместе со своими родителями. Их селили в особом общем доме, где они жили все вместе, пока не вступали в брак. Когда Карлос спросил священника, почему они поступают таким образом, тот осудил эту практику, но никак ее не объяснил.

Моего друга подобное невежество возмутило.

– Священники пытаются обратить индейцев в нашу веру, но отказываются понимать их старых богов. А ведь знай они, что лежит в основе здешних исконных обычаев, возможно, их проповеди оказались бы куда доходчивее.

Короче говоря, все члены экспедиции порядком вымотались. Все наемные работники, за исключением индейцев, страдали от лихорадки и норовили бросить все и вернуться, и один только я безропотно сносил тяготы. Карлоса это удивляло, но не мог же я объяснить ему, что в этих непролазных джунглях мне, по крайней мере, не приходится беспрестанно озираться через плечо, опасаясь альгвазилов.

Кроме того, у меня появилась новая обязанность, избавлявшая от большинства рутинной работы. Поскольку наши солдаты продемонстрировали полную неспособность к охоте в джунглях, Карлос вручил мне мушкет и выдал порох и пули, поручив обеспечивать лагерь дичью.

А дождь все шел и шел, не прекращаясь, не давая нам ни малейшей возможности высушить одежду и сапоги, но зато предоставив временную передышку, несколько проредив тучи изводящих донельзя москитов и прочих кровососов, не оставлявших нас в покое ни днем ни ночью: абсолютно все открытые части тела у участников экспедиции были воспалены, расчесаны и покрыты болячками.

Каждый вечер до наступления темноты я устраивал для Карлоса навес из промасленной парусины, под которым можно было поесть и поспать с относительным удобством, и ученый частенько приглашал меня разделить с ним это убежище, несмотря на неодобрительные косые взгляды инквизитора Балтара и брата Бенито.

Вскоре я понял, что Карлос хочет, чтобы я находился поближе к нему ночью, чтобы поболтать. Я знал больше, чем он догадывался, но держал язык за зубами, вопросов задавал мало и по большей части слушал. В конце концов то, что его тяготило, рано или поздно должно было само прорваться наружу.

Бренди, которое Карлос вечерами усердно потягивал из латунной фляжки под своим навесом, порой развязывало ему язык, и я начинал опасаться, как бы эта болтовня не довела до беды нас обоих. Но деваться было некуда: привалившись спиной к стволу дерева, я под жужжание насекомых слушал его негромкие признания.

Устремив взгляд на звездное небо, он однажды поведал мне нечто такое, что заставило меня призадуматься: а в своем ли этот малый уме.

– Ты ведь знаешь, Хуан, что вокруг Солнца вращаются шесть планет, причем самая удаленная от Земли планета – Сатурн?

Я и понятия об этом не имел, но сделал вид, что знаю.

– Несмотря на ту чушь о небесах, которую несут святоши в церквях, астрономы с телескопами обнаружили во Вселенной неисчислимое количество солнц, солнечных систем и миров вроде нашей Земли. Астрономы с идеальной логикой и ясностью доказывают, что если жизнь процветает на нашей Земле, значит, она должна существовать и на других планетах. Давай я прочитаю тебе кое-что из собрания познавательных книг, опубликованных в Англии за несколько лет до моего рождения, под названием «Encyclopaedia Britannica».

Он прочел с листка бумаги:

– «При вдумчивом размышлении представляется весьма вероятным, что планеты нашей системы, вместе с их спутниками, именуемыми сателлитами или лунами, во многом имеют ту же природу, что и наша Земля, и предназначены для жизни. Ибо они являются плотными темными шарами, способными поддерживать существование животных и растений».

Мой друг был настолько возбужден, что голос его дрожал:

– Хуан, на других планетах тоже есть люди. Послушай, здесь говорится о том, что люди живут даже на Луне! Вот послушай: «На поверхности Луны, поскольку она ближе к нам, чем любое другое из небесных тел, мы обнаруживаем наибольшее сходство с нашей Землей. Благодаря телескопам мы видим существующие там во множестве высокие горы, широкие долины и глубокие пещеры. Это сходство не оставляет сомнения в том, что все планеты и луны в системе замышлены и сотворены как пригодные для проживания живых существ, наделенных способностью знать и восхищаться их благодетельным Творцом».

Карлос уставился на меня, весь светясь от восторга.

– Неужели ты не находишь это невероятным, Хуан? Ученые с телескопами обнаружили, что мы не одни во Вселенной. Церковники не хотят, чтобы мы знали это, вот почему они стали преследовать Галилея после того, как он попросил епископов посмотреть в его телескоп. Епископы вовсе не боялись увидеть Небеса, они боялись, что увидят обитаемые планеты.

Я не стал говорить Карлосу, что его сведения кажутся мне скорее пугающими, чем невероятными. Люди на Луне и Марсе? Бесконечная Вселенная? Да если священник-инквизитор доберется до бумаги, которую прочел Карлос, он вздернет нас обоих на дыбу прямо в джунглях, а потом и зажарит на костре.

– Помнишь, я говорил тебе об энциклопедиях, о том, как ученые многих стран, следуя примеру французов, создают их, компилируя и упорядочивая мудрость веков, чтобы все могли получить доступ к знаниям? Чего я не сказал тебе, так это того, что и сам работаю над двумя испанскими энциклопедиями.

– Над двумя? Одновременно?

– Да. Одну я составляю для короля, а другую – для всего человечества. Версия, которую получит король, подвергнется цензуре инквизиции и своры узколобых придворных прихлебателей, которые считают выгодным для себя держать людей во мраке невежества. Но другая энциклопедия, Хуан, та, которую я составляю тайком, будет содержать истинные знания. Ты понимаешь, что я имею в виду под истиной?

Я пожал плечами и предположил:

– То, как оно есть на самом деле, сеньор?

– Да, то, как оно есть на самом деле, а вовсе не то, что считается истиной в соответствии с догмами инквизиции. Ведь сейчас, следуя этим догмам, учителя в школах и профессора в университетах преподносят нам устаревшие или ложные знания, потому что сами они либо слишком невежественны, либо просто боятся говорить правду.

Я потер щетину на подбородке и огляделся по сторонам. Большинство наших спутников предпочитали обливаться потом в палатках, изнывая от духоты, лишь бы укрыться от москитов.

При всей моей симпатии к Карлосу находиться рядом с ним день ото дня становилось все опаснее. Лучше бы уж мне таскать мешки за священником, чем за еретиком.

– Я знаю, о чем ты сейчас думаешь, Хуан, что я – верная добыча для того инквизитора. – Ученый кивнул на палатку священника-инквизитора. – Может, и так, но мне плевать. Надоело вечно молчать и таиться, будто преступнику. Из-за таких людей я вынужден скрывать свои знания, как вор прячет награбленное. Знаешь, что инквизиторы сделали с моим учителем, человеком, который взял меня за руку и показал свет за тьмой религиозной догмы? Однажды ночью они заявились к нему в дом и забрали в свой застенок, который издавна служит для того, чтобы нагонять на людей страх. Священники обвинили моего учителя в том, что он давал своим студентам читать книги из Index Librorum Prohibitorum, списка запрещенных церковью изданий.

– Его, конечно, оклеветали?

– Как раз нет. Запретные книги он нам и правда давал. Но разве можно ломать человеку кости за чтение книг?

45

Когда мы уже приближались к руинам древнего города, Карлос рассказал мне, что, как и в случае с Теотиуаканом, никто не знает, как именовалось это место изначально.

– Сейчас руины называют Паленке, в честь ближайшего более или менее заслуживающего внимания индейского поселения Санто-Доминго-де-Паленке, что в трех или четырех лигах отсюда. А ведь не прояви епископы после Конкисты такого рвения по части уничтожения всех следов былой индейской истории и культуры, мы бы знали настоящее имя этого великого города.

Ближе к руинам местность стала уже не такой труднопроходимой и теперь напоминала что-то среднее между лесом и саванной. Выбравшись из непролазных джунглей и топей, мы почувствовали некоторое облегчение.

Однажды мы остановились на ночлег, разбив лагерь у внешней стены гасиенды. Как это всегда бывало на окраинах колонии, земли за этой усадьбой числились огромные, но лишь малую часть их можно было действительно возделывать или использовать для выпаса скота. Гостеприимный хозяин имения подарил нам двух коров. Мы зажарили их мясо на костре и устроили настоящий пир.

В ту ночь, когда мы, сытые и довольные, лежали рядом в темноте, Карлос рассказывал о древнем народе, построившем Паленке и другие города майя.

– Великая цивилизация майя возникла за сотни лет до ацтеков, – поведал он мне. – В общих масштабах истории индейцев могущественная империя ацтеков просуществовала относительно короткий отрезок времени, примерно сотню лет, до Конкисты. Однако многие ученые полагают, что майя создали не менее могущественную державу, причем произошло это значительно раньше, во времена Господа нашего, Иисуса Христа.

По его словам, расцвет культуры майя начался после Рождества Христова и длился вплоть до наступления в Европе темной эпохи Средневековья.

– В истории цивилизации майя выделяют несколько периодов. Первый продолжался примерно до лета от Рождества Христова девятисотого – тогда в этих краях существовало не менее пятидесяти значительных городов, и в некоторых из них, таких как Тикаль и Паленке, население составляло более пятидесяти тысяч человек.

Следующий этап связан с расцветом изумительного города Чичен-Ицы, ставшего центром Юкатана наряду с двумя вышеупомянутыми.

А ведь были еще Майяпан, Ушмаль и другие. Цивилизация майя распространилась от перешейка, соединяющего два великих океана, в обоих направлениях: на север, к полуострову Юкатан, и на юг, в район Гватемалы.

Если верить Карлосу, обычаи майя были сходны с таковыми народов, живущих дальше к северу, например мешикатль или тольтеков. Майя тоже приносили богам человеческие жертвы, считая, что те воздадут им за кровь богатыми урожаями, они тоже вели с соседями жестокие войны, однако, как и остальные индейцы, были одержимы стремлением к знанию. На основе своих астрономических наблюдений майя составили поразительно точный календарь. Как и ацтеки, они записывали все полученные знания, собирая огромные хранилища бесценных рукописей, но фанатичные церковники, рьяно уничтожавшие свидетельства достижений других индейцев, постарались и тут.

Мой друг покачал головой.

– И теперь, из-за горстки каких-то фанатиков, мы имеем о богатейшей культуре майя лишь весьма смутное представление. Согласись, Хуан, что это невероятно! Ну просто вопиющая несправедливость!

Увы, после того, как мне совсем недавно пришлось лишиться всего, включая имя, и выяснить, что вся моя жизнь была лишь обманом, результатом интриг безмерно алчного мошенника, удивить меня какой-либо несправедливостью было значительно труднее, чем моего ученого спутника.

46

Когда мы добрались до пункта нашего назначения, древнего города, Карлос сказал:

– Вчера вечером я выяснил у здешнего управляющего, что спустя несколько лет после завоевания империи ацтеков в этих краях побывал сам Кортес. Все-таки он был незаурядный человек: воистину Великий Завоеватель – первооткрыватель, покоритель и правитель новых миров. Ты слышал о том, что произошло в Гондурасе?

– И снова я признаюсь в своем невежестве.

– Как многие события эпохи Конкисты, это была поразительная история, полная приключений, убийств и, может быть, даже в какой-то степени безумия. Она началась с того, что Кортес послал одного из своих капитанов, Кристобаля де Олида, организовать колонию в Гондурасе. Тот выполнил поручение, но, оказавшись далеко от Кортеса, почувствовал свободу, возомнил о себе невесть что и, видимо, напрочь лишился здравого смысла. И вот Кортес, находившийся в Мехико, узнал, что капитан больше не исполняет его приказы и заявил о своей самостоятельности.

Говорю тебе, Хуан, Олид был глуп. Он ведь не понаслышке знал, каким жестоким и решительным может быть Кортес, не побоявшийся сжечь собственный флот, чтобы заставить сражаться с ацтеками своих солдат, испугавшихся и вознамерившихся вернуться на Кубу.

«Да уж, – подумал я, – слава не дается трусам».

– Олид решил, что, поскольку между ним и Кортесом пролегли несчетные лиги, он может действовать на свой страх и риск. Но строптивец заблуждался. Кортес послал к Олиду своего доверенного капитана, Франсиско де Лас Касаса. Поначалу тому не повезло: в результате кораблекрушения он попал в руки Олида, но, даже находясь в плену, сумел перетянуть его людей на свою сторону, поднял мятеж, схватил отступника и отрубил ему голову.

Между тем, как только известие о кораблекрушении дошло до Кортеса, который находился тогда в Мехико, он отправился в Гондурас с армией примерно в полторы сотни испанцев и несколькими тысячами индейцев в сопровождении танцоров, жонглеров и музыкантов. Однако сложный характер местности сделал этот поход непохожим на увеселительную прогулку.

Кортес взял с собой в поход и Куаутемока, своего пленника, последнего императора ацтеков, которого боялся оставлять в столице в свое отсутствие.

Улучив подходящий момент, когда солдаты были измучены голодом и валились с ног от усталости, Куаутемок и другие знатные ацтеки составили заговор. Они намеревались перебить испанцев и, насадив голову Кортеса на кол, пронести ее, как победное знамя, до самого Мехико, призывая индейцев объединиться против завоевателей.

Узнав об этом заговоре, опять же благодаря донье Марине, Кортес устроил скорый суд и, хотя Куаутемок заявил о своей невиновности, велел повесить его вместе с другими вождями.

Карлос покачал головой.

– Трудно сказать, был ли Кортес прав: действительно Куаутемок готовил заговор или нет. Точно так же нет полной ясности и относительно событий в Чолуле и во многих других случаях, но бесспорно одно: он был человеком жестоким, даже беспощадным, отважным и решительным. Именно эти три качества сближают Кортеса с императором Наполеоном, покорившим половину Европы.

Всякий раз, когда Карлос заводил речь о поразительных деяниях доньи Марины, я вспоминал отважную женщину из Долореса, названную в ее честь.

* * *

Когда мы добрались до Паленке, я чувствовал себя как Колумб, увидевший наконец землю после долгого изнурительного плавания. Еще один город мертвых, давным-давно, может быть много столетий назад, покинутый его обитателями, Паленке был уже целиком поглощен джунглями. В отличие от Теотиуакана, чьи возвышающиеся пирамиды поражали воображение, бросаясь в глаза издалека, здешние руины были настолько скрыты растительностью, что в них вообще невозможно было узнать дело рук человеческих.

На то, чтобы расчистить весь город, потребовалась бы целая армия, чего, естественно, не могла себе позволить никакая экспедиция. Так что нашим ученым пришлось выбирать себе места для изучения и расчищать их.

Карлос рассказал мне, что эти древние руины были обнаружены вскоре после начала Конкисты, но прошло две сотни лет, прежде чем епископ поручил священнику, падре Солису, с ними ознакомиться. Толку из этого, как и в отношении многих других древностей Нового Света, вышло мало, поскольку сокровищ тут явно не было, а ничто другое испанцев не интересовало.

Насколько велик был этот город? Точно измерить его площадь мы не могли, но выяснили, что заросшие развалины тянулись во всех направлениях не меньше чем на лигу.

– Индейцы называют это Дворец, – сказал Карлос, когда мы рассматривали огромный комплекс, окруженный высокими стенами: исполинское прямоугольное сооружение, здания поменьше, внутренние дворы и башню. Дворец, как и все в Паленке, был покрыт какой-то исключительно долговечной разновидностью штукатурки. Все сооружения были темными и сырыми, с множеством залов, комнат и других помещений, включая обширные подвалы.

– До чего же он огромный, – сказал я Карлосу, пораженный масштабами Дворца. – Пожалуй, там поместилась бы вся главная площадь Мехико.

– Возможно, это был центр управления целой империей, столицей которой и являлся город, – предположил Карлос.

Поблизости от Дворца находился так называемый Храм Надписей – пирамида, состоявшая из девяти последовательных террас, или уступов, на вертикальных поверхностях которых индейцы записывали, вернее, зарисовывали важные события. Пирамида имела в высоту более пятидесяти футов и была покрыта сотнями высеченных в камне иероглифов.

Пирамида поменьше, Храм Солнца, возносилась почти на ту же высоту, если считать просторное помещение, находившееся на ее вершине. Слева и справа от входа в камне были высечены человеческие фигуры, а сам барельеф Солнца имел десять футов в ширину и более трех – в высоту. Карлос назвал его «настоящим шедевром древнего искусства».

Как ни странно, но при всем моем изначальном безразличии соприкосновение с древней индейской культурой мало-помалу преображало меня. Теперь, вглядываясь в величественные сооружения прошлого, я понимал, что несколько недель назад на Дороге Мертвых в Теотиуакане передо мной открылся новый мир. Стало очевидным: все, что мне с детства внушали об индейцах, – ложь. Меня учили видеть в них рабочий скот, дикарей, живущих в джунглях и мало чем отличающихся от зверей, а они оказались народом с великим прошлым, которое у них украли самым бессовестным образом. Кроме того, до меня наконец дошло, почему падре из Долореса настойчиво утверждал, что если предоставить ацтекам равные с испанцами возможности, они обязательно продемонстрируют и равные с ними способности.

Жаль, что я пришел к осознанию всех этих интересных фактов так поздно, всего на один шаг опережая палача.

47

Усумасинта

Поговорив с торговцем, я сообщил Карлосу, что вернуться назад лучше водой, по реке. Это займет всего несколько дней, в то время как тащиться по болотам и продираться сквозь джунгли придется не одну неделю.

Желающих прорубать себе обратную дорогу сквозь заросли не наблюдалось.

– А она большая, эта река, по которой ты советуешь нам сплавляться? – спросил Карлос.

– Я слышал, muy grande, очень большая. Река Усумасинта – так она называется – широкая и глубокая, она несет свои воды к морю. Течение там сильное и ровное. Путешествие будет приятным, amigo.

Это была правда, хотя и далеко не вся. Я умолчал о том, что, как мне рассказали, река эта просто кишмя кишит дикими индейцами, нападающими на своих пирогах на проплывающие мимо суденышки, зубастыми крокодилами, вдвое или втрое длиннее человеческого роста, и кусачими москитами, по слухам размером с колибри и прожорливыми, словно стервятники. Да уж, подобная перспектива тоже не слишком радует, но я смертельно устал прорубать путь сквозь джунгли, вытаскивать мулов из грязи и таскать гачупинос на покрытой шрамами спине.

Несколько дней потребовалось на то, чтобы продать наших мулов и нанять три длинные лодки: каждая примерно сорок футов длиной, с командой из трех человек, которые использовали длинные шесты, чтобы помогать течению, а также отталкиваться от берегов и песчаных отмелей.

Правда, началось наше путешествие по воде не с могучей Усумасинты, а с какой-то мелкой, грязной, узкой безымянной речушки. Лодочники с шестами толкали суденышки вперед по бурой воде, в то время как мы буквально поджаривались на солнце, пожираемые безжалостными москитами.

От укусов этих злобных насекомых у меня даже случилось временное умопомрачение: мне хватило глупости спросить у священника-инквизитора, зачем Бог сотворил москитов. Тот в ответ свирепо рявкнул, что сомнение в премудрости Творца есть святотатство!

Наконец мы добрались до большой реки, и, когда поплыли по ней, легкий ветерок стал отгонять кровососов. Плавание наше можно было бы и вправду назвать приятным, если бы настроение несколько не портили сотни крокодилов, которые усеяли речные берега или мрачно таращились на нас из воды.

– ¡Аy de mí! Да это просто чудовища, – сказал я человеку, орудовавшему шестом.

– Так оно и есть, – согласился он. – Если кто выпадет за борт, считай, ему конец. Не успеешь и глазом моргнуть, как вода уже вспенилась и покраснела от крови. Тут попадаются такие здоровенные твари, что могут проглотить человека целиком. Один охотник прикончил большущего крокодила, вспорол ему брюхо – а там человек, даже одетый!

Ближе к вечеру небо неожиданно почернело, словно мы попали в царство Аида, налетел ветер, и яростно забарабанили струи дождя. Поскольку борта лодок были низкими, мы находились всего в паре футов над водой, бурлившей и клокотавшей так неистово, будто она вознамерилась перевернуть суденышки и скормить всех нас крокодилам. Правда, яростный шторм миновал так же быстро, как и налетел. Только что злобные фурии стегали нас потоками воды, а уже в следующий миг яркие солнечные лучи рассеяли стигийский мрак, и небо сделалось ослепительно ярким.

Как и в джунглях, воздух здесь был жарким и влажным, буквально сочившимся водой. От этой духоты просто не было никакого спасения.

За первые два дня продвижения по реке нам не встретилось ни единого поселения, и на берегах, помимо множества крокодилов и зеленой стены растений, мы замечали лишь редкие группы индейских охотников и рыбаков.

А вот на третий день пути нам попалась деревушка под названием Палисадас, служившая складом древесины, сплавляемой вниз по реке, где нас поджидал неприятный сюрприз – когда наши лодки скользнули к пристани, там нас уже встречал полицейский отряд с индейцами-проводниками. Увидев их, я чуть было не прыгнул с перепуга в воду – но в последний момент передумал. Угодить в лапы альгвазилов мне не хотелось, но крокодилы, право же, были ничуть не лучше.

Решив, что меня сейчас арестуют, я пожал плечами и, бросив взгляд на Карлоса, недоуменно смотревшего то на стражников, то на меня, уже готов был сдаться, когда главный альгвазил зычно выкрикнул:

– Мануэль Диас, выйти вперед!

Я машинально чуть не шагнул вперед сам, но вовремя спохватился.

Их интересовал Мануэль Диас, военный инженер экспедиции. Альгвазилы моментально взяли его под стражу, заковали в цепи и принялись обыскивать багаж. Сам же Диас, донельзя изумленный и потрясенный, лишь беспомощно озирался по сторонам: ни дать ни взять агнец, предназначенный на заклание.

У альгвазилов состоялся долгий разговор с сеньором Пико, начальником экспедиции, но в конце концов нам было позволено продолжить путь вниз по течению. Через некоторое время после отплытия мы с Карлосом нашли среди багажа на лодке укромное местечко, и он объяснил мне, что произошло.

– Это просто невероятно – военного инженера Диаса арестовали за шпионаж. Вот ведь ужас какой!

Лицо Карлоса действительно выражало неприкрытый ужас, смешанный с изумлением и растерянностью.

– Таможенники обнаружили у какого-то человека, который пытался взойти на борт французского корабля в Веракрусе, планы фортификационных сооружений Новой Испании.

Ага, тень графини Камиллы. Очевидно, на таможне схватили лишь курьера, а не настоящего шпиона. Что же до самой графини, то она, скорее всего побывав в постели у вице-короля, легко добилась возможности безнаказанно покинуть колонию.

– Диаса арестовали за измену, обвинив его в том, что он выдал французам секретные планы фортификационных сооружений колонии.

Карлос говорил так, будто слова эти вытягивали из него клещами. Он-то ведь знал, что Диас невиновен, и это разрывало его сердце.

– Кроме того, мы получили новости из Испании. Случилось нечто страшное. Французы захватили нашу страну.

Он уставился на меня с искаженным страданием лицом.

– Наполеон взял в плен короля Карлоса и принца Фердинанда и удерживает обоих во Франции, в Байонне. Но когда он распорядился перевезти туда всю королевскую семью, произошло непредвиденное. В Мадриде стало известно, что младшего сына короля, девятилетнего принца Франсиско, тоже собираются отправить во Францию, и простые горожане, возмущенные тем, что правители и знать не делают ничего, дабы дать отпор захватчикам, собрались у королевской резиденции. Когда к дворцу подъехали кареты, предназначавшиеся для юного принца и его свиты, народ вмешался.

Тут Карлос не выдержал и разрыдался.

– Это случилось на второй день мая. Люди не дали французам похитить принца, и тогда французские войска открыли по ним огонь из мушкетов и пушек. Мясники, булочники и приказчики пали на площади перед дворцом, защищая свою страну.

Известие об этой бойне всколыхнуло весь город. Люди – мужчины, женщины и даже дети – похватали то оружие, которое было под рукой. С кухонными ножами и древними мушкетами, дубинками и лопатами, а иные и с голыми руками, они выступили против самого лучшего войска в Европе, несравненных солдат императора Наполеона, и храбро сражались с ними. Два дня продолжалась ужасная резня. Французская армия перебила тысячи моих соотечественников.

Карлос умолк. Я видел, что эту же самую новость обсуждают на всех лодках. Некоторые плакали, другие выкрикивали гневные слова, иные мрачно таращились на реку. Но слезы быстро закончились, и вскоре сердцами испанцев овладела холодная ярость.

Aх, если бы они только знали, что Карлос шпионит в пользу французов.

Мой друг и наставник впал в подавленное состояние и большую часть дня пребывал в унынии. Со мной он заговорил только ближе к вечеру, заявив:

– Я должен тебе кое-что рассказать.

– Вы ничего мне не должны.

По правде говоря, мне совершенно не хотелось обсуждать эту тему. Карлос был слишком чувствительной натурой, и муки совести запросто могли довести его до признания в шпионаже, а нас обоих – до ареста... Да и ладно бы еще до ареста, а то ведь, учитывая нынешние настроения членов экспедиции, нам, чего доброго, устроят погребение викингов... заживо в горящей ладье.

Ученый устремил на меня пристальный взгляд.

– Как ни странно, Хуан, но я доверяю тебе. Я знаю, что лицо, которое ты демонстрируешь миру, всего лишь маска. Впрочем, я и сам такой. – Он помахал рукой, тщетно пытаясь отогнать москитов. – Шпион, который украл чертежи, вовсе не инженер Диас, а я, – выпалил Карлос и умолк, ожидая моей реакции.

В ответ я вздохнул.

– Судя по тому, с каким восхищением вы отзывались о Наполеоне и его реформах, вы испытываете симпатии к французам. Но зачем шпионить?

Он покачал головой.

– Я рассказывал тебе о моем профессоре, который погиб в застенках инквизиции. Он познакомил меня со своими единомышленниками, людьми, читавшими революционную литературу. Мы тайно встречались и обсуждали идеи, о которых люди совершенно открыто спорят во всех кофейнях Парижа или Филадельфии, но за которые у нас дома, в Испании, человека запросто могут отправить на дыбу.

Ты понимаешь, что я при этом испытывал, Хуан? Нам разрешалось читать только те книги, которые одобрены королем и церковью, то есть сочинения, проповедующие непогрешимость королей и пап, что, как понятно даже младенцу, сущая ложь. А в это время за границей из пламени пожарищ Французской революции возник человек, способный преобразовать Европу.

Надо же, а вот мне Наполеон всегда казался не поборником справедливости и защитником истины, а завоевателем и властолюбцем. Может, он и возник из пламени революции, но вот только в результате добыл корону и увенчал ею себя, а отнюдь не народ. Однако я прекрасно понимал, что сейчас не самый подходящий момент, чтобы оспаривать идеалы Карлоса.

Он потер подбородок.

– Мы создали кружок, формально литературный, но по сути – политический клуб, на заседаниях которого обсуждали запретные идеи. Зачастую наши собрания проходили в доме одной знатной дамы, занимавшей в обществе высокое положение.

Да, сдается мне, встречал я эту даму. Красавица нанесла мне удар ножом, а я в ответ пронзил ее тем орудием, которым одарила меня природа.

– Это женщина великой убежденности и высоких идеалов, способная вдохновить мужчину на подвиг.

«Бедный дурачок, – подумал я. – Должно быть, эта ловкая дамочка затащила Карлоса в постель, чтобы использовать в своих целях, а мой друг вообразил, будто она любит его».

– И, узнав, что я буду участвовать в этой экспедиции, она призвала меня послужить на благо революции.

«Призвала послужить на благо революции» – это надо же такое загнуть! Да небось просто заманила беднягу в постель и, ухватив за garrancha, стала нашептывать ему на ухо, что он должен ради нее сделать. Мужчины – глупцы и легко попадаются на женские уловки: лично я бы не слишком удивился, узнав, что ради прекрасной графини Карлос не только украл чертежи, но и продал родную мать.

– Но получилось так, что подозрение случайно пало на другого, и сейчас мой долг признаться в измене.

Я издал стон, ощутив, как веревка, которую непременно наденут Карлосу на шею, затягивается и на моей собственной, и даже порывисто перекрестился, чтобы Наш Спаситель знал, что Его чадо нуждается в помощи.

– По-моему, это довольно глупо, amigo.

– Я не могу допустить, чтобы Мануэля Диаса повесили вместо меня.

Я беспечно отмахнулся – веревка на шее инженера меня не волновала.

– Этого не произойдет. Надо полагать, чертежи были скопированы, причем не слишком умело, а?

Он изумленно уставился на меня.

– Откуда ты знаешь?

Я пожал плечами.

– Просто догадался. И именно то, что копия изготовлена неуклюже, спасет инженера. Как Диаса могут обвинить в том, что он передал чертежи врагам, когда очевидно, что они сделаны не его рукой? Тут любой догадается, что бумаги были похищены.

Лицо Карлоса просветлело.

– Ты уверен?

– Уверен ли я? Ха! – Я доверительно наклонился к нему. – Дон Карлос, так уж вышло, что я имею некоторое представление о работе альгвазилов Новой Испании. На мое слово можно положиться, как если бы Сам Господь Бог высек его на каменных скрижалях.

– Значит, Мануэлю ничего не грозит?

– Mi amigo, можно не сомневаться: сеньор Диас удостоится особого тюремного режима.

Да уж, режим ему и впрямь гарантирован особый, тут я не покривил душой. Надо полагать, бедняге уже сейчас ломают кости, выколачивая из него признание. Станут ли инквизиторы сравнивать оригиналы и копии чертежей? Вполне возможно, что это придет им в голову. От души надеюсь, что у нашего Мануэля есть состоятельные родственники, которые вмешаются и спасут его от четвертования: именно такая кара предусмотрена для изменников. Боюсь только, что сначала инженера изломают на дыбе, и он прогниет не один год в тюремных застенках.

Однако смысла в том, чтобы открывать эти очевидные истины Карлосу, я не видел, потому как его признание могло бы принести нам немало несчастий, но едва ли помогло бы бедняге Мануэлю.

Признаться, больше всего меня удивляло, что Карлос до сих пор пребывает в полном неведении относительно моего визита к графине. Видимо, она, уж не знаю, по какой-то причине, не сочла нужным доводить это до его сведения.

Ученый недоверчиво покачал головой.

– Не знаю, Хуан. Я все равно боюсь за Мануэля...

– Бояться надо за нее, amigo.

– За кого?

– За ту знатную даму. Если вы сами отдадитесь в руки правосудия, уж будьте уверены: инквизиторы под пытками вырвут у вас всю правду. И что тогда будет с ней?

Он ахнул.

– Ты прав. Инквизиторы арестуют ее. И...

Он не мог произнести этого вслух, поэтому я помог ему, стараясь говорить с выражением:

– Сперва тюремщики вдоволь попользуются ею: эти вонючие, грязные твари, которые рождаются и умирают в темницах. А когда натешатся сами, передадут ее любому узнику, у которого есть деньги. Потом, когда придет время осуществить королевское правосудие, бедняжку подвергнут четвертованию. Привяжут ее руки и ноги к четырем лошадям, ожгут животных кнутами, те поскачут в разные стороны, потащат кровавые обрубки...

Карлос побледнел, как привидение и, похоже, даже перестал дышать. Я испугался, что сейчас бедняга лишится чувств. Однако он лишь перегнулся через поручень и принялся блевать прямо в реку. Я невозмутимо попыхивал сигарой и держал ученого за ворот, пока его рвало.

Я уже говорил вам, любезные читатели, какими глупцами становятся мужчины, когда дело доходит до нижних юбок? Так вот, можно не сомневаться: Карлос ни за что не признается в измене из боязни подвергнуть опасности графиню. Теперь мне надо постараться сохранить ему жизнь, потому как человек он порядочный и совестливый – как бы, не дай бог, не додумался до самоубийства.

¡Аy de mí! Между тем, похоже, адские псы снова взяли мой след – вот-вот их зубы станут клацать у меня за спиной, – и, чтобы оторваться от них, мне нужно двигаться быстрее, чем эта медлительная экспедиция. Как только мы доберемся до подходящего места, я сбегу от ученых и москитов, чтобы сесть на корабль, отплывающий в Гавану.

48

Юкатан

Отталкиваясь шестами, лодочники вели наши лодки вниз по течению, все дальше и дальше, по полноводным рекам Усумасинте и Палисаде, пока нас не вынесло к широкой мелководной лагуне, отделенной от моря узкими клочками суши под названиями Терминос и Кармен.

Хотя лагуна простиралась на многие лиги во всех направлениях, глубина ее достигала всего лишь семи футов. Однако опасностей в ней, несмотря на малую глубину, хватало: с юга тянулось кишащее крокодилами мангровое болото, а с севера постоянно налетали ветры, переворачивая лодки и, опять же, доставляя прокорм великому множеству крокодилов. Но нам, слава богу, удалось покинуть эти неприветливые места без происшествий. Оказавшись в открытой воде, мы поставили паруса, поймали ветер, и скоро на горизонте показались белые строения острова Терминос.

– Терминос был прибежищем для многих пиратов, – поведал мне Карлос. – Английские, французские, голландские, даже испанские морские разбойники по очереди захватывали этот остров на протяжении целого века, последовавшего за Конкистой. Лишь менее ста лет тому назад один испанский дон изгнал наконец отсюда флибустьеров. Интерес пиратов к острову не случаен: ведь помимо всего прочего с него очень удобно контролировать сплав древесины, которую рубят выше по течению.

Главное поселение острова состояло из двух параллельных улиц жилых и хозяйственных построек, а также форта, охранявшего вход в гавань. Корабли с осадкой более девяти футов вынуждены были оставаться на расстоянии от берега, где их разгружали и нагружали с помощью малых суденышек под названием «тендеры».

Все бы ничего, но никаких судов, направляющихся в Гавану, ни у причалов, ни на рейде я не обнаружил. Чтобы отплыть на Кубу, мне сначала надо было попасть в один из крупных портов, куда корабли заходили гораздо чаще: в Веракрус, Кампече или Сисаль.

В Веракрус, который наверняка битком набит королевскими альгвазилами, особенно бдительными в поисках французских шпионов, меня не тянуло. А поскольку члены экспедиции собирались доплыть до Кампече, ближайшего порта Юкатана, а оттуда по суше, посещая различные города майя, добраться до Сисаля, главного города полуострова Мерида, меня такой маршрут вполне устраивал. Авось в Кампече или же в Сисале найдется для меня подходящий корабль.

Итак, вся экспедиция погрузилась на каботажное судно под названием «банго», двухмачтовую плоскодонку водоизмещением примерно в тридцать тонн, служившую в основном для перевозки древесины. И снова мулов пришлось оставить: их продали торговцу за гораздо меньшую цену, чем та, которую можно было бы выручить в Кампече.

После того памятного признания на реке Карлос больше в откровения не пускался, да и, честно говоря, ему было не до того. Большинство участников экспедиции плохо переносили путешествие по джунглям, и мой друг не являлся исключением. Все испанцы выглядели больными и истощенными, постоянно страдали от лихорадки и мучились поносами. А вот носильщики, включая и меня, оказались значительно более стойкими.

Спустя два дня плавания вдоль побережья к полуострову Юкатан мы добрались до Кампече, города, расположенного между двумя укрепленными возвышенностями, и пристали к длинному каменному причалу, вдававшемуся в залив примерно на двести пятьдесят шагов.

До Конкисты Кампече был главным городом провинции А Кин Печ, что в переводе означает «змеиный укус»: змей тут и впрямь было видимо-невидимо. До прихода испанцев это было крупное поселение, в несколько тысяч домов.

Завоевание Юкатана заняло у испанцев больше времени, чем овладение сердцем колонии: если на разгром ацтеков ушло два года, то здесь майя ожесточенно сопротивлялись более двух десятилетий. Лишь в 1540–1541 годах Франсиско де Монтехо, овладевший этими землями, основал на месте поселения майя город, названный Вилья-де-Сан-Франсиско-де-Кампече. Со временем Кампече стал одним из главных портов Мексиканского залива: через него вывозили с Юкатана основную массу соли, красного дерева, сахара, шкур и других местных товаров.

Город неоднократно грабили пираты. В семнадцатом веке сэр Кристофер Мимс занял его именем британской королевы, и хотя потом покинул, другие пираты захватывали его еще дважды на протяжении следующих двадцати лет. В 1685 году пираты из Санто-Доминго подожгли Кампече и разграбили окрестности на целых пять лиг. Флибустьеры спалили огромные склады с древесиной ценных пород, потому что власти отказались платить затребованный ими выкуп.

Чтобы оградить себя от нападений пиратов и защитить от угрозы со стороны Англии, жители Кампече основательно укрепили свой город: окружили его стеной и рвом. Здесь имелось четверо ворот, одни из которых выходили на причал. На высотах к востоку и западу от Кампече возвели форты и разместили две артиллерийские батареи.

Город показался мне весьма симпатичным: центральную площадь с фонтаном и тропическим садом окружали здания в старом мавританском и испанском стиле.

Карлоса и других участников экспедиции поселили в двух гостиницах, стоявших одна против другой, а мне отвели место на ближней конюшне.

– Тебе предоставлена привилегия ночевать среди животных, – ухмыльнувшись, сказал Карлос. – Ничего страшного, разве наш Господь Иисус Христос не явился миру в хлеву?

Разгуливая по Кампече, я отведал угощение, какого раньше не пробовал, – тушеную акулу под чесночным соусом, выпил бутылку вина, полюбовался, плотоядно облизываясь, местными сеньоритами, а затем, добравшись до порта, принялся расспрашивать о судах на Гавану. Мне сказали, что один корабль как раз отплывает туда завтра на рассвете.

Я решил, что мне это вполне подходит. Но, поскольку судно имело гораздо более глубокую осадку, чем наша плоскодонка и не могло встать на якорь ближе чем в паре лиг от берега, я договорился, что на рассвете меня отвезут туда на лодке. У меня не потребовали никаких документов, капитана корабля интересовали только dinero. Денег у меня, правда, было в обрез, но я рассудил, что, поскольку служил Карлосу верой и правдой и даже спас его ни много ни мало от виселицы, будет вполне справедливо, если я прихвачу у молодого ученого толику золота.

Придя в гостиницу, где остановился Карлос, я нашел его в постели: бедняга страдал от малярии, которую подцепил, подобно многим другим участникам экспедиции. У него был сильный жар, его била дрожь. Такие приступы могли продолжаться часами, хоть до следующего утра. Желая облегчить состояние своего друга, я дал ему весьма действенное в таких случаях снадобье из коры хинного дерева.

После чего спустился по лестнице в общую залу гостиницы, где случайно подслушал разговор участников экспедиции, от которого меня самого затрясло, словно в лихорадке.

К нам опять нагрянули альгвазилы! Инженер Диас сумел-таки убедить власти, что его чертежи были украдены и скопированы, и теперь было решено обыскать багаж всех участников экспедиции.

Я помчался обратно вверх по лестнице. «Возможно ли, чтобы чертежи все еще находились в вещах у Карлоса? Да нет, вряд ли он настолько наивен и глуп», – твердил я себе.

Я ошибался. ¡María Madre de Dios! У него по-прежнему хранились чертежи фортификационных укреплений близ Пуэблы. Этому глупцу вообще не следовало покидать пределы Испании: едва выйдя за стены Университета, он стал опасен для самого себя.

В моей голове вихрем завертелось множество планов. Может, вылезти в окно, добраться до порта и найти гребную лодку, которая немедленно доставит меня на корабль, направляющийся в Гавану? Но я не мог бросить Карлоса, больного и беспомощного: он стал моим amigo, а друзей за мою короткую жизнь у меня завелось совсем мало. Не мог я, хоть убейте, оставить его один на один со смертельной опасностью. Мысль о том, чтобы сжечь бумаги, я отбросил сразу, ибо это оставило бы красноречивый пепел, не говоря уже о том, что огонь в камине еще надо было разжечь. А ведь альгвазилы будут здесь с минуты на минуту. Да и съесть бумаги тоже не выход: они не успокоятся, пока не заполучат преступника и изобличающие его улики. Эти псы привыкли доводить дело до конца.

Оставался единственный выход: подсунуть альгвазилам виновника в надежде на то, что они после этого отстанут. Потому что если завтра представители закона надумают задавать вопросы моему другу, то Карлос, будучи глупцом, да вдобавок не оправившись от лихорадки, в конце концов выложит им все свои грехи и нас обоих арестуют.

Схватив злосчастные чертежи, я выскочил из комнаты Карлоса и, быстро пройдя по коридору, оказался возле двери, из которой, как я видел раньше, выходил брат Бенито. Сейчас он вместе с другими участниками экспедиции разговаривал внизу с альгвазилами: его зычный голос, призывавший без пощады расправляться с изменниками, был слышен и на верхнем этаже.

Я порылся в вещах монаха и нашел фальшивое «Житие Блаженного Августина», вынул книгу из обложки так, чтобы можно было сразу же обнаружить ее развратную суть, вложил между страницами чертежи и сунул книжицу обратно в багаж.

Едва успев выскочить из комнаты Бенито и вернуться к Карлосу, я услышал на лестнице грохот сапог поднимавшихся альгвазилов. Когда они вошли, я сидел у постели моего ученого друга, утирая пот с его лица.

– Мой хозяин болен, сеньор, – сказал я полицейскому, отворившему дверь.

Он оглянулся на своего напарника. Ни тому ни другому не хотелось входить в помещение, рискуя подцепить заразу.

– Пусть слуга выкинет мешки в коридор, – решил второй альгвазил. – Сперва мы обыщем вещи, а потом вынесем больного, чтобы можно было осмотреть комнату.

Сказав пару раз «Sí, сеньоры», я выставил мешки Карлоса в коридор. Альгвазилы начали осматривать их, и тут один из стражников выбежал из комнаты брата Бенито.

– Я нашел чертежи! – воскликнул он. – И не только чертежи. Вы посмотрите – porno graphos!

Мне трудно описать, сколь благотворное воздействие оказало на мою бедную, исполосованную шрамами спину это зрелище: я ликовал, наблюдая, как проклятого ханжу волокли вниз по лестнице, скованного по рукам и ногам. Когда ошарашенного монаха протащили мимо меня, я перекрестился. Начальник экспедиции и сержант, возглавлявший нашу стражу, повторили мой жест. Несомненно, они подумали, что я просил Господа спасти душу заблудшего брата. На самом же деле я благодарил Бога: ибо теперь знал, что Небеса на моей стороне.

Просто удивительно, как мне удалось вывернуться в последний момент, ведь мы с Карлосом оба были на волосок от петли. Наверное, меня выручил инстинкт бывалого охотника: постепенно вырабатывается чувство опасности, как у диких зверей. Все-таки действия двуногих хищников, с которыми мне приходилось сталкиваться, более предсказуемы, чем поведение ягуаров или волков.

Так вот и получилось, что корабль на Кубу отплыл без меня, а я на следующее утро сидел рядом с постелью Карлоса. Ему полегчало, и я напоил его горячим шоколадом. Однако я никак не мог оставить ученого: нетрудно было представить, что с ним будет, когда выяснится, что еще один человек арестован за его грехи. Мне пришлось остаться, дабы объяснить, что произошло.

Я рассказал ему о подлоге, заявив:

– Дон Карлос, признаюсь вам честно, что сделал это отчасти и потому, что считаю брата Бенито злым и недостойным человеком. Однако в основном мною двигало стремление защитить вас и отвлечь ищеек вице-короля от поисков графини. Мы оба должны молиться и благодарить Небеса за чудесное спасение... – С этими словами я размашисто перекрестился, ибо и вправду ощущал на себе Божье благословение.

Карлос молча слушал меня – я был изрядно удивлен спокойствием, с которым он воспринял эту новость, – а когда я закончил, сказал:

– Я встречал немало хороших священников, особенно приходских, которые живут одной жизнью с простыми людьми и порой всецело отдают себя служению своей пастве, но брат Бенито был из тех, кто ничем не лучше инквизиторов. Мир только выиграет, избавившись от таких, с позволения сказать, духовных пастырей. Кроме того, я рад, что с инженера Диаса сняты обвинения.

У меня вырвался вздох облегчения.

– Я и сам очень этому рад. Ну а сейчас, пожалуй, самое время принести завтрак.

Я встал и уже направился к двери, но Карлос остановил меня, поинтересовавшись:

– А откуда ты узнал, что она графиня?

Я прикинулся простачком:

– Сеньор?

– Не припоминаю, чтобы я упоминал ее титул.

– Это было в бреду, – солгал я и шмыгнул за дверь.

– Дон Хуан!

Я всунул голову обратно.

– Что прикажете?

– Ты очень опасный человек.

– Sí, сеньор.

Я закрыл дверь и быстро спустился по ступенькам.

Интересно, что Карлос имел в виду?

49

Брата Бенито отправили кораблем в Веракрус, и, положа руку на сердце, мне тоже следовало поскорее убраться из Кампече, на тот случай, если этот проныра убедит-таки альгвазилов, что он не шпион. Карлос рассказал мне, что священник-инквизитор написал письмо епископу в Веракрус, поручившись за монаха и заверив, что кто-то подсунул ему и злополучные чертежи, и скабрезную книжонку. Вряд ли инквизитор сделал это по дружбе: я видел, как они с Бенито вместе склонялись над книгами. Наверняка святой отец просто перепугался за свою шкуру.

Накануне отъезда из Кампече до нас дошли слухи о восстании туземцев: предводитель повстанцев взял себе имя грозного и воинственного короля майя Канека и теперь наводил страх на Юкатан, возродив «старые обычаи», в частности человеческие жертвоприношения. Губернатор из Мериды послал против него солдат: захватить мятежника не удалось, но было публично объявлено, что он разбит и с горсткой приспешников сбежал в Гватемалу. В связи с этим я сказал Карлосу, что экспедиции стоило бы взять для охраны побольше солдат, но он ответил, что на это нет dinero.

– Кроме того, этот воинственный вождь сбежал.

– Те же самые две ноги, которые унесли этого кровожадного дьявола на юг, могут принести его и обратно – если только он вообще убрался, – возразил я.

Но Карлос отнесся к моему предостережению на редкость легкомысленно. Как я уже говорил, он был очень умен, но лишь когда дело касалось книжной учености. И сейчас Карлоса волновало совсем иное. Вот что он мне сказал:

– По дороге к древнему городу Чичен-Ице мы встретим немало других старинных руин, но сумеем осмотреть лишь некоторые из них, потому что экспедиция не может продолжаться вечно. Не говоря уж о том, что теперь, когда в нашу страну вторгся Наполеон, многие спешат вернуться домой. Ты ведь понял, правда, на чьей стороне я буду сражаться?

Честно говоря, я этого пока не понял. Но неужели Карлос, чистокровный испанец, будет воевать на стороне французов? Я приметил, что он больше не отзывался о Наполеоне с восхищением, а войска императора называл не иначе, как «захватчиками». Но пока всякие разговоры о войне были преждевременны: мой друг еще не вполне оправился после приступа малярии, и я настоял, чтобы он ехал верхом на муле. А сам, верный слуга, шел рядом с ним, порой наступая на лепешки, оставляемые на дороге животными.

По ночам нас так одолевали москиты, что пришлось сшить из простыней мешки без единого отверстия и спать в них, мучаясь от жары и обливаясь потом. С земли, цепляясь за штаны, постоянно лезли какие-то крохотные черные блошки, а с ветвей и листьев падали кусачие клещи-кровососы под названием garrapatаs, которые были хуже москитов и блох, вместе взятых.

А теперь добавьте сюда еще полчища свирепых черных муравьев, укус каждого из которых не уступал пчелиному, и множество огромных, страхолюдного вида мохнатых черных пауков. Когда эти последние пересекали порой нашу тропу, то казалось, словно бы по земле движутся отрубленные кисти рук. Ну а если кому не хватало насекомых, так тут было в избытке ядовитых змей, укус которых означал верную смерть.

Но зато какие тут водились светлячки! Должен признаться: никогда раньше я не видел светлячков, которые могли бы сравниться с этими легендарными светильниками, что встречались нам по пути в Паленке и теперь на Юкатане. Стремительно мечущиеся во тьме, они представляли собой ослепительное зрелище. Карлос утверждал, что может читать книгу при свете всего трех или четырех светлячков, и я ему верил.

Первый привал мы сделали у руин под названием Лабна. Самым примечательным строением там являлась заросшая и похожая больше на холм или курган пирамида высотой в сорок пять футов. Когда мы, цепляясь за ветки и лианы, взобрались на вершину, то обнаружили венчающее пирамиду впечатляющее сооружение: приблизительно шагов двадцать в ширину и десять в глубину. Строение это частично обвалилось, но три входных проема и два внутренних помещения остались целыми. Меня в этом храме более всего заинтересовала резьба по камню в виде человеческих черепов. Рассматривая их, я заключил, что пусть нам неизвестно, кто и когда построил этот город, однако ясно, что в основе религии этих людей лежало насилие. Но Карлос возразил, заметив, что изображения черепов и скелетов – достаточно частый элемент художественного убранства многих христианских церквей.

Вот уж настоящий ученый – все-то он знает и обо всем имеет свое собственное суждение.

В сорока шагах от пирамиды находилось величественное здание со сводчатым входом. Это сооружение, которое Карлос назвал просто Вратами Лабны, выглядело столь впечатляюще, что могло бы служить входом в собор.

– Какая красота, – восхитился Карлос, когда мы, отступив на несколько шагов назад, любовались творением древних зодчих. – Это царство змей и пауков было некогда гордым городом и далеко не единственным в этой местности. Но мы сталкиваемся здесь с той же самой загадкой, что и в Теотиуакане. Кто они, эти неведомые древние строители? В непроходимых лесных дебрях мы находим остатки некогда величественного города, возведенного одаренным и сведущим в архитектуре народом, а на страницах мировой истории о нем нет ни единого слова!

Карлос был настолько возбужден, что не мог стоять на одном месте.

– А теперь представь, amigo, это место будет навсегда занесено на скрижали памяти благодаря тому, что я напишу о нем в энциклопедии! И между прочим, упомяну твое имя как одного из первых исследователей загадочного города.

Вот уж кто этому обрадуется, так альгвазилы вице-короля.

Члены экспедиции разбили лагерь посреди древних развалин, однако сопровождавшие нас индейцы наотрез отказались даже приближаться к ним в ночное время, объяснив это следующим образом:

– Здесь обитают призраки, духи давно умерших людей. При свете дня они не появляются, но ночью выискивают тех, кто посягает на их владения. Мы слышим их музыку. Как-то раз один человек тайком прокрался сюда и увидел, как танцуют давно умершие воины.

Похоже, индейцы (даром, что среди них вполне могли оказаться потомки древних строителей) знали об этих развалинах не больше нас, если не считать нескольких пересказывавшихся возле костров преданий. Это стало очевидно, когда один из наших проводников, расчищая кустарник, увидел каменный лик древнего божества и принялся крушить его топором.

Карлос остановил его и потребовал объяснений. Индеец сослался на своего священника, учившего его, что древние изваяния суть дьявольские идолы, которые следует уничтожать. Ученый отошел в сторону, сокрушенно качая головой.

– Неужели эти люди не понимают, что они уничтожают историю?

Два дня мы посвятили изучению памятников Лабны, а потом переместились к большим пещерам, которые индейцы называли обиталищем демонов.

Вооружившись смолистыми факелами, мы спустились в глубокие пещеры: признаться, ничего подобного я, хоть и не раз укрывался в кавернах во время своих охотничьих вылазок, никогда не видел. Легко было поверить в то, будто это и вправду логовище демона – впечатление усиливалось свисавшими с потолка и торчавшими из пола причудливыми выростами в виде то ли сосулек, то ли клыков.

Правда, Карлос заявил, что ничего сверхъестественного тут нет: всего лишь природное явление. Он называл эти гигантские сосульки сталактитами и сталагмитами, от греческого слова «сталактос» – «натекший по капле». Наверное, как всегда, когда дело касалось науки, мой ученый друг был прав, но в колеблющемся свете наших факелов все эти наросты производили жутковатое, какое-то фантастическое впечатление.

Карлос и остальные участники экспедиции искренне восхищались красотой пещер, но лично мне там совершенно не понравилось, и, выбравшись снова на дневной свет, я испытал облегчение.

Несмотря на влажную духоту джунглей, я вылез наружу, зябко поеживаясь: уж очень сильно смахивали эти таинственные пещеры на ацтекский ад, много раз являвшийся мне в ночных кошмарах. Может быть, таким образом древние боги ацтеков, во владения которых нас занесло, пытались мне что-то сообщить?

50

По пути через Юкатан всезнайка Карлос поведал мне совершенно жуткую историю о том, как осваивали полуостров первые испанцы. Оказывается, Колумб так и не ступил на эту землю, ограничившись островами Карибского моря, а сам полуостров Юкатан был открыт около 1508 года Хуаном Диасом де Солисом и Висенте Яньесом Пинсоном, командиром «Ниньи» – одной из каравелл первой экспедиции Колумба. Пытаясь найти в Центральной Америке морской пролив, который вывел бы их к Островам Пряностей, Солис с Пинсоном совершили плавание вдоль побережья Юкатана, однако ничего не обнаружили и разошлись во мнениях относительно дальнейших действий. Пинсон, к счастью для себя, вернулся в Испанию. А Солис высадился на берег, чтобы исследовать устье большой реки, но вместе со своими спутниками был захвачен внезапно напавшими индейцами чарруа, которые и съели всех путешественников, одного за другим. Спасся лишь один человек, который впоследствии вернулся в Испанию и поведал эту жуткую историю.

¡ Аy de mí! Представляю, что испытывали несчастные моряки, видевшие, как кровожадные дикари убивают, разделывают, готовят и едят их соратников... О чем они думали, зная, что неотвратимо приближается их черед? Но гораздо больше меня занимало другое: интересно, каким же характером должен был обладать тот единственный человек, который сумел спастись и впоследствии рассказал эту историю?

После поражения Мотекусомы корона предоставила одному из капитанов Кортеса, дону Франсиско де Монтехо, королевскую привилегию на покорение «островов», каковыми тогда считались Юкатан и Косумель. Однако оказалось, что сделать это не так-то просто. Вскоре Монтехо убедился, что Юкатан населяют самые свирепые и воинственные индейцы в Новой Испании.

Повсюду, куда бы он ни направлялся, его войска встречали ожесточенное сопротивление. А когда Монтехо по глупости отправил в Чичен-Ицу капитана Давила, тот еле-еле унес ноги, потеряв большинство своих людей. Кровопролитная война тянулась много лет, а к 1535 году индейцы и вовсе изгнали испанцев с Юкатана.

Лишь около 1542 года, спустя шестнадцать лет после того, как Монтехо получил королевскую привилегию на завоевание Юкатана, и двадцать один год спустя после падения Мотекусомы, испанцы овладели значительной частью полуострова и смогли приступить к колонизации земель вокруг Кампече и Мериды.

* * *

Мы покинули Майяпан и отправились через тропический лес к городу, который Карлос хотел увидеть больше всего: к Чичен-Ице.

По пути туда молодой ученый усиленно просвещал меня.

– Мне говорили, что город Чичен-Ица очень велик, – рассказывал он, периодически стряхивая с себя клещей. – Здесь, на Юкатане, как все мы видели, мало источников пресной воды, и хотя в сезон дождей на полуостров обрушиваются бурные ливни, рельеф местности тут таков, что земля не удерживает влагу. Круглый год воду можно получать только из карстовых воронок, и Чичен-Ица как раз и была построена на месте двух таких источников, «ченоте». Именно им город и обязан своим именем. «Чи» в переводе означает «уста», «чен» – «колодец», а «ица» – это название жившего здесь племени.

– То есть Чичен-Ица буквально означает «люди возле уст колодцев», – подытожил я.

– Никто точно не знает, как долго город был обитаем, но мы предполагаем, что его основали более тысячи лет тому назад, примерно в то время, когда орды варваров крушили остатки Римской империи, а войска Мохаммеда покоряли Северную Африку и Иберийский полуостров. А к началу Конкисты большинство главных городов в этом краю было заброшено и люди уже очень давно жили в куда меньших поселениях. И опять же, никто понятия не имеет о том, что побудило жителей покинуть свои города.

* * *

Однако все подробные и увлекательные рассказы моего ученого спутника не могли подготовить меня к тому, что я увидел, когда мы наконец прибыли на место. Мало того что руины Чичен-Ицы занимали более квадратной лиги, так еще и величественные сооружения в центре покинутого города оказались полностью расчищены от покрывавшей остальные строения буйной зелени, отчего производили еще более сильное впечатление.

– Странно, – заметил Карлос. – Кто-то приложил немалые усилия, чтобы расчистить El Castillo и другие здания, но кто бы это мог быть? Ведь люди здесь уже давно не живут.

Так или иначе, древний город восхищал множеством удивительных сооружений, включая обсерваторию для изучения звездного неба. Меня вновь поразили мощь и великолепие исчезнувшей цивилизации, сумевшей оставить по себе столь грандиозные памятники, причем ведь индейцы создали все это, не имея ни металлических инструментов для обработки камня, ни колесных повозок для транспортировки, ни даже тягловых или вьючных животных. Потрясала воображение и арена, вернее площадка для игры в мяч, которую Карлос назвал пок-тапок: она составляла более двух сотен шагов в длину и около сотни в ширину.

– Похоже, их состязания были куда опаснее нашей корриды, – заметил я, указав на стенной рельеф с изображением победителя, державшего в руке отсеченную голову проигравшего.

Название пирамиды в Чичен-Ице – El Castillo, то есть замок – не было индейским; его придумали испанцы, которым она напомнила средневековый замок.

Честно говоря, очищенные от растительности каменные сооружения древних казались мне такими же странными и таинственными, как те причудливые природные образования, которые мы осматривали в пещере Демонов. Города индейцев и раньше не оставляли меня равнодушным, но одно дело продираться сквозь кусты и лианы, с трудом расчищая фрагмент стены и гадая, как выглядело бы это здание, не скрывай большую его часть разросшаяся листва, и совсем другое – видеть перед собой без помех весь центр огромного древнего поселения. Мне оставалось лишь изумляться тому, как могли люди, которых надменные испанцы объявили примитивными дикарями, еще в незапамятные времена воздвигнуть такое великолепие. По словам Карлоса, высота пирамиды El Castillo составляла около восьмидесяти футов.

– Каждая из ее сторон состоит из девяноста одной ступени, а поскольку возвышение на вершине можно считать еще за одну ступень, то всего получится триста шестьдесят пять – число дней в году, время, за которое Земля совершает полный оборот вокруг Солнца. Разумеется, это не может быть случайным совпадением, ведь в те далекие времена астрономы майя значительно превосходили познаниями своих европейских коллег. А видишь вон то элегантное строение? Там находилась обсерватория – наверное, именно оттуда древние ученые наблюдали за небесами и производили свои вычисления.

Он указал на украшавшее вершину пирамиды резное изображение пернатого змея.

– Ацтекский бог Кецалькоатль, или Пернатый Змей, был известен майя под именем Кукулькан. Во время весеннего и осеннего равноденствия тени, отбрасываемые заходящим солнцем, создают полную иллюзию того, будто этот змей сползает по ступенькам El Castillo. Говорят, жуткое зрелище.

Среди развалин мы нашли карстовую воронку, которая больше походила не на колодец, а на сильно обмелевшее озеро, имевшее около ста пятидесяти шагов в длину и чуть меньше в ширину. Обрывистые берега круто спускались вниз: от края, на котором мы стояли, до поверхности воды было футов шестьдесят.

– Священный ченоте, – сказал Карлос.

– Что? – не понял я.

– Майя, как и другие индейские племена, верили, что боги нуждаются в человеческих жертвоприношениях, и здесь, на Юкатане, было принято бросать тела людей в священный водоем. Ритуал совершали особые жрецы, чаки. Совсем недавно мы прошли мимо каменной статуи в виде лежащего человека с поднятой головой, который держит в руках чашу, – это бог Чак Мул. В его чашу как раз и помещали сердца, вырванные из груди жертв.

Помянув этот кровавый индейский обычай, Карлос не преминул заметить, что все другие народы – как в Европе, так и в Азии: язычники, христиане и мусульмане – совершали немало жестокостей. А ведь это правда: получается, что человечество на протяжении всей своей истории тяготело к кровопролитиям, неизменно пытаясь прикрыться той или иной религией.

Решив разбить лагерь чуть позже, участники экспедиции и охранявшие их солдаты собрались возле ченоте, чтобы искупаться в темной прохладной воде. А вот меня в водоем не тянуло: как бы давно ни бросили туда последнюю жертву, мне все равно казалось, будто там обитают призраки невинно убиенных.

Пока все плавали, я пошел прогуляться к пирамиде El Castillo. Подниматься по крутому склону с высокими ступенями оказалось делом нелегким, тем паче что хотя большую часть растительности кто-то и удалил, однако, запнувшись за случайно оставшуюся лиану, можно было запросто загреметь по ступенькам вниз, к самому подножию.

Я проделал уже три четверти пути к вершине, когда вдруг увидел нечто, заставившее меня застыть на месте: огромные кровавые пятна на верхних ступенях. Кровь не выглядела свежей, но это еще ни о чем не говорило: в нашем жарком климате кровь, попавшая на нагретый солнцем камень, засыхает почти мгновенно.

Я в ужасе обернулся, словно ожидая увидеть позади адских псов из ночных кошмаров. И я действительно их увидел.

Сотни индейцев внезапно появились на расчищенном пространстве между пирамидой, на которую взбирался я, и водоемом, в котором плескались остальные участники экспедиции. Они явились молча, бесшумно, не проронив ни слова, не хрустнув ни единой веточкой.

Меня поразило не только их несметное количество, но также и их боевой наряд: копья, щиты и причудливые головные уборы. Мне уже доводилось видеть подобное и раньше: на стенах многих индейских строений, которые мы осматривали вместе с Карлосом, красовались изображения воинов прошлого. Они были сделаны в те далекие времена, когда на земле, которую ацтеки называли Сей Мир, властвовали могучие индейские империи.

Посреди великого множества внезапно появившихся на пирамиде воинов один выделялся пышным плюмажем из ярких зеленых, желтых и красных перьев.

Гадать не приходилось: то, конечно же, был Канек, мятежный вождь майя, собравший армию и возродивший «старые обычаи». Он поднял копье и издал вопль, на который его воинство откликнулось громовым ревом. Меньшая часть индейцев ринулась по ступеням пирамиды ко мне, а большая – к водоему.

Я выхватил из ножен мачете, и пока воины мчались вверх по ступенькам, издавая пронзительные крики, словно злые духи из индейского загробного мира, в голове моей вихрем пронеслась одна-единственная мысль: похоже, мне вскоре предстоит в ожидании своей очереди наблюдать, как моих спутников съедают одного за другим.

51

Хотя испанцы, при всем своем высокомерии, находили индейцев внешне привлекательными, достаточно было один раз взглянуть на Канека, чтобы понять, почему этот человек озлоблен на весь мир. Он представлял собой как раз то самое исключение, которое только подтверждает правило. Лицо у него было просто зверское: широкий нос и зубы, торчавшие над верхней губой, словно плоские клыки. Будучи могучего сложения, он вдобавок имел мощные и ненормально длинные руки, что отнюдь не украшало, но зато давало преимущество в схватке. Но было в Канеке и нечто даже еще более отталкивающее, чем внешность, – жестокость и злобный нрав.

Нас захватили в плен и посадили в деревянные клетки, словно предназначенных на убой животных, каковыми мы, по существу, и являлись. Клетки, в каждой из которых сидело по три-четыре узника, выстроили в длинный ряд. Меня посадили вместе с Карлосом и инквизитором-священником, братом Балтаром. Ближе к вечеру индейцы открыли первую клетку в ряду, выволокли наружу троих человек и сорвали с них одежду.

– Начинается, – сказал я Карлосу.

Но он, отвернувшись, сидел в углу, закрыв лицо руками. Балтар, напротив, смотрел на происходившее во все глаза, изумленно разинув рот. Я опустился на колени, вцепившись в деревянные прутья, и тоже наблюдал, преисполненный угрюмой решимости любой ценой выбраться отсюда. Я твердо вознамерился спастись сам и спасти своего друга.

Вместо того чтобы повести пленников наверх по ступенькам пирамиды, индейцы потащили их к чадящему костру. Затем одного из них подтолкнули так близко, что он, задыхаясь, начал глотать дым, а когда его отволокли назад, бедняга так ослаб в коленях, что уже не мог самостоятельно стоять. Но вот что интересно: от ужаса, только что искажавшего лицо пленного, не осталось и следа.

– Что они делают? – спросил инквизитор.

– Убивают его волю к сопротивлению.

Я понятия не имел, какое именно дурманящее вещество использовали майя, но догадался, что этот дым делал жертвы пассивными и легко управляемыми.

Два воина, поддерживая пленника с обеих сторон, ибо ноги слушались его с трудом, подвели, а точнее, чуть ли не поднесли несчастного к ступенькам El Castillo, а там еще двое взяли его за ноги и помогли отнести наверх. На вершине жертву ждали трое майя, причем один был одет столь же пышно, как и вождь: наверняка это были верховный жрец и его помощники. Пленника положили лицом вверх, на изогнутую каменную плиту.

Когда я понял, для чего предназначен прогиб этой плиты, у меня затряслись руки: тело уложенного на ней человека выгибалось дугой, подставляя грудь под удар. В то время как воины удерживали нашего бедного спутника на жертвеннике, жрец вместе с помощниками что-то распевал на неизвестном мне языке, размахивая острым как бритва обсидиановым кинжалом.

Карлос начал читать молитву. Брат Балтар мельком оглянулся на него, но был слишком ошеломлен разворачивавшейся перед нами ужасной картиной, чтобы вспомнить о своем долге священника по отношению к умирающему христианину.

Верховный жрец отступил назад и одним резким движением, вложив в удар всю свою силу, глубоко вонзил нож в грудь жертвы. Брызнула кровь.

Я в ужасе ахнул, когда верховный жрец засунул руку в кровавую рану, вырвал у покойного сердце и под рев толпы поднял его, еще бьющееся, сочащееся кровью, высоко над головой. Я почувствовал, что перед глазами у меня все поплыло.

Карлос в своем углу заплакал навзрыд. В других клетках люди тоже впали в панику: они пронзительно вопили, изрыгали проклятия, с завыванием читали молитвы. Я отпустил решетку и отвернулся, не в силах видеть, как кровожадные дикари на вершине построенной неведомо когда пирамиды приносят в жертву, казалось бы, уже давно забытым богам испанских ученых, людей высокой мудрости и глубоких познаний.

После «религиозной» церемонии, в ходе которой кровь жертв была предложена языческим божествам, индейцы устроили пир и для себя. Тела принесенных в жертву разложили на земле, на виду у сидевших в клетках пленников, и начали методично разделывать, ломая кости и отделяя от них мясо. Я старался не смотреть, но когда отворачивался, память рисовала мне иную, хотя и схожую картину – как я отнимаю пилой ногу несчастному владельцу гасиенды.

На протяжении нескольких дней индейцы совершали жертвоприношения и по вечерам съедали очередных участников экспедиции. Нас с Карлосом и братом Балтаром эти дикари припасли напоследок... и не случайно. Индейцы распознали в брате Балтаре священника – он был в церковном облачении, когда его захватили в плен, – и, видимо, сочли служителя церкви особо лакомым блюдом, которое стоило приберечь для достойного завершения праздника.

Карлос оказался среди «избранных», видимо, потому, что единственный из всех захваченных у водоема достал оружие и даже успел убить одного из нападавших, прежде чем рухнул без сознания под их ударами. Несомненно, язычники посчитали моего ученого друга достойным воином.

Ну и наконец, дон Хуан де Завала... Почему я удостоился столь высокой чести? Ответ прост: я яростно сопротивлялся, ухитрившись убить мачете четверых индейцев и еще пятерым нанести опасные раны. Карлос немного знал дьявольский язык майя и улавливал обрывки их разговоров. Так вот, оказывается, Канек вознамерился лично съесть мое сердце, а остальные лакомые кусочки раздать тем своим воинам, которые в конце концов смогли меня пленить.

Эти безумные язычники всерьез считали, что, поедая плоть смелых людей, приобретают их отвагу. Кстати, воинов, которых убили мы, кровожадные дикари тоже съели, чтобы их храбрость не пропала даром, а передалась живым.

– Нас принесут в жертву одетыми, как их соплеменников, – сообщил Карлос. – Это чтобы боги майя узнали в нас достойных воинов.

– Похоже, нам следует поблагодарить этих языческих ублюдков за оказанную честь, – буркнул я.

После того как на наших глазах были съедены почти все участники экспедиции, я пожалел, что стал отбиваться, а не перерезал себе горло собственным мачете.

К нашей клетке подошел один из подручных Канека, воин, который, как мы уже знали, немножко владел испанским. Оказалось, что священник-инквизитор тоже немного говорил на языке майя, потому что он тут же затрещал на смеси двух языков.

Я спросил Карлоса, о чем он говорит.

– Уверяет их, что нас есть можно, а вот его нужно пощадить, потому что он – святой человек.

Видать, Балтару не очень хорошо удалось донести свою мысль до охранника, потому что тот лишь бессмысленно на него таращился.

– Этому тебя научили в инквизиции, спасать свою шкуру за счет паствы? – спросил я.

Святоша в это время стоял ко мне спиной, выставив зад и держась руками за прутья. Поскольку вопрос мой он принципиально проигнорировал, я произвел телодвижение, к которому не прибегал с тех пор, как меня вышибли из семинарии. Изо всех сил пнул гада, но не по заднице, а ниже, так что носок моего сапога угодил ему прямиком по яйцам. Голова священника ударилась о деревянную решетку, и он сложился пополам, с воем схватившись за пах. Индейца, стоявшего у клетки, это явно позабавило.

Я не мог выпрямиться в полный рост, но сделал что мог, отвесив ему шутливый поклон.

– Жалкие ублюдки, – вырвалось у меня. – И Балтар, и эти дикари.

– Брат Балтар просто пытается спасти свою собственную жизнь, – сказал Карлос. – И его можно понять.

– Нечего прощать всякую мразь! Вообще-то он надел рясу, дабы служить людям, а не затем, чтобы спасать любой ценой свою шкуру. Он, между прочим, принял обет.

– Да, но обет этот предписывает ему спасать наши души, а не жизни, – возразил Карлос.

– А как насчет этих тварей... Какой обет приняли они?

– Обет кровавых жертвоприношений. Они просто делают то, что, по их мнению, ублажает богов. Жестоко, спору нет, но далеко ли от них ушли наши церковники, отправляющие людей на костер за истинные или мнимые прегрешения? Или мусульмане, убивающие «неверных»? Возьмем такой пример...

Я наклонился и схватил его за грудки.

– Amigo, сейчас не время демонстрировать ученость и терпимость. Эти дикари собираются выдрать наши сердца и съесть нас заживо.

– Для того чтобы победить врага, нужно его знать.

Карлос был бледен и слаб: во время схватки он получил рану и потерял немало крови. Мне пришлось удалить из его ноги кремневый наконечник стрелы.

– Я хочу сказать, что считать этих людей бездушными дикарями бессмысленно и несправедливо. Да, они жестоки, но разве наши конкистадоры обращались с их предками лучше?

– Да как можно сравнивать! Согласен, конкистадоры грабили, насиловали и убивали индейцев, но Кортес никого не ел!

Впрочем, спорить с Карлосом было бесполезно. Известие о нападении Франции на Испанию, как и о восстании в Мадриде, перевернуло весь его мир. Будучи поклонником всего французского, и прежде всего их свободолюбия, мой друг тем не менее оставался испанцем. Раньше Карлосу удавалось внутренне оправдывать себя: да, он шпионит в пользу Франции, но это поможет избавить его родину от тиранической власти и поспособствует наступлению в Испании долгожданного Века Просвещения. Однако Наполеон посадил на трон собственного брата и убивал испанцев, выступавших против навязанного им короля-чужеземца. Этого было более чем достаточно, чтобы кровь любого патриота вскипела от ярости.

То, что Наполеон, по существу, предал тех испанцев, для которых служил кумиром, опустошило душу Карлоса, и он, возможно, даже вообразил, что страшная смерть на жертвеннике и погребение в желудках дикарей будет для него заслуженной карой. Но лично я смотрел на мир проще. Меня не интересовали короли и войны, демократия и всякие возвышенные принципы – мне просто не хотелось быть съеденным. Для этого требовалось придумать план спасения, а поскольку Карлос всегда хорошо ко мне относился, я собирался также спасти и его. Что же до брата Балтара... сдается мне, в священнике было столько яда, что индейцы рисковали отравиться, употребив его в пищу.

Неожиданно воины отхлынули от клеток и собрались у того самого водоема, где купались перед нападением участники экспедиции.

– Что происходит? – спросил я Карлоса, услышав возбужденные крики.

– У одного из наших людей, Игнасио Рамиреса, ученого, занимающегося примитивным искусством, вьющиеся волосы. Поскольку кудри напоминают волны, индейцы считают, что водяным божествам особенно нравится, когда им приносят в жертву людей с такими волосами. Вот они и решили, что в угоду духам воды вырванное сердце Игнасио должно быть брошено в колодец.

Карлос переводил все это без особых эмоций, как если бы описывал изображения на стене индейского храма. И вновь я подумал, что он, похоже, смирился со своей участью, решив, что в наказание за все свои грехи заслуживает того, чтобы быть съеденным заживо. А вот я служить кому бы то ни было в качестве десерта категорически не желал.

Ближе к вечеру индейцы вывели нас из клетки и облачили в церемониальные наряды, в которых нам предстояло быть принесенными в жертву, но потом снова загнали в клетку, потому что наша очередь еще не настала – оставалась еще одна клетка с участниками экспедиции. Подавшись к Карлосу поближе, я шепотом велел ему незаметно размазать грязь по лицу, чтобы скрыть ее белизну.

– Зачем?

– Чтобы сойти за индейца, по крайней мере, под покровом темноты.

Хоть я и говорил шепотом, а брат Балтар после того славного пинка злобно поглядывал на меня из противоположного угла клетки, ему удалось-таки подслушать, и он тут же заявил, что пойдет с нами.

– Нет, сеньор инквизитор, нам нужно, чтобы вы оставались на месте, а то кого же индейцы будут есть, пока мы совершаем побег? Вы ведь не против пожертвовать собой ради ближнего? Может быть, если вы сподобитесь мученической смерти, Господь даже простит вас за все то зло, которое вы творили от Его имени.

– Господь накажет тебя, – рявкнул Балтар.

– Он уже меня наказал. Находиться в клетке вместе с вами – это ли не ад?

Однако, хотя я с удовольствием скормил бы мерзкого святошу дикарям, отрезая от него по кусочку и бросая им, мне все-таки пришлось пойти ему навстречу. Выбора не было, ведь вздумай мы и вправду бросить священника, он бы мигом выдал индейцам наш план.

Пока мы выжидали благоприятного момента, Карлос излагал мне историю первой экспедиции испанских конкистадоров, которые вторглись на Юкатан в поисках сокровищ. Рассказы о золоте и серебре заманили часть воинов в Чичен-Ицу, где на них напал индейский отряд.

– Сражение бушевало весь день, и было убито сто пятьдесят испанцев, в то время как остальные укрылись в развалинах. Всю ночь мои соотечественники производили периодические атаки на вражеский лагерь, тревожа сон индейцев, а ближе к рассвету, когда те были измотаны, испанцы привязали собаку к языку колокола и положили перед ней немного еды, но так, что животное не могло до нее дотянуться. Перед этим конкистадоры время от времени звонили в колокол, и индейцы привыкли к этому звону, свидетельствующему о том, что их добыча никуда не делась. Но на сей раз звуки издавала пытавшаяся дотянуться до еды собака, а испанцы тихонько прокрались мимо неприятельского лагеря и ушли прочь из города.

В тот вечер, когда индейцы нагуливали аппетит, устроив пляски и наливаясь каким-то своим вонючим пойлом, я, воспользовавшись извлеченным из ноги Карлоса острым кремнем, перерезал лианы, которыми крепились между собой деревянные шесты, образующие решетку. Потом я раздвинул их и, поманив за собой Карлоса с инквизитором, вылез наружу и пополз к валявшейся возле клеток груде шелухи и обгрызенных маисовых початков.

Здесь мне снова пришлось воспользоваться кусочком кремня, чтобы с помощью его и металлической пряжки ремня высечь огонь и воспламенить кучу высохшей шелухи. Тут, очень кстати, повеял ветерок, раздувший огонь так, что спустя несколько мгновений там уже бушевало адское пламя. Пьяные индейцы сбежались со всех сторон, а поскольку мы были обряжены воинами майя, в сумраке и суматохе никто не обратил на нас внимания. Нам удалось незаметно отделиться от толпы, но когда спасительные джунгли были уже совсем рядом, брат Балтар – чтоб ему пусто было – наткнулся на часового. И добро бы только наткнулся, так ведь он с перепугу, увидев уставившегося на него индейца, ткнул пальцем, указывая на Карлоса и меня, и крикнул на языке майя: «Вот они!» ¡Аy de mí! Зря все-таки я не перерезал этому ублюдку горло.

Мы с Карлосом устремились в темноту, в джунгли. Часовой с копьем помчался за нами, но я под прикрытием кустарника неожиданно развернулся и бросился ему под ноги. Индеец перелетел через меня и покатился по земле, но даже при падении ухитрился задеть копьем мое левое плечо. Правда, оружие он при этом выронил, а когда привстал на четвереньки, собираясь подняться, я бросился на него сверху, уперся коленом в его спину, зажал преследователю голову и рывком сломал ему шею.

Однако на это ушло время, и теперь сквозь заросли продиралось уже множество индейцев. Я схватил Карлоса за руку.

– Бежим!

Мы помчались со всех ног, постоянно поскальзываясь и падая. К счастью, у дикарей, пустившихся за нами в погоню, дела обстояли ничуть не лучше, тем паче что они никак не могли сообразить, в каком направлении мы исчезли. Я же, не теряя времени, увлекал Карлоса все глубже в джунгли.

Когда Карлос уже не мог бежать, я помог ему взобраться на дерево, вскарабкался следом за ним, и мы замерли на ветвях, озираясь и прислушиваясь к крикам индейцев и треску, который они издавали, продираясь сквозь джунгли. Но тут хлынул ливень, скрывший нас и смывший наши следы. Преследователям надоело без толку мокнуть и месить грязь, так что они, к нашему счастью, прекратили погоню. Мы оставались на дереве до рассвета: там было не слишком удобно, однако нам даже удалось немного подремать. Утром я на протяжении нескольких часов напряженно вслушивался, однако не уловил поблизости ни малейшего признака человеческого присутствия, после чего рассудил, что, пожалуй, можно спуститься вниз.

Когда до земли оставалось несколько футов, Карлос, не удержавшись, упал. Старая рана на его ноге открылась, беднягу бил озноб, да вдобавок еще выяснилось, что ночью ему в спину попала индейская стрела. Но я узнал об этом, только когда осмотрел своего друга при свете дня. ¡Аy de mí! Рубашка и штаны Карлоса насквозь пропитались кровью, и он так ослаб, что не мог продолжать путь. Моя собственная рана была неглубокой и неопасной... если только не началось заражение.

– Иди один, Хуан, – прошептал он. – Поторопись, может быть, они еще охотятся за нами.

– Я тебя не оставлю.

Карлос схватил меня за грудки:

– Не будь наивным глупцом, каким ты всегда считал меня. Я знаю, что ты дон Хуан де Завала.

– Откуда?

– В Теотиуакане альгвазилы интересовались человеком, которого так звали, и из их описания я понял, что это ты. Кроме того, ты всегда держался как заправский кабальеро. И эти сапоги... – прошептал он.

Я скривился.

– Тогда я уж точно не могу тебя бросить. Мне нужно доставить тебя в Мериду, чтобы ты мог потребовать награду за мою голову.

Карлос закашлялся, изо рта у него потекла кровь.

– Свою награду, и заслуженную, я получу в аду, за то, что предал свою страну, – с огромным трудом выдавил он, судорожно хватая меня за руку. – Хуан, ты должен добраться туда... ко мне домой... в Барселону. Возьми мои кольца, медальон... отдай их моей сестре Розе. Скажи ей, что я был не прав... то, что она сделала, не грех... Это воля Господа... предначертанный свыше путь...

Так и не объяснив мне, чего именно Бог пожелал для его сестры, Карлос в последний раз зашелся в кашле, а потом издал протяжный вздох, и жизнь покинула его.

Я похоронил своего друга прямо в джунглях: вырыл, какую смог, яму и забросал тело ветвями. Конечно, звери все равно отыщут его, но мне кажется, что Карлоса это не слишком бы опечалило, ибо его гораздо больше волновало, что станется после смерти с его бессмертной душой, а не с бренным телом. Я забрал у Карлоса кольца, медальон, документы, удостоверяющие личность, и кошель с деньгами, попрощался с моим ученым другом, почтив его мужество и безвременную кончину, и продолжил путь через джунгли.

Мне было известно, что Мерида находится где-то к востоку от руин Чичен-Ицы: даже абсолютно здоровому и полному сил человеку, каковым меня назвать в тот момент было никак нельзя, пришлось бы добираться туда не один день. Я упорно продирался сквозь густые заросли, и от напряжения и усталости рана на плече открылась и стала кровоточить; да еще добавьте сюда страшную духоту, перемежавшуюся проливными дождями, и изнуряющий голод. Мною все больше овладевала слабость, силы убывали с каждым часом, а когда я вдобавок подцепил еще и лихорадку, то вообще перестал понимать, кто я и где нахожусь, хотя некоторое время продолжал брести наугад сквозь джунгли. Наконец я свалился на землю и больше не смог подняться: сознание покинуло меня, и я провалился в мрак небытия.

Когда я очнулся, мне показалось, будто все вокруг дрожало. Странные звуки наполняли воздух. Я струхнул, решив, что земля вот-вот разверзнется прямо подо мной, открыв огнедышащее жерло вулкана, но, приподнявшись, увидел не поток лавы, а какого-то надвигавшегося на меня рогатого зверя. Я отполз с его пути и укрылся за деревом. За таинственным зверем следовали десятки других таких же, и тут я сообразил, что это всего-навсего стадо скота, который гнали vaqueros.

Один из пастухов, заметив меня, чуть не свалился с лошади и в изумлении воскликнул:

– Fantasma!

– Нет! – крикнул я в ответ. – Я не призрак, а обычный испанец!

И тут я снова лишился чувств.

52

Я очнулся в хижине на ближайшей гасиенде. Владелец усадьбы проживал в Мериде, а управляющий как раз отправился к нему, так что меня выхаживала его жена, одинокий ангел милосердия. Правда, она не ограничилась исцелением ран, и как только я слегка окреп, забралась ко мне в постель, исключительно с целью убедиться, по ее собственным словам, что мое мужское достоинство во всей этой истории никоим образом не пострадало.

Когда я смог стоять, один из vaquero усадил меня позади себя на мула и отвез в ближайшую деревню. Поскольку на всей обширной территории Юкатана врачи имелись только в Мериде и Кампече, дальнейшим моим лечением, как умел, занялся приходской священник.

Разумеется, ему и в голову не пришло усомниться в том, что перед ним дон Карлос Гали, ученый из Барселоны. Известие о пропаже злосчастной экспедиции уже разнеслось по окрестностям, но, судя по всему, кроме меня, никто не спасся.

Неделю я жил в деревенской лачуге (вернее, даже в шалаше из пальмовых листьев, поддерживаемых шестами), спал в гамаке, а воду из горшка пил, лишь дождавшись, когда все насекомые опустятся на дно.

Эта тихая деревушка мало отличалась от других таких же, мимо которых проходила наша экспедиция. В знойный полдень, во время сиесты, индейцы раскачивались в гамаках в тени своих хижин, а иной раз кто-нибудь, сидя на пороге, тренькал на самодельной гитаре. На улице, среди кур и собак, играли голые, облепленные засохшей грязью детишки.

Когда силы мои восстановились настолько, что можно было пуститься в путь, четверо деревенских мужчин вместо лошадей и мулов (ибо животные тут ценились на вес золота, а труд людей стоил гораздо дешевле) доставили меня в Мериду на самодельных носилках: два параллельных шеста с привязанными пенькой трехфутовыми поперечинами, этакой рамой для травяного гамака.

По пути в Мериду нам попадались большие, запряженные мулами телеги, груженные главным образом некрученой пенькой, которой еще предстояло быть свитой в веревки, – это был главный местный товар.

Город Мерида показался мне весьма симпатичным: там имелось немало просторных двухэтажных особняков с балконами и патио; большинство домов были хоть и одноэтажными, но достаточно высокими и к тому же каменными.

Как во многих других городах колонии, в центре Мериды находилась большая, более двух сотен шагов как вдоль, так и поперек, plazuea, то есть площадь. Здесь размещались церковь, резиденция епископа, дворец губернатора и различные присутственные места. От площади лучами расходились улицы, обрамленные жилыми домами, мастерскими и лавками. Неподалеку виднелась крепость со стенами из темного серого камня.

Одной из отличительных особенностей города были его кареты, хотя я уже видел подобные экипажи в Кампече и слышал, что это уникальные повозки, используемые только на Юкатане. Прозванные calesas, то есть шарабаны, они представляли собой что-то вроде деревянных избушек на колесах, неуклюжие с виду, обычно красного цвета, с яркими цветными занавесками. Повозки эти всегда запрягались одной лошадью, на спине которой сидел мальчик.

Во время прогулок по здешней alameda в каждой из таких карет сидели две или три дамы, разумеется, испанки. Женщины тут ездили без шляп или вуалей, но украшали свои прически цветами. Держались они со скромной простотой, что существенно отличало их от жительниц больших городов на севере. То же самое можно было сказать и относительно индианок и метисок, попадавшихся на улицах. Были среди них хорошенькие и даже очень, лишенные лоска и кокетства, присущего столице или Гуанахуато, но зато отличавшиеся естественностью и безыскусным очарованием.

Мерида встретила меня как героя. Отцы города безоговорочно посчитали меня Карлосом Гали и не скупились на помощь, ибо, зная, что экспедиция работала по личному велению короля, решили, что казна с лихвой возместит расходы, которые понесли, принимая меня, местные власти.

А спустя неделю меня в здешнем дилижансе, еще одной разновидности calesa, доставили в морской порт Сисаль. Дорога заняла целый день, и я радовался каждой миле, отделявшей меня от города. Мне не терпелось убраться подальше. Новости до Мериды, располагавшейся на окраине колонии, доходили не скоро, но я уже слышал немало историй о французских шпионах и их заговорах с целью захватить Новую Испанию. А ведь я выдавал себя за Карлоса Гали, то есть человека, который, как мне было хорошо известно, некоторое время работал на французов. Так что лучше поторопиться и уехать, прежде чем меня повесят за его преступления... или выявят мои собственные.

Как назло, ни один корабль не отплывал в ближайшее время в Гавану, а поскольку задерживаться на Юкатане я боялся, то, хотя это был и не самый лучший вариант, нанял шлюпку, которая доставила меня на судно, отправлявшееся в Испанию.

Конечно, я вовсе не возражал против того, чтобы побывать в Испании, ибо как житель колонии был воспитан в убеждении, что Иберийский полуостров, где находятся Испания с Португалией, подобен благоухающим садам Эдема. Однако я поднимался бы на борт корабля с куда большей охотой, не будь у меня оснований опасаться приема, который могла оказать мне Европа.

В Испании сейчас бушевала война, и жители ее отчаянно сражались с ужасным Наполеоном, одним из величайших завоевателей в истории человечества. А я, позвольте напомнить вам это еще раз, отправлялся в Испанию под именем Карлоса Гали, ученого, участника экспедиции, имевшей колоссальное научное значение... Под именем человека, который совершил героический побег, вырвавшись из лап кровожадных каннибалов... И который был французским шпионом.

ЯЗВА НАПОЛЕОНА

Испанцы мужественны, отважны и горды; они – идеальные убийцы. Этот народ не похож ни на какой другой: испанец ценит исключительно себя и любит одного только Бога, которому служит очень плохо.

Генерал де Бернанвиль, армия Наполеона

53

Мадрид, Испания, 2 мая 1808 года

В то утро Пако, двенадцатилетний уличный сорванец, вышел из находившейся в самом сердце трущоб лачуги и двинулся по улице. Он обгладывал маленький кусочек жирного мяса на косточке, полученной в благодарность от соседки, ночные горшки которой он выносил. Его мать умерла, и в основном мальчик был предоставлен самому себе, поскольку хотя и жил с отцом, который выгребал навоз в конюшне, тот частенько не возвращался домой ночевать, и для Пако было привычным делом поутру находить родителя в сточной канаве.

Удивительно высокий для своего возраста, этот долговязый парнишка не уступал ростом большинству взрослых мужчин, но был худым, как щепка, поскольку редко наедался досыта. Сейчас Пако шел к центральной площади Мадрида – Puerta del Sol, или Воротам Солнца, – куда со всех сторон стекался народ. С площади толпа по двум улицам – Калье-Майор и Калье-Ареналь – потекла к королевскому дворцу.

Подхваченный общим потоком, Пако слышал повсюду гневные, негодующие слова – люди возмущались неслыханным коварством французов, сначала заманивших к себе в страну и захвативших в плен испанского короля, королеву и наследного принца, а потом вдобавок нагло поправших суверенитет Испании, вознамерившись вывезти во Францию еще и младшего принца, совсем ребенка.

Прислушиваясь к гневным возгласам взрослых, Пако и не подозревал, что эти самые люди, включая и его самого, скоро развяжут на Иберийском полуострове настоящую кровопролитную войну, которая продлится целых шесть лет и сокрушит мечты о мировом господстве одного из величайших завоевателей в истории человечества.

Под предлогом подготовки к совместному вторжению в Португалию французские войска заняли Мадрид, а следом и другие ключевые города страны, и это вероломство всколыхнуло настоящую бурю страстей. Возмущенные испанцы освистали въехавшего в их столицу в золоченой карете французского главнокомандующего Мюрата, но он ввел в город тридцать шесть тысяч французских солдат, тогда как испанский гарнизон составлял всего три тысячи человек, да и тем местные власти от имени короля приказали не препятствовать захватчикам.

– Позор! Позор! – кричали люди, узнав о том, что их армия не будет сражаться, защищая народ, а члены королевской семьи отказались от своих прав в обмен на щедрые пенсии.

Высшая знать Испании, богатые гранды, трусливо последовали примеру королевской фамилии и молча согласились на завоевание страны Францией, скорее всего, в обмен на обещание Наполеона не покушаться на их имущество, привилегии и власть. Из политических институтов Испании только церковь, которую Наполеон в покоренных землях Европы беззастенчиво унижал и грабил, посмела поднять голос против французской оккупации.

– Они забирают нашего Пакитито! – слышал мальчик неоднократно повторявшиеся крики.

Девятилетнего принца Франсиско, младшего сына Карла, поселили в королевском дворце. В толпе распространился слух о том, что маленького принца, который пользовался особой любовью жителей Мадрида, хотят увезти в карете во Францию. Именно его народ ласково называл Пакитито.

И между прочим, настоящим именем нашего героя, двенадцатилетнего уличного сорванца Пако, тоже было Франсиско.

Увлекаемый бурлящей от негодования толпой к дворцу, Пако вдруг увидел французские войска: кавалерию и пехоту, выстроившуюся перед линией пушек. Некоторые при виде солдат заколебались, однако большинство лишь прониклось еще пущим гневом против оккупантов.

Добравшись до площади, Пако, чтобы лучше видеть, взобрался на стоявшую напротив дворца статую. Одну сторону площади занимали французы: пехотинцы с мушкетами и драгуны в седлах; позади виднелись артиллерийские орудия. А у дворцовых ворот вытянулась вереница карет. Крики «Они увозят нашего Пакитито!» пронеслись по толпе, и люди из передних рядов, бросившись к каретам, принялись разрезать упряжь ножами. И тут французы неожиданно открыли огонь.

Первая шеренга пехотинцев, сделав залп, припала на колено для зарядки мушкетов; вторая, произведя выстрелы, потупила так же; а после залпа третьей шеренги первая уже снова была готова вести огонь. Пули, выпущенные в густую толпу со столь малого расстояния, разили наповал, пробивая насквозь тела и порой поражая одновременно двух, а то и трех человек. После тройного залпа мушкетеры отступили назад, за артиллерийские позиции, и тогда заговорили орудия.

Французские пушки стреляли по толпе почти в упор, прямой наводкой, так что шрапнель буквально рвала людей на куски. Пако застыл в ужасе, вцепившись в статую. В один миг площадь усеяли изуродованные, истерзанные, окровавленные тела, причем немало среди них было женщин и детей.

Едва отгремели пушки, мушкетеры снова выступили вперед и повторили тройной залп, после которого на уже разбегавшихся в панике людей, рубя их саблями и топча упавших, ринулась кавалерия.

К счастью, на Пако никто не обратил внимания, и когда всадники проскакали мимо, паренек спрыгнул на землю: надо было как-то выбираться из этой сумятицы и возвращаться домой. Вокруг царили хаос и ужас, повсюду валялись окровавленные тела, обезумевшие мужчины искали своих жен, женщины отчаянно кричали, призывая детей.

Однако сколь ни сильна была паника, жестокая расправа над мирными жителями всколыхнула весь город, и скоро на смену ужасу и отчаянию пришла ярость. Люди высыпали из домов, вооружаясь на ходу чем попало: топорами, дубинками, кухонными ножами – словом, всем, что могло разить и ранить. Женщины и дети принялись осыпать французов камнями с крыш и балконов домов, в ход пошли вывороченные из мостовых булыжники.

Мальчик в недоумении наблюдал за тем, как простые мирные люди, которых он хорошо знал, – булочники и приказчики, конюхи и поденщицы – бросались на французских солдат, вооруженные лишь кухонной утварью или камнями, а некоторые так и вовсе с голыми руками. Но вскоре растерянность Пако сменилась гневом и ужасом: его соотечественники гибли под пулями и шрапнелью, под копытами коней и ударами драгунских сабель.

Вместе с кучкой беглецов Пако помчался к казармам маленького артиллерийского подразделения испанской армии. Испанский капитан кричал согражданам, что ему приказано не вступать в бой с французами, но когда на его глазах вражеская конница принялась рубить и топтать толпу, плюнул на все запреты, развернул пять пушек и дал предупредительный залп. Это не подействовало, и следующий залп пришелся по французам, которым волей-неволей пришлось прекратить атаку.

Дальше произошло следующее. Французы выказали намерение договориться о прекращении огня и, выкинув белый флаг, пригласили испанского капитана на переговоры. Наполеоновский офицер явился с эскортом мушкетеров с примкнутыми штыками, и как только испанский капитан (Пако знал, что его зовут Лаоис) подошел к ним, француз выкрикнул команду, и мушкетеры мигом закололи его штыками. В тот же миг французские кавалеристы внезапно ринулись на батарею и захватили пушки.

Потрясенный Пако покинул место бойни у артиллерийских казарм и двинулся к убогому жилищу, где обитал вместе со своим пьяницей отцом. Между тем в городе вовсю шло настоящее сражение между вооруженными чем попало горожанами и солдатами лучшей регулярной армии мира. Уже подходя к дому, парнишка вдруг услышал, как люди в гневе и ужасе закричали:

– Мамелюки!

Он замер как вкопанный, не в силах сдвинуться с места, в то время как в толпу врезались всадники печально известного мусульманского корпуса, одно имя которых наводило ужас – дикие, беспощадные мамелюки из Северной Африки рубили людей наотмашь своими кривыми симитарами.

То, что мусульмане убивали испанцев на испанской земле, казалось немыслимым. Пако, как и все его соотечественники, был воспитан в убеждении, что мавры суть демоны, которых испанские короли смогли изгнать с Иберийского полуострова после семисот лет непрерывных кровавых войн. И вот теперь французы посылали неверных убивать христиан.

Пако никогда не ходил в школу, но из разговоров, которые велись на улицах Мадрида, знал кое-что об этих пользующихся недоброй славой воинах, хотя, конечно, понятия не имел, что слово «мамелюк» буквально означает «раб». Первоначально отряды мамелюков действительно создавались султанами из рабов, среди которых было немало захваченных в плен и обращенных в рабство христиан. Правители Востока стали формировать из мамелюков дворцовую стражу, и в конечном счете эта привилегированная гвардия, подобно преторианцам в Риме, захватила в некоторых арабских и турецких землях всю подлинную власть, превратив прежних правителей в чисто номинальные фигуры. А бывало и так, что предводители мамелюков сами восходили на монаршие троны.

Наполеон столкнулся с этими свирепыми бойцами во время Египетского похода, сражался с ними и в конце концов привлек некоторых из них на свою сторону. Однако мамелюки были настолько дикими и неуправляемыми, что французский император предпочитал создавать из них лишь мелкие отряды, опасаясь, что крупные силы этих головорезов станут опасны и для него самого.

Пако увидел, как в дом, с крыши которого испанки сбрасывали камни, ворвались три мамелюка, и понял, что сейчас всех находящихся там женщин изнасилуют и убьют. А ведь именно хозяйка этого самого дома дала ему сегодня утром вкусную косточку.

Заметив валявшийся в сточной канаве кухонный нож, парнишка схватил его и опрометью бросился в дом. На лестнице пронзительно кричавшая женщина отбивалась от мамелюка, который срывал с нее одежду. Молодой человек, в котором Пако узнал брата хозяйки, валялся у подножия лестницы мертвый.

Пако взбежал по лестнице и нанес удар неверному в спину, однако лезвие угодило в охватывавший талию араба широкий кожаный пояс. Паренек отдернул было нож, чтобы ударить снова, но тут мамелюк обернулся, и Пако увидел, как сверкнул изогнутый клинок, уже в следующую секунду вонзившийся в его шею.

54

Сарагоса

Близился полдень. Мария Агустина, направлявшаяся по переулку к бульвару, что вел к Portillo, Проломным воротам Сарагосы, слышала непрерывную канонаду. Ей было всего двадцать лет, и до осады города французами девушка никогда не видела войны. Она несла кастрюльку со свежей похлебкой и кувшин с разбавленным водой красным вином молодому артиллеристу, в которого была влюблена.

Сарагоса находилась на реке Эбро, самой длинной реке Испании, примерно в двухстах милях к северо-востоку от Мадрида. Французы бомбардировали не только Проломные ворота, они атаковали город со всех сторон. Война пришла в Сарагосу в середине июня, меньше чем через два месяца после того, как жители Мадрида поднялись против французских захватчиков. Dos de mayo, то есть второго мая, madrileños, жители Мадрида, вступили в отчаянную, но безнадежную схватку: мужчины с палками и ножами сражались против превосходно вооруженных и обученных войск, а женщины и дети швыряли во врагов камни и поливали их кипятком с крыш и балконов. Месть французов была ужасна – людей хватали на улицах, вытаскивали из домов, убивали на месте или волокли за лошадьми, вешали и расстреливали без разбору. Погибли тысячи горожан, но если французские генералы рассчитывали, что чем больше испанцев они убьют, тем больше страху нагонят на остальных, то сильно просчитались.

Когда известия о зверствах захватчиков распространились по стране, это не только не запугало народ Испании, но, напротив, подняло дух сопротивления. Сами эти даты – Dos de mayo и Tres de mayo – второе и третье мая, превратились в боевой клич повстанцев. По всей стране, в больших и малых городах и в деревнях, простой народ поднялся против захватчиков: французы встретили в Испании не дрожащее от страха покорное стадо, но отважных граждан, готовых сражаться и умирать за свою отчизну.

Подобно остальным горожанам, Мария слышала о жестокостях, творимых французами не только в Мадриде, но и по всей Испании, когда народ поднимался против ненавистных оккупантов. Французские солдаты нападали на дома, церкви и монастыри, пытали и убивали жителей, завладевали их имуществом, насиловали женщин. Города, которые пытались закрыть свои ворота, захватывались штурмом и подвергались разграблению. Французские генералы грузили на телеги и корабли национальные сокровища Испании, варварски разоряя ее многочисленные, славившиеся своим богатым убранством соборы.

Разумеется, все эти истории пугали Марию, но одновременно они подогревали ее гнев и решимость: в сердцах великого множества простых людей бесчинства захватчиков пробудили яростное стремление изгнать врага любой ценой.

Дувший со стороны ворот еl сierzo, не по сезону холодный северный ветер, обжигал открытое лицо и руки девушки. Мечтая о том, чтобы поскорее добраться до артиллерийской батареи, где служил ее возлюбленный, Мария наклонила голову и низко пригнулась. А подойдя к позиции, в ужасе замерла и ахнула. Батарея молчала. Ее возлюбленный лежал на земле мертвый, как и многие его боевые товарищи. В живых осталось лишь несколько человек, да и те получили ранения.

Мария бросила корзинку с провизией и устремилась к любимому, не обращая внимания на свистевшие вокруг французские пули. Пользуясь тем, что они подавили испанскую батарею, французы двинули в наступление пехоту, стрелявшую на ходу своим излюбленным, хорошо отработанным приемом – тройными залпами. Без артиллерийского прикрытия испанские солдаты и ополченцы не могли даже поднять головы.

И тут один из товарищей убитого – бедняга истекал кровью и не мог говорить – жестом показал Марии на запал, служивший для того, чтобы воспламенять порох в орудии. Металлический штырь с деревянной ручкой лежал рядом. Мария схватила его, раскалила на специально разожженной и все еще продолжавшей гореть жаровне, а потом, пригибаясь под свистящими мушкетными пулями, подбежала к пушке и вставила раскаленный штырь в запальное отверстие.

В пушку, поверх заряда черного пороха, вместо ядра затолкали железные гвозди для подков, которые в результате произведенного выстрела угодили прямо в наступающий сплошной стеной отряд французов из восьмисот человек. Эффект превзошел все ожидания – первые десять рядов наступающих буквально смело. Землю усыпали тела убитых и раненых. Милостью Божьей и благодаря сеньоре Фортуне выстрел у девушки получился просто идеальный, нанесший врагу колоссальный урон.

Однако силой отдачи Марию сбило с ног, а когда грохот выстрела затих и дым рассеялся, она вскочила и – хотя голова у нее еще кружилась, а глаза застилал туман – почти не сознавая, что делает, подняла тяжелый мушкет.

– Мы должны драться! – крикнула отважная девушка прятавшим головы испанским солдатам, хотя сама толком не умела обращаться с мушкетом и даже не знала, заряжен ли он. Так, с оружием в руках, не оглядываясь, двинулась Мария навстречу французскому отряду. Пристыженные испанские пехотинцы встали и последовали за ней.

* * *

– Ты хочешь сказать, что молодая женщина собрала у Проломных ворот солдат и повела их в бой, который спас город?

Генерал Палафокс, командующий испанскими войсками и ополченцами, защищавшими Сарагосу, изумленно уставился на своего адъютанта.

– Это было настоящее чудо, – заявил тот. – Сарагоса – вообще город чудес, и не последнее из них то, что французам до сих пор не удалось занять его и перебить нас всех.

Новость о схватке у ворот адъютант передал генералу на ходу, подстроившись под его шаг, когда тот выходил из церкви.

– Жаль, что у меня нет возможности перепоручить оборону этого города Господу Богу, – проворчал генерал, – но, насколько мне удалось понять, Всевышний считает, что нам следует сражаться самим.

Во время предыдущего развернутого наступления французов на город Палафокс дал им бой и был ранен, однако, будучи человеком большого мужества и неукротимого нрава, продолжал руководить обороной Сарагосы. Он принадлежал к числу тех немногочисленных испанских военачальников, которые, собрав вокруг себя на свой страх и риск отряды регулярных войск и ополчения, давали отпор захватчикам. Его передергивало при мысли о том, что войска мадридского гарнизона безучастно позволили оккупантам расправиться с горожанами. Да, испанские солдаты находились в меньшинстве, и им было приказано не препятствовать захвату столицы превосходившими их в соотношении дюжина к одному французам, но как может испанский воин допустить, чтобы иноземцы убивали на испанской земле его безоружных соотечественников?

Правда, те командиры, которые не сумели или не пожелали дать отпор захватчикам, теперь уже больше никем не командовали. Прокатившаяся по всей Испании волна народного возмущения смела со своих постов, а то и лишила жизни всех тех, кто, будучи облечен властью, боялся выступить против французов или переходил на их сторону.

До вторжения в Испанию Наполеон направлял свои войска против прекрасно обученных и хорошо вооруженных армий других монархов, объявляя, будто ведет своего рода «Крестовый поход по распространению Евангелия Революции», но в Испании вдруг оказалось, что его солдаты воюют не против тиранов, а против того самого народа, который они, по утверждению своего императора, «освобождали».

Справедливости ради следует сказать, что лишь немногие из испанских высших командиров присоединились к народной войне против захватчиков: регулярная армия была представлена в этой борьбе преимущественно младшими офицерами и рядовыми солдатами. Палафокса воодушевил пример повстанцев, героически поднявшихся против иноземцев, когда королевская семья покинула Испанию, но под его началом дрались преимущественно простые жители Сарагосы – студенты, мелкие торговцы, ремесленники и батраки. Верхи общества были готовы признать власть захватчиков в обмен на сохранение своей власти, богатств и привилегий.

Вообще-то до нашумевшего случая у Проломных ворот в этом городе произошли еще два чуда, причем первое – почти две тысячи лет назад. Само название города Сарагоса происходит от искаженного римского имени Цезарь Август. Вскоре после распятия Христа – если помните, Римская империя находилась тогда в зените славы, а христианство переживало не самые лучшие времена – апостолу Иакову было ниспослано в Сарагосе видение Девы Марии, спускавшейся с небес. Она стояла на мраморной колонне и исчезла, когда колонна коснулась земли, – но сама колонна осталась.

Теперь колонна эта была водружена на трон в главном соборе города, Basílica de Nuestra Señora del Pilar, который в народе именовали просто «Столп», хотя буквально это название переводится как Собор Богоматери Возле Столпа.

Второе чудо произошло незадолго до того, как французы осадили город. Во время дневной мессы в главном соборе, как уверяли многие, верующим явилась «королевская корона». Сам Палафокс при этом не присутствовал, но не раз слышал рассказы о том, что видение материализовалось из облака над собором, тогда как другие уверяли, будто бы оно возникло прямо над алтарем. В любом случае, это чудесное видение очень сильно повлияло на горожан. Мятежники и настроенное против Бонапарта духовенство в один голос заявили: сие есть знамение, возвещающее, что Бог поддерживает законные права Фердинанда на корону Испании. Нашлись даже люди, будто бы видевшие на короне надпись «Господь на стороне Фердинанда».

Инсургенты вышли на улицы, напали на резиденцию военного губернатора, взяли его в заложники и захватили замок-арсенал Альяфериа, со всеми запасами оружия, после чего возбужденная толпа явилась к дому Палафокса и потребовала, чтобы он возглавил защиту города.

Известие о том, как молодая женщина сумела остановить наступление французов на Проломные ворота, Палафокс выслушал с удовлетворением и гордостью, однако он понимал, что отбить атаку врагов в том или ином месте еще не значит обеспечить безопасность Сарагосы. Располагая сильной артиллерией и обученными войсками, французы все равно прорвутся, не на одном участке обороны, так на другом.

Так оно и случилось: едва только генерал вошел в штаб, как туда вбежал перепуганный вестовой, сообщивший, что французская армия после жестокого обстрела Сарагосы из сорока шести пушек прорвалась через ворота Кармен и хлынула в город. Молясь о еще одном чуде, Палафокс поспешил к месту прорыва. Защитники Сарагосы сопротивлялись отчаянно, и за каждый фут продвижения вперед французы платили высокую цену, проливая немало крови.

На протяжении следующих дней битва продолжалась уже в самом городе, враг занимал улицу за улицей, дом за домом. Это давалось непросто, почти каждый дом превратился в крепость, а жившая в нем семья – в гарнизон, причем женщины и дети дрались наравне с солдатами повстанческой армии, большую часть которой, впрочем, составляли зеленые новобранцы.

Разумеется, Палафоксу, вынужденному защищать с такими силами большой город от хорошо подготовленных, прекрасно вооруженных войск Наполеона, приходилось несладко. Судите сами, легко ли сражаться против полководца, который уже покорил пол-Европы.

Сразу после начала осады французский генерал Лефевр-Денуэт атаковал и захватил гору Монте-Торреро и, разместив там свои батареи, получил возможность буквально «поливать» с высоты город пушечными ядрами и снарядами. Узнав об этом, Палафокс пришел в такую ярость, что приказал вздернуть командира, сдавшего высоту, на главной площади Сарагосы.

Сразу после прорыва у ворот Кармен почти половина города оказалась в руках врага, и французский генерал Вердье, которому было поручено взять Сарагосу, послал к Палафоксу парламентера под белым флагом. Тот вручил испанцам лист бумаги с одним-единственным словом: «Капитуляция». Палафокс прочитал, взял перо, обмакнул в чернильницу и не колеблясь нацарапал столь же краткий ответ: Guerra a cuchillo.

Когда генерал Вердье прочитал ответ Палафокса, он недоумевающе покачал головой и спросил гонца:

– «Война до ножа» – как это понимать?

– Никакой капитуляции, – пояснил тот. – Они будут сражаться не на жизнь, а на смерть. До последней капли крови.

И снова завязалась борьба, в которой участвовали, без преувеличения, абсолютно все жители Сарагосы. Пощады не было ни с той ни с другой стороны. Кровь лилась по улицам ручьями. Мужчины, женщины и даже дети с криками: «Viva María del Pilar!» – под мушкетным и артиллерийским огнем отважно шли на французов, бросали на врагов камни и лили кипяток из окон верхних этажей и с крыш домов. Их вдохновляли – причем не только словом, но зачастую и собственным примером – священники с распятиями в руках. Французы, атаковавшие испанцев, кричали: «Vive l’empereur!» – прославляя всемогущество своего императора.

Защитники Сарагосы сражались с таким беспримерным мужеством и нанесли ринувшимся на штурм врагам столь значительные потери, что французы не выдержали и отступили. Взбешенный Вердье подверг город безжалостному обстрелу, но, расстреляв весь свой боезапас, был вынужден увести войска. Французский генерал Ланн писал по этому поводу Наполеону:

Осада Сарагосы в корне отличается от всех тех войн, которые мы вели в Европе до сих пор, и, чтобы добиться победы в такой борьбе, нам потребуются великое умение, большая осмотрительность и немалые силы. Нам придется штурмовать по отдельности каждый дом. Вы и представить себе не можете, со сколь яростным пылом защищаются бедные горожане. Сир, это ужасная война...

ОДА ЛОРДА БАЙРОНА, ПОСВЯЩЕННАЯ САРАГОССКОЙ ДЕВЕ

Лорд Байрон побывал в Испании как раз в то время, когда там шла освободительная война против французов. Услышав историю Марии Агустины, которая, обнаружив, что ее возлюбленный погиб, подняла солдат в атаку и спасла родной город, он посвятил этому подвигу «Сарагосской Девы» строки, вошедшие в его автобиографическую поэму «Паломничество Чайльд Гарольда».

Ты восхитился бы, рассказ услышав дивный

О том, какой в дни мира дева представала,

Про блеск очей ее под черною мантильей,

О том, как песнь ее, волнуя, чаровала.

И тот, кто видел эти шелковые косы,

Что даже кисти живописца неподвластны,

Помыслить вряд ли мог, что башни Сарагосы

Улыбку девы зрели в час, когда Горгоны взглядом

Не смущена, она вела солдат

На бой со Смертью рядом.

Любимый пал – но дева не рыдает,

Мертв командир – она его сменяет,

Испанцы дрогнули – она их ободряет,

А дрогнул враг – вперед их посылает.

Не это ль для души любимого отрада?

Не это ль истинная месть для командира?

Коль всем надежда возрожденная – награда,

В сердцах мужей надежду эту дева возродила,

Когда на галлов их в смертельный бой водила.

Но амазонок крови нет в испанках, без сомненья,

Дарить все радости любви – вот их предназначенье.

55

Андалусия, Южная Испания, декабрь 1808 года

В Сьерра-Невада, отдаленном горном регионе Андалусии, что на юге Испании, некий священник остановился посреди дороги, чтобы помолиться. Перед ним стояло дерево, на толстом нижнем суку которого французы повесили всю семью: мужа, жену и обоих их сыновей-подростков. Это было сделано в наказание за убийство французского курьера. Только вот наполеоновские вояки жестоко расправились с несчастными вовсе не потому, что именно эти люди напали на курьера, но... просто потому, что они оказались под рукой. Французы, с рутинной безжалостностью, проводили такие показательные казни для острастки и в назидание всем патриотам.

Спустя семь месяцев после Dos de mayo битва за Испанию превратилась в войну на истребление противника, которую обе стороны вели беспощадно и безжалостно, воздавая кровью за кровь. Вот, например, что произошло в Памплоне. Французы казнили там троих испанцев, которые, как выяснилось, тайно изготовляли оружие в церкви: их тела вывесили на виду у жителей города. На следующее утро французский командир обнаружил на виселице тела троих своих солдат, а под ними табличку с надписью: «Вы вешаете наших, мы вешаем ваших».

Чтобы последнее слово осталось за ним, французский командующий велел повесить пятнадцать испанских священников. Так оно и пошло: око за око, кровь за кровь, смерть за смерть. Помолившись за невинно убиенную семью, наш священник продолжил свой путь. Разумеется, он мог бы перерезать веревку, снять тела и похоронить несчастных, однако не стал этого делать, потому что не сомневался: французы тут же найдут другую семью и повесят их на этом же дереве.

Через несколько часов священник присоединился к партизанскому отряду, скрывавшемуся среди скал над горным перевалом. Мужчины и женщины, дожидавшиеся его, были самыми простыми людьми: крестьянами, мелкими землевладельцами, торговцами или ремесленниками. Однако теперь, пусть этого и не признал бы ни один офицер, имеющий звание и получивший военное образование, они представляли собой воинское подразделение.

За месяцы, последовавшие за памятным Мадридским восстанием Dos de mayo, ближе к концу 1808 года, произошло много важных событий. Наполеон объявил королем Испании своего брата, Жозефа Бонапарта, но тот бежал несколько недель спустя после того, как всю страну, от края до края, охватила волна народных выступлений, справиться с которыми французская армия не смогла. В Каталонии, Андалусии, Наварре, Валенсии, Арагоне, Кастилии, Леоне – словом, повсюду в Испании испанцы атаковали французов, вынуждая их укрываться за стенами крепостей или отступать обратно во Францию. Война велась с ужасающей жестокостью с обеих сторон, но испанцы боролись на своей земле против чужеземцев, французы же были захватчиками и заливали кровью страну бывших союзников, которых вероломно попытались обратить в подданных.

Под именами partides и guerrillas (партизаны), а порой и corso terretres (сухопутные пираты) испанцы вели борьбу не на жизнь, а на смерть. Поскольку войска Наполеона превосходили их и числом, и выучкой, и вооружением, они избегали открытых сражений, предпочитая скрываться за скалами, таиться в оврагах, залегать в зарослях. Их тактикой были нападения из засады, убийства из-за угла, поджоги и взрывы, стремительные удары и отступления. Испанцы появлялись и исчезали неожиданно, истребляя мелкие подразделения и нанося довольно болезненные «укусы» крупным. Когда у них заканчивались боеприпасы или их положение становилось критическим, они просто исчезали, пропадали в никуда, предпочитая затаиться в ожидании благоприятного часа.

Французских генералов, никогда раньше не сталкивавшихся с «отрядами призраков», подобная тактика повергала в изумление и растерянность. Они забыли уроки собственной революции: а ведь менее двадцати лет тому назад граждане Парижа взяли штурмом Версаль и Бастилию.

Но вернемся к нашему священнику. Еще до полудня французское подразделение, на которое собрался напасть его отряд, спустилось с горы. По сведениям партизан, французского курьера должны были сопровождать тридцать драгун, но его эскорт оказался гораздо больше – целых двести гусар. Гусары представляли собой быструю, маневренную конницу, тогда как более медлительные драгуны могли сражаться и в пешем строю.

Священник внимательно рассматривал гусаров в подзорную трубу. Партизан под его началом насчитывалось почти три сотни, но вооружены они были плохо, а обучены не были вовсе. Пожалуй, единственным их оружием являлась беззаветная храбрость. Сам он, командир отряда, всего семь месяцев назад служил скромным приходским священником. Французы явились в его город, ограбили его храм, забрав из него все серебро и золото, включая статуи, распятия, оклады икон и священные сосуды. Захватчики кормили лошадей в святом алтаре, насиловали женщин, а их отцов, братьев и мужей, пытавшихся помешать произволу, убивали на месте.

А ведь все эти люди были его прихожанами. Священник венчал их и крестил их детей, к нему они приходили на исповедь в надежде на отпущение грехов... И внезапно он понял, что одними молитвами ему свою паству не спасти.

Он обагрил руки кровью, стащив офицера с тринадцатилетней девочки и сломав ему шею, после чего бежал из города и укрылся в скалистых холмах. Со временем вокруг него стали собираться такие же беглецы из близлежащих городов и селений, скрывавшиеся от французов и желавшие с ними посчитаться. Священник, бывший их пастырем в дни мира, в нужде и в изобилии, в горе и в радости, возглавил их и теперь, когда его прихожане вели освободительную войну.

Сейчас ему предстояло принять решение: французов оказалось больше, чем ожидалось, и как теперь быть?

– Мы не можем рискнуть вступить в бой, – сказал Киприано, – их слишком много.

До того как стать заместителем командира партизанского отряда, рассудительный Киприано был сапожником.

– Французов вообще слишком много, но это не значит, что мы не должны вступать с ними в бой, – возразил священник и, начертив на земле план местности и передвижения войск, стал излагать свой замысел.

– У нас ведь имеется та пушка, при помощи которой мы обдурили врагов в прошлый раз, – заявил он.

«Пушкой» служило дубовое бревно длиной в шесть футов и толщиной в фут, окрашенное в черный цвет и с приделанной к нему парой фургонных колес.

– Мы поставим десять человек на дорогу, вот здесь, – священник ткнул в импровизированную карту, – и они сделают вид, будто тащат пушку. Это отвлечет внимание французов, и они не заметят, как наши залягут с обеих сторон. Конечно, гусарам дан приказ охранять курьера, но вряд ли их командир устоит перед искушением отнять у мятежников орудие. Он пошлет своих гусар, человек сорок, может быть пятьдесят, чтобы перебить повстанцев и захватить пушку. Мы будем ждать в засаде. А как только враги окажутся в овраге, дадим по ним залп и убежим.

«Убежать» в данном случае значило раствориться среди камней и утесов, где конные гусары не могли преследовать партизан. Неожиданный залп, произведенный с близкой дистанции, давал надежду уложить с дюжину врагов и еще больше коней, а заменять обученных кавалерийских лошадей французам было даже труднее, чем солдат. Конечно, такой урон не станет для армии Наполеона страшным ударом, но даже еще один расквашенный нос хоть немного, да приблизит день окончательного изгнания захватчиков из родной Испании.

Не так давно священник взял в плен вражеского генерала, который возвращался обратно во Францию, поскольку на его пост назначили другого командующего. Подумать только, до чего же глупы французы: его сопровождал эскорт всего в сто человек, причем эта колонна еле плелась, будучи отягощена здоровенным обозом с награбленным добром, которое захватчики, разумеется, предпочитали называть боевыми трофеями.

Чтобы добыть важные сведения – а заодно и покарать за все жестокости, – священник приказал опускать генерала в котел с кипятком... причем делать это медленно. Пока генерал обваривался в кипятке, десятерых взятых в плен французских солдат и офицеров оскопили, в качестве возмездия за насилие, чинимое над испанскими женщинами, причем никто не стал разбираться, был ли подобный грех на совести именно этих людей или нет. Этих десятерых священник отпустил, чтобы об их участи стало всем известно.

Обычно партизаны бросали попавших им в плен французов на обочинах дорог с выколотыми глазами, отрезанными языками и переломанными конечностями, но еще живыми, чтобы у них было время подумать о зверствах, которые они творили в Испании. Положить конец мучениям несчастных партизаны предоставляли их товарищам.

Дожидаясь атаки на французское подразделение, священник невольно призадумался о том, какая пропасть разделяла его, прежнего, и того, кем он стал теперь, но почти сразу выбросил эту мысль из головы. Он – пастырь и вынужден защищать свою паству от волков.

КАДИС

56

Кадис, 1809 год

Когда мы уже находились в Кадисском заливе, в двух днях пути от великого портового города, проплывавший мимо корабль сбросил для нас непотопляемый пакет, который наш капитан выловил из моря. В нем находились газеты и памфлеты, сообщавшие о войне в Испании. Капитан и команда уже знали, что происходит у них на родине (да и мне самому за время путешествия довелось стать свидетелем множества разговоров и дискуссий на эту тему), однако, как выяснилось, ситуация обострялась с каждым днем.

Поскольку Мадрид оказался в руках французов, junta, управлявшая Испанией, находилась теперь в Севилье. Однако армия Наполеона осадила город, и со дня на день ожидалось, что он падет подобно столице. Junta перебазировалась в Кадис, потому что этот город было легче оборонять. Расположенный на длинном узком полуострове, Кадис был уязвим с суши только с одного направления, а подступы с моря контролировал британский флот.

Войска Наполеона яростно и упорно осаждали еще два города: Жерону, располагавшуюся на севере, близ французской границы, и Сарагосу на реке Эбро. Защитники отчаянно оборонялись, но на смену павшим солдатам из-за Пиренеев слали все новых и новых, и лучшая в мире артиллерия методично разрушала оба этих прекрасных города.

– ¡Аy de mí! – пробормотал я себе под нос: похоже, я, благополучно выскользнув из одного осиного гнезда, влез в другое.

Испанцы отчаянно сражались с иноземными захватчиками, которые, судя по всему, брали верх. Почти вся страна оказалась в руках французов. Сам Наполеон повел в Испанию огромную армию, чтобы восстановить на троне своего брата Жозефа, после того как испанцы выгнали его с полуострова обратно во Францию.

Лично мне было все равно, кто будет сидеть здесь на троне, хоть сам дьявол. Я ничем не был обязан испанцам, кроме несчастий, и не возражал против французов. Я просто не хотел, чтобы война затронула меня, и опасался разоблачения: ведь я выдавал себя за Карлоса, а тот был, как вам известно, шпионом Наполеона. Вполне может оказаться, что местные власти уже обо всем пронюхали, и тогда на берегу меня встретит палач.

Если верить газетным статьям, выказывать любую, даже самую невинную симпатию захватчикам, скажем, одеваться по французской моде, было сейчас в Испании смертельно опасно. После событий Второго мая, когда французы устроили бойню в Мадриде, испанские патриоты по всей стране принялись расправляться с изменниками и вражескими прихлебателями.

Капитан корабля рассказал мне, что простые граждане Кадиса, после того как городские нотабли отказались действовать, взяли власть в свои руки.

– Именно народ, а не богатеи и знать поднялись на защиту родины. Люди потребовали, чтобы генерал-капитан города, маркиз дель Сокорро, открыто выступил на стороне Фердинанда, а когда тот отказался, велев солдатам разогнать толпу, захватили арсенал, вернулись к дому маркиза с оружием, казнили его как изменника, а покончив с ним, навели пушки на особняки богачей, что тянутся вдоль улицы Калета. Правда, священникам удалось уговорить повстанцев пощадить именитых горожан, но с той поры жители Кадиса стали примером для всех борцов за независимость.

Капитан поведал мне, что простой народ захватил власть по всей стране: в Сарагосе, Севилье, Кордове, Леоне, Картахене, Бадахосе, Гранаде, Ла-Корунье, на Майорке. В Валенсии люди вышли на улицы и столпились перед городской ратушей, требуя, чтобы отцы города присягнули на верность Фердинанду и публично отреклись от узурпатора Жозефа. Однако те решительно отказались, не желая пойти на поводу у простого народа: им казалось, что это хуже, чем подчиниться французам. Но они просчитались: возмущенные таким предательством граждане принялись сотнями убивать всех, кого подозревали в связях с французами.

– В городе Эль-Ферроль, – повествовал капитан, – где расположены крупная военно-морская база и арсенал, дошло до того, что кучка возмущенных женщин захватила в плен губернатора и раздала оружие народу.

Матерь Божия! Бабы с мушкетами! Куда катится мир?

– Junta издала специальный декрет, официально узаконив нападение на французов так называемых «сухопутных пиратов». Так что теперь, – заметил капитан, – было бы правильнее именовать их «сухопутными каперами».

Каперами назывались корабли, принадлежавшие частным лицам, но получившие от своих правительств право вооружиться и во время войны нападать на суда противника, захватывая военную добычу – трофеи, хотя те, кто подвергался их нападениям, никакой разницы между ними и обычными морскими разбойниками не видели. По сути, junta легализовала право нападать на французов и присваивать в качестве трофеев все, что удалось у них отнять, но ведь, с другой стороны, имевшееся у них добро захватчики отнюдь не привезли с собой из Франции, а награбили сами, разоряя испанские города и селения.

Капитан вернулся к своим обязанностям, а я остался у поручня, продолжая читать газету. В декрете утверждалось, что фактическое узаконивание любых форм насилия со стороны «сухопутных пиратов» оправдано тем, что французские солдаты врывались в дома испанцев, «насиловали их матерей, сестер и дочерей, подвергая несчастных жестокому поруганию на глазах у искалеченных ими же отцов, братьев и мужей...». Далее описывалось, как французские солдаты насаживали на штыки испанских детей и с торжеством демонстрировали их, называя «военными трофеями». Они грабили монастыри (как мужские, так и женские), монахинь насиловали, а монахов убивали.

Dios mío.

– А вам известно, как он платит своим солдатам? – произнес голос рядом со мной.

– Простите, сеньор, что вы сказали? – Я обернулся и увидел одного из своих спутников, купца, возвращавшегося из поездки на Карибские острова.

– Наполеон награждает своих генералов и солдат награбленным добром, – заявил мой собеседник. – Все они, от генералов до рядовых, хватают все, что только могут заграбастать, потому что именно это и есть их жалованье. Но, – тут он поднял палец, – как раз это в конце концов французов и погубит... Вы когда-нибудь пробовали целиться из мушкета или бежать к укрытию, под завязку нагрузившись награбленным добром?

Мой попутчик ухмыльнулся.

– Мы перебьем их всех: сперва французских захватчиков, а когда расправимся с последним из солдат Наполеона, доберемся до их пособников, гнусных предателей, и перережем глотки и этим негодяям.

Услышав последнее заявление, я невольно поднес руку к горлу.

* * *

Когда корабль пристал в Кадисе, на борт поднялись таможенники, которые тут же принялись перетряхивать мой скудный багаж; впрочем, точно так же они поступили и со всеми остальными пассажирами. Меня подмывало назваться каким-нибудь другим, вымышленным именем, но неподалеку стоял корабельный офицер, знавший меня как Карлоса Гали, так что делать было нечего. Внутренне я уже приготовился к тому, что меня закуют в цепи, однако чиновник лишь записал мое имя и ничего не сказал.

Положение мое было двойственным. Я благополучно прибыл в Испанию и сошел с корабля свободным человеком, но при этом попал в незнакомый город в самый разгар войны. И теперь единственной моей задачей было остаться в живых и не угодить в руки властей.

* * *

Некоторое время я гулял по улицам, присматриваясь. Кадис производил хорошее впечатление: город большой, хоть и поменьше Мехико, почти со всех сторон окруженный водой, с множеством весьма симпатичных зданий. Я увидел высокую сторожевую башню и массу белых строений в мавританском стиле, напоминавших о том, что здесь много веков подряд властвовали мусульмане. На корабле мне рассказали, что Кадис, один из старейших городов Европы, был основан финикийцами почти за сто лет до Рождества Христова, после чего им по очереди владели карфагеняне, римляне, мавры и испанцы. В свое время он заменил Севилью, став главным испанским портом, через который осуществлялась торговля с колониями, но обретенное богатство тут же привлекло к Кадису внимание пиратов и англичан, а теперь к ним присоединились еще и французы.

С пристани я неспешно направился к центру города и снял комнату в гостинице, плохо представляя себе, каков будет мой следующий шаг.

Океан, пролегавший теперь между мною и альгвазилами Новой Испании, не защитит меня навсегда, ибо почта из колоний доставляется регулярно, и скоро власти в Кадисе узнают, что пресловутый bandido бежал под их юрисдикцию. К этому добавлялась также и финансовая проблема: как только деньги закончатся, мне не останется ничего другого, кроме как заняться воровством.

Заказав вина и чего-нибудь перекусить, я как раз жевал жесткий кусок говядины, когда рядом со мной остановились два человека в военной форме. Я поднял глаза.

– Карлос Гали? – спросил один.

Я покачал головой.

– Нет, сеньор, я Роберто Эрра. Однако я знаю человека, о котором вы спрашиваете, его комната рядом с моей.

Я указал на лестницу.

– Второй этаж, первая комната справа.

Солдаты направились к лестнице, а я двинулся было к входной двери, когда хозяин гостиницы внезапно указал на меня, воскликнув:

– Это он!

Дьявол накажи его за то, что суется в чужие дела.

Один из солдат направил пистолет мне в лицо.

– Вы арестованы, сеньор Гали.

– За какое преступление? – только и спросил я.

– Ну, это в скором времени палач шепнет тебе на ухо.

57

К превеликому моему удивлению, меня отвели не в застенок, а в городской штаб обороны. Там царило деловитое оживление; повсюду, то торопливо, то обеспокоенно, то со строгим и важным видом сновали взад-вперед люди в мундирах: сюда стекались донесения о ходе боевых операций, отсюда исходили инструкции и приказы. Офицеры привели меня по каменной лестнице вниз, в недра здания, и втолкнули в темное помещение. Дверь за мной захлопнулась, и я оказался в кромешной темноте, не в состоянии разглядеть ничего, кроме стопок бумаг, словно эта комната представляла собой нечто вроде архива. Я устроился на бумагах и постарался не думать о том, в какое затруднительное положение попал, хотя с тем же успехом мог бы попробовать, лишившись воздуха, не думать о том, как дышать.

Неужто меня сейчас просто выведут во двор и без лишних слов расстреляют? Любое разбирательство предпочтительнее, ибо дает хоть какой-то шанс на спасение: в конце концов, можно признаться в том, что я скрывающийся под чужим именем беглец из колонии, вор и убийца, но никак не шпион и изменник. Ну и что я в таком случае выиграю? Разве что несколько часов, пока власти будут решать, каким способом меня лучше казнить.

Не знаю, сколько времени меня держали в этой набитой бумагами кладовке, потому что сам не заметил, как заснул, а проснулся, услышав, что кто-то открывает замок.

– Идем с нами, – приказал офицер, державшийся с надменностью штабиста, зарабатывающего чины не на поле боя, а в кабинетах. По обе стороны от него стояли два солдата.

– Куда вы собираетесь меня отвести?

– Прямиком в ад, там тебе самое место.

– Ну ладно, когда мы там встретимся, я оседлаю твою жену; надо же бедняжке узнать, что такое настоящий мужчина.

Не иначе, как сам черт потянул меня за язык. Офицер застыл как вкопанный. Лицо его побледнело. Оба солдата изумленно вытаращились на меня.

Наконец бледность сошла с лица офицера, и оно побагровело.

– Ты... да ты... да я тебя...

– Выпорю? Повешу? – подсказал я ему. – Если хочешь посчитаться за оскорбление, дай мне шпагу, amigo, и мы живо решим вопрос насчет твоей жены.

– Заковать его в цепи! – последовал строгий приказ.

И вскоре меня, уже в оковах, ввели в комнату на верхнем этаже здания. За столом сидел другой офицер, судя по мундиру гораздо старше по званию, чем тот жалкий, презренный пес, которого я оскорбил. По крайней мере, этот был похож на мужчину, вполне способного за оскорбительные слова в адрес своей жены или дочери отрезать мне яйца и забить их мне в глотку. Молодой офицер что-то шепотом доложил ему на ухо.

– Снимите с него кандалы и оставьте нас, – приказал старший командир людям, которые привели меня.

Когда мы остались с глазу на глаз, он смерил меня мрачным взглядом и заявил:

– Я немедленно поставлю вас перед расстрельным взводом за оскорбление лейтенанта.

Я усмехнулся.

– Это баба, а не лейтенант.

– Это мой сын.

– Santo mierda! Прошу прощения, сеньор генерал. – Звания его я не знал, но разумно полагал, что на «генерала» офицер вряд ли обидится. – Видите ли, когда человека ложно обвиняют в преступлениях, это повергает его в справедливое негодование. Лично я порой могу невоздержанно сорвать свой гнев на том, кто первым подвернется под руку. К сожалению, когда дверь открылась, за ней оказался ваш сын, вне всякого сомнения весьма достойный молодой человек.

– И в каких именно преступлениях вас ложно обвинили?

– Я не шпион!

– А почему вы решили, что вас считают шпионом?

– Ну... я... я...

– Похоже, вы были готовы защищаться против такого обвинения как раз потому, что оно вполне справедливо. Не так ли обстоит дело, сеньор Гали?

Мысли бешено метались в моей голове, однако ничего стоящего на ум не приходило. Я попытался неуклюже солгать:

– Ну как же, прошлой ночью один из солдат назвал меня шпионом.

– Это невозможно: они не знали, почему мы арестовали вас. Вы говорите неправду, сеньор Гали.

– Sí, я лгу.

Я наклонился вперед и положил руки на стол. Задурить голову этому человеку невозможно, стало быть, придется сообщить ему правду... по крайней мере, часть ее.

– Я действительно восхищался Францией, был, как это называют, afrancesado. Сеньор генерал, я искренне полагал, что некоторые законы и обычаи в Испании ограничивают свободу слова – даже свободу мысли, – и в этом отношении мои убеждения не изменились. Но вот что касается французов, я теперь возненавидел их всей душой! Клянусь!

Я ударил кулаком по столу.

– Когда жители Мадрида восстали и сразились с захватчиками голыми руками, кто после этого мог бы остаться на стороне французов? В первую очередь я патриот Испании. Дайте мне шпагу, сеньор, и вы увидите, как французская кровь хлынет в сточные канавы.

Он вперил в меня взгляд и поджал губы.

– В донесении, полученном от вице-короля Новой Испании, приводятся имена шпионов, которые составили заговор, чтобы передать Наполеону планы наших фортификационных сооружений.

– Мне известно об этом деле. Во время научной экспедиции в колонии двое наших людей были арестованы как шпионы.

Он ухмыльнулся, напомнив мне одну из тех акул, которых я ел в Терминосе.

– Ваше имя тоже значится в списке обвиняемых.

Я перекрестился и сделал выразительный жест, словно бы обращаясь к небесам, то есть воздел руки к потрескавшейся штукатурке потолка.

– Сеньор генерал, да поразит меня Господь на месте, если я лгу. Я клянусь вам, что ничего не знаю об этих гнусных делах, за исключением того, что слышал от людей.

Я надеялся, что добрый Боженька понимает: в определенном смысле мои слова правдивы, ведь лично я никогда не шпионил!

– Я подозреваю, что вы лжете, – заявил офицер. – Что-то в вашем облике заставляет подумать, что вы дурной человек. Признаюсь, когда мне доложили о задержании ученого, подозреваемого в шпионаже, я ожидал, что ко мне приведут насмерть перепуганного книжного червя, этакого грамотея из числа тех, что сильны по части идей, но не действий. И что же – этот книжник с ходу оскорбляет офицера, вызывает его на дуэль, а уж лжет так искусно, словно вырос среди цыган.

– Я родом из доброй старой Каталонии...

– Знаю! И это единственная причина, по которой вы еще живы.

Я посмотрел на него в недоумении.

– Сеньор генерал?

– Я полковник, а не генерал. Меня зовут полковник Рамирес, так что перестаньте повышать меня в звании. Мне известно, что вы родом из Барселоны, где все знают о ваших симпатиях к французам. Вполне может быть, что вы шпионили на них и до отплытия в Новый Свет.

– Я...

Он поднял руку.

– Пожалуйста, перестаньте долдонить о своей невиновности. То, что сообщили на ваш счет колониальные власти, это лишь подозрения, а не доказательства. Но теперь, познакомившись с вами поближе, я бы не удивился, услышав, что вас также обвиняют в убийствах, разбое, шантаже, богохульстве и поругании девиц, не говоря уже об измене. Так что давайте не тратить время на возражения: это только крепче затянет петлю, которую я хочу накинуть на вашу шею.

Услышав сию угрозу, я непроизвольно дотронулся до своей шеи.

Он снова усмехнулся, как акула.

– Да, на эту самую шею. Но все еще можно исправить, если вы согласитесь с нами сотрудничать.

– Чего конкретно вы от меня хотите?

Я решил, что Рамиресу нужны имена моих предполагаемых сообщников. Я не знал никого, за исключением графини, но готов был выдумать еще несколько фамилий, чтобы звучало солидно.

– В данный момент, – заявил полковник, – нам как раз нужен человек вроде вас. Вы из Барселоны и свободно говорите на каталанском и французском языках.

– Sí, ваше высокопревосходительство.

Неожиданно я воспрянул духом. Так меня всего лишь хотят использовать в качестве переводчика! Прямо скажем, прекрасная альтернатива четвертованию, или какая там еще казнь предусмотрена для шпионов. Правда, мои познания в обоих языках были сомнительны, но это уже другой вопрос.

– Вы нужны нам для выполнения одного задания.

– Задания?

– Для того чтобы получить из Каталонии кое-какую информацию, нам требуется человек, который съездит за этим в Барселону, а может быть, и еще дальше, в Жерону, что близ французской границы.

– В Жерону? – пробормотал я.

У меня имелось достаточное представление о географии Испании, и я знал, что от Кадиса, находящегося неподалеку от южной оконечности Иберийского полуострова, до Жероны, что лежит еще дальше Барселоны, у самой французской границы, на севере страны, сотни лиг. И на всем этом пространстве сейчас идут кровопролитные бои. Французы заняли Барселону и штурмуют стены Жероны.

Ухмылка полковника сделалась еще более ядовитой.

– Вижу, что стоило мне упомянуть вашу родную провинцию, как патриотические чувства разгорелись в вашем сердце еще жарче. Не зря же минуту назад было сказано: «Дайте мне шпагу, и вы увидите, как французская кровь хлынет в сточные канавы».

– Конечно, сеньор генерал... то есть полковник... Естественно, первым делом я хотел задать себе вопрос... что я могу сделать для своей страны? И я уверен, что могу сделать многое, – я прокашлялся, – прямо здесь, в Кадисе...

– Ну, это вряд ли. Потому что выбор ваш прост: либо отправиться на север, либо немедленно на казнь – последнее произойдет прямо здесь, в Кадисе.

Я кивнул и улыбнулся.

– Естественно, зверства, которые творят эти французские bastardos, воспламенили мой патриотический пыл. Я готов отправиться на север ради своей страны. Что именно я должен делать?

– Ну, вообще-то много чего. Первым делом вас переправят в Барселону морем.

– Морем? А как же французские военные корабли?

– Англичане наши союзники, и на море господствует их флот.

– Ну и что я буду делать после того, как доберусь до Барселоны?

– А вот когда доберетесь, тогда и узнаете.

Я почувствовал, как ледяные пальцы взъерошили волосы у меня на загривке. Разумеется, от полковника не укрылось, что я отнюдь не в восторге от подобной перспективы. Поэтому он посчитал нужным добавить:

– Я уже объяснил, что вариантов у вас всего два: или сотрудничество, во искупление изменнического поведения, или смерть. Мы выбрали вас потому, что нам известно, кто вы, где живете и все прочее. Учтите, если попробуете ослушаться, то не доживете и до следующего рассвета.

Рамирес встал и остановился у окна, сцепив руки у себя за спиной.

– Нынче настали тяжелые времена, сеньор Гали. Мужчины и женщины героически гибнут по всей стране. Порой они умирают в одиночку, порой рядом с ними падают сотни их товарищей. Портные и сапожники, батраки и кухарки, горничные и домашние хозяйки – все сражаются с захватчиками. Сами названия наших городов прославились по всей Европе как цитадели мужества и решимости. Граждане Испании не покорятся иноземным захватчикам, несмотря на всю их беспримерную жестокость.

Он резко развернулся и хмуро воззрился на меня.

– Поначалу я подозревал, что Карлос Гали – бесхребетный ученый-идеалист, и сомневался, что он может нам пригодиться. Но теперь-то я вижу, что передо мной человек без принципов, готовый продать свою душу тому, кто больше всех предложит... то есть мне.

– И что же вы предлагаете, сеньор полковник?

– Вашу жизнь. На мой взгляд, вы человек крайне несимпатичный – личность никчемная, вероломная, лживая; этакий тип, склонный к насилию, лжи, пьянству, прелюбодеянию и прочим порокам. Если вы останетесь в живых после выполнения этой миссии, причем наши собственные люди не перережут вам глотку и не повесят истекать кровью, как заколотую свинью, лично я буду неприятно удивлен.

Ну и что мог я сказать в ответ? Дескать, я вовсе не французский шпион, а всего лишь заурядный bandido и убийца?

Я встал и выпятил грудь.

– Будьте уверены, сеньор полковник. Я выполню эту миссию во имя народа Испании.

– Имейся у меня выбор, я бы предпочел зеленого новобранца, нежели такого ненадежного человека. Однако, увы, кроме вас двоих, у нас никого больше нет.

Я опешил.

– Кроме нас двоих? А позвольте узнать, кто второй?

– Ваш compadre.

– Какой еще compadre?

– Тот, который спас вам жизнь на Юкатане, во время нападения дикарей, брат Балтар.

Мария, матерь Божия! Так священник-инквизитор жив! Я перекрестился.

* * *

Нет справедливости в нашем мире. Я знал об этом с еще тех пор, как Бруто оклеветал меня на смертном ложе.

Ну скажите сами, разве правильно, что добросердечный идеалист Карлос умер от рук дикарей, в то время как этот подлый пес-инквизитор, приспешник самого Сатаны, жив и здоров?! Тогда, на Юкатане, Господь Бог явно что-то перепутал и допустил ошибку.

Придется мне самому исправить эту несправедливость.

58

Полковник упомянул, что брат Балтар не присутствовал на нашей первой встрече, потому что кардинал награждал его церковной медалью «за отвагу», проявленную на Юкатане. Пока я уносил ноги из колонии через Сисаль, святоша двинул в противоположном направлении, к южному побережью полуострова, и близ Тулума сел на каботажное судно, доставившее его в Картахену, где Балтар и взошел на борт корабля, отплывавшего в Кадис.

Сначала он поведал властям, что из участников экспедиции, несмотря на все его героические усилия, не уцелел никто, а когда выяснил, что «Карлос» выжил, приписал себе заслугу его спасения от дикарей. Я подозревал, что Балтар намеренно уклонялся от встречи с «Карлосом» у полковника, опасаясь, что молодой ученый расскажет всем правду. Слава богу, пока что у него еще не было возможности изобличить меня, но все шло именно к тому.

Как только мы предстанем перед Рамиресом вместе, обман неминуемо выйдет наружу.

Полковник любезно сообщил мне, где находится монастырь, в котором остановился мой compadre, после чего отпустил, наказав завтра явиться к нему вместе с братом Балтаром, чтобы получить последние наставления.

Не теряя времени, я добрался до монастырского комплекса, занял позицию у окна гостиницы, заказал еду и вино и стал следить за снующими туда-сюда священниками. Большинство из них переходили улицу, чтобы выпить бокал вина, и я приметил, что некоторые из них порой исчезали на верхнем этаже с одной из гостиничных putas. А подавальщица у стойки сказала, что к обеденному времени тут повсюду, включая и верхний этаж, будет просто не протолкнуться от святош.

Прикончив первый кувшин вина и заказав второй, я спросил у содержателя сего заведения, наведывается ли к нему в гостиницу некий священник, которого все считают «героем Юкатана», и он заверил меня, что этот малый – его постоянный посетитель.

После чего поинтересовался, не нужна ли мне женщина.

– Пришли мне самую красивую, – сказал я ему.

Рutas, которых я тут видел, были настолько безобразны, что при виде них волк уронил бы свиную отбивную, но я все равно надеялся на лучшее.

– Я Серена, – представилась женщина, с развязным видом подойдя к моему столику. – Ты хочешь подняться наверх? Это обойдется тебе в два эскудо.

Длинные черные волосы, черные сверкающие глаза, черные юбка и блузка, черное сердце и манеры ему под стать – именно такая женщина мне и была нужна.

Я поднял брови.

– Ты, часом, не Царица Савская? На эти деньги я мог бы купить мула.

– Ты мог бы купить пару мулов, но все они реквизированы на войну. Так что довольствуйся моими сестрами putas.

Она откинула назад волосы.

– Тебе вообще повезло, что нашлась женщина, которая желает доставить тебе удовольствие. Я помогаю укреплять боевой дух испанской армии тем, что сплю с героями и высокопоставленными офицерами.

Я понизил голос:

– Так ты патриотка, Серена?

– Я готова умереть за Кадис. Ты разве не слышал о том, как женщины вроде Марии Агустины из Сарагосы сражались наряду с мужчинами?

– Тебе нет нужды умирать, но у меня есть для тебя миссия большой важности.

Она уставилась на меня, безошибочно определив по одежде, что я не из Кадиса, и откинула назад голову.

– И кто же, интересно, ты такой, чтобы заводить со мной подобные разговоры?

– Я работаю на полковника Рамиреса, – доверительным шепотом сообщил я. – Ты знаешь, что мы делаем с французскими шпионами, когда ловим их?

– Я знаю, что бы сделала с ними я.

Девица ловко вытащила откуда-то из-под одежды острый кинжал и заявила:

– Я бы вырезала им кишки и бросила собакам.

Похоже, Серена говорила искренне. Все складывалось просто замечательно. Разумеется, я мог бы и сам воткнуть нож между ребрами bastardo Балтара, но это вызвало бы много вопросов, не говоря уже о том, что инквизиция моментально начала бы охоту за моей шкурой. Я придумал кое-что получше, и отважная девушка мне в этом поможет.

– Серена, я напал на след французского шпиона, который выдает себя за священника.

– Шпион, выдающий себя за священника? – Она перекрестилась. – Да обгадит дьявол его черную душу.

– Сегодня, думаю ближе к вечеру, он придет сюда. И вот что нам с тобой нужно сделать, дабы не позволить этому подлому соглядатаю выведать тайны оборонительных сооружений города...

* * *

Я сидел в темном углу гостиницы, наполовину укрывшись за краем стойки, и внимательно наблюдал. Священник-инквизитор провел здесь уже около часа, накачиваясь вином, причем я заметил, что хотя духовных лиц в заведение набилось немало, никто из них не желал составить компанию Балтару. Он переходил от одного столика к другому, но вскоре после того, как этот тип к ним подсаживался, собутыльники улетучивались. Никакой загадки тут не было: за вином языки у людей развязываются, а кому охота, чтобы из-за какой-нибудь обмолвки тобой занялась святая инквизиция.

Когда Балтар выпил достаточно, чтобы бдительность его притупилась, я подал знак Серене. Рuta села за столик, налила ему кружку вина, склонилась к священнику поближе и что-то зашептала ему на ухо. Серене не потребовалось много времени, чтобы пересказать то, чему научил ее я: будучи патриоткой, она хочет почтить брата Балтара наилучшим способом, какой доступен женщине.

Подождав, пока они поднимутся наверх, я двинулся следом. Я предусмотрительно снял соседнее помещение за двойную цену. Я зашел в свободную комнату, быстро пересек ее, открыл дверь на балкон и высунул голову. Балкон комнаты, снятой мною для puta и Балтара, был пуст. Быстро выбравшись на свой балкон, я перемахнул через его ограждение, подтянулся, схватился за перила соседнего балкона и перебрался туда. Снизу меня никто не видел: там находился проулок, куда из задних окон постоялого двора вечно выбрасывали всяческий мусор и опорожняли ночные горшки. Вонища там стояла еще та, а вот желающих прогуляться не наблюдалось.

Я прислушался и услышал внутри кокетливый женский смех и приближающиеся к балкону шаги.

Славная девочка!

Я отступил в сторону, когда дверь отворилась и оттуда со смехом выбежала обнаженная Серена. Священник вышел вслед за ней. Она хотела было проскользнуть мимо него обратно, но Балтар схватил ее, откинув красавице волосы. И тут наступила моя очередь.

– Buenas noches, amigo. Доброй ночи, приятель, – произнес я, ухмыльнувшись ему в темноте.

Он резко отпустил волосы девушки, как будто обжегся.

– Что?.. Кто?..

– Это я, твой старый друг из Чичен-Ицы. Помнишь того, кто спас тебя от дикарей?

Балтар прищурился, пытаясь разглядеть мое лицо в ночной тьме. Рuta выскользнула и убралась с балкона, я же шагнул вперед, так, чтобы свет от горевшей в комнате лампы позволил священнику разглядеть мое лицо.

– Я пришел поблагодарить тебя за все, что ты сделал для Карлоса.

Кто бы мог подумать, что пьяный инквизитор способен столь быстро реагировать. Понятия не имею, откуда взялся кинжал, но только неожиданно святоша бросился на меня, сжимая его в руке. Я отскочил назад и увернулся, так что лезвие лишь задело меня, порезав рубаху. Перехватив его запястье и пытаясь отжать клинок подальше, я притиснул инквизитора к кованной из железа балконной ограде.

Но мой противник оказался крепче, чем казалось. Он толкнул меня, приложив о стену, и тогда я, выпустив его левую руку, как следует шарахнул Балтара сбоку кулаком по голове. И опять же, то ли мне не удалось вложить в удар всю силу, то ли голова у него оказалась слишком крепкой, да только мой кулак отскочил, а он принялся молотить меня кулаком своей высвободившейся руки. Все еще удерживая его руку с ножом, я согнул колени и оттолкнулся от стены позади меня, снова направляя его к перилам. На сей раз толчок удался: Балтар ударился об ограждение своим толстым задом, перила с треском проломились, и я почувствовал, как мой противник валится с балкона... Беда в том, что, падая, Балтар ухватился за мою рубашку и увлек меня за собой.

Я летел, нет, падал как камень. Когда мы свалились во тьму проулка, раздался истошный крик: уж не знаю, кто из нас кричал – я или этот ублюдок инквизитор. А может быть, это обе наши души вопили в ужасе.

Я так навернулся, что с трудом мог дышать, и долгое время чувствовал себя так, словно утонул в море черных чернил. Потом, сделав над собой нечеловеческое усилие, я все-таки заставил себя подняться с земли и, шатаясь, запнулся обо что-то, валявшееся под ногами. Это оказался чертов святоша: похоже, он грохнулся прямо подо мной и смягчил мое падение. Когда я споткнулся о Балтара, он не шелохнулся. Я пнул его ногой. Ничего.

– Очень надеюсь, что твоя бессмертная душа горит в адском огне, – сказал я бесчувственному телу.

* * *

На следующее утро я в назначенный час появился в кабинете полковника Рамиреса. Хотя после падения все тело мое, покрытое массой синяков и ушибов, чертовски болело, однако я вполне успешно изображал энтузиазм: вот, дескать, я бодр и готов отбыть для выполнения опасной миссии на благо своей любимой родины.

– У меня ужасная новость, Карлос. С вашим другом, священником, который спас вам жизнь, случилось ужасное несчастье.

– Что такое, сеньор?

– Он упал с балкона гостиницы. Бедняга при смерти.

– Он еще жив?

– Вижу по вашей реакции, что вы потрясены этой новостью. Нет, брат Балтар не умер, но он вряд ли проживет до конца дня.

– Надеюсь, что так.

– Что, простите?

– Я хочу сказать, что если мой дорогой друг получил столь тяжкие увечья, то лучше бы ему отойти в мир иной без мучений.

– Да. Я понимаю, что вы будете горько оплакивать незабвенного друга, спасшего вас от орды дикарей. Жаль, что не могу отпустить вас к его одру попрощаться: рыбачья лодка уже ждет, и с приливом вам нужно отчалить.

Полковник вышел из-за стола и похлопал меня по плечу.

– Не переживайте, Карлос. Брат Балтар без сознания и не узнает, что вас не было у его смертного ложа. Ну а когда он отдаст Богу душу, я позабочусь, чтобы этого достойного человека похоронили так, как он того заслуживает.

Я перекрестился.

– Да пошлет Господь его душу в то место, которое он заслужил всей своею жизнью.

Я вышел из кабинета Рамиреса и уже покидал прихожую, когда полковник, выглянув из дверей, окликнул меня:

– Да, чуть не забыл сказать. В Барселоне вас ожидает сюрприз.

¡Аy de mí!

Не хватит ли с меня сюрпризов?

59

Рыбацкое судно называлось «Морской кот». Видели бы вы его команду: настоящие gatos del mar, морские коты. Как раз в тот момент, когда я подошел поближе, какая-то женщина на носу корабля бесстыдно задрала юбку, подставив морскому бризу интимные части своего тела. Заметив мое изумление, матрос, чинивший на пристани сеть, усмехнулся и пояснил:

– Это возлюбленная нашего капитана. Говорят, что брать женщину в плавание – дурная примета, хотя вообще-то все обстоит наоборот. Если женщина даст морю полюбоваться тем, что у нее между ног, это умиротворит стихию и плавание будет спокойным.

– Ну что ж, остается надеяться, что жена нашего капитана сумела задобрить море, – заметил я.

– Она ему не жена, а подружка. Жена его в Барселоне, и она успокоит море, когда мы поплывем обратно.

Да уж, судя по всему, этот капитан был настоящим мужчиной вроде меня.

Я стоял в стороне, пока капитан и его команда из трех моряков занимались своими палубными делами.

Матрос, с которым я говорил на пристани, сошел в Кадисе на берег, а я занял его место: переоделся в его платье, получил его бумаги и все такое прочее. Выбор пал на него не случайно: мы с этим моряком были примерно одного роста и телосложения.

Временами я задумывался о том, осудил бы или нет меня Карлос. Сам-то он, если бы только остался в живых, непременно вернулся бы в Испанию и вступил в партизанский отряд, тут и гадать нечего. Я был обязан этому человеку своей жизнью, хотя наверняка кое-кто сказал бы, что моя никчемная жизнь – не столь уж великая ценность. Однако борьба за независимость Испании совершенно меня не вдохновляла. Инстинкт самосохранения, вкупе с ударами судьбы и обидами, которые мне довелось претерпеть от испанцев, сделали меня одиноким волком.

Я размышлял над тем, как жестока и несправедлива порой бывает жизнь, когда кто-то позади меня произнес:

– Они все уже вторгались в Испанию, и не раз.

Я обернулся и увидел капитана.

– О чем вы говорите, сеньор? Кто вторгался?

– Финикийцы, греки, карфагеняне, римляне, орды варваров, мавры, а вот теперь еще и французы. На протяжении тысячелетий Иберийский полуостров переживал вторжение за вторжением. Но мы всегда давали отпор тем, кто пытался нас поработить.

– История человечества вообще изобилует войнами и завоеваниями, – заметил я.

– Прошу прощения, просто я заметил, что сеньор задумался о судьбе нашего великого народа. Можете не сомневаться, мы в очередной раз прогоним захватчиков. Не стоит бояться этих французишек – не они первые и наверняка не они последние. Мы, испанцы, сильны и отважны. Ни один народ не испытал такого количества нашествий, да только никому еще не удалось – и впредь не удастся – подчинить нас чужой воле.

И капитан вкратце обрисовал мне ситуацию в Каталонии. По его словам, французы контролировали Барселону лишь потому, что власти Испании дали им возможность разместить многочисленный вооруженный гарнизон в могучей крепости в самом сердце города; но зато в провинции бесстрашные somaténs, местные партизаны, заставляли землю гореть под ногами оккупантов. Заодно я узнал, что население Барселоны приближалось к ста пятидесяти тысячам человек, то есть было почти таким же, как в Мехико.

Капитан говорил со мной по-каталански, и, беседуя с ним, я постепенно вспоминал этот язык.

– Для борцов за свободу, таких как Миланс дель Бош, – рассказывал капитан, – «sоmaténs» стало также боевым кличем. А да будет вам известно, что не одни только партизаны наносят врагу урон своими налетами. У нас есть самые настоящие воинские подразделения, которые бьют французов в поле, в открытом бою. Недавно французский генерал, командующий силами Наполеона в Каталонии, выступил из города с большим войском, намереваясь полностью покорить провинцию, но ему задали такую трепку, что он, поджав хвост, удрал обратно в Барселону, под защиту высоких стен.

Я узнал, что Наполеон даже прислал на подмогу своему генералу войска, чтобы раздавить партизан, да только все равно у французов ничего не вышло.

– Большая часть Каталонии в наших руках, – заключил капитан.

Слушая его и других, толковавших о войне и истории своего народа, я был поражен тем, насколько осведомленнее в этом отношении испанцы, чем жители колонии. Не считая немногих образованных книжников вроде отца Идальго, Лизарди, Ракель или Марины, большинство моих земляков зачастую искренне считали, что вся Европа находится под владычеством Испании, а Наполеон есть не кто иной, как узурпатор, бросивший вызов ее могущественному монарху. По их представлениям, Англия, Франция, Голландия, Италия, Германия, равно как и другие страны Европы, являлись всего лишь провинциями, которыми управляли назначенные испанским королем губернаторы. Конечно, то было невежественное заблуждение, однако вполне объяснимое: в былые времена тень могущественной Испании действительно нависала над всей Европой.

Когда на море пала ночь, я приметил белый парус, промелькнувший на горизонте и быстро пропавший из виду.

– Это кто там, случаем, не французы? – спросил я у матроса.

Он покачал головой.

– Нет, похоже на испанский галеон. Мы видим его иногда, особенно в безлунные ночи: на корабле этом плавают души погибших моряков, которых не пускают ни в рай, ни в ад, ибо при жизни они оскорбляли Бога своей самонадеянностью, а дьявола тем, что не боялись вечного проклятия. Его капитан когда-то командовал судном, перевозившим рабов, и если галеон пройдет достаточно близко, можно услышать щелканье его кнута и крики проклятых душ.

Услышав эту легенду, я невольно содрогнулся. Интересно, а какова моя собственная участь? Уж не суждено ли и мне попасть в число тех, перед кем закроются двери как на Небеса, так и в Преисподнюю, ибо вся моя жизнь есть сущее оскорбление и Бога, и дьявола?

60

Барселона

Сияющий великолепием город на фоне поблескивающих в лучах солнца гор – такой предстала передо мною Барселона. Хотя столица Каталонии могла похвастаться одной из прекраснейших в мире гаваней, однако я, рассматривая с носа нашего корабля этот живописный морской порт, думал лишь об одном: как бы поскорее оттуда убраться.

В который раз уже я обдумывал план бегства. Полковник велел мне отправляться в портовую гостиницу под названием «Синяя рыба» и ждать там, пока со мной свяжется кто-нибудь из его агентов. Однако я вовсе не собирался выполнять инструкции Рамиреса.

Правда, меня мучили угрызения совести: я ведь обещал Карлосу вручить его родным медальон и кольца и передать сестре его последние слова. Однако борьба с совестью продолжалась недолго. Не мог же я рисковать жизнью, занимаясь поисками родных своего покойного друга, тем паче что именно у них в доме меня в первую очередь и будут караулить люди полковника. Кроме того, драгоценности, которые я носил в память о Карлосе, стоили хороших денег. А ведь власти колонии, если помните, заклеймили меня как вора, так почему бы мне, в конце концов, теперь не оправдать свою репутацию и не обокрасть семью погибшего amigo? Я рассудил, что одним грехом меньше, одним больше – все равно, ибо душа моя и так уже достаточно запятнана.

По мере приближения судна к месту назначения меня все сильнее тревожили слова полковника о том, что в Барселоне меня ожидает сюрприз. Хуже того, когда вдали показался порт, капитан «Морского кота», глядя на меня, понимающе ухмыльнулся. Он определенно знал что-то, мне пока неведомое, и я нутром чуял, что лично мне этот секрет не сулил ничего хорошего.

Следует поскорее убраться из района порта, это ясно, однако у меня не было четкого представления, куда именно следует направить свои стопы. Барселона, конечно, большой город, но вот удастся ли мне в ней раствориться и исчезнуть? Я не без оснований подозревал, что в любой момент бойцы испанского сопротивления могли засадить мне между ребер кинжал за измену, а французы, в свою очередь, арестовать и казнить как шпиона.

Из осторожности я задавал во время плавания только самые общие вопросы о различных регионах Испании, дабы никто не заподозрил, что я собираюсь перебраться в один из них. Капитан сообщил мне, что Барселона находится всего в тридцати с небольшим лигах от французской границы. Сам он в Мадриде никогда не бывал, но знал, что этот город еще больше Барселоны. Многолюдство и суета столицы, где легче затеряться, манили меня, тем паче что дорога между двумя столь крупными городами наверняка была весьма оживленной, что давало шанс смешаться с толпами законопослушных путников. Я намеревался убраться из Барселоны как можно скорее, решив, что даже не стану здесь ночевать, а только продам медальон и кольца, чтобы купить лошадь. Оказавшись в столице, я смогу раздобыть честным (или нечестным, что более вероятно) путем достаточно денег, чтобы добраться до Гаваны.

Погруженный в свои мысли, я даже не заметил, как капитан подошел и облокотился рядом со мной о борт.

– Это самый дивный город мира, моя Барселона, – провозгласил он. – И кроме всего прочего, знаете, какая с этим городом связана история? В былые времена королевская резиденция находилась в Барселоне. И именно сюда после открытия Нового Света Колумб привел свою «Нинью», опередив «Пинту» вероломного капитана Пинсона. То была настоящая гонка: кто раньше доложит об успехе плавания, тот и стяжает славу первооткрывателя. Колумб привез с собой шесть карибских индейцев, которые были доставлены в королевский дворец Барселоны и продемонстрированы Изабелле и Фердинанду.

Я поинтересовался, зачем рыболовные суда сбрасывали за борт тяжеленные, отделанные металлом бревна, которые тянули за собой сети.

– Донные кораллы, – пояснил капитан. – Они дорогие, но растут слишком глубоко для ныряльщиков. Поэтому наши суда сбрасывают и протаскивают по дну бревна, ломающие кораллы. А потом обломки, которые застревают в сетях, вытаскивают на палубу.

Мы проплыли мимо французского патрульного судна, и я заметил, что с борта нас рассматривали в подзорную трубу.

– Они проверяют название судна. Когда «Морской кот» покидает город, французы заносят название и время в портовый журнал, а когда прибывает – делают то же самое. Догадываетесь, зачем им это нужно? Сопоставив даты, можно судить о дальности плавания. Отсутствие более двух дней грозит капитану и команде арестом, ибо за это время можно доплыть до Кадиса и доставить нашим силам нужные сведения.

– А как же вы выкручиваетесь? У вас есть свой человек, который подделывает записи?

– Нет, сеньор, просто у нас, участников сопротивления, есть два судна под названием «Морской кот». И второе не далее, как вчера вышло из Барселоны, о чем у французов имеются соответствующие отметки.

«Умно, но рискованно», – подумалось мне.

– Мы причалим в предместье Барселоны, – продолжал мой собеседник. – Считается, что это район города, но на самом деле он представляет собой что-то вроде особого маленького городка, населенного рыбаками, моряками и портовыми рабочими. Там, кстати, поблизости есть неплохая гостиница.

И снова от понимающей ухмылки капитана мне сделалось не по себе.

Когда мы причалили, я схватил свой рундук с одеждой и инструментами – без багажа я бы выглядел подозрительно – и спрыгнул на пристань, едва команда успела закрепить швартовы. Помахав рукой капитану, я заставил себя непринужденно двинуться вдоль пирса, хотя меня так и подмывало припустить бегом. Народу в порту было полным-полно: моряки, рыбаки, грузчики и торговцы рыбой.

Когда я помахал рукой, улыбка капитана сделалась еще шире. А затем он вдруг указал кому-то на меня и крикнул:

– Вот он!

Две женщины, ожидавшие на пристани – одна совсем молоденькая, а вторая постарше, явно мать и дочь, – изумленно уставились на меня. Причем от взгляда старшей – вдовы, одетой, с головы до ног в черное, – мне стало не по себе.

Решив побыстрее смыться, я вдруг осознал, что смотрит она так пристально вовсе не на мое лицо, а на медальон, блестевший в лучах солнца на свисавшей с моей шеи цепочке. Бог мой, до чего же эта женщина похожа на Карлоса! И только я успел это подумать, как она пронзительно закричала:

– Убийца!

Я побежал, а мать Карлоса погналась за мной, не переставая громко вопить:

– Убийца!

В порту поднялся переполох. Мне удалось увернуться от размахивавших острыми ножами торговцев рыбой, но уже минуту спустя я угодил в лапы альгвазилов.

Тут подоспели и вдова с дочкой. Королевские стражники крепко держали меня за руки, и мать Карлоса вперила в меня обвиняющий перст.

– Он убил моего сына! – вскричала она.

– Почему вы так решили, сеньора?

Женщина указала на медальон и кольца на моих пальцах.

– Этот негодяй убил моего бедного мальчика и похитил его драгоценности!

61

Альгвазилы отвели меня в барселонскую тюрьму. Сначала я боялся, что меня тут же передадут французам, но оказалось, что капитан «Морского кота» был прав: оккупанты и впрямь уверенно чувствовали себя только там, где стояли их гарнизоны. В Барселоне в их руках находилась мощная, доминировавшая над городом крепость, именуемая Цитаделью, и они постоянно патрулировали прилегающую к ней территорию, однако обеспечивать повседневный порядок в городе препоручили местной полиции.

Ночь я провел в тюрьме, обдумывая все возможные выходы, от бегства до чистосердечного признания, а рано поутру явился тюремщик и велел мне выметаться из камеры.

Меньше всего я ожидал, что меня приведут в комнату для свиданий, на встречу с той молодой женщиной, которая накануне сопровождала мать Карлоса на пристани. Все трое были так похожи, что я не сомневался: это Роза, сестра моего покойного друга.

Представьте, каково было мое изумление, когда девушка внезапно заключила меня в объятия, воскликнув:

– Ах, прости, милый Карлос, вчера произошло небольшое недоразумение, но теперь мы снова вместе!

Тюремщик с ухмылкой вручил мне корабельный сундучок и хлопнул на прощание по спине, заявив:

– Уж я-то знаю, приятель, чем ты будешь заниматься сегодня ночью.

Приятно было слышать, что хоть кто-то это знает. Сам я, например, понятия не имел, что произойдет со мной через час.

Я последовал за Розой из тюрьмы, причем оба мы не проронили ни слова, пока не оказались на улице. И вот тут-то вся ее доброжелательность мигом испарилась.

– За мной, – резко бросила девушка и быстро зашагала по улице.

Я последовал за ней в центр города. В голове у меня крутилось множество вопросов, ни на один из которых не было ответа. Неужели Роза до сих пор думает, будто я убил ее брата? Но зачем ей в таком случае понадобилось спасать меня? Возможно, родные Карлоса решили сами осуществить кровную месть? Решив прояснить ситуацию, я заявил:

– Послушай, я вовсе не убивал твоего брата.

– Не сейчас, – прошипела Роза.

Хотя внешне она была очень похожа на покойного ученого, характер у девушки был совершенно другой. В Розе чувствовалась твердость, которой недоставало ее брату, и я не сомневался, что в случае чего она запросто сможет выпустить мне кишки при помощи ножа. Возможно, ее излишняя суровость объяснялась тяготами французской оккупации, ведь французские солдаты едва ли обходили вниманием столь привлекательную молодую женщину.

Роза завела меня в лабиринт узеньких, извилистых, пересекавшихся и переплетавшихся без всякой системы улочек. Дома здесь по большей части были построены еще в Средние века, но все вокруг бурлило какой-то лихорадочной активностью, словно в разворошенном муравейнике.

Мы оказались в Старом городе, в самом сердце его – квартале под названием Барри Готик. Эта древнейшая, восходившая еще к временам римлян часть Барселоны была буквально нашпигована бесчисленными мастерскими и лавками, представлявшими все мыслимые промыслы. Как правило, каждую из них держал мастер-ремесленник с одним-двумя подмастерьями или учениками, причем семьи хозяев в большинстве случаев проживали на верхних этажах над заведениями, а подмастерья ночевали, кто где смог устроиться. Улицы тут назывались соответственно. Мы миновали Бочарную улицу, на которой, о чем красноречиво свидетельствовал знак на въезде, изготавливали и чинили винные бочки. На Игольной, как и следовало из названия, делались иголки, а на Веревочной размещались мастерские, где крутили лини и бечеву. Капитан «Морского кота» говорил мне, что в Старом городе даже слепец без труда найдет дорогу и сообразит, где он находится, ориентируясь по характерным для того или иного промысла звукам и запахам.

В этом районе находились также Кафедральный собор и Большой королевский дворец, в котором некогда Колумб предстал пред августейшей четой.

Когда мы проходили мимо королевского дворца, Роза (вообще-то она мне до сих пор не представилась, но со слов Карлоса я знал, как зовут его сестру) вперила в меня многозначительный взгляд и промолвила:

– В этом дворце есть помещение, где вершит свой суд инквизиция. Говорят, если люди там лгут, стены дрожат.

Интересно, что она пыталась мне этим сказать?

Вскоре мы оказались на улице под названием Дагуэриа и вошли в заведение точильщика ножей. Двое молодых подмастерьев, затачивавших лезвия, даже не взглянули в нашу сторону, когда мы прошли через рабочее помещение и стали спускаться по лестнице в подвал. Я покорно, как агнец на заклание, следовал за Розой, ибо выбора у меня не было. Когда мы достигли подножия лестницы, из сумрака внезапно выступили двое мужчин, а еще двое материализовались на ступенях позади меня. В руках все четверо держали кинжалы.

– Это тот самый ублюдок, который убил моего брата, – заявила Роза.

62

Подняв руки, дабы присутствующие убедились, что у меня нет оружия, я сказал:

– Я был другом Карлоса и не убивал его.

– Негодяй заслужил смерть! – прошипела Роза. – Он французский шпион.

– Да не слушайте вы ее, – попытался оправдаться я. – Меня прислал сюда из Кадиса полковник Рамирес для выполнения важного задания. Я должен связаться с партизанами, борющимися против французов.

– Убийца! – завопила Роза, задрала юбку и выхватила из-за подвязки кинжал.

– Прекрати! – приказал один из мужчин.

– Но, Касио...

– Помолчи, кому сказано. Убить его мы всегда успеем. Сначала надо выяснить все, что ему известно.

– Клянусь, что меня прислал полковник Рамирес, – промолвил я, улыбаясь. – Допросите меня, а если уличите во лжи, пусть Роза меня убьет.

Человек, звавшийся Касио, подступил ко мне ближе. Подозреваю, что он был всего несколькими годами старше меня, от силы лет тридцати, но уже порядком уставший от жизни. Кинжал он держал в больших мозолистых, явно привычных к какой-то грубой физической работе – может быть, у кузнечного горна – руках. Коренастый, крепкий, этот Касио выглядел грозно и производил впечатление.

– Я прибыл сюда, чтобы помочь сопротивлению, а не погибнуть от рук его бойцов, – гнул свое я.

– Допустим. А что случилось с братом Розы? Почему ты выдавал себя за него?

В который раз уже за последнее время моя жизнь висела на волоске. Я так устал изворачиваться, что сейчас сделал нечто, совершенно для меня не характерное.

Сказал правду.

– Меня зовут Хуан де Завала, я прибыл из колоний, из города Гуанахуато, что в Бахио, в Новой Испании. На моей совести немало грехов: я частенько лгал, а иной раз, в силу необходимости, и воровал, но я не убийца. Вернее, мне доводилось лишать жизни людей, но только защищаясь, и Карлоса я не убивал. Он был моим другом. Я пытался спасти его, когда на Юкатане на нас напали индейцы, но Карлос умер от ран у меня на руках, оставив мне медальон и кольцо, которые наказал передать своим близким.

Касио хмыкнул, но как-то невесело.

– И ты, стало быть, явился сюда, почитай, через полмира, чтобы выполнить последнюю волю покойного друга.

Похоже, этот парень мне не поверил.

– Сейчас я объясню вам, каким образом попал в Испанию. Видите ли, после того как я спасся от дикарей, меня приняли за Карлоса. Когда меня нашли, при мне были его бумаги. И я рассудил, что будет лучше назваться чужим именем, поскольку в Новой Испании меня разыскивали. Но поверьте, вовсе не потому, что я злодей и преступник, просто сеньора Фортуна отвернулась от меня, сделав изгоем.

И я поведал присутствующим свою печальную историю: рассказал, как в один «прекрасный» день беззаботный кабальеро, проснувшись, узнал, что он не знатный богатый гачупино, а сын ацтекской шлюхи, а также о том, как, скрываясь от альгвазилов, я повстречал в Теотиуакане Карлоса, поступил к нему на службу и оставался при нем до самой смерти молодого ученого на Юкатане. Я опустил лишь несколько деталей, касающихся красавицы графини и убийства священника-инквизитора в Кадисе.

Когда я закончил, в помещении повисло молчание, которое явно не сулило мне ничего хорошего. Касио смотрел на меня так, будто я был одним из тех людей, которые, если верить Карлосу, обитали на других планетах. Он медленно покачал головой и заключил:

– Прямо не знаю, как теперь и поступить: лить слезы над этой печальной историей... или перерезать тебе глотку как величайшему вруну в христианском мире.

– Подобную историю никому не придумать, – заметил человек, стоявший рядом с Касио. – Право же, этакого и самому Сервантесу не сочинить.

– А вот мы сейчас проверим, – отозвался Касио. – Доставь-ка сюда indiano.

Это слово я слышал впервые: оказывается, людей, которые отправились в американские колонии в поисках удачи, а потом вернулись домой, в Испании именовали americanos или indianоs. А мы у себя дома называли их гачупинос. Пока мы ждали этого indiano, я попытался объясниться с Розой.

– Послушай, ты напрасно на меня сердишься. Я по мере своих сил пытался спасти Карлоса. Я и правда любил его как родного брата. Я отдал бы за него жизнь... да, кстати, чуть и не отдал.

Но Роза упорно молчала. И непонятно было, по-прежнему ли она готова убить меня, или мой рассказ немного смягчил ее сердце. Одно было очевидно: это бескомпромиссная особа. Если Карлос был разумным человеком, который всегда прислушивался к доводам рассудка, то его сестрица, похоже, была склонна выносить поспешные суждения и вдобавок отличалась редким упрямством.

Примерно через час человек, которого послал Касио, вернулся с так называемым indiano. В отличие от всех остальных присутствовавших в комнате, которым едва ли исполнилось тридцать, ему, судя по седине в волосах, было уже за пятьдесят.

– А теперь расскажи этому человеку свою байку, – велел Касио.

Я начал повторять свою историю, медленно и внятно, но Касио прервал меня, не дав закончить.

– Ну, что думаешь? – поинтересовался он у indiano.

– Как зовут губернатора Гуанахуато? – спросил меня тот.

– Сеньор Риано.

– Ну, такие вещи может знать кто угодно, – буркнул Касио.

– Как зовут его старшего сына? – задал следующий вопрос indiano.

– Гильберто.

Он спрашивал меня про достопримечательности города и где что находится по отношению к площади и собору. Я отвечал бойко и не задумываясь, но, когда проверяющий осведомился, где можно купить лучшие украшения, мне пришлось признаться в своем невежестве.

– Спроси лучше, у кого заказать хорошее седло.

Indiano, однако, поинтересовался, на кого был похож Бруто.

– Уж точно не на меня. Кожа, волосы и глаза у него были светлыми, а главная отличительная особенность находилась вот здесь. – Я коснулся правого виска. – Тут у него имелось бурое пятно, которое Бруто называл родимым.

– Это Хуан де Завала, – заявил indiano.

– Ты уверен?

– Вне всякого сомнения. Он жил в Гуанахуато, это точно. Бруто я встречал, правда, более десяти лет назад и не слишком хорошо помню то время. Родимого пятна, например, так и вовсе не заметил. Но эту нашумевшую историю знаю, мне о ней кузина писала. Скандал был на всю колонию!

Он пожал плечами.

– Кроме того, ясно ведь, что этот тип прибыл из колонии, стоит только послушать его выговор. А еще лучше, для пущей уверенности, взглянуть на его сапоги. Ну-ка, сравните их с моими.

Все опустили глаза, принявшись изучать нашу обувь.

– Это индейская работа, – пояснил indiano. – В Испании сапожники таких не делают.

– Спасибо, сеньор, – искренне поблагодарил я его.

Indiano ушел, и Касио снова обратился ко мне:

– Хорошо, пусть ты и впрямь Хуан де Завала. Но откуда нам знать, что ты не французский шпион?

– Мне так же мало дела до Франции, как и до Испании. На французов шпионил Карлос, а я был всего лишь его другом.

– Наглая ложь! – возмутилась Роза.

– Никакая это не ложь, – обрезал ее Касио. – Всем прекрасно известно, что твой брат был большим почитателем всего французского. Меня волнует другое: а в Кадисе знают о подмене?

– Нет, полковник думает, что я Карлос Гали.

Он кивнул.

– Ну ладно, тогда ты и будешь Карлосом.

Я с трудом сдержал вздох облегчения.

– Мы не можем доверять этому типу, – сказала Роза. – Ты же сам слышал: он признался, что ему нет никакого дела до Испании.

– Правильно, но и до Франции тоже, а вот собственная шкура ему, как я понимаю, очень дорога. Этот человек нам пригодится. Его послали сюда потому, что он читает по-французски, а поскольку его физиономия незнакома здешним французским воякам, это большой плюс.

– Роза права, – вмешался я. – От меня вам не будет ни малейшего проку. Если мне позволят, я лучше покину город как можно скорее и никогда больше...

– Наши люди день и ночь напролет следят за всеми дорогами, ведущими из Барселоны. Только попытайся улизнуть, и мы подвергнем тебя особому наказанию, которое приберегаем для изменников нашему делу.

Я склонил голову, признав свое поражение.

– Sí, сеньор Касио, можете считать меня солдатом великой армии, которая сражается за независимость Испании от французских дьяволов.

– Я ему не верю! – заявила Роза, эта испанская дьяволица. – По моему разумению, этого парня лучше всего прикончить.

– Раз уж ты так его ненавидишь, – заключил Касио, – то и будешь его охранять. Пошли отсюда, мне надоело это мрачное место, – обратился он к своим товарищам.

Уже начав подниматься по ступенькам подвала, Касио обернулся и, перехватив взгляд Розы, добавил:

– Не волнуйся, сеньорита, ему предстоит весьма опасное задание. Так что можешь считать, что этот тип уже почти мертвец.

63

– Я хочу есть, – заявил я, когда мы с Розой вышли из мастерской.

– Да хоть умри от голода, мне-то что?

Ну и как вам нравится такое отношение к amigo ее покойного брата?

Я остановился и повернулся к девушке.

– Когда я сказал, что считал Карлоса родным братом, я не лгал. Я действительно готов был отдать за него жизнь, а он – за меня. Мне плевать, нравлюсь я тебе или нет, это твое дело, но клянусь: у тебя нет ни малейшей причины злиться на меня.

Она окинула меня долгим взглядом, и вид у девушки был при этом такой, словно она прикидывала, куда сподручнее будет всадить нож, а потом сказала:

– Знаю я одно заведение, тут недалеко. За углом, на площади.

Мы пили vi blanc – белое вино и ели arrós negre – «черный рис»: в это блюдо наряду с рисом входят различные моллюски, лук, чеснок, помидоры и кусочки кальмаров; а сверху все поливают оливковым маслом и той чернильной жидкостью, которую эти самые кальмары выделяют.

Было время сиесты, и, подкрепляясь, мы любовались людьми, которые исполняли sardanа – танец, который есть только в Каталонии. Танцующие встают в круг и, держась за руки, выделывают ногами замысловатые, но довольно спокойные па. Это танец-размышление, совершено не похожий на необузданную страсть фламенко.

– Фламенко годится только для безмозглых цыган, – заявила Роза. – Не то что sardanа, где требуется хорошенько сосредоточиться. Танцоры должны следить за каждым движением, подсчитывая длинные шаги и короткие, подскоки и прыжки в разные стороны.

Чуть позже мы слушали игру Фернандо Сора, которого Роза назвала лучшим гитаристом Испании. Что-то в ее тоне побудило меня спросить:

– Он тоже партизан?

Она промолчала, что красноречиво свидетельствовало: эта знаменитость участвует в движении сопротивления.

Пока я имел весьма смутное представление о том, в чем, собственно, будет заключаться моя миссия, если не считать заявления Касио: дескать, я уже, считай, мертвец. Правда, он еще говорил что-то насчет моего умения читать по-французски, но что именно мне предстояло прочесть, так и оставалось пока тайной. И я мог лишь удивляться – неужели в городе, находящемся так близко от границы с Францией, не нашлось людей, знающих французский язык?

Расспрашивая Розу, я бы только напрасно сотрясал воздух, а потому вовсе не касался этой темы, надеясь, что рано или поздно она все-таки оттает и сменит гнев на милость. И то сказать, мало-помалу язык у девушки развязался, и она действительно кое-что мне поведала. Как и капитан рыболовецкого судна, Роза заявила, что они сражаются за возвращение Фердинанда El Deseado – «Желанного» – в Испанию и за восстановление его на троне. Я попридержал язык и не стал говорить, что ее брат Карлос считал принца Фердинанда невежественным тираном, решительно неспособным стать хорошим королем.

Роза объяснила, почему привела меня именно в эту лавку.

– Хозяин мастерской – мой дядя.

– Он что, делает кинжалы, чтобы вонзать их в сердца захватчиков?

– Он достаточно осмотрителен, чтобы не делать ничего, кроме кухонных ножей, поскольку его мастерская служит прикрытием для других целей. Я работаю у дяди, разношу готовый товар заказчикам в городе. Поскольку тебе предстоит сопровождать меня, ты должен знать, чем я занимаюсь. Такая работа дает мне возможность под благовидным предлогом бывать в нужных местах, доставлять и получать послания. И французские патрули меня знают, привыкли, что я постоянно хожу туда-сюда, так что не задаются на мой счет нежелательными вопросами.

– Я пока не видел в Барселоне никаких французов.

– О, они никуда не делись, просто не любят соваться в Старый город. Если и появляются тут, то исключительно в составе многочисленных отрядов. Улочки в Старом городе узенькие, извилистые, а домашние хозяйки так и норовят выронить из верхнего окошка булыжник или опорожнить им на голову ночной горшок. Но другие части города французы патрулируют, во всяком случае днем. А на ночь предпочитают укрываться в Цитадели.

– Капитан на шхуне говорил мне, что Цитадель – это могучая крепость.

– Это проклятие Барселоны: она и впрямь неприступна, в том числе и для нас, партизан. Именно поэтому мы и не можем вышвырнуть французов из Барселоны. Они укрываются за ее могучими стенами и, с их-то артиллерией, способны разнести весь город вдребезги, прежде чем нам удастся проделать где-нибудь брешь. Ты знаешь, зачем построили Цитадель?

Я сознался в своем невежестве.

– Ее возвели около ста лет назад, для размещения испанского оккупационного гарнизона после того, как город в Войне за испанское наследство поддержал проигравшую сторону. Война закончилась воцарением Филиппа Четвертого, первого из испанских Бурбонов, ненавидевшего Барселону за то, что она противилась приходу его к власти: он вообще считал всех жителей Каталонии мятежниками, от которых одни неприятности. Чтобы наказать нас и держать в повиновении мятежный край, он повелел воздвигнуть эту могучую, похожую на звезду, пятиугольную крепость.

Видишь теперь, как нас снова преследует его проклятие? Иноземные захватчики укрываются за стенами Цитадели, и выбить их оттуда мы не в силах. Недаром имя этого короля для всех барселонцев и по сей день самое презренное: когда кто-то собирается в нужник, он говорит: «Пойду навестить Филиппа».

– Значит, французы контролируют крепость, но не сам город?

– Ну, ситуация непростая. Наши люди стараются избегать открытых столкновений с французами в городе, чтобы те не разнесли своими пушками из крепости дворец, собор и другие прекрасные здания Барселоны. Но стоит захватчикам выступить за городскую черту, как они становятся мишенью для наших отрядов. Наши подразделения, как регулярные так и партизанские, действуют по всей Каталонии. Капитан «Морского кота» рассказывал тебе о победе у Брука?

– Нет.

Она широко улыбнулась.

– Захватчики выставили себя на посмешище. Небольшой отряд каталонцев, меньше двух тысяч бойцов, атаковал куда более крупное формирование французской армии. Как всегда, французское подразделение было гораздо лучше экипировано и обучено, однако в числе наших преимуществ оказались внезапность и скалистая местность. Расчет строился на том, чтобы нанести удар неожиданно, убить, сколько удастся, врагов и, прежде чем они опомнятся и организуют преследование, отойти в горы и рассеяться. Но с нами был мальчишка-барабанщик, который, когда пришло время подать сигнал к атаке, забил в свой барабан изо всей мочи, так громко, как никто и не ждал. Барабанный бой стал эхом отдаваться от скал, и впечатление было такое, словно барабаны бьют со всех сторон. Поэтому, когда наши люди пошли в атаку, французы вообразили, будто их окружают, и, не дав отпора, обратились в паническое бегство.

Я посмеялся вместе с Розой над историей про барабанщика и предложил тост за отважных испанок вроде нее, умниц и красавиц, сражающихся с французами. Я чувствовал, что моя спутница начинала относиться ко мне теплее, да и я к ней тоже: в конце концов, уже прошла не одна неделя с тех пор, как я в последний раз ложился в постель с представительницей прекрасного пола, и мое мужское начало настоятельно напоминало о том, что я нуждаюсь в женском тепле.

Расслабившись за вином, Роза разговорилась, рассказывая мне о своем городе, я же слушал все это с нарочитым вниманием, прикинувшись полным невеждой, хотя кое-что уже слышал раньше, еще в море от капитана «Морского кота». Традиционно считалось, что Барселону основали финикийцы или их преемники карфагеняне, построившие ряд торговых факторий на побережье Каталонии. При римлянах город носил имя Барсино, а в течение трех веков вестготского владычества был известен как Барсинона. В 717 году городом завладели мусульмане-мавры, а столетие спустя его отбили христиане-франки. В X–XI веках графы Барселоны объединили под своей властью всю Каталонию.

– Герой нашего города – Гифре эль Пилос, или Вильфред Волосатый, который основал династию графов Барселона, правившую здесь пять столетий. Сам он героически погиб в бою с маврами, но до этого успел пережить множество приключений, как говорят, даже сражался с драконами. Ты видел флаг Каталонии: четыре алые полосы на золотом фоне. Этот символ напоминает о графе Гифре. Во время осады Барселоны он сражался в войске Луиса Благочестивого и был тяжело ранен сарацинами. После победы, когда раненый герой лежал в своем шатре, навестить его пришел сам король. Увидев его щит, позолоченный, но не украшенный гербом, король обмакнул персты в кровь Гифре и провел ими по щиту – вот и получились алые полосы.

Я уже слышал эту историю на рыбачьем судне, но не стал указывать Розе на то, что многие сомневаются в ее правдивости, поскольку Луис Благочестивый умер еще до рождения Гифре.

Неожиданно моя собеседница умолкла и воззрилась на меня яростным взглядом.

– Что случилось?

– А ну прекрати так похотливо на меня таращиться. Только тронь, и я отрежу твой pene и забью его тебе в глотку.

¡Аy de mí! Интересно, сколько запрашивают здешние putas.

64

Следующую ночь я провел в гостинице, той самой, где, как предполагалось, должен был остановиться по прибытии, чувствуя по обращенным ко мне взглядам, что здесь, похоже, всем подряд было поручено за мной наблюдать. Роза разбудила меня на рассвете.

– Давай быстро перекуси, и мы отправляемся.

– Отправляемся куда?

– Доставлять товар. Надо разнести два мешка кухонных ножей.

– А что, шпионить ты уже бросила?

Она подняла брови.

– Скажи это достаточно громко, и ты живо окажешься в лапах бальи. Знаешь, кто это такой? Этим французским словом называют представителя Наполеона в той или иной области Испании – генерала, ведающего тайной полицией, вершащего суд и вообще обладающего здесь всей полнотой власти. Бальи занят как сбором налогов, так и отловом испанцев, которые недовольны французами. Этот малый складывает головы партизан в ту же корзину, что и собранные им деньжата.

Все-таки хорошо, что рядом была Роза, не дававшая мне распускать слишком длинный язык. Волоча на себе один из мешков, я шагал за ней по улочкам города. Наконец мы вышли на длинный, широкий, прямой бульвар, называвшийся, как сказала моя спутница, Лас-Рамблас. Роза постоянно останавливалась возле домов или лавок и заходила внутрь, под предлогом доставки товара. А уж что она заносила туда на самом деле, этого я не знал, ибо ждал снаружи.

Мы прошли мимо французского патруля: Роза остановилась, поприветствовав солдат улыбкой, и на беглом французском языке представила меня капралу как своего кузена. Когда мы двинулись дальше, она сказала:

– Здесь, на бульваре, они чувствуют себя гораздо увереннее, чем в Старом городе. Еще бы, ведь нельзя стрелять из пушки из-за угла.

– Не понял, – честно признался я, и девушка пояснила:

– Лас-Рамблас был когда-то речным ложем. Если не ошибаюсь, само это название в переводе с арабского означает нечто подобное. В старину улицу проложили по извилистому дну высохшей реки. Впоследствии, по приказу короля, ее расширили и спрямили, снеся много боковых улочек, так что она сделалась достаточно широкой и почти такой же прямой, как стрела.

Проходя мимо Цитадели, мы увидели болтавшиеся над массивными воротами тела повешенных. А напротив, через дорогу, перед караульным помещением выстроилась длинная вереница людей. Молодых мужчин там практически не было, в основном старики, женщины и дети. Выглядели они как на похоронах, да и неудивительно: эти люди пытались выяснить судьбу своих родных и близких, схваченных французами.

– Эти мерзавцы казнят людей каждый день, – сказала Роза. – Французы надеются, что смогут управлять нами с помощью страха, но все эти зверства лишь разжигают в людях гнев, и народ поднимается на борьбу. Подобное печальное зрелище ты увидишь повсюду, не только здесь, в Барселоне, но и в самых маленьких городках и деревушках. По всей Каталонии люди скорбят по своим близким: отцам, матерям, сыновьям, дочерям, которых проклятые оккупанты уводят из домов неизвестно куда, убивают, насилуют, бросают в темницы. А сколько несчастных просто исчезли без следа, так что родные даже не могут выяснить, живы они или нет. Французы способны отправить человека за решетку за что угодно, просто за косой взгляд или невинную жалобу. Бывали случаи, когда жителей целой деревни поголовно отправляли в тюрьму, а то и казнили, просто чтобы нагнать на других побольше страху.

Шпионы у французов повсюду: на площадях и перекрестках, в гостиницах и тавернах. Ни в ком сегодня нельзя быть уверенным, даже в священнике, которому исповедуешься в своих грехах. Но особую жестокость захватчики проявляют по отношению к тем, кого подозревают в сочувствии повстанцам. Если они только заподозрят, что хоть кто-то в семье связан с партизанами, мигом всех арестовывают и начинают пытать, добиваясь признания. Я, например, отослала мать из города к братьям на тот случай, если враги прознают обо мне правду, и разрешила ей вернуться, лишь когда пришло известие о приезде Карлоса.

– А что, Касио возглавляет движение сопротивления в Барселоне?

– Нет, но он один из видных партизанских командиров в Каталонии.

Честно говоря, я не мог оставаться равнодушным: смелость и решительность людей, поднявшихся на борьбу с захватчиками, произвели на меня сильное впечатление. И тем не менее я спросил:

– Роза, неужели ты, Касио, другие ваши соратники не боитесь: ведь вы рискуете не только своими собственными жизнями, но и жизнями своих близких.

Девушка остановилась и впилась в меня взглядом.

– У Касио нет семьи, о которой он мог бы тревожиться: в один далеко не прекрасный день он обнаружил своих жену, детей и старого отца болтающимися на дереве на окраине родного селения.

И Роза стала рассказывать мне о партизанской жизни, походившей на жизнь диких зверей: зимой и летом в лесах и горах, в постоянном движении, зачастую скрываясь от преследователей. В хорошую погоду, и если в целом дела шли хорошо, командиры легко находили добровольцев, но стоило установиться ненастью или пойти полосе неудач, как число желающих помогать повстанцам резко шло на убыль. Случалось, люди отказывались сражаться, заявляя, что должны вернуться домой для уборки урожая: надо ведь кормить свои семьи. То же самое говорили рыбаки во время путины. Кроме того, французы следили за всеми крепкими и здоровыми мужчинами. И если шпионы вдруг доносили об их долговременных отлучках, всю семью мигом арестовывали, а бывало, что и расстреливали, даже не удосужившись доказать вину.

Обе стороны в этой войне действовали, повинуясь инстинкту насилия.

– Лично меня, – призналась Роза, – бойцы сопротивления в равной мере восхищают и пугают. Отряды иной раз напоминают волчьи стаи: стоит вожаку дать малейшую слабину, и кто-нибудь, кому не терпится дорваться до власти, засадит нож ему под ребра. Кстати, сам Касио добыл свой первый мушкет, зарезав французского солдата кухонным ножом: этот малый изнасиловал его жену.

Она покачала головой.

– В отличие от моего глубоко интеллигентного брата, для которого революция была мечтой, а не практическим делом, большинство партизанских командиров порой больше похожи на атаманов разбойничьих шаек. Им приходится непросто: одновременно требуются твердость и гибкость, ведь в партизаны вступают самые разные люди из всех слоев общества. А знаешь, как непросто ладить с жителями деревень и маленьких городков. Не только французы облагают их поборами, но и партизаны, которым нужны деньги на провиант и оружие. Если вожаки перегибают палку – а попадаются, как это ни печально, отряды, которые представляют собой настоящие шайки разбойников, грабящих и убивающих своих же соотечественников, – городские общины закрывают перед ними ворота. Так, Касио пришлось убить одного из своих командиров, друга детства, жестоко обобравшего одно селение. Весть о бесчинствах этого человека стремительно разлетелась по округе, и Касио пришлось пожертвовать старым товарищем, чтобы не лишиться поддержки местных жителей. Тем более что от населения нам требуются не только провиант и деньги, но также информация – сведения о передвижениях вражеских войск, а нередко и убежище.

То же самое касается и отношений с церковью. Бóльшая часть низшего духовенства настроена против французов. Наполеон сам виноват: его солдатня превращает монастыри в казармы и конюшни, убивает священников, насилует монахинь. Однако духовным лицам приходится соблюдать осторожность, потому что французы пристально за ними следят. Достаточно малейшего повода, чтобы повесить приходского священника.

Надо же, сколько тут оказалось всяких тонкостей, о которых я никогда не задумывался: партизанским командирам приходилось решать вопросы тыла и снабжения, привлечения и обучения новобранцев, да и еще множество иных. В моем представлении партизаны – это были мужчины (ну ладно, изредка женщины), которые покидали рано поутру свои дома с мушкетами на плече, чтобы сразиться с французами, и вечером возвращались ночевать. Однако выяснилось, что в действительности они сталкивались с теми же проблемами, что и регулярные воинские части. И если их потребности были скромнее, так ведь и возможности тоже, причем в гораздо большей степени.

Роза рассказала, что самым первым заданием, которое доверили ей партизаны, было изготовление мушкетных пуль: она отливала их в курятнике, позади столовой для французских офицеров.

– Вообще боеприпасы – это постоянная головная боль, – разоткровенничалась моя собеседница. – Мушкеты имеются меньше чем у половины наших людей, да и тем вечно нечем стрелять. Мина, вождь повстанцев Наварры, разработал стратегию одного залпа, которую переняли у него Касио и другие партизанские командиры. Суть ее в следующем: для нападения на неприятеля следует незаметно приблизиться к нему на максимально короткую дистанцию. Затем, разрядив единожды свои мушкеты во французов, почти в упор, бойцы бросаются на них с багинетами, и завязывается рукопашная. Часть стрелков остается в резерве. Если возникает необходимость выйти из боя, резерв производит еще один залп, чтобы прикрыть отступление. Даже в тех случаях, когда пуль у нас достаточно, мы придерживаемся этой же стратегии, поскольку нам сподручнее наносить стремительные удары и ходить в штыковую атаку, чем обмениваться мушкетными залпами с французами, к которым тем временем может поспеть подкрепление.

Французы явились в Испанию с намерением жить на подножном корму, – продолжала Роза, – реквизируя для своих надобностей что захочется и платя деньги лишь в редких случаях, однако им пришлось потуже затянуть пояса. Испанцы угнали стада и отары в горы, и там французам до них не добраться. Партизаны, где можно, скупают и вывозят зерно сразу после уборки урожая, а что не удается вывезти, сжигают прямо на полях или в амбарах, лишь бы не досталось врагу. Другое наше преимущество – это быстрота. Поскольку наши отряды малы, легко вооружены и знакомы с местностью, мы можем быстро перемещаться с места на место, гораздо быстрее врага. А еще – и это, пожалуй, главное – на нашей стороне горы. Даже у испанской армии никогда не было толковых, подробных карт горных районов, что уж говорить о французах. Среди наших бойцов многие знают горные перевалы как свои пять пальцев, да и местные жители всегда с удовольствием покажут борцам за свободу и самые удобные тропы, и лучшие места для засады.

Самая эффективная тактика, – Роза рассуждала как заправский военный, – это засесть на высоких скалах и обстрелять врага, марширующего внизу, по дну ущелья. Есть у нашей местности и еще одно преимущество – горы, холмы, заросли и бездорожье не дают развернуться вражеской кавалерии.

По мере того как я слушал рассказ девушки, мое восхищение этими людьми все росло. Патриоты вроде Касио, имевшие в своем распоряжении лишь кухонные ножи, бесстрашно сражались с регулярными, до зубов вооруженными войсками: я невольно вспомнил Давида, который с одной лишь пращой не побоялся выступить против великана Голиафа.

65

Свернув за угол, мы приблизились к очередному дому, куда направлялась Роза, но внезапно она схватила меня за руку и шепнула:

– Солдаты!

И верно, впереди перед домом толпилась кучка французских пехотинцев с мушкетами. Я обернулся и увидел позади еще один отряд.

– Сюда! – Она толкнула деревянные воротца, открывавшиеся в узкий проулок между стенами двух домов.

Я последовал за ней, бормоча, что нам там не укрыться. Проулок был всего в несколько шагов длиной и заканчивался тупиком, упираясь в глухую стену. Мы оказались в ловушке. Роза бросила свой узел на землю и достала из него нож.

Нож вряд ли был подходящим оружием против французского патруля, вооруженного мушкетами, но не сдаваться же без боя. Большинство попавших им в руки французы вешали без разбору, заявляя, что Господь на небесах сумеет отличить правых от виноватых.

Роза нагнулась, вглядываясь в щель ворот, отчего ее упругий зад аппетитно округлился. Вообще-то близость солдат с мушкетами, которые чуть ли не дышат вам в затылок, не слишком настраивает на любовный лад, однако когда эти восхитительные ягодицы обрисовались совсем рядом с моим мужским достоинством, оно отреагировало немедленно. Умом я понимал, что действую неправильно, однако моему похотливому garrancha соображения морали были неведомы. Но самое удивительное, что он вдруг подсказал мне возможный выход из сложившегося затруднительного положения.

Я притянул девушку к себе и задрал ее юбки.

– Что ты делаешь? – возмутилась она.

– Тсс! Действуй, как сука в течке! В этом наше спасение!

Как и у большинства женщин ее класса, под нижними юбками у Розы ничего не оказалось, и я, как большой специалист по женским ягодицам, вмиг оценил ее зад – упругий, теплый и гладкий на ощупь. Впрочем, времени восхищаться прелестями моей спутницы не было: я прижал ее к стене и стал торопливо расстегивать штаны.

Клинок моей похоти был тверд, впору резать алмазы, но – ¡Аy de mí! – не мог пробиться в ее лисье сокровище, сжатое туже, чем гаррота, которой французы, в случае ареста, удушат нас обоих.

Калитка распахнулась от мощного пинка, и я оторопело уставился на дуло французского мушкета. Солдат, в свою очередь, вытаращился на нас; при виде того, как двигались в притворном экстазе наши бедра, глаза у него сделались словно блюдца.

– Es-tu le mari? Ты женат? – спросил я, не прерывая, как и Роза, телодвижений, имитирующих совокупление. Она даже постанывала, причем весьма убедительно.

Тут на улице прогремел выстрел. Солдат хитро усмехнулся, понимающе подмигнул мне, хлопнул по спине и со словами «trés bien» (очень хорошо) удалился. Воротца за ним захлопнулись.

– Остаемся в той же позе, – шепнул я Розе. – Они могут вернуться... придется подождать, другого выхода нет.

– Французские ублюдки, – гневно прошептала девушка, дрожа от страха. Как бы я ни был ей противен, однако из боязни перед солдатами она не смела высвободиться из моих объятий. Мало того, Роза даже продолжала покачивать бедрами, хотя уже не столь вызывающе.

– Они могли бы убить нас, – прошептал я ей на ухо. – Мы все сделали правильно.

Облегчение, которое я испытал при чудесном спасении, вкупе с присутствием молодой привлекательной женщины заставило мое мужское достоинство подняться еще выше. Собственно говоря, мой молот любви уже болезненно пульсировал от неудовлетворенного желания.

Должно быть, Роза чувствовала то же самое, потому что ее цветок неожиданно, совершенно волшебным образом вдруг раскрылся. В конце концов, нам было сейчас неразумно разделяться, ведь француз мог вернуться в любой момент, и нужно было, чтобы все выглядело правдоподобно, согласны? А уж мой garrancha, уверяю вас, позаботился бы о правдоподобии. Так или иначе, но Роза не сопротивлялась, а, напротив, подалась ко мне. Как это уже не раз бывало прежде, возбуждение преодолело во мне инстинкт самосохранения, и я сам не знаю, как вошел в нее. Моя левая рука сжала ее груди, правая скользнула между ног, нащупывая бутон страсти, который я начал разминать и возбуждать своим крепким пальцем. Подведя левую руку под упругие Розины ягодицы, я с каждым толчком своих мощных бедер подбрасывал ее над землей на добрый фут.

Скорее всего, нас возбуждало то, что мы не угодили в сети французов и наперекор всему остались живы. В любом случае, оба мы испытывали в тот момент неодолимое вожделение. И хотя между нами не было взаимной симпатии, а Роза и вовсе, чего уж тут греха таить, ненавидела меня лютой ненавистью, это лишь делало наслаждение еще острее.

Бросив девушку наземь, я навалился на нее. И мы предались безудержной страсти – я всаживал в нее свой garrancha, а она садилась на него с таким бешеным неистовством, словно все демоны ада вселились в наши похотливые тела, словно наши гениталии были оружием, этакими штурмовыми таранами в яростной войне вожделения. Дергаясь и извиваясь подо мной, Роза сжимала мой член так, словно у нее было стальное влагалище, но это ничуть не умеряло и не замедляло моих толчков – и все повторялось снова, снова и снова...

Чумазые и опустошенные страстью, мы наконец поднялись, отряхнули и привели в порядок одежду и стали ждать, когда французы очистят улицу. Я стоял на коленях, закрыв глаза и привалившись спиной к стене, когда вдруг ощутил у горла холодную столь ножа. Не в силах пошевелиться, я изумленно уставился на державшую его в руке Розу.

А она заявила:

– Надо бы прикончить тебя за то, что ты меня изнасиловал, да вот только, боюсь, Касио рассердится.

– Я тебя изнасиловал? – Надо же, прямо Марина номер два! Я хотел было восстановить справедливость, напомнив, как все обстояло на самом деле, но по здравом размышлении решил не спорить, уж больно ловко эта особа обращается с ножом. Большинство женщин после занятий любовью становятся мягкими и благодушными, а эта, кажется, сделалась только злее.

Я деликатно отвел лезвие подальше от своего горла.

– Да, Роза, совсем забыл: Карлос просил кое-что тебе передать. Перед тем как его душа рассталась с телом, он успел сказать, что был не прав: дескать, то, что ты совершила, не грех, ибо так уж было предначертано для тебя свыше.

Она устремила на меня яростный взгляд.

– Что еще Карлос сказал?

– Это все, – усмехнулся я. – Тебя, наверное, интересует, сообщил ли Карлос, о каких именно грехах шла речь. Так вот, уверяю тебя: сие мне неизвестно.

Роза постучала по ладони плоской частью лезвия ножа.

– На моей совести нет грехов, сеньор Рícaro.

Ну вот, у меня появилось еще одно прозвище. Pícaros – так называли проходимцев, мошенников, жуликов и соблазнителей. Однако если Роза думала меня этим обидеть, то напрасно – будучи ославлен и как lépero, и как bandido, и как убийца, я уже просто не мог воспринимать такое прозвище как порочащее.

66

– Хорошие новости, – воодушевленно заявил Касио. – У тебя наконец появилась возможность стать героем Испании.

Благодаря тесному знакомству с испанцами я усвоил, что в их лексиконе слова «герой» и «мертвец» являются почти синонимами. Однако выбора у меня все равно не было, а потому я бодро заверил его:

– Готов служить делу свободы.

– Ты, разумеется, лжешь. Роза уже сообщила мне, что ты пройдоха и жулик, каких поискать. Я бы с удовольствием вырезал тебе печень и скормил своей собаке, но... – Он выдержал паузу, усмехнулся и продолжил: – Твоя способность дурить людям головы и выкручиваться в любых обстоятельствах просто невероятна. Ты ускользнул от палачей и в колонии, и в Кадисе, и, во всяком случае пока, даже в Барселоне. Такой ловкач, вор, убийца и мошенник может оказаться неоценимым в той маленькой войне, неравной борьбе, которую мы ведем против французов, а разобраться с твоими многочисленными прегрешениями мы успеем и позже, после того как вышвырнем врага за Пиренеи.

Он сказал, что большая часть приказов Наполеона, адресованных тем, кто командует его силами в Испании, поступает на полуостров через Пиренеи и Барселону.

– Руки императора крепко сдавили горло Испании, – пояснил Касио. – Он предоставил своим командирам определенную свободу действий, но в последнее время регулярные и партизанские силы Испании нанесли им серьезный урон. От нашего источника в Цитадели, в штаб-квартире противника, нам стало известно, что врагом затевается масштабная операция: французы хотят подавить и искоренить сопротивление в провинции. В Барселону прибыл от Наполеона генерал, который и доставил командиру гарнизона приказ о начале операции. Сегодня он будет присутствовать на балу в его честь, а завтра соберет высших офицеров, чтобы довести до них приказ.

Портфель с бумагами этот генерал, его зовут Юбер, всегда держит при себе. Конечно, мы могли бы устроить засаду и захватить Юбера – или хотя бы портфель, – но тогда французы поймут, что их планы нам известны.

– Стало быть, вы хотите скопировать документ тайно, так, чтобы французы об этом не узнали?

– Вот именно. Нам нужно добраться до содержимого портфеля, быстро скопировать приказ и вернуть подлинник на место. А сделать это может только человек, знающий французский язык.

– В Барселоне многие говорят по-французски...

– Верно, но мы решили, что будет лучше привлечь кого-нибудь из Кадиса, уж слишком велик для местных риск оказаться узнанным и разоблаченным. Кроме того, хотя говорит тут по-французски действительно уйма народу, читать умеют очень немногие.

Теперь я понял, почему полковник Рамирес выбрал для этой миссии Карлоса Гали. Во-первых, у Карлоса имелся опыт: ему доводилось похищать секретные бумаги, снимать с них копии и благополучно возвращать на место. Во-вторых, молодой ученый, известный своими симпатиями к революционной Франции, не вызвал бы у французов подозрений. И, наконец, если в бумагах имелись чертежи укреплений, Карлос мог бы скопировать и их. У меня в отличие от него чертежных способностей и навыков не имелось, да и по-французски я лучше говорил, чем читал. Но какой смысл спорить с Касио, приводя все эти доводы? Моя жизнь висела на волоске, а в руках у этого человека был кинжал, способный сей волосок перерезать. Отказаться от задания было бы равносильно самоубийству. И поэтому я лишь поинтересовался:

– А каким образом этот документ попадет мне в руки?

– Одна знатная дама, которую французы считают своей сторонницей, женщина, скажем так, – тут командир партизан широко улыбнулся, – редкого очарования и неотразимой красоты, дает бал в честь генерала. Она позаботится о том, чтобы добыть документ и потом вернуть его на место. Как видишь, все продумано.

Мне этот их замысел был решительно не по душе. Во-первых, куда бы ни направлялся генерал со своим портфелем, за ним всегда следовала по пятам вооруженная до зубов охрана. Во-вторых, мне показалось, что Касио сказал не все, у него наверняка имеются и еще кое-какие планы, и уж меньше всего этого человека заботит, останусь я в живых или нет. Я не ждал ничего хорошего не только от врагов, но и от друзей: видно, сказывались врожденная подозрительность и печальный жизненный опыт. Согласитесь, если партизаны действительно хотели, чтобы французы не узнали, что я скопировал документ, то было бы вполне логично устранить меня самого.

Неудивительно, что, отправляясь выполнять задание партизан, я чувствовал себя примерно так же, как на Юкатане, когда вождь майя собирался отведать на обед мое окровавленное сердце.

67

Дворец знатной дамы находился за городом.

– Мы прикинемся слугами, – сообщила мне Роза. – Поскольку дворец охраняют французские караулы, свободный доступ туда имеется только у слуг, да и к нам будут присматриваться внимательно. Хозяйка дома известна своими, как говорят французы... projets d’amours.

– То есть любит кувыркаться с мужчинами в постели? – уточнил я, прикинувшись простачком.

Роза пробормотала в мой адрес что-то неразборчивое, но явно нелицеприятное.

«Должно быть, эта знатная испанка просто похотливая сучка, – подумал я про себя. – Помнится, мне довелось совокупиться с одной такой в колонии, хотя та, кажется, была французских кровей. Кстати, а не может ли это быть та же самая женщина?»

И я спросил у Розы, как зовут хозяйку дворца, в который мы направляемся. Но она лишь буркнула в ответ:

– Не твое дело!

Я не настаивал. Вряд ли та знатная дама, с которой я некогда встречался, вдруг превратилась в патриотку Испании.

– Ты будешь изображать лакея, разносить вина, – сказала Роза. – Попозже вечером, когда все основательно нагрузятся, отнесешь бренди в спальню хозяйки и останешься рядом, в смежной комнате. Она будет развлекаться с генералом Юбером, подсыплет любовнику в бренди сонный порошок и позовет тебя, когда он возымеет действие. Ты достанешь из генеральского портфеля план кампании, быстренько скопируешь его и положишь обратно.

Она ухмыльнулась и заключила:

– Как видишь, ничего сложного, проще некуда.

Я улыбнулся и кивнул, словно и впрямь был таким наивным, что мог принять ее слова на веру. Мне предстояло выкрасть секретный план у французского генерала, окруженного французскими офицерами. Да уж, проще некуда. Самый простой и надежный способ попасть на виселицу. Неужели партизаны и правда считают французов дураками? Лично я сильно сомневался в том, что генералы Наполеона, покорившие большую часть Европы, кретины, которых ничего не стоит облапошить.

– Французские офицеры будут заняты карточной игрой и шлюхами, – пояснила Роза и, сузив глаза, заявила: – Смотри, делай все, как велено, если не хочешь, чтобы я отрезала тебе яйца.

Ох уж эти женщины: то они жаждут моей крови, а то, уже буквально в следующий миг, пылают страстью! Однако, признаюсь, Роза была первой, чье вожделение можно было с полным правом назвать убийственным.

* * *

Дом знатной дамы оказался настоящим дворцом: увидев сию роскошную резиденцию, сам вице-король Новой Испании почувствовал бы себя униженным, так же как почувствовал себя униженным я, нацепив ливрею лакея. Да еще вдобавок она была явно с чужого плеча.

– Этот наряд мне мал, – заявил я Розе. – Камзол короток, штаны тесны.

Она посмотрела на мое выпиравшее мужское достоинство и, презрительно скривившись, поинтересовалась:

– А ты не можешь спрятать эту штуковину?

– Эта штуковина и так стиснута выше мочи.

– Смотри, веди себя прилично, а не то отрежу.

Ну вот, опять она заговорила о превращении меня в кастрата, вроде тех певцов из церковного хора, которых оскопляли еще в детстве, чтобы их высокие, нежные голоса никогда не сломались и не огрубели. Представительницам слабого пола петь в храме не дозволялось, поэтому церковники превращали в женщин мужчин. Может, Розе просто нравятся мужчины с более высокими, чем у меня, голосами?

Тут она вывела меня из состояния задумчивости, распорядившись:

– Отнеси этот поднос с кубками в главную залу.

Когда я вошел в просторное помещение, наполненное французскими офицерами, один из них налетел на меня, словно я был невидимкой, и от его толчка вино в кубках на подносе расплескалось. Само собой, этот невежда даже не взглянул в мою сторону.

Зато Роза немедленно появилась рядом, шипя, словно змея:

– Уймись сейчас же, дурак несчастный! У тебя такой вид, будто ты собрался вызвать его на дуэль!

Конечно, она была права: в моем положении по меньшей мере неразумно задирать французов. Я изобразил на физиономии глупейшую улыбку, надеясь, что это сделало меня похожим на настоящего лакея, и продолжил обносить залу.

Ну что за жизнь у завоевателей: прекрасная еда, лучшие напитки, самые красивые putas, каких я только видел. В одной из комнат развернули ломберные столы, и я приметил, что игроки, как правило, ставили на кон драгоценности, еще недавно принадлежавшие испанцам.

Один кавалерийский капитан, швырнув на зеленое сукно кольцо, во всеуслышание заявил, что оно вымазано кровью: чтобы снять это украшение, ему пришлось отрубить палец, на котором оно было надето. Его товарищи за столом так и зашлись от хохота.

Ну что же, как говорится: «Победителей не судят». Может, оно и так, да только партизаны, похоже, считают иначе. И подозреваю, многим из этих самодовольных ублюдков очень скоро придется пировать не в роскошном дворце, а в аду.

Я как раз тащил третий поднос с кубками, когда офицеры в комнате вдруг расступились, словно воды Черного моря перед Моисеем, и необычайной красоты женщина величественно проплыла через все помещение прямо ко мне. Медовые волосы до талии, сверкающие словно драгоценные камни; соблазнительные, как сам грех, глаза; изысканный наряд из серебристого китайского шелка, который подошел бы самой королеве... или графине.

– Поспеши с вином! – распорядилась графиня де Валлс, глядя не на меня, а сквозь меня, как привыкли смотреть на слуг знатные дамы, не видящие в них людей.

Неужели это та самая женщина? Я покачнулся, чувствуя, что мне тяжело дышать, но тут неожиданно появилась Роза и мигом привела меня в чувство.

– Эй, ты слышал, что приказала графиня? Подай господам вина!

Это ж надо, в одной комнате собрались две женщины, которые хотели выпороть меня, оскопить и убить! Ибо теперь я уже не сомневался, что хозяйка дома не кто иная, как Камилла де Валлс.

В глазах графини, конечно, промелькнула искорка узнавания. Могло ли быть, что она не признала во мне человека, забравшегося в колонии к ней в спальню и так пылко ее насиловавшего? Ну, честно говоря, Камилла могла и не запомнить лица мужчины, с которым боролась в темноте, но... Отбросим ложную скромность... в силах ли хоть одна женщина забыть лучшую промежность двух континентов? Да, она вполне может не помнить мою физиономию, хотя вряд ли забыла мой любовный молот, со сладострастной яростью вонзавшийся в ее похотливый страстоцвет. ¡Аy de mí! Этого только не хватало: под влиянием воспоминаний мой пушечный ствол вскочил, а тут еще, как назло, эти штаны в обтяжку.

Возможно, хозяйка дома с первого взгляда узнала меня, но не подала виду, опасаясь выдать французам. Что там говорил про графиню Касио? Захватчики думают, будто она на их стороне? Уж в колонии-то красотка, во всяком случае, точно шпионила в пользу Франции. Или нет? Она и тогда вполне могла вести двойную игру или специально прикидываться французской шпионкой, чтобы вывести на чистую воду предателей-испанцев. А беднягу Карлоса использовала втемную. Впрочем, не исключено, что, как и в случае с моим покойным другом, жестокость, проявленная французами по отношению к мирному населению, настроила ее против Бонапарта.

Возможен и еще один вариант: я угодил в ловушку, и поутру генерал вздернет меня на виселице напротив Цитадели и вороны выклюют мне глаза.

– Эй, – неожиданно подала голос Роза, – кончай размышлять о своем pene и подавай вино.

– Ты знала, что графиня – французская шпионка?

– Она патриотка. Давай пошевеливайся.

– Патриотка – да кто бы спорил? Только вот какой страны?

* * *

Весь вечер я крутился с подносами, обслуживая французских офицеров, и надоело мне это до чертиков. Наконец Роза велела мне отнести наверх самое лучшее вино и бренди из погребов графини, и я поднялся в ее покои. Роза отправилась со мной, доставив вина попроще и прихватив для караульных в коридоре изрядную порцию мяса с картошкой.

Караульные едва удостоили меня взгляда, когда я прошел мимо них с напитками для графини и ее особого гостя, генерала Юбера. Две верхние пуговицы на блузке Розы были расстегнуты, и то, что они открывали, привлекало всеобщее внимание. И мое в том числе. Что там ни говори, а все-таки мужчины – похотливые животные.

Я еще раньше видел, как прибыл Юбер, и, честно говоря, облик его меня совершенно не впечатлил. Изрядное брюхо нависало над ремнем: небось, будучи генералом, он не слишком утруждает себя физическими упражнениями.

А вот его портфель, напротив, произвел на меня глубокое впечатление: из великолепной, ручной выделки кожи, с искусно тисненными золотом гербами. Как говорил Касио, генерал никогда не расставался со своим портфелем и даже носил его сам, не доверяя следовавшему за ним адъютанту. Почти сразу по прибытии Юбер поднялся вверх по лестнице и исчез, а вскоре следом за ним отправилась и графиня. Согласно разработанному партизанами плану, она должна была усыпить генерала, опоив его чем-нибудь дурманящим, и впустить меня в комнату, чтобы я при свете свечи снял копию с интересующего нас документа. Но, как я уже говорил, мне эта затея с самого начала была не по душе, а теперь, когда графиня обернулась моей давешней Немезидой, я насторожился еще пуще.

К тому времени, когда я поднялся по лестнице, французские офицеры были пьяны: некоторые вообще впали в бесчувствие, другие развлекались со шлюхами или играли в карты в задымленном помещении.

Следуя инструкциям, я ждал перед боковой дверью, что вела в апартаменты хозяйки, когда генерал уснет и захрапит. Хорошо ему, а вот мне было не до сна – следовало побыстрее разобраться с документами и уносить ноги. Красавица графиня не внушала мне ни малейшего доверия, а Роза так просто раздражала. Меня никогда не подмывало отходить женщину хлыстом – пока я не связался с Розой.

Заглянув в замочную скважину, я сумел разглядеть не слишком много. Кровать стояла далеко слева, так что в поле зрения попадало только ее изножье. В комнате царил сумрак: половина свечей была погашена, остальные давали лишь тусклый свет. Я тихонько приоткрыл дверь настолько, чтобы можно было просунуть голову. Изнутри доносились звуки, свидетельствующие, что там занимались любовью, но что именно происходит на кровати, мне видно по-прежнему не было. Я опустился на пол, по-пластунски прополз по комнате и осторожно выглянул из-за стола.

Графиня оседлала генерала. Она была полностью обнажена, и ее восхитительные ягодицы я узнал с первого взгляда даже в этом сумраке. Генерал Юбер лежал на спине; его толстое, как у бегемота, пузо вздымалось волосатым холмом. Постанывая, Камилла ритмично приподнималась и опускалась, насаживая себя на его мужское достоинство и сладострастно извиваясь. По своему опыту я знал, что она мастерица изображать фальшивую страсть, да так убедительно, что способна уверить любого мужчину в том, будто у него garrancha из стали.

Вожделенный портфель стоял на столе, рядом с кроватью.

И тут с постели донесся странный звук. Я напрягся, прислушиваясь, и некоторое время не мог взять в толк, что это такое, а потом меня осенило – генерал храпит.

Лживые стоны графини смолкли, она прекратила свою любовную игру, воззрилась на уснувшего генерала, а потом окликнула его по-французски, но в ответ раздался лишь мощный, громоподобный храп. Графиня легонько похлопала любовника по щекам и снова назвала по имени.

– Все в порядке? – спросил я. – Он точно в ближайшее время не проснется?

– Тсс!

Она развернулась, и два восхитительных арбуза, качнувшись, нацелились на меня сосками.

– Тсс! Снаружи стража!

Камилла кивнула на громко храпевшего француза. Интересно, скоро ли он очухается?

– Не больно-то рьяно ты повинуешься приказам, – прошипела она.

Я пожал плечами.

– А позвольте спросить, графиня, как давно вы бросили шпионить на французов и переметнулись к испанцам?

Она не сочла нужным не только что-нибудь накинуть, но хотя бы ради приличия прикрыть ладонью груди. Я тоже не пытался скрывать, что ее нагота вызывает у меня желание, о чем красноречиво свидетельствовала вздувшаяся у меня в штанах шишка.

– Я всегда слежу за тем, куда дует ветер, – заявила мне графиня. – А сейчас он сдувает корону Испании с головы Жозефа Бонапарта.

Она открыла портфель, битком набитый бумагами, и достала оттуда документ – всего одну страницу текста.

– Скопируй, – велела графиня, указывая на перо и чернильницу на столе.

Я сел и торопливо пробежал документ глазами. То были приказы, относящиеся к трем различным подразделениям и касавшиеся передвижения войск. Приказы были четкими и краткими, что позволяло уловить их смысл даже при моем слабом владении французской грамотой: название подразделения, имя командира и точное место назначения, куда следует передислоцировать подразделение. В нескольких сжатых параграфах указывались маршруты следования, сроки и численность личного состава.

– Просто скопируй текст, перепиши, – повторила Камилла. – Вчитываться тут не во что. Для тебя, жалкий lépero, эта информация не имеет никакой ценности, но партизаны найдут ей верное применение.

Я уже заканчивал снимать копию, когда вошла Роза. Женщины не обменялись ни словом, но и так прекрасно друг друга поняли: обе буквально стояли у меня над душой, пока я не записал последнее слово.

– А теперь уходи, – сказала графиня. – Вон туда.

Я последовал за ней через комнату, и она открыла потайную дверь, что вела в альков, где хозяйка занималась любовью. За альковом находилась другая дверь, и я сразу понял, для чего она нужна – чтобы гости графини могли незаметно попадать в спальню и покидать ее.

– За этой дверью – лестница. Спустишься до самого низа и выйдешь в сад – там тебя уже ждет оседланная лошадь. Французский караул у главных ворот предупрежден, что поедет курьер и его надо пропустить. Позаботься о том, чтобы копия документа попала в руки наших людей незамедлительно. Они встретят тебя у лесной дороги.

Эта француженка держалась и распоряжалась так, что впору было отдать ей честь. Однако я ограничился тем, что пробормотал:

– Oui, madame. Да, сударыня.

Я выскочил в дверь, спустился, грохоча сапогами, вниз, но вместо того, чтобы выбежать в сад, где меня ждал оседланный конь, помедлил у подножия лестницы и стал потихоньку, стараясь, чтобы ни одна ступенька не скрипнула, подниматься снова.

Сам не знаю, что именно меня насторожило, но я чувствовал какой-то подвох. И напрасно Роза с графиней считали меня если не последним болваном, то наивным колониальным простачком и мужланом. Как вам уже известно, образование я получил преимущественно в седле, а потому нутром чуял опасности и реагировал на них с ловкостью дикого кота.

Когда накануне я спросил Касио, почему бы графине самой не скопировать документ, мне объяснили, что она боится делать это из опасения, что если гонец будет схвачен, ее изобличат по почерку как испанскую шпионку. Хорошо, допустим, звучало это довольно правдоподобно. Но откуда она могла знать, где именно в портфеле находился нужный нам документ? А ведь я видел своими глазами: она просто сунула руку и тут же вытащила его, даже не пошарив.

В портфеле военного столь высокого ранга наверняка лежало множество различного рода бумаг, а никак не одна-единственная депеша. Да и сам я, когда Камилла открыла портфель, успел приметить, что бумаг там полным-полно. Однако она – не глядя! – вытащила именно то, что нужно. Для этого требовалось знать точное местонахождение документа, что было возможно только в одном случае – ей заранее показали, где лежит нужная бумага. Или... ну конечно... или же она сунула ее туда сама.

А что там графиня говорила насчет часовых у ворот? Они будут ожидать гонца, чтобы пропустить его. А кто обладает властью, достаточной, чтобы отдать им такой приказ? Только высокопоставленный французский офицер.

И наконец, у меня вызвало подозрение то, как Роза вошла в комнату. Сестра Карлоса, что там ни говори, происходила из простой семьи, а графиня принадлежала к титулованной знати, однако все в их поведении красноречиво указывало на то, что они понимают друг друга без слов... Похоже, Камиллу и Розу связывали дружеские отношения, весьма странные между женщинами, принадлежащими к столь разным слоям общества.

Снова поднявшись по лестнице, я сперва прислушался, стоя за дверью, но ничего не услышал. Тогда я тихонько, на щелочку, приоткрыл дверь и прислушался снова. На сей раз до моего слуха донеслись хорошо знакомые мне звуки – те, которые издает женщина в любовном экстазе. Неужели генерал так быстро проснулся? Кровать в приоткрытую дверь видна не была, так что мне пришлось скользнуть внутрь тускло освещенной комнаты. Я обогнул сундук и застыл на месте от изумления.

Оказалось, что любовные стоны издают вовсе не графиня с генералом, а две женщины. Камилла лежала на кровати нагая, широко раскинув ноги, а Роза, стоя между ними на коленях, опустила голову к ее промежности, лаская языком страстоцвет.

– Что вы делаете? – взревел я.

Мой вопрос прогремел в комнате, словно пистолетный выстрел. Обе женщины в испуге уставились на меня. Роза опомнилась первой – развернувшись с ловкостью лесной кошки, она выхватила из валявшейся на полу кучи одежды кинжал и попыталась снизу ткнуть им мне в промежность. Я отскочил в сторону и ударил ее. Никогда прежде мне не случалось ударить женщину, но ведь Роза была не просто женщиной, а дьяволицей, подлинным исчадием ада.

Хорошенько размахнувшись, я угодил ей в висок; она рухнула, как пораженный молнией дуб, и на время затихла.

Неожиданно дверь ванной распахнулась, и в проеме появился генерал, голый, как и обе женщины. Я бросился на него, но тут вторая дьяволица прыгнула мне на спину, норовя выцарапать глаза.

Я невольно отвлекся, и это дало генералу возможность врезать мне по носу. Я отшатнулся и, пока не получил от француза новый удар, перебросил графиню через себя, ему под ноги, так что он запнулся и рухнул на четвереньки. Пока они оба барахтались на полу, я со всей силы пнул генерала в кадык. Графиня вскочила и, вопя, словно баньши, вылетела в дверь спальни.

Пока генерал, перекатившись на спину, хрипел, держась руками за горло, я бросился обратно в альков, где Камилла принимала любовников, схватил портфель, перевернул пинком стол со стоявшей на нем лампой, а вторую лампу сшиб, уже выбегая вон, ударом портфеля. Прежде чем я успел выскочить наружу, драпировки в спальне уже начали заниматься огнем.

Я стрелой помчался по ступеням в сад, где меня ждал оседланный конь. А позади тем временем разверзся настоящий ад: до меня доносились отчаянные крики и вопли и топот тяжелых сапог по лестнице. Вскочив в седло, я развернул коня назад, к двери, ведущей на лестницу. Когда оттуда выскочил караульный, я от души вмазал ему по голове портфелем и, горяча коня, понесся к главным воротам. А наверху, в окнах графининой спальни, вовсю полыхало пламя. Уже вылетая во весь опор за ворота, я крикнул караульным:

– На нас напали! Я за подмогой!

И проскакал мимо, но тут вдруг один из них – уж не знаю, то ли парень заподозрил неладное, то ли попросту не расслышал, – выстрелил из мушкета. В меня он не попал, но конный патруль помчался по моему следу. Из-за темноты я не мог свернуть с дороги и оставался на виду у погони, причем любая колдобина могла оказаться для меня роковой. Стоит только лошади запнуться, упасть – и мне конец.

Патруль догонял меня, расстояние между нами неумолимо сокращалось, и вот, когда французы уже были буквально у меня на хвосте, в темноте вдруг полыхнул мушкетный выстрел и конь подо мною пал.

68

– Касио! – воскликнул я. – Меня чуть не убили!

Дом, где мы с ним беседовали, находился в часе езды верхом от дворца, в деревушке, состоявшей из дюжины крестьянских хижин, в одной из которых Касио со своими людьми дожидался меня. Партизаны устроили засаду на гнавшихся за мной французских кавалеристов, и с моей стороны было бы глупо сердиться на них за то, что они по чистой случайности подстрелили подо мной лошадь. Меня обижало другое: то, с каким безразличием эти люди выслушали рассказ о моих злоключениях.

– Я запросто мог погибнуть, – произнес я.

Касио в ответ только пожал плечами: моя жизнь его явно не заботила. Однако, когда я извлек из портфеля и зачитал ему, поскольку сам он французской грамоты не знал, настоящий приказ императора, а не ту липу, которую мне пытались всучить, отношение вождя повстанцев ко мне резко изменилось. Он чуть ли не проникся ко мне любовью.

– Как видишь, мои подозрения оправдались, – самодовольно заявил я. – Графиня как была, так и осталась французской шпионкой. Если ты сравнишь императорские печати на том документе, что она хотела нам подсунуть, и на прочих депешах из портфеля, сразу будет видно, что это фальшивка. Но я сумел заполучить подлинный приказ Наполеона. Так что, amigo, стоящий перед тобой проходимец из колоний, – тут я изобразил скромную улыбку, – куда больший патриот, чем эти две сумасбродные шлюхи.

– Роза меня сильно разочаровала, – вздохнул Касио. – Графиню понять можно, она испанка только по мужу. Но Роза, она ведь одна из нас. Подозреваю, это из-за того, что ее изнасиловали...

– Французы?

– В том-то и дело, что нет: ее изнасиловали наши же партизаны или, вернее, разбойники, выдающие себя за партизан. Она доставила им от меня послание, а эти мерзавцы вознаградили девушку за то, что она рисковала жизнью, пустив бедняжку по рукам.

– Да их оскопить мало, этих ублюдков!

– Эти ублюдки уже мертвы. Роза это видела. И она присоединится к ним, если мы ее поймаем. Ради ее же блага, надеюсь, сейчас она бежит во Францию вместе с графиней.

Я не стал говорить Касио, что видел, как Роза занимается с графиней любовью, решив сохранить это в тайне в память о Карлосе. Его мать и так лишилась сына. Так стоит ли усугублять горе старушки известием о предательстве дочери... совершенном ради похотливой наперсницы.

– То, что мы знаем об их планах, серьезно помешает французам, – промолвил Касио. – Они затеяли основательную попытку захватить Жерону, применив военную хитрость: хотят сделать вид, будто настроились на затяжную осаду, а затем предпринять внезапный штурм, сосредоточив на этом участке крупные силы.

– Но теперь они могут просто изменить свои планы, – заметил я.

Касио покачал головой.

– Не так-то это просто. Император строго следит за любыми передвижениями войск, несмотря на то что находится далеко, а наши партизаны постоянно прерывают коммуникации. Его генералы будут вынуждены выполнять действующий приказ, пока не получат новый, отменяющий предыдущий. Кроме того, Юбер ни за что не сознается, что у него похитили портфель с документами: Наполеон расстреляет его за такое ротозейство.

– Ну хорошо. А что ты собираешься предпринять теперь, когда знаешь про Жерону?

Жерона была крупнейшим городом, находившимся между Барселоной и французской границей, осажденным и до сих пор героически отражавшим все атаки захватчиков.

– Предупредить их. Император приказывает французской дивизии присоединиться к войскам, уже ведущим осаду, и объединенными силами захватить Монтъюик, ключевой пункт обороны. Нам необходимо предупредить защитников о намерениях врага. Мануэль Альварес, командующий обороной города, знает, что Жерона неизбежно падет, но время работает на нас: каждый день, который войска захватчиков проводят у ее стен, дает нам выигрыш, уменьшая боевые возможности Наполеона на остальной территории полуострова.

Затем Касио заявил, что ему нужно сообщить новости своим командирам, и отбыл в соседний дом, где они квартировали, оставив меня в одиночестве. Я был весьма признателен ему за возможность избавиться от чьего-либо пригляда. Свидетели мне не требовались, ибо помимо депеш, которыми французские командиры в Каталонии обменивались со своим императором, я обнаружил в портфеле Юбера два весьма заинтересовавших меня бархатных мешочка, которые и открыл, как только Касио ушел. В одном оказалась россыпь чудесных драгоценных камней: рубинов, сапфиров и алмазов. Нетрудно было догадаться, откуда они взялись: французский командующий вымогал подношения у предавшей родину знати и имел долю с добычи своих войск, которые вовсю мародерствовали в Испании.

Во втором мешочке обнаружился еще более приятный сюрприз: роскошное золотое ожерелье, усыпанное крупными сверкающими алмазами. В прилагавшейся записке говорилось, что это подарок новой супруге Наполеона, австрийской принцессе Марии-Луизе, от Годоя, впавшего ныне в немилость премьер-министра. Годоя удерживали в плену во Франции, вместе с испанской королевской семьей, но он все-таки ухитрился послать Наполеону этот дар, вне всякого сомнения надеясь снискать его расположение. Некогда ожерелье принадлежало королеве Испании, носившей то же имя, что и нынешняя супруга французского императора, – Марии-Луизе Пармской.

Я сунул оба мешочка за пазуху, под рубаху. Теперь королевские сокровища принадлежали кабальеро – lépero – плуту и мошеннику по имени Хуан де Завала, и я их честно заслужил. Зря, что ли, я рисковал жизнью, имея дело с двумя порождениями ада в женском обличье, с французской армией и с безжалостными, помешанными на убийствах партизанами, а также с тюремщиками, альгвазилами, святой инквизицией, вице-королем Новой Испании и прочими безжалостными гонителями, стараниями которых мои карманы сделались столь же пустыми, как и мое дьявольски черное грешное сердце?

Я отхлебнул бренди прямо из кувшина, поздравляя себя как с успешно завершенной миссией, так и с обретенным богатством.

Дверь отворилась, и вошел Густо, помощник Касио.

– Где Касио? – спросил он.

– Пошел искать тебя и других командиров, – ответил я.

Тут я заметил, что Густо по какой-то причине явно сильно нервничает, глаза его лихорадочно обшаривали помещение.

– В соседней комнате кто-нибудь есть? – вдруг осведомился он ни с того ни с сего.

Я с показным радушием поднял кувшин с бренди: его напряженная поза и тон, каким был задан вопрос, заставили меня насторожиться.

– Присоединяйся, давай отпразднуем мой успех.

Он ухмыльнулся.

– Я как раз затем и пришел, чтобы лично тебя поздравить.

С этими словами Густо выхватил клинок. Я запустил в него кувшином, и, хотя попал не в лицо, а в плечо, мой противник промахнулся и лишь задел мне бок, вместо того чтобы наколоть на вертел, словно свинью. Я пнул его в живот, и тут внезапно прогремел выстрел. В маленьком помещении он прозвучал подобно раскату грома.

Густо повалился на колени и рухнул лицом на пол, из горла у него хлестала кровь. Я воззрился на Касио, который как раз в этот момент появился в дверном проеме. Вождь повстанцев шагнул внутрь, вытащил из-за пояса второй пистолет и выстрелил Густо в затылок.

– Еще один французский шпион? – полюбопытствовал я.

Касио покачал головой.

– Из Кадиса пришел приказ убить тебя после того, как ты выполнишь задание. Они там рассудили, что верить тебе нельзя, а сотрудничаешь ты с нами только потому, что у нас в руках твои мать и сестра – на самом деле, конечно, это не твои родные, а Карлоса, но не в том суть. Я отменил приказ по двум соображениям: во-первых, ты действовал как герой, а во-вторых, они адресовали его Густо, чем оскорбили меня. В Кадисе, видишь ли, отказываются считать меня вождем сопротивления в Барселоне, потому что я не хочу признавать их власть над Каталонией.

Ну и дела! А ведь права, пожалуй, была Ракель! Политика – и впрямь чудесная вещь, особенно если она оборачивается мне на пользу.

69

Кадис

– Тебе предоставляется еще одна возможность стать мучеником сопротивления, – заявил Касио спустя три дня, когда я уже собирался отплыть в Кадис.

Чтобы не дать врагу наладить надежное сообщение через Пиренеи, Касио постоянно совершал нападения на разных участках дороги между Барселоной и Жероной.

– Ты на личном опыте убедишься в том, что горстка отважных, преданных делу бойцов может нанести урон куда более крупным вражеским силам, – сказал он.

На сей раз мишенью партизан стал важный французский курьер, ехавший под охраной отряда легкой кавалерии. Касио специально устроил так, что в самом подходящем для засады месте, которое просто не могло не броситься французам в глаза, передовой патруль курьерского эскорта заметил его человека. Разведчики поскакали назад к основным силам, и, выслушав их доклад, отряд развернулся и двинулся в противоположном направлении, прямиком туда, где в настоящей засаде засели сто пятьдесят партизан.

– Французы решили, что мы затаились впереди, а дорога позади них безопасна, – пояснил Касио. – Хорошая уловка, и срабатывает всякий раз; главное, не оставлять в живых никого, кто мог бы разнюхать, как мы это проделываем.

Пообщавшись с партизанами, я узнал немало нового о военном деле и, в частности, о тактике. Разумеется, ручное огнестрельное оружие, главный инструмент этой войны, было мне хорошо знакомо, хотя прежде мне больше приходилось использовать пистолеты и охотничьи ружья.

Мое охотничье ружье, к примеру, лучше сработано, чем то, из которого стреляют солдаты, да и бьет точнее. Но в бою оно не столь смертоносно. Французы, равно как и регулярные испанские части, вооружены гладкоствольными кремневыми мушкетами, каждый из которых имеет в длину чуть больше сорока дюймов, весит около двенадцати фунтов и стреляет свинцовыми пулями весом в унцию.

Чтобы зарядить мушкет, солдат должен вынуть из патронташа бумажный патрон с пулей и черным порохом и, держа в зубах свинцовую пулю, насыпать немного пороху на полку, что находится наверху, возле курка, а остальной порох аккуратно высыпать в дуло, вставить пыж, умять порох шомполом, закатить пулю внутрь и забить ее шомполом поглубже. После этого мушкет готов к выстрелу. Солдат жмет на спусковой крючок; сталь высекает из кремня искру; та, попадая на полку, воспламеняет порох, от которого, в свою очередь, вспыхивает порох в дуле. Взрыв пороховых газов выталкивает пулю наружу.

Пуля из мушкета разит на полмили. Правда, меткость в данном случае невелика, но ведь нет нужды попадать птице в глаз, если огонь ведется залпами, по плотным рядам людей. Перезарядка мушкетов – дело долгое, поэтому солдаты выстраиваются шеренгами. Первая, сделав залп, ныряет вниз, чтобы перезарядить оружие, вторая стреляет у них над головами, затем разряжает мушкеты третья, а к тому времени уже снова готова первая. Хорошо вымуштрованная армия способна вести таким образом непрерывный огонь сколь угодно долго. Построение в три шеренги было основным боевым порядком для пехоты и кавалерии. При глубине в две шеренги слишком легко образовывались бреши, а строй глубиной в четыре шеренги и более был довольно неуклюжим и неспособным к маневру.

– Когда огонь ведется залпами из сотен ружей, люди валятся как скошенная трава, ряд за рядом, – говорил Касио. – Но хуже всего смерть не от пули или длинного багинета, а от шомпола.

– Неужели шомполом можно убить?

– В горячке битвы иногда случается, что мушкетер забывает вынуть шомпол из дула, и тот вылетает. В одном сражении французский стрелок не вытащил шомпол, когда нажал на курок, и железный штырь пробил горло моего compañero, товарища, словно багинет. Случалось, правда, что оружие с оставленным в дуле шомполом взрывалось в руках у самого стрелка.

Я отважно сражался бок о бок с партизанами против вооруженных захватчиков, но убийство сдавшихся в плен французов пришлось мне не по душе. Конечно, трудно винить партизан, которых одолевала жажда мести: слишком многие из них лишились по вине французов родных и близких. Эта война с обеих сторон велась без жалости, без снисхождения, без милосердия – как говорится, «не на жизнь, а на смерть». Но это была их война, а не моя. Ибо я больше не считал себя Хуаном де Завала, рожденным в Испании кабальеро. За последнее время мне довелось столько всего пережить, что вопросы происхождения, чистоты крови, религиозных верований меня абсолютно не занимали. Так, спрашивается, с какой стати мне служить интересам короны? Не осталось у меня ни малейшего уважения и к дворянству. Я видел собственными глазами, что простые люди вроде Карлоса или Касио делали для освобождения Испании несравненно больше, чем их король и знать.

Партизаны, с которыми свела меня судьба, искренне верили, что вся мощь наполеоновских легионов никогда не сломит дух народа Испании.

– Мы прогоним французов из своей страны, – заявил Касио, – а потом перейдем горы, сожжем их церкви, изнасилуем их женщин и заберем себе их добро. И это будет только справедливо, не правда ли?

* * *

В Кадис я возвращался героем. Разумеется, французы продолжали усиленно разыскивать человека, который бежал из дворца графини с портфелем генерала и устроил засаду на военный эскорт их курьера, так что мне пришлось две недели отсиживаться в монастыре Монсеррат, на Священной горе близ Барселоны. Монахи приютили меня, хотя понимали, что идут на страшный риск: если бы об их помощи повстанцам стало известно оккупантам, французские пушки сровняли бы их обитель с землей.

Когда суматоха улеглась и опасность ослабла, рыбацкое cуденышко доставило меня назад в Кадис, куда я вернулся настоящим героем. А что, думаете, так просто совладать с двумя коварными искусительницами и жирным генералом, слабоватым по мужской части, и скрыться, похитив целый портфель, набитый секретными приказами самого Наполеона? Однако пуще всякой славы меня согревал кошель, который я прятал рядом со своими «фамильными драгоценностями». Восторги испанцев относительно моего подвига скоро остынут, а вот «королевский выкуп» еще не один год будет обеспечивать меня лучшим вином, вкусной едой и самыми красивыми putas.

Только оказавшись на борту рыбацкого судна, я впервые задумался о том, что буду делать в Кадисе. Конечно, мне хотелось вернуться в колонию. Война между Наполеоном и испанскими повстанцами была слишком опасна для бедного колониального изгнанника. Кадис оставался единственным крупным городом Испании, еще не захваченным французами, да и кто знает, какое новое задание придумает мне полковник Рамирес? В последний раз он не только возложил на меня крайне опасную миссию, но еще вдобавок приказал меня потом убить. Я просто чудом остался в живых.

Правда, Касио уверял, что теперь все изменилось и меня встретят в Кадисе как героя, даруют полное прощение и с почетом отправят в Новую Испанию. Дай-то бог. И я наконец-то воссоединюсь со своей ненаглядной Изабеллой.

Я до сих пор заботливо хранил подаренные ею сапоги.

Все мои иллюзии мигом развеялись, когда я увидел на пристани Кадиса инквизитора Балтара. Неужели этот тип жив? А ведь я думал, что убил его, сбросив вниз головой с балкона Серены. Теперь, когда он, стоя на причале, указал на меня полковнику Рамиресу и взводу солдат, я понял, что хотя святоша и побывал на краю могилы, в лучшую сторону это его явно не изменило.

– Он в сговоре с самим дьяволом, – сказал я Рамиресу. – Или же у него девять жизней, как у кошки.

Балтар громко требовал передать меня в руки палача и немедленно казнить.

Полковник заверил священника, что обойдется со мной, как я того заслуживаю, и объявил, что я арестован. Но затем посадил меня в экипаж и, когда мы остались наедине, подмигнул мне.

– Здесь, в Кадисе, ваши заслуги перед Испанией оценили по достоинству. И не стоит волноваться из-за этого идиота священника. Я просто сделал вид, будто арестовываю вас, потому что иначе он дошел бы со своей кляузой до кардинала. Однако вы как-никак пытались убить служителя церкви – хуже того, служителя инквизиции, – так что, сами понимаете, это делает ваше дальнейшее пребывание в Кадисе затруднительным.

Боюсь, я должен отправить вас обратно в Новую Испанию. Депеша, объявляющая вас героем Войны за независимость, равно как и указ о полном прощении и снятии всех обвинений уже на пути в колонию. Уверен, сойдя на берег в Веракрусе, вы будете встречены со всем почетом, подобающим такому герою.

Рамирес пристально посмотрел на меня и заключил:

– Разумеется, я понимаю, что сами вы предпочти бы остаться здесь и продолжить борьбу против захватчиков.

Я приложил руку к сердцу и поклонился:

– Вне всякого сомнения, полковник.

70

Веракрус

На маленьком быстром почтово-пассажирском судне мы пересекли безбрежный океан меньше чем за месяц. Однообразие пути мне скрашивало общество некоей женщины, плывшей к своему мужу, богатому торговцу зерном из Пуэблы. Уверен, проведя месяц в постели со мной, она теперь и смотреть не захочет на других мужчин.

Когда корабль из Кадиса бросил якорь на рейде в Веракрусе, я на сей раз уже не сомневался, что могу сойти на берег, не опасаясь ареста и казни. Жизнь была хороша, я был счастлив, как оно и подобает богачу и герою. Полковник направил вице-королю Новой Испании не только копию указа о полном снятии с меня всех обвинений, но и официальный документ, в котором перечислялись и восхвалялись мои героические подвиги в войне против Наполеона.

Мы встали на якорь в заливе, в виду могучего форта, защищавшего город вот уже почти три столетия и называвшегося крепость Сан-Хуан-де-Улуа. Перед тем как разрешить пассажирам сойти на берег, весельная шлюпка доставила на борт таможенника и фамилиария – мирянина, состоявшего на службе в святой инквизиции. Едва ознакомившись со списком пассажиров, грузов и багажа, они пожелали поговорить со мной.

– Хуан де Завала, вам следует немедленно доложить о своем прибытии губернатору, – сказал служащий таможни.

По веревочному трапу я спустился в шлюпку, команда которой получила приказ доставить меня на пристань. Ухмыляясь, как довольная обезьяна, я смотрел на приближающийся берег, на котором, похоже, уже собралась толпа встречающих. Интересно, какой сюрприз подготовил мне губернатор? Торжественное уличное шествие, прославляющее героя Испании? Возможно, в мою честь будет дан пышный бал, на котором кабальеро станут завидовать моей смелости, а дамы мечтать о моем garrancha. Уж не сам ли вице-король прибыл, чтобы воздать мне честь за службу короне? Неужто и прекрасная Изабелла явится на пристань и бросится в мои объятия?

Едва я поднялся по трапу на причал, как чиновник выступил вперед:

– Хуан де Завала, вы арестованы.

* * *

Ночь я провел в смрадной тюрьме, по сравнению с которой и каталажка в Гуанахуато показалась бы чуть ли не дворцом, а поутру меня повели к его превосходительству губернатору.

Стража отобрала у меня шпагу и кинжал, и, хотя я был разодет в шелка, словно принц, после проведенной в грязной темнице ночи весь мой наряд перепачкался и порядком провонял. Хорошо еще, что большую часть денег я привез не в звонкой монете, а в виде кредитного письма в банк Мехико, которое вдобавок как следует припрятал.

– С какой это стати вы позволяете себе так обращаться с героем Испании? – требовательно вопросил я, едва оказавшись на пороге губернаторского кабинета, решив сразу перейти в наступление. – Вы что, не извещены о моих подвигах и полном прощении былых прегрешений?

Губернатор скривился и брезгливо, словно то было конское яблоко, отодвинул лежавшую на столе бумагу, явно свидетельство о моем прощении.

– Ты мог одурачить власти в Кадисе, но мы-то в колонии знаем, что ты жестокий bandido, хладнокровный убийца.

– Все мои преступления прощены, в том числе и ложные, упомянутые вами.

– Не сметь говорить со мной таким тоном! – возмутился губернатор. – Здесь, в Веракрусе, я представляю высшую власть, и надо мною – только вице-король. А тебе было бы лучше остаться в Испании, где твои преступления неизвестны. Явившись в шелках туда, куда тебя не звали, ты обнаружишь, что рады тебе здесь не больше, чем в былые времена, когда Бруто де Завала вывел тебя на чистую воду, сообщив всем, что его лжеплемянничек является отродьем, lépero. Прими это как предупреждение: мы будем следить за тобой – и светские власти, и архиепископ. Церковь осведомлена о том, что ты еретик. Имей в виду, если вздумаешь взяться за старое, тебя быстро отправят куда надо: или альгвазилы на виселицу, или инквизиторы на костер.

Губернатор повернулся к сержанту, который меня привел, и приказал:

– Верни ему пожитки и гони в шею. Да, и пришли слугу, чтобы проветрил помещение.

Я тщательно проверил свой багаж: все на месте. Отсутствовали лишь шпага и кинжал, что были при мне, когда я сошел на берег. Я спросил сержанта, где они.

– Закон не разрешает вам носить оружие, – ответил тот.

Пока он провожал меня к выходу, я пригляделся к нему. Парень явно был метисом.

– Это потому, что власти считают меня пеоном?

Сержант покосился на меня уголком глаза, но промолчал. Я знал, что попал в точку. Будь я чистокровным испанцем, мне устроили бы самый пышный и грандиозный прием, какой только можно представить. Но я вернулся в мир, где чистота испанской крови ценилась выше чистоты души и прочих достоинств... Собственно говоря, на этом зиждилась вся здешняя политическая и экономическая система.

Одно то, что пеона невесть сколько времени принимали за гачупино и кабальеро, уже представляло собой оскорбление и угрозу для всех носителей шпор в колонии. Так ведь мало того, я вернулся сюда, стяжав славу и почести в самой Испании.

Я громко рассмеялся и вновь обратился к сержанту:

– А что, когда вице-король и губернатор выяснили, что величайший герой колонии – пеон, они, должно быть, обделались от злости большущими зелеными авокадо?

Он старался не встречаться со мной взглядом, но я все равно видел, что парню стоит немалых усилий сохранять беспристрастие.

– Послушай, amigo, – сказал я. – Мне нужно заполучить обратно шпагу и кинжал. Они омыты французской кровью на войне, в которой я, выходит, сражался за то, чтобы эти гачупинос сохранили свою власть. Как мне вернуть оружие?

– Если мне удастся его найти, то возвращение обойдется вам в сто реалов.

Да уж, некоторые люди из всего ухитряются извлекать пользу.

– Понятно. Когда найдешь, тащи прямиком в лучшую в городе гостиницу с самыми милыми сеньоритами.

Несправедливо, а? Герой войны должен тайком выкупать свое же собственное оружие. Конечно, будь губернатор и нотабли Веракруса ацтеками или метисами, они провезли бы меня по городу в триумфальной колеснице, осыпая цветами и золотом. Но вместо этого они отнеслись ко мне как к прокаженному, хотя нет – вряд ли у них так уж чесались бы руки повесить простого lépero.

Когда после полуночи сержант постучался в мою дверь, я еще не спал: лежал на кровати с сигарой и потягивал из горлышка бренди.

– Ваши шпага и кинжал, сеньор.

Он положил оружие в изножье постели. Я швырнул ему кошелек с сотней реалов. Он аккуратно пересчитал их и вернул десять реалов обратно.

– Это еще что? – удивился я.

– Мое вознаграждение от офицера, который забрал ваше оружие. Он сказал, я могу получить одну десятую, за услуги.

– Ты это заслужил.

– Нет, сеньор, я не стану брать деньги. Я не мог выразить свое восхищение в присутствии его высокопревосходительства губернатора, но поверьте: если гачупинос вас боятся, то для людей своего круга вы настоящий герой.

– Прекрасно. Стало быть, я герой для пеонов вроде тебя.

– Я, как и вы, mejicano, а никакой не пеон, – возразил сержант. – А значит, вы – герой мексиканцев. И вам следует этим гордиться!

И с этими словами сержант ушел, оставив меня ломать голову над тем, что он сказал.

Mejicano? Мексиканец? Что это значит? Слово это мне доводилось слышать и раньше, но никогда еще его не произносили с такой гордостью. Чаще всего в колонии так называли жителей самой столицы и прилегающей территории – долины Мешико. Я слышал, как самые разные люди – и креол падре Идальго, и индианка Марина – называли себя americanos, то есть американцами, поскольку родились на Американском континенте. Это слово было весьма популярно в образованных кругах, однако оно относилось в равной степени ко всем обитателям самых разных земель обеих Америк – и Соединенных Штатов, и владений Испании на Карибах, в Перу и Аргентине, и принадлежащей Португалии Бразилии: все, кто там жил, с равным правом могли называть себя американцами.

Слово «Мексика» восходило к индейскому «мешикатль», самоназванию ацтеков; недаром столица Новой Испании, город, построенный после Конкисты на месте Теночтитлана, была названа Мехико. Сержант, однако, имел в виду под «мексиканцами» вовсе не ацтеков, а всех, рожденных в колонии, причем говорил об этом с гордостью. Вне всякого сомнения, заведи я об этом речь с Мариной или с падре Идальго, они бы сказали, что сержант использовал это слово, чтобы выразить идею всеобщего равенства.

Все мексиканцы равны, и никто не стоит выше их.

Поскольку, как вы знаете, я никогда не был силен в политике, мне оказалось не так-то просто разобраться в заявлении сержанта. В конце концов от всего этого у меня даже разболелась голова, и я трясущимися руками отхлебнул из горлышка бренди. Рассудив, что все не так уж плохо – оружие удалось вернуть, да и спиртного у меня достаточно, – я отворил дверь и зычным голосом потребовал у хозяина гостиницы прислать ко мне шлюху.

71

В Веракрусе я купил лучшего коня, пусть и не таких статей, как Ураган, но позволявшего въехать в столицу с достоинством победителя, ибо я полагал, что на меня будет кому посмотреть. От содержателя трактира (а эта публика, похоже, всегда в курсе всех новостей колонии) я уже знал, что Изабелла вышла замуж за маркиза и живет теперь в Мехико. Это известие стало для меня настоящим ударом, но я уверял себя, что она решилась на брак – а не заточила себя навеки в монастыре, тоскуя по мне, – лишь из-за крайней нужды.

Когда я ехал из Веракруса, сердце мое пылало гневом. Поскольку на этом тракте орудовали грабители, а я путешествовал в одиночку, то пистолеты мои были заряжены, а шпага висела у седла наготове. В глубине души я надеялся, что кто-нибудь по глупости дерзнет на меня напасть, но по дороге на Халапу увидел лишь двух разбойников, да и те были распяты у обочины.

Меня потрясла эта жестокость. Мне говорили, что распятие было делом рук hermandad – некоего братства, действовавшего при попустительстве и даже негласном поощрении властей. Отряды добровольцев чинили суд и расправу над bandidos и порой, отрубив разбойникам головы, в назидание прочим прибивали их к дереву. В том, чтобы казнить bandidos, я ничего дурного не видел; я готов был с пониманием отнестись даже к дикому индейскому обычаю вырезать из груди сердца и поедать их. Но распинать преступников на кресте, подобно нашему Господу и Спасителю, – это, по-моему, не лезло уже ни в какие ворота.

Я решил побриться и потому первым делом разыскал в Халапе цирюльню. Над входом в это заведение висел традиционный символ брадобреев – медный тазик, именуемый «Шлем Мамбрино». Его прославил в своем романе великий Сервантес: если помните, странствующий рыцарь Дон Кихот принял всадника на осле (на самом деле скромного цирюльника) за сарацинского короля Мамбрино, а его тазик для бритья посчитал заколдованным золотым шлемом.

Обхаживая бритвой мои щеки и подбородок, цирюльник толковал о распятых разбойниках.

– Для простого люда bandidos – это герои, которые отнимают деньги у богатых и отдают бедным, – сказал он.

Подобные истории о щедрости разбойников с большой дороги я не раз слышал и раньше, только вот относились они, как правило, к мертвым bandidos, а не к тем, что до сих пор продолжали убивать и грабить. Уверен, что монахи из Вифлеемского братства, которых мы с Лизарди нашли привязанными к деревьям с перерезанными глотками, не считали bandidos героями. Правда, страшная картина, которую мне довелось увидеть накануне, вызвала у меня двойственные чувства, ибо послужила очередным подтверждением того, какую непомерную и бессмысленную жестокость склонны проявлять гачупинос по отношению ко всем, кого считают ниже себя. Разумеется, убийц и насильников испанской крови тоже наказывали, но их в крайнем случае вешали и уж точно никогда не прибивали живьем гвоздями к дереву и не оставляли умирать в мучениях. Подобное зверство приберегалось для пеонов. Видимо, власти прослышали, что bandidos популярны в народе, и посчитали, что такая жестокость нужна для острастки.

Словоохотливый цирюльник также поведал мне о своей удивительной способности читать судьбу по лицу человека, которого он бреет.

– Видишь, мыло у тебя на лице не высыхает? – спросил он. – А вот на прошлой неделе зашел ко мне один малый. И только это намылил я ему щеки, глядь – а они уже сухие! Я так ему и сказал – помрешь ты, милый, через пару дней. Так всегда бывает, если я кого брею, а мыло враз высыхает. Верный признак того, что человек скоро преставится.

Похоже, брадобрей всерьез воображал, будто способен предсказывать смерть, и я не стал выводить его из этого заблуждения. Однако я знал – недаром одно время я выдавал себя за лекаря и целителя, – что мыльная пена быстро высыхает на щеках, когда у человека жар, то есть его бьет лихорадка.

Чтобы добраться до Халапы, я должен был пройти настоящим «коридором смерти»: через пески и болота прибрежных низин, где воздух заражен вредоносными миазмами, вызывающими «черную рвоту». Неудивительно, что я вспомнил о своих родителях, кем бы они ни были, и призадумался, какая жизнь выпала бы на мою долю, не случись настоящему Хуану де Завала умереть от желтой лихорадки.

Как вы уже знаете, с некоторых пор я больше не считал себя гачупино. Да и чистота крови меня тоже больше не волновала. Я был просто Хуаном де Завала и готов был убить любого, кто посягнет на мою честь.

Ни богатые рудники Гуанахуато, ни засушливые просторы Новой Мексики и Техаса, ни малонаселенная Новая Калифорния, что лежит на севере, ни влажные жаркие джунгли Юкатана, страны майя, – ничто из этого не могло сравниться с Мехико, столицей Новой Испании и ее подлинным сокровищем. То был величайший город обеих Америк и достойный соперник любого из величайших городов мира. Испанцев можно было, и вполне справедливо, упрекнуть за бесчисленные беззакония и жестокости, которые они творили в Новом Свете, однако же, будем справедливы, славы строителей этого великолепного города у них не отнять. Ракель называла столицу «метрополисом», объяснив, что слово это греческого происхождения и означает «город-мать». Вполне подходящее название для Мехико, ибо в его пределах постоянно обитало около ста пятидесяти тысяч человек, ну а тех, кто жил в окрестностях, набралось бы, пожалуй, раз в десять больше.

Я остановился в маленькой гостинице, в часе езды от города, ибо желал прибыть туда анонимно, хотя и намеревался въехать в столицу открыто, с горделивым видом, бросив вызов всем своим недоброжелателям.

Как вы наверняка уже догадались, ни малейшего намерения возвращаться в Гуанахуато, с которым у меня были связаны не самые лучшие воспоминания, у меня не имелось. Собственно говоря, целью и предметом моих желаний являлась Изабелла, а она нынче жила в столице. Так что именно в Мехико я надеялся встретить, а затем и вернуть себе возлюбленную.

Я по-прежнему носил сапоги, которые Изабелла прислала мне в бытность мою узником в Гуанахуато. Я прошел в них по пустыням и джунглям, побывал в тюрьмах и на полях сражений, а уж чинил их столько раз, что и не упомнить. Конечно же, увидев эти старые сапоги, Изабелла сразу поймет, как сильны в моем сердце благодарность и любовь. Разумеется, времени прошло немало, и случалось, что неукротимый зверь, обитавший у меня в штанах, настойчиво заявлял о своих правах, но по-настоящему я всегда любил только ее одну.

Хотя стояло раннее утро, да и до дамбы оставалось еще не меньше лиги, однако движение на дороге уже было столь оживленным, что невольно напрашивалось сравнение с ульем или муравейником. Честно говоря, я раньше вообще ничего подобного не встречал. Жизнь здесь просто била ключом. Бесконечные караваны вьючных мулов и вереницы индейцев-носильщиков доставляли товары бесчисленным торговцам, стремившимся открыть пораньше свои лавки, чтобы не упустить ни единого покупателя. Несметное множество нищих и уличных торговцев, отпихивая друг друга, уже валом валило на основную дорогу с выводивших к ней боковых проулков и тропинок.

В детстве и юности мне уже приходилось бывать в столице вместе с Бруто, хотя мы всякий раз проводили там весьма недолгое время. Визиты эти произвели на меня неизгладимое впечатление: в памяти осталось общее впечатление шума, буйства запахов, безумной суматохи и при этом какой-то яркой, волнующей полноты жизни.

Купив в Веракрусе газету, я узнал, что, согласно проведенной пять лет назад переписи населения, в столице проживало 3000 гачупинос, 65 000 креолов, 33 000 индейцев, 27 000 метисов и около 10 000 африканцев и мулатов; то есть всего около 138 000 человек. Разумеется, эти пропорции не соответствовали таковым по Новой Испании в целом. Поскольку город являлся средоточием богатства и власти, процент испанцев в нем был гораздо выше, чем в прочих населенных пунктах колонии; то же самое относилось и к африканцам, которые главным образом были слугами в богатых столичных домах.

По приближении к дамбе ландшафт изменился: повсюду кругом, на месте плескавшихся здесь до Конкисты полноводных озер, расстилались унылые болота. За почти три века «цивилизации» некогда прекрасные озера обмелели и загрязнились.

Я въехал в город, влившись в запрудивший дамбу от края до края сплошной поток людей и животных, двигавшийся по насыпи каждое утро. Индейцы тащили целые горы грузов на спинах или толкали перед собой двухколесные тачки; громыхали телеги и подводы; погонщики вели длинные караваны мулов; повсюду во множестве гнали на продажу коров, коз, овец, свиней и даже собак.

После того как я миновал дамбу и оказался на улицах Мехико, толчея рассосалась не сразу, хотя столица была спланирована удобно: широкие прямые улицы шли с севера на юг и с запада на восток. Едва город пробуждался, на эти улицы во множестве высыпали носильщики, которые доставляли товары торговцам, и лоточники, торговавшие вразнос фруктами (манго, лимонами, апельсинами и гранатами), а также сыром, горячей выпечкой, солониной, тортильями, кубышками масла, горшочками молока и корзинками с рыбой.

Вдоль улиц тянулись прилавки и переносные раскладные столы: товары сюда доставляли носильщики, сновавшие по городу с куда большей быстротой и ловкостью, чем двигались бы запряженные мулами телеги. Для переноски целых гор грузов использовались специальные корзины с ременными лямками и дополнительным креплением на лбу. Носильщики-водоносы таскали в огромных глиняных кувшинах воду из двух огромных акведуков, соединявших город с чистыми горными источниками, – они доставляли ее в кварталы, удаленные от общественных фонтанов.

Товары поступали в Мехико не только по дамбам, но и доставлялись на сотнях каноэ, доверху нагруженных фруктами, овощами или изделиями ремесленников. Лишь немногие суденышки приводились в движение веслами, в основном же для этого использовались длинные шесты, которыми лодочники отталкивались от дна мелких болотистых водоемов.

В этот ранний час женщины выходили из домов и опорожняли ночные горшки в протекавшие посередине улиц канавы. Всякого рода мусор просто выбрасывали на улицы, большинство из которых выходило к мелким каналам. Раз в неделю специальные работники выгребали мусор и грязь из воды и складывали в кучи по берегам, откуда это вонючее, подсыхавшее месиво постепенно вывозилось прочь.

Образно выражаясь, на главной площади столицы царствовали корона, церковь и коммерция. По одну ее сторону находился вице-королевский дворец, одно из красивейших зданий города. Он не только служил резиденцией правителя колонии, но там также размещалось большинство государственных ведомств и канцелярий. Напротив дворца, через площадь, высилась громада кафедрального собора.

Здесь, в самом центре города, особенно бросалось в глаза, сколь неоднородно население столицы. Я проезжал рядом с индейцами, чью бронзовую наготу прикрывали лишь драные одеяла или накидки, и их женщинами, одетыми более прилично, но чаще всего тоже в лохмотья. Нищета коренных жителей колонии резко контрастировала с обликом гарцевавших на породистых лошадях состоятельных испанцев, чья одежда была отделана серебром и золотом. В экипажах, столь вызывающе дорогих, что они могли бы смутить даже блистательный Кадис или великолепную Барселону, испанские дамы разъезжали по мастерским ювелиров и портных, снабжавших их драгоценными украшениями и нарядами, без которых просто немыслимо было бы появиться на балах и приемах, составлявших смысл их жизни.

Законы, запрещающие смешение классов, не позволяли индейцам даже одеваться как испанцам, не говоря уж о том, чтобы жить среди них. Испанцам тоже не разрешалось селиться в индейских кварталах, однако великая сила коммерции сводила пеонов и носителей шпор вместе на многолюдной главной площади.

Я бесцельно разъезжал по городу, заново с ним знакомясь. Особые телеги, на которые служители порядка, словно бревна, сваливали бесчувственные тела пьяниц (кое-кого из них, уже протрезвившихся, как раз выводили на принудительные общественные работы), убрались с улиц еще до рассвета, а те léperos, кого альгвазилы не выловили из сточных канав, благополучно скрылись в боковых проулках, где сейчас и промышляли попрошайничеством. Я невольно вспомнил тюрьму в Гуанахуато и свое знакомство с Лизарди.

Объезжая Мехико, я увидел четыре виселицы, на которых болтались трупы казненных. А вот и главная городская тюрьма, где вдоль стены выкладывали тела жертв ночных убийств, чтобы люди могли поискать среди них своих пропавших родственников. Потом я миновал шумные мясные ряды и овощной рынок, где витали непередаваемые ароматы, и вышел к месту, использовавшемуся инквизицией для проведения auto-dafé, публичного сожжения еретиков. При этом тех из них, кто признал вину и раскаялся в своих прегрешениях, предварительно «милостиво» удушали гарротой. Затем путь вывел меня на улицу Святого Франциска, одну из самых красивых и оживленных в городе, с прекрасными домами и лавками.

Я с интересом разглядывал Аламеду (буквально слово это означает «аллея»), огромный прямоугольный зеленый парк, где среди зелени, под сенью деревьев, любили прогуливаться по дорожкам представители городской знати. Вернее, не совсем так: большинству даже в голову не приходило покинуть карету и прогуляться пешком. Оно и понятно, ведь ноги имелись у каждого, а вот возможность раскатывать в карете считалась привилегией избранных, своего рода знаком отличия. В центре парка взметал ввысь свои струи великолепный фонтан. Помнится, в былые времена после заката солнца это место считалось опасным из-за волков, как четвероногих, так и двуногих. Интересно, подумалось мне, неужели вице-королевские альгвазилы так до сих пор и не навели порядок и с приходом темноты парк превращается в джунгли.

Потом я направился на Пасео-де-Букарели, длинный променад, ставший в последнее время еще более модным и популярным местом прогулок – верхом и в изящных экипажах, – чем Аламеда. Однако час был еще слишком ранний, поэтому щеголи на породистых скакунах, а также сеньоры и сеньориты в дорогих каретах там покамест не собрались.

Надеялся ли я, хотя бы отчасти, встретиться там с Изабеллой, ныне сеньорой маркизой? Да, конечно. И предпочел бы, чтобы наша «случайная» встреча состоялась именно на Пасео-де-Букарели, а не на Аламеде, более популярной у людей постарше. Прогулки на Пасео продолжались примерно с четырех часов вечера до заката. Все это время по дороге в два ряда курсировали туда-сюда изящные экипажи дам, тогда как кабальеро разъезжали по променаду верхом.

Хорошенько подготовившись к тому, чтобы снова стать кабальеро, каким некогда был, вернуться на Пасео-де-Букарели и найти Изабеллу, я снял номер в гостинице неподалеку от главной площади и отправился прогуляться по этой самой площади пешком. И вдруг услышал до боли знакомый голос, расхваливавший памфлеты:

– Внемлите словам Мексиканского Мыслителя! Смейтесь! Плачьте! Преисполнитесь праведного гнева, услышав о несправедливости!

Никак Хосе де Лизарди? Точно, сеньор Книжный Червь, собственной персоной!

– А вице-король знает, что ты был bandido? – спросил я Лизарди. – Да закрой ты рот, мух наглотаешься. – Я похлопал его по спине. – Давненько мы не виделись, а?

– Да это же Хуан де Завала, живой и здоровый, провалиться мне на этом месте! Dios mío, сколько же о тебе ходит всяких историй! Тебя самое меньшее шесть раз вешали за твои бесчисленные злодеяния. Чего ты только не делал – бесчестил женщин и девушек, обкрадывал вдов и сирот, сражался на дуэлях и даже, говорят, победил самого Наполеона!

– Одного только Наполеона? Нет, amigo, подымай выше! Наполеона, его брата Жозефа и вдобавок тысячи отборных французских солдат – и все это я один!

– Я был подвергнут отлучению. – То были первые слова, произнесенные памфлетистом, как только мы уселись за стол в таверне и он единым духом осушил чашу вина.

– Когда в Мехико начался мор, я написал статью, в которой рекомендовал властям поддерживать чистоту на улицах, сжигать весь мусор, держать заболевших в карантине, хоронить умерших не в церковных оградах, а где-нибудь подальше от города, а монастыри и дома богатеев приспособить под лечебницы.

– Осуществление твоего плана стоило бы церкви ее погребальных доходов.

– И заставило бы богатеев вернуть народу часть украденного. Да уж, популярным у властей меня это не сделало. А ведь я опубликовал еще несколько блестящих памфлетов, все под псевдонимом Мексиканский Мыслитель. Кстати, как тебе псевдоним?

И снова прозвучало это слово – «мексиканский». Причем Лизарди относил его к себе как к величайшему уму Мексики, вне зависимости от происхождения, цвета кожи и чистоты крови.

– Звучит достойно такого выдающегося ученого, как ты. Он самодовольно и кивнул и продолжил:

– Я также выпустил памфлет, в котором назвал наше вице-королевское правление худшим в обеих Америках, ибо нигде больше нет таких взяточников и не творится столько беззаконий, как у нас. А вице-короля я так и вовсе заклеймил как проклятое чудовище, которое за все это в ответе.

Я перекрестился.

– Хосе, уж не сошел ли ты с ума? Удивляюсь: как это тебя до сих пор не повесили? Не сожгли на костре? Не утопили и не четвертовали?

– С тех пор как Наполеон вторгся в Испанию, – пояснил мой amigo, – власти слишком заняты защитой собственных промыслов и доходов. Кроме того, junta в Кадисе провозгласила свободу печати, хотя наш вице-король этого декрета, разумеется, не подтвердил. Ну и потом, они ведь считают меня сумасшедшим. Правда, время от времени все-таки арестовывают и держат взаперти, пока кто-нибудь из друзей не выкупит.

Мне показалось, что со времени нашей последней встречи сеньор Книжный Червь не изменился – он был все так же мертвенно-бледен, словно жил в пещере и носу не казал на солнце, да и неаккуратностью своей походил на lépero. Например, создавалось впечатление, будто плащ свой Лизарди, помимо его прямого назначения, также использовал днем вместо скатерти, а по ночам вместо одеяла. Несмотря на все его громкие заявления, я не сомневался: стоит только альгвазилам хорошенько поднажать – и он донесет на всех и каждого. При этом следует отдать Лизарди должное: он обладал своего рода смелостью, и немалой, однако то была смелость мысли, пера, а не меча, и она не мешала ему жертвовать другими ради спасения собственной шкуры.

Обретя свежего слушателя, Лизарди вовсю похвалялся своими язвительными памфлетами, в которых он ратовал за предоставление креолам равных прав с гачупинос, обвинял Испанию в том, что она беззастенчиво грабит колонии, не давая ничего взамен, и, сдирая с представителей низших классов по семь шкур, превращает их в воров, нищих, пьяниц и попрошаек.

Я терпеливо выслушивал всю эту похвальбу и диатрибы, надеясь задать Хосе вопрос о том, что более всего меня волновало. Наконец я улучил момент и поинтересовался, что ему известно об Изабелле. И получил ответ:

– Типичная светская дама, у которой слишком много платьев и драгоценностей и слишком мало мозгов. Ее муж, маркиз дель Мира, очень богат, хотя я слышал, что в последнее время у него возникли финансовые затруднения: он вложил средства в рудник, который затопило. Грунтовые воды – это сущее проклятие, согласен? Сколько состояний было смыто водой! Ну и как все женщины своего класса, в равной степени безнравственные и безмозглые, сеньора маркиза склонна к любовным похождениям. В последнее время судачат о ее романе с...

Тут Лизарди заметил выражение моего лица и осекся.

– Конечно, – пробормотал он, отводя взгляд, – все это лишь безосновательные слухи.

– А вот интересно, – спросил я, – что ты еще слышал обо мне, amigo? Кроме того, что я победил французского императора?

– О тебе? – Он обескураженно заморгал, а затем заявил: – Они тебя боятся!

– Кто они?

– Гачупинос. Сначала ты унизил их в Гуанахуато, а теперь еще и вернулся обратно, будучи единственным во всей колонии героем войны против Франции.

Лизарди покачал головой.

– Тут у нас ходили толки...

– О чем? Что меня убьют?

– Да. Люди судачили, будто Гарсиа, лучший дуэлянт Новой Испании, хотел послать тебе вызов, но вице-король запретил ему даже думать об этом.

– Неужели вице-король заступился за меня?

– Нет. Его нимало не огорчит, если Гарсиа убьет тебя, но вдруг ты сам прикончишь на дуэли противника? Это обернется против гачупинос в целом, став лишним доказательством того, что пеон способен превзойти испанца. Вице-король запретил посылать тебе вызов и даже попытался было воспрепятствовать распространению известий о твоих подвигах и их признании в Кадисе, но это ему оказалось не под силу. Слишком многие видели документ, да и новости разошлись слишком быстро, хотя, конечно, только среди образованной части населения. Ты скоро убедишься в том, что мало кто из представителей твоего класса слышал о подвигах Хуана де Завала. Нет, ходят, конечно, россказни о знаменитом bandido...

– И о его amigo, – вставил я.

Лизарди испуганно оглянулся.

– Я получил прощение за свои политические прегрешения, но вовсе не хочу напоминать властям о каких-либо других опрометчивых деяниях.

Он прочистил горло и продолжил:

– Ты должен понять, Хуан, что тебе не следует дразнить гачупинос. Самое лучшее для тебя сейчас – это забиться в какое-нибудь тихое местечко. Здесь тебе делать нечего, это их город, а не твой, да и в Гуанахуато возвращаться резона нет, вряд ли тебе там обрадуются. Может, имеет смысл податься в Долорес, в приход падре Идальго? Он известен своей снисходительностью к простонародью.

– Сеньор Мексиканский Мыслитель, меня всегда удивляла твоя способность разумно судить о мировых проблемах, но при этом, едва лишь речь зайдет о самых заурядных повседневных вопросах, молоть несусветную чушь, демонстрируя полнейшую глупость. Так вот, учти на будущее – вздумаешь еще раз назвать меня пеоном, простолюдином или кем-то подобным, я тебе яйца отрежу. А теперь расскажи мне, как нынче обстоят дела в Новой Испании, что думают ее жители, и все такое прочее.

– Вся колония просто бурлит неудовлетворенными политическими амбициями креолов, – с пафосом провозгласил сочинитель памфлетов. – Негодование против гачупинос особенно усилилось после французского вторжения в Испанию. Военные налоги выпили из колонии всю кровь. Junta даровала креолам политические права, но вице-король не дает ходу этому постановлению и вообще всячески ставит нам палки в колеса. Эти надутые гачупинос по-прежнему относятся к креолам как к невежественным и неразумным детям.

Лично я за свою жизнь столько всего натерпелся и от тех и от других, что сочувствовать Лизарди никак не мог. По моему разумению, креолы вполне заслужили подобное к себе отношение, ибо права есть только у тех, кто способен их отстоять.

И еще меня возмущало, что все призывы сеньора Книжного Червя к свободе, равенству и братству, как обычно, касались только креолов.

72

Поскольку владельцы городских трактиров использовали их в первую очередь как питейные заведения и дома свиданий, а вовсе не как гостиницы, я рассудил, что настоящему кабальеро не к лицу останавливаться в таком месте. Пришлось привлечь Лизарди, ориентировавшегося в Мехико куда лучше меня, к поискам подходящего жилья.

Я знал, что пеон, даже если у него достаточно средств, неизбежно столкнется с трудностями, желая поселиться в респектабельном районе, а потому, приглядев подходящий дом, предложил Лизарди, за вознаграждение, снять особняк на свое имя. Как только Хосе понял, что мое пребывание в столице приносит ему сплошную выгоду, все его возражения разом смолкли. Подыскав себе дом, я также отправил гонца в ту местность, где в свое время отпустил Урагана, пообещав щедро наградить его, если он сумеет разыскать жеребца. Найти его не составило труда, ибо лошадей такой стати в тех краях почти не было, и очень скоро я выкупил своего скакуна обратно.

Человек, временно ставший хозяином Урагана, опасался на нем ездить и держал его при табуне в качестве племенного жеребца, так что теперь моему коню пришлось не только смириться с утратой своего гарема, но и заново привыкать возить наездника на спине. Поначалу Ураган предпринимал отчаянные попытки сбросить меня, но угомонился, когда я купил ему для компании и утех кобылу.

Ни одна уважаемая персона в столице не обходилась без выезда с упряжкой прекрасных, иногда в шестнадцать пядей высотой, мулов, однако я, хорошенько все обдумав, решил, что карета годится для женщин или купцов, но никак не для кабальеро. Мне же больше пристало разъезжать по столице верхом на Урагане.

Дом, который я снял на имя Лизарди, был невелик: всего в два этажа, и это при том, что почти все особняки в Мехико были не меньше чем трехэтажными. Однако мне, одинокому бездельнику, много места и не требовалось. В больших домах, как правило, селились люди семейные; там предусматривались многочисленные спальни, детские, помещения для прислуги и кладовые для припасов, а нижние этажи нередко отводились, в зависимости от того, чем занимался хозяин, под мастерскую, лавку или контору.

Дом, где я поселился, окружала высокая каменная стена, за которой находились мощеный внутренний двор с конюшней, пышным садиком и каскадным фонтаном. К главному зданию примыкало несколько веранд. Устроившись, я вылез на крышу с фляжкой бренди и серебряной коробкой сигар и разлегся на спине, вслушиваясь в ночь. С одной стороны до меня доносились гармоничные созвучия органа, с другой – пение хора монахов, затянувших «Te Deum». По указу вице-короля, если дом не пустовал, над входной дверью обязательно зажигалась лампада, гасить которую разрешалось лишь за час до рассвета. Власти считали, что подобное освещение способствует уменьшению преступности, но лично я, человек, знакомый с уголовным миром не понаслышке, полагал, что мера сия, напротив, лишь позволяла bandidos без труда узнать, дома ли хозяева.

Я слышал шаги ночного сторожа. Когда темнело, такие служители, именуемые serenos, выставлялись через каждые несколько сотен шагов. Вооружены они были одними дубинками, и их главной задачей являлось, заметив воров, поднимать крик, чтобы предупреждать население. На самом деле эти сторожа в большинстве своем прикармливались домовладельцами и проводили ночи на том или ином крыльце, потягивая хозяйское пульке.

Ночью веял приятный прохладный ветерок. Как и в Гуанахуато, климат в столице не отличался резкой сменой сезонов, и здесь вместо студеной зимы, которая наступает после знойного лета, царила вечная весна. Настоящая идиллия, однако мое бедное сердце покоя не ведало. Ведь я так и не обрел еще свою возлюбленную Изабеллу.

Окажись здесь сейчас покойный Бруто, он наверняка посчитал бы меня еще большим дураком, чем я когда-то был в Гуанахуато.

«Разве она не замужем за знатным испанцем?» – наверняка с усмешкой спросил бы он.

Да, все это так. Но я не представлял себе будущего без Изабеллы. Я был словно одержимый: без конца мечтал, как мы сбежим в Гавану и начнем там новую жизнь. У меня было достаточно средств, чтобы обеспечить вполне безбедное существование, хотя и не столь роскошное, к какому она привыкла. Поскольку мне было бы затруднительно доказать право собственности на драгоценности из портфеля генерала Юбера, я задешево продал их в Кадисе, однако все равно сумму выручил немалую.

Ну что же, теперь, когда я вернул себе Урагана, не стыдно показаться на Пасео-де-Букарели и встретиться там со своей возлюбленной.

У Лизарди я разузнал побольше о муже Изабеллы. Он родился в Испании, но, разорившись, отправился в Новый Свет, где его титул стоил больше, чем серебряный рудник. Здесь маркиз нашел себе богатую жену, а овдовев, стал наследником большого состояния. Будучи вдвое старше Изабеллы, он был чванлив, невежествен, узок в плечах, но широк в талии и ничего не смыслил в денежных делах. Короче говоря, типичный гачупино.

Но в любом случае этот человек был законным мужем Изабеллы и мог предложить ей больше, чем Хуан де Завала. Я понятия не имел, как мне заполучить обратно свою любимую, разве что перерезать маркизу горло (причем такую возможность я рассматривал вполне серьезно), однако был полон решимости добиться своего или погибнуть.

Как известно, сеньора Фортуна – большая шутница. Ну кто бы мог подумать, что она уготовила мне если не смерть за прекрасную Изабеллу, то кое-что весьма к этому близкое.

73

Проезжая по улице близ главной площади, я краем глаза заметил вдали силуэт одетой в темное женщины, и мне вдруг вспомнился Гуанахуато: как похожая фигурка женщины, приславшей мне сапоги, поспешно удалилась тогда и скрылась за углом.

Изабелла!

Я погнал Урагана вдогонку. Услышав топот копыт, женщина оглянулась, и я увидел...

– Ракель!

– Хуан!

Некоторое время мы изумленно таращились друг на друга, и лишь потом я вспомнил о правилах приличия и спешился.

– Не могу поверить, что это ты! – вырвалось у меня. – А я думал...

– Да?

Я ухмыльнулся.

– Неважно. Что ты делаешь в столице?

– Я здесь живу.

Я тут же принялся искать глазами обручальное кольцо.

– Я не замужем.

Меня бросило в краску из-за того, давнишнего греха.

Ракель доброжелательно улыбнулась.

– Пойдем перекусим вместе. Мне будет любопытно тебя послушать, Хуан, ведь о твоих похождениях судачат даже больше, чем о войнах в Европе.

Она привела меня к себе, в скромное жилище, выходившее окнами на Аламеду. Ракель жила одна, а с хозяйством управлялась с помощью единственной приходящей служанки-индианки. В Бахио у нее остались родительский дом и друзья, так что она бывала там каждый год.

– Одинокая жизнь мне подходит, – сказала моя собеседница, наливая кофе мне и шоколад себе.

И то сказать, томиться одиночеством ей не приходилось, ибо она учила девочек музыке и поэзии.

– Я также даю своим ученицам и некоторое представление об окружающем их мире, – добавила со смехом Ракель. – Но лишь некоторое, такое, чтобы родители считали, будто я просто готовлю их к замужеству. Кроме того, я всегда очень осторожна в своих высказываниях насчет политики, ибо мне вовсе не хочется, чтобы альгвазилы вице-короля арестовали меня как подстрекательницу и возмутительницу спокойствия. Воздерживаюсь я и от критики в адрес церкви и церковников, этих душителей свободной мысли. До сих пор не могу забыть, как однажды ночью служители инквизиции постучались в нашу дверь.

Мы вспоминали Гуанахуато и беседовали о путешествиях, совершенных мною после того, как я покинул город. Разумеется, я основательно приукрасил историю о том, как покинул колонию разбойником, а вернулся в нее героем. Ну а вопрос о том, как я бросил Ракель, едва лишь у ее семьи возникли затруднения, вообще не поднимался. Поймите меня правильно, я никогда не гордился этим своим поступком, но, откровенно говоря, после всех имевших место событий считал, что для Ракель все обернулось даже к лучшему. Действительно, большая радость выйди замуж за гачупино и потом вдруг узнать, что на самом деле твой супруг – пеон и сын ацтекской шлюхи?

Постепенно разговор у нас зашел об общих знакомых и коснулся Лизарди, которого, как оказалось, знала и Ракель.

– Мы с ним состоим в одном литературном кружке, – пояснила она, охарактеризовав его как человека одаренного, но ненадежного. – Лизарди придерживается весьма прогрессивных взглядов и убедительно их отстаивает, однако, по общему мнению, труслив, и мы остерегаемся говорить при нем открыто: ведь стоит только людям вице-короля на него поднажать, и он наверняка выдаст нас всех с потрохами.

Несколько месяцев назад альгвазилы сыграли с ним злую шутку, – продолжала моя собеседница. – Посадили беднягу в камеру, предназначавшуюся для тех, кого утром отправят на казнь. А один из тюремщиков переоделся священником и явился в узилище, якобы чтобы выслушать исповедь. Говорят, Лизарди предложил назвать поименно всех знакомых ему людей, когда-либо отзывавшихся дурно о вице-короле, если только это спасет его от виселицы.

Я расхохотался.

– Над чем ты смеешься? – спросила Ракель.

– Над собой. Точнее, над собственной тупостью. Я ведь был в Долоресе, когда туда нагрянули люди вице-короля. Так вот, оказывается, в чем дело: это Лизарди меня предал.

– Ты ошибаешься, Хуан. Альгвазилы действительно арестовали его по дороге в Мехико, после того как он оставил тебя в Долоресе, но нет, тебя Лизарди не предавал. Вместо этого он донес на падре Идальго, рассказав властям о его незаконной деятельности. Конечно, они об этом и раньше знали, но до поры до времени закрывали глаза. А затем начали действовать, поняв, что эта история начинает приобретать известность – того и гляди Лизарди распишет ее в своих памфлетах.

– Жалкий пес... И это после того, как падре принимал нас с таким радушием!

Ракель пожала плечами.

– Падре уже давно простил его. У отца Идальго великое сердце, полное бескорыстной любви ко всем людям.

Я хотел было спросить, знает ли Ракель Идальго лично, но тут припомнил, что падре сидел в ее коляске, когда я ударил посмевшего прикоснуться к моей лошади lépero.

Она опустила глаза, уставившись на мои сапоги.

– Знаю, – вздохнул я, – сапоги у меня, прямо скажем, не ахти какие: латаные-перелатаные, их уже толком починить невозможно, но мне они особенно дороги. Только представь, Изабелла прислала их мне, когда я был узником в Гуанахуато.

Некоторое время девушка молча, с застывшей на губах улыбкой смотрела на меня, а затем проговорила:

– Я понимаю твои чувства. У моего отца имелась такая же пара, и она тоже была мне дорога.

Я поделился с Ракель своим планом – встретиться с Изабеллой, поблагодарить ее за сапоги и прямо спросить, любит ли она меня по-прежнему.

Провожая меня до ворот, Ракель отпустила замечание, которое меня озадачило – признаться, я так до конца и не понял, что она имела в виду.

– Ты сильно изменился, Хуан де Завала. Ты больше не тот кабальеро, который разбирался в лошадях лучше, чем в людях. Ты много путешествовал, многое повидал и немало в этой жизни понял. – Она выдержала паузу и, взглянув мне прямо в глаза, добавила: – Ты стал проницательным по отношению к кому угодно, только не к самому себе.

74

Я снова был кабальеро.

Лизарди по моей просьбе и, разумеется, за плату выяснил, когда карета Изабеллы выезжает на променад, а сам я с величайшей тщательностью подготовился к предстоящему свиданию, приобретя самый дорогой и изысканный костюм кабальеро, какой только смог найти.

Стоя в спальне перед зеркалом, я старательно зачесал волосы гребнем назад, разделил их пополам пробором и стянул крученым серебряным шнуром. Подбородок и верхняя губа у меня были гладко выбриты, благо усы я никогда не жаловал, однако в угоду моде отпустил доходившие до середины щек широкие бакенбарды.

Я выбрал белую рубашку из тончайшего льна с серебряной строчкой и черную шляпу с поднимавшейся над головой на четыре дюйма плоской тульей, которую охватывал не серебряный галун, а усыпанная жемчужинами кожаная лента. Под шляпу, залихватски заломленную на затылок, я повязал черный платок. Куртка из оленьей кожи и брюки были выдержаны в черно-белой гамме, как и все остальное. Отделку я позволил себе лишь самую незначительную – тончайшую серебряную нить. Даже жилет на мне был из серебристого шелка, на фоне которого вставки из серебряной парчи были почти незаметны.

Я намеренно предпочел в одежде простые цвета, совсем не такие, что носили щеголи да и я сам в бытность свою кабальеро из Бахио. Черное с серебром, вот что подходило мне сейчас. Яркие расцветки были не для меня.

Лизарди, узрев результат моих стараний, неодобрительно покачал головой.

– Ты больше смахиваешь на убийцу, чем на кабальеро.

– Вот и хорошо, – отозвался я.

* * *

Я выехал на paseo с весьма горделивым видом, однако на душе у меня было очень тревожно. А ну как все мои усилия окажутся напрасными? Ракель была безупречно вежлива, но я нутром чуял, насколько неодобрительно относится она к моей затее.

Лизарди высказался более прямолинейно:

– Да ты спятил, amigo. Зачем ты сдался маркизе?

Заметив карету Изабеллы, я приблизился к ней будто бы случайно, внешне сохраняя невозмутимое спокойствие, хотя на самом деле мое сердце бешено колотилось. Карета остановилась; Изабелла и женщина, сидевшая напротив нее, заговорили с дамами из другого экипажа. Когда я направил коня прямо к окну ее кареты, все взоры обратились ко мне.

Я приветствовал ее, прикоснувшись пальцами к полям шляпы:

– Сеньора маркиза!

Изабелла обмахнулась веером, после чего воззрилась на меня с таким видом, словно видела впервые в жизни.

– Когда и где я имела честь встречаться с вами, сеньор?

– Я ваш поклонник, очень и очень давний. Мне пришлось дважды пересечь океан, чтобы снова увидеть предмет своей страсти.

Она рассмеялась.

– О да. Припоминаю, кажется, мы встречались на paseo в Гуанахуато. Во всяком случае, этот конь мне определенно знаком.

Изабелла немного помолчала и продолжила:

– Я слышала, что какой-то пеон из этого города и впрямь прославился, воюя против французов. Мой муж, маркиз, – великий патриот Испании. – Сделав это заявление, Изабелла перешла на «ты». – Если ты и есть тот самый простолюдин, который внес вклад в наше общее дело, мой супруг, возможно, возьмет тебя vaquero на одну из своих гасиенд.

Меня бросило в жар.

– Эти сапоги, – сказал я, указывая на них, – не только пересекли океан. Они топтали джунгли, переправлялись через полные крокодилов реки, бывали на полях войны. Я сохранил их как воспоминание о женщине, поддержавшей меня в час величайшей нужды.

Изабелла рассмеялась тем удивительным, похожим на звон серебряных колокольчиков смехом, который пленил меня, как только я его впервые услышал, и с тех пор не переставал звучать в моем сердце.

– Я слышала, ты вернулся богатым, как Крез, но это, должно быть, пустые сплетни, раз ты не в состоянии позволить себе новые сапоги. Может быть, я уговорю мужа купить тебе пару, если ты наймешься к нему служить. А то на эти твои просто смотреть страшно.

Она приказала кучеру трогать, и я остался с разинутым ртом, глядя вслед уезжавшему экипажу.

Какой же я все-таки дурак!

Ну не глупостью ли с моей стороны было приблизиться к Изабелле публично, подъехать на глазах у ее друзей? И что еще оставалось делать бедной женщине, кроме как притвориться, будто я ничего для нее не значу? В конце концов, она замужняя дама и не может допустить даже намека на скандал.

Я пытался внушить себе, что сам во всем виноват, однако это не могло смягчить чувства горечи и унижения.

Пеон. Это слово ранило мое сердце, как острый нож.

Тут позади послышалось конское ржание: я повернулся в седле и оказался лицом к лицу с тремя молодыми всадниками.

– Lépero, как его ни обряди, все равно останется подлым отребьем, – презрительно процедил тот, который находился посередине. – Отродью шлюх не позволено разъезжать по paseo. Если появишься здесь снова, отведаешь наших кнутов. А посмеешь снова заговорить с белой женщиной, мы тебя убьем.

Во мне вскипела жгучая, неудержимая ярость, и я, пришпорив Урагана, понесся прямо на троих всадников. Они бросились в разные стороны, но я успел схватить одного из своих обидчиков за горло и выдернуть из седла. Я хотел швырнуть его на землю, но он зацепился колесиком левой шпоры за подвешенный к седлу latigo, кнут, а его лошадь помчалась по улице галопом, волоча хозяина за собой. Не теряя времени, я развернул Урагана навстречу другому противнику, имевшему глупость напасть на меня с клинком наголо. Хотя боевой сабли у меня с собой не было, однако шпажонка этого щеголя нимало меня не устрашила, и я направил своего жеребца прямо ему навстречу, перепугав его лошадь, бывшую на добрых полголовы ниже моего скакуна. Кобыла рванулась прочь, я же, пока кабальеро пытался с ней совладать, схватил свой привешенный к седлу за темляк кнут, взмахнул им, захлестнув франту горло, и мигом снова набросил темляк на луку седла.

Ловить и вязать бычков нам с Ураганом было не привыкать, он это дело знал хорошо. Конь резко остановился, упершись задними ногами, и кабальеро, в ужасе схватившись за горло, вылетел из седла и грохнулся на дорогу, словно рухнувший мост. Я проволок этого шута пару дюжин ярдов и только тогда снял с него петлю, оставив ублюдка с багровой физиономией и выпученными глазами.

Затем я развернул Урагана и двинулся на третьего надутого франта. Кабальеро мигом поджал хвост и пустился наутек, совершив тем самым ошибку, ибо не только выставил себя перед всеми трусом (слух о его позоре спустя час облетел весь город, и пятно осталось на его репутации до конца дней), но и, повернув лошадь задом ко мне, поставил оба зада, и ее и свой, в весьма уязвимое положение. Нагнав мерзавца, я ухватился за лошадиный и, одновременно с рывком, дал Урагану шпоры. С помощью такого приема, позаимствованного у vaqueros, я у себя на гасиенде в Бахио валил с ног быков. Ну а сейчас лошадь грохнулась вместе с всадником, припечатав его к земле. Оставив троих кабальеро побежденными, униженными и чуть ли не воющими от мучительной боли, я поехал прочь с paseo, провожаемый взглядами пары дюжин всадников, чистокровных испанцев. Все они таращились на меня, но окликнуть и остановить не посмел ни один.

Когда я проезжал мимо кареты Изабеллы, моя возлюбленная смотрела на меня округлившимися от изумления глазами. Я отсалютовал ей еще раз.

Позже Лизарди встретился со мной в гостинице: мы подкрепились, выпили вина, и он рассказал, что говорят в городе о сегодняшнем происшествии на paseo. Задержался Хосе ненадолго и, как только насытился, отбыл под предлогом назначенной встречи, но на прощание предостерег:

– Не пройдет и недели, Хуан, как тебя убьют.

75

Ракель знала, что в центре внимания сегодняшнего собрания их литературного кружка будет скандал, устроенный Хуаном де Завала на paseo.

Кружок их именовался Литературным обществом сестры Хуаны. Спору нет, все его члены были завзятыми книгочеями и книги на своих встречах действительно обсуждали, но еще более горячие дискуссии развертывались по политическим и общественным вопросам, причем преимущественно по таким, которые входили в запретный список вице-короля и кардинала. Все члены общества были политическими единомышленниками, впитавшими дух Просвещения и находившимися под огромным влиянием великих революций во Франции и Северной Америке.

Некоторые клубы носили имена святых, но Ракель и ее близкая подруга Леона Викарио считали, что было бы лицемерием назвать в честь святого кружок, одной из главных задач которого будет обсуждение – и осуждение! – церковных гонений на свободную мысль. Так что в конце концов выбрали имя великой поэтессы, метиски по крови. Андрес Квинтана Роо, молодой юрист, не на шутку увлеченный Леоной (причем ему нравились в девушке не только красота и женственность, но и острый ум), считал подобное название насмешкой над церковью.

– Именно из-за нападок церковников сестра Хуана вынуждена была кровью написать отречение от интеллектуальной жизни, – заметил он.

Сегодня на заседании присутствовали одиннадцать членов сообщества, включая самопровозглашенного Мексиканского Мыслителя. Как рассказывала Хуану Ракель, на таких собраниях по большей части обсуждались общие политические проблемы, причем тон задавал Лизарди. Но в тот вечер разговор шел больше о конкретной личности.

– Сегодня во всех домах столицы только и толкуют, что о Хуане де Завала, – сказал Андрес Квинтана Роо.

Никто из присутствующих не знал, что Ракель была когда-то обручена с этим человеком, даже Лизарди. Хуан предупредил девушку, что не говорил памфлетисту об их знакомстве.

– Гачупинос просто вне себя, – отозвалась Леона. – Junta в Кадисе признала за колонией право на полноценное политическое представительство, но вице-король и его прихвостни намеренно проигнорировали декрет, не желая, чтобы уроженцы колонии сравнялись с ними в правах. И в такой ситуации появление этого авантюриста Хуана де Завала лишь добавило масла в огонь. Мало того что пеон стал героем Испании, так он еще и унизил трех кабальеро, набросившихся на него на paseo. Уж поверьте мне, гачупинос не позволят – они просто не могут этого допустить, – чтобы подобная дерзость осталась безнаказанной.

– Гачупинос боятся, что пример Хуана де Завала, потребовавшего равенства и места за их столом, может воодушевить и взбудоражить пеонов по всей колонии, – сказал Лизарди.

– Он нанес оскорбление четверым кабальеро, – продолжала Леона. – Помимо унижения тех троих на променаде он приблизился к жене маркиза дель Мира, что для ее супруга особенно возмутительно, поскольку всем известно, что Изабелла поощряла ухаживания Хуана, когда они оба жили в Гуанахуато. Будь Завала испанцем, это стало бы поводом для дуэли.

– Я слышал, что у маркиза серьезные финансовые затруднения, причем не только из-за неудачных вложений, но и по причине расточительства его супруги, – промолвил Лизарди. – Эта женщина не знает удержу ни в расходах, ни в любовных похождениях. До меня доходили слухи, что нынче у нее в любовниках состоит некий Агустин де Итурбиде, молодой офицер из провинции.

– Итурбиде испанец, – заметила Леона, – так что маркиз может посмотреть на это сквозь пальцы. Однако он не в силах снести публичное оскорбление со стороны пеона. С другой стороны, и вызвать его на дуэль он тоже не может: для испанского дворянина поединок с пеоном недопустим.

– Тем паче что дель Мира потерпел бы поражение, – вставил Квинтана Роо, – как и всякий другой, вздумавший драться с этим человеком. Говорят, ни на шпагах, ни на пистолетах ему нет равных.

– Но маркиз да и другие кабальеро, которых оскорбил Завала, непременно должны что-то сделать для защиты своей чести. Они не оставят это без отмщения, – не успокаивалась Леона.

Ракель знала, что так же думали все присутствующие, а возможно, и все испанцы в городе, и это разрывало ей сердце. Ведь хотя Хуан и выставил себя дураком из-за другой женщины, ее чувства к нему остались неизменными.

– Завала дорого заплатит за это, – заключила Леона, – и не на дуэльной площадке.

– Его убьют, – заявил Лизарди.

– Вы имеете в виду подлое убийство из засады, – сказала Ракель, после чего встала и покинула дом.

76

Умберто, маркиз дель Мира, вошел в спальню своей жены и встал позади супруги, как раз когда горничная заканчивала ее одевать. Сегодня на Изабелле было надето платье из серебристого шелка, искусно расшитое крученой золотой нитью и щедро увешанное драгоценностями. Пока служанка прилаживала на голову маркизе черную мантилью, та любовалась в зеркале роскошной гривой своих ниспадавших до талии золотых волос. Молодая женщина осталась довольна своим отражением. Светлые волосы сейчас были в моде, а она выписала из Милана особый, изготовленный алхимиками эликсир, способный придать золотым локонам ослепительный блеск.

Брак пошел Изабелле только на пользу. Если в девичестве она восхищала всех своей воздушной стройностью, то, выйдя замуж, набрала добрых десять фунтов, однако раздалась при этом только в нужных местах, сделавшись еще более неотразимой и соблазнительной. И сейчас, глядя на свою молодую жену, Умберто испытывал приятное чувство собственника: точно так же можно гордиться красивым особняком или конюшней с породистыми лошадьми. Супруг искренне считал Изабеллу красивейшей женщиной в колонии, подходящей женой не только для родовитого испанского гранда, но даже для самого короля.

Умберто происходил из знатной семьи, впавшей, однако, еще до его рождения в немилость при дворе, а потому юношей был вынужден отправиться в колонии, чтобы восполнить пошатнувшееся фамильное состояние и добыть средства, позволяющие вернуть старинному аристократическому имени былой блеск. И добился своего весьма заурядным и распространенным способом: в двадцать два года женился на богатой вдове, которая была ровно вдвое его старше. Умберто не повезло: супруга благополучно прожила в новом браке четверть столетия, так что полновластным владельцем огромного капитала, нажитого ее первым мужем, гачупино, помогавшим вице-королю в спекуляциях и махинациях с зерном, маркиз стал только к сорока семи годам.

Главным правилом Умберто было: что бы ни случилось, следует всегда и во всем – и в одежде, и в разговоре, и в манере держаться, и в образе жизни – оставаться настоящим аристократом. Испытывая высокомерное презрение к торговле и не имея к тому же ни малейшего представления о том, как делаются деньги, он мудро предоставил заниматься делами своей первой супруге. Под приглядом этой женщины они шли неплохо, но после ее смерти, и особенно после того как маркиз вступил в новый брак с очаровательной Изабеллой, заметно пошатнулись. Неудачные капиталовложения, вкупе с собственными проигрышами и расточительностью молодой супруги, привели к сокращению доходов и самого состояния, но Умберто, разумеется, не обсуждал эти вопросы с Изабеллой, ибо настоящему аристократу не пристало говорить с женой о столь низменных материях. Тем паче что новоиспеченная маркиза все равно понимала в делах еще меньше, чем он.

– Ты восхитительна, дорогая, – сказал супруг Изабелле. – И дело не в наряде. Ты осталась бы красивейшей женщиной в колонии даже в лохмотьях.

– Ты так добр, Умберто. А что, ювелир уже прислал мне то ожерелье? Я хотела бы надеть его завтра вечером.

При упоминании о драгоценностях маркиз поморщился: опять Изабелла вводит его в расходы. Но вслух сказал лишь:

– Его доставят mañana, завтра.

Умберто жестом велел служанке удалиться и, когда та ушла, напыжившись, заявил:

– Мне жаль, что подобный hombre дерзает просить тебя о встрече. Я, конечно же, разделался бы с ним на поле чести, всадив наглецу в грудь пулю, но ты ведь знаешь, вице-король запретил испанцам марать руки нечистой кровью.

Изабелла вздохнула.

– Все это так странно. Сначала Хуан был блестящим кабальеро, а потом вдруг сделался пеоном. Ну что ж, на все воля Божья... Скажи, дорогой, а у тебя есть на примете ювелир, который мог бы сделать алмазные сережки под стать этому моему ожерелью?

77

Великий день наконец настал. Подкупленная служанка передала сеньоре маркизе записку, и Изабелла ответила, согласившись на свидание. Бумага сохранила запах ее розовых духов, всколыхнувший воспоминания о славных днях в Гуанахуато... о роскошной карете и мелодичном смехе... и о том Хуане де Завала, знатном кабальеро, горделивом принце paseo.

Бруто, чтоб тебе вечно гнить в аду, и пусть молот Сатаны раз за разом плющит тебе яйца!

Впрочем, нет, и на смертном одре я буду молиться о том, чтобы мне самому хоть на несколько минут позволили заняться этим старым подлецом.

Место для встречи Изабелла выбрала за городом, на склоне холма Чапультепек, в нескольких часах езды от центра столицы. Название Чапультепек означало на варварском языке ацтеков «Холм Кузнечиков». Оттуда, с высоты в пару сотен футов, открывался удивительный вид на Мехико: город был как на ладони со всеми его дамбами и каналами, соборами и бесчисленными церквями, роскошными особняками и домами поменьше, семинариями, мужскими и женскими обителями и двумя огромными, тянувшимися через равнину, акведуками.

Некогда на холме стоял языческий ацтекский храм, а ныне его место занимал летний дворец вице-короля, хотя все знали, что на самом деле это крепость, возведенная для того, чтобы правителю колонии было где укрыться, если политический климат сделается слишком «жарким».

Направляясь к месту свидания, я размышлял о муже Изабеллы. Побывав в Испании, я проникся глубоким уважением к ее культуре и вообще всему тому, что она дала колонии. Но мое уважение относилось к народу, а не к правителям или родовой аристократии. С этими последними у меня были особые счеты. Сначала гачупинос в колонии ни за что ни про что превратили меня в отверженного, а затем, уже очутившись в Испании, я насмотрелся на вероломное и трусливое поведение местной знати, озабоченной исключительно сохранением своих богатств, в то время как простые люди отважно и бескорыстно, чуть ли не голыми руками, сражались с захватчиками не на жизнь, а на смерть. Словом, я полностью избавился от какого-либо почтения к высшим классам общества. Так вот, что касается мужа Изабеллы... Из разговоров в гостинице и на улицах я уяснил, что маркиз являлся типичным образчиком знатного испанца, полного тщеславия и претенциозного высокомерия. Мне ли было не знать таких людей, ведь в бытность свою гачупино я вращался с ними в одном кругу. Рассказы о чванливости дель Мира напомнили мне историю о двух гачупинос, чьи экипажи встретились на узкой, не позволявшей проехать им одновременно, аллее, где оба и застряли, поскольку каждый требовал, чтобы другой свернул в сторону и дал ему дорогу. Друзья приносили им еду, доставили даже одеяла и подушки, а два этих испанских петуха терпеливо ждали в своих колясках, норовя пересидеть один другого. По прошествии пары дней эта история приобрела широкую известность, и праздные зеваки стали стекаться толпами, чтобы поглазеть на знатных упрямцев. Наконец, после того как эта бессмыслица продолжалась пять дней, в дело вмешался лично вице-король. Он приказал им развернуться и разъехаться в разные стороны, одновременно и с равной скоростью.

А теперь скажите, ну разве так ведут себя настоящие мужчины? Да если бы кто-нибудь посмел не уступить мне в бытность мою гачупино дорогу, я бы мигом вызвал наглеца на дуэль.

* * *

Изабелла избрала местом нашего свидания небольшой каменный дом, где прежде жила семья садовника, смотрителя парка. Парк был разбит бывшим вице-королем, которого впоследствии отозвали в Испанию, поскольку он самым возмутительным образом вознамерился превратить колонии в свое собственное ленное владение. С тех пор и парк, и домик смотрителя оказались заброшенными. Я знал это наверняка, поскольку предусмотрительно побывал тут заранее, дабы убедиться, что знаю дорогу. Свидание с любимой должно было состояться на закате, и я никак не мог позволить себе опоздать. Меня обрадовало, что Изабелла назначила встречу рядом с заброшенным домом, это сулило мне надежду: наверняка там найдется и постель.

Добравшись до утоптанной дороги, что шла через парк, я увидел возле дома ее экипаж и в нетерпении погнал Урагана галопом.

Когда я подъехал к бывшему дому садовника, Изабелла как раз выходила из рощи. Я спешился и привязал Урагана к коновязи, однако навстречу своей возлюбленной не бросился. Мне вдруг стало страшно: а вдруг Изабелла меня отвергнет?

Она подошла сама, и мы встретились напротив коновязи. Вид у нее был какой-то странный, словно бы растерянный.

– А ты нынче рано, Хуан.

От ее мелодичного смеха у меня бешено заколотилось сердце.

– И ты стал еще больше похож на мятежника и bandido, чем раньше.

– Помнится, прежде ты говорила, что я напоминаю тебе lépero.

– Ну не без того, конечно...

Она изящно обмахнулась веером.

– В любом случае, ты стал еще мужественнее. Ты всегда отличался грубоватой привлекательностью, но сейчас выглядишь так, словно выкован из стали. Ничего удивительного в том, что франты на paseo тебя пугаются.

– Изабелла, любовь моя... Я никогда не прекращал думать о тебе.

Она медленно двинулась назад к экипажу, возле которого ее дожидался кучер. Меня это совсем не устраивало, я не хотел, чтобы она находилась у него на виду – и под его приглядом.

– Может, прогуляемся? Или заглянем в дом?

– Нет. Я не могу задерживаться надолго.

Когда Изабелла подалась к двери кареты, я удержал ее за руку и сказал: «Смотри», – кивнув на свои ноги.

Она снова обмахнулась веером, непонимающе округлив глаза.

– Смотреть куда?

– На мои сапоги.

– На твои сапоги? – Изабелла пожала плечами. – У тебя просто какая-то навязчивая идея! Дались тебе эти старые сапоги! Разве ты не можешь купить новую пару? Я слышала, у тебя завелось приличное состояние. Но ты, наверное, даже и о подарке мне не позаботился?

Какой же я идиот! Ну что мне стоило принести Изабелле подарок? А ведь следовало бы осыпать ее драгоценностями.

– Прости меня, милая, я об этом не подумал. Но посмотри, ты узнаешь сапоги?

– С какой стати мне их узнавать?

– Ну как же, это ведь те самые, которые ты послала мне еще в Гуанахуато, когда я был в тюрьме.

Она расхохоталась, и на сей раз вместо волшебной музыки в ее смехе звучало неприкрытое презрение.

– Да ты никак рехнулся, Хуан! Зачем бы я стала посылать тебе сапоги?

– Но... я... я подумал...

Язык мой вдруг стал заплетаться. Что-то не складывалось у нас с Изабеллой свидание. Я мечтал о нем тысячу ночей, но сейчас чувствовал себя так, словно угодил в зыбучий песок.

Тем временем она забралась в карету и захлопнула за собой дверцу. Я воззрился на нее в ошеломлении.

– Изабелла! Ты не можешь вот так взять и уехать. Мы ведь просто...

– Слишком поздно для никчемных разговоров, – равнодушно обронила она, глядя на меня пустыми глазами.

Экипаж качнулся: кучер вскочил на козлы и взялся за кнут, причем взгляд его был устремлен куда-то мимо меня. Потом он как следует огрел мулов кнутом, и они рванули с места, что твои скакуны. Бросив наконец через плечо взгляд туда, куда смотрел кучер, я понял, что прямо на меня скачут пятеро всадников с обнаженными клинками. Я был безоружен, если не считать ножа за голенищем: моя шпага осталась притороченной к седлу Урагана.

Я помчался к своему коню, хотя шансов опередить верховых было немного. Когда первый из них почти настиг меня, я резко развернулся и заорал, размахивая руками, в одной из которых был зажат нож. Лошадь незнакомца испугалась, шарахнулась назад, остальные налетели на нее и сбились в кучу. Вздумай кто-то пугнуть так Урагана, мой конь втоптал бы его в землю, но эти лошадки для променада не были боевыми скакунами.

Едва я успел сбросить поводья Урагана с коновязи, как на меня, размахивая клинком, налетел верховой, и мне, дабы спастись, пришлось нырнуть под лошадиное брюхо. Ураган всполошился, развернулся и лягнул неприятельского коня. Но теперь все пятеро моих врагов соединились.

Окруженный пятью мельтешащими лошадьми и всадниками, неистово размахивавшими клинками, Ураган пребывал не в лучшем расположении духа и, будучи на полголовы выше лошадок этих павлинов, принялся безжалостно молотить их копытами, да еще и кусаться, так что я сам, повиснув на узде, опасался за свою жизнь. Хотя я выронил шпагу, которую ухитрился достать из ножен, но зато, схватившись за луку, сумел-таки вспрыгнуть в седло, после чего галопом направил Урагана в ближайшую рощу.

Один из всадников подскочил ко мне и, свесившись с седла, полоснул клинком. Поскольку все это время я продолжал каким-то чудом держать нож, мне удалось отвести рубящий удар, который пришелся по ноге. Из раны мигом хлынула кровь. Противник галопом пролетел мимо и стал разворачивать скакуна, чтобы атаковать.

Внезапно на меня ринулся еще один, появившийся неизвестно откуда всадник, и мне пришлось, резко натянув узду, свернуть на Урагане за дерево, тогда как мой преследователь по инерции влетел на всем скаку в густые заросли. Держась за луку седла, я соскочил с коня и подхватил с земли толстый, крепкий сук. Увидев это, всадник, чей конь запутался в кустах, выхватил шпагу.

Моя дубинка просвистела мимо его головы, однако ему пришлось уклониться, и это дало мне крохотное преимущество, буквально долю мгновения, необходимую на то, чтобы подскочить к противнику, схватить его и выдернуть из седла.

Он сильно ударился о землю, а я упал сверху, заехав коленом ему под дых. А затем прикончил врага его же клинком, после чего схватил оружие в зубы и вскочил на Урагана. Клинок был так себе – не боевая сабля или палаш, а парадная шпажонка, какие светские щеголи таскают с собой для красоты, – но в моей искусной руке и такое оружие было опасным, я запросто мог бы обезглавить им поросенка.

И похоже, сейчас мне понадобится все мое мастерство, ибо на меня мчались сразу двое всадников, хотя им обоим изрядно мешали заросли кустарников и деревьев. Один из преследователей наставил на меня пистолет. Дуло смотрело на меня, как разверстая могила, но хотя оттуда полыхнуло пламенем смерти, хорошо прицелиться на скаку мой противник не сумел, а потому промахнулся, и пуля угодила в ногу. Он перехватил пистолет и бросился на меня, размахивая им, как дубинкой, однако я опередил врага, перерубив ему руку в локте.

Жуткий вопль, который издал этот бедняга, заставил его державшихся позади товарищей ненадолго остановиться. Меня это не волновало: я пришпорил Урагана и устремился на ближайшего всадника. Тот собрался было бежать и попытался развернуться, но перепуганная лошадь вскинулась на дыбы и сбросила его. Он остался пешим, один на один со мной, ибо оба приятеля, бросив его на произвол судьбы, уже во весь опор скакали прочь.

Когда я настиг негодяя, он нырнул, пытаясь уклониться от моего рубящего удара сверху. Я замахнулся, норовя отсечь врагу голову, но удар пришелся в пустоту. Он страшно выпучил глаза и в ужасе заорал, замахал руками, пригнулся, ринулся наутек... и вмазался лбом прямо в ствол дерева.

Мой преследователь валялся под деревом без чувств, неподвижный, как мертвец. Там я его и оставил – без лошади, без оружия, без сознания.

На обратном пути в город я не приметил ни малейшего следа всадников или экипажа Изабеллы. Раны мои кровоточили, причем особенно беспокоил порез на ноге. Выпущенная из пистолета пуля зацепила меня лишь вскользь. Я соорудил временную повязку из шарфа, утешаясь тем, что моя рана была куда менее серьезной, чем у того малого, который остался под деревом. Он умирал, и не только потому, что приятели бросили его истекать кровью; просто разрубленный сустав, как правило, означал смертный приговор.

Ни малейшего сочувствия к этому трусливому псу я не испытывал. Он и его никчемные amigos напали на меня – пятеро против одного, – и, согласитесь, умри я, это было бы чистой воды убийством. Люди, имеющие понятие о чести, никогда не нападут на одинокого человека стаей, словно подлые койоты. Я не был знаком со своими преследователями, но ни минуты не сомневался в том, кем – или чем – они были. Вертопрахами с paseo. Да, нападение шайки трусливых подонков взбесило меня, но гораздо хуже их коварства и боли в раненой ноге оказалось предательство, совершенное Изабеллой.

¡ Аy de mí! Женщина, которую я любил, под предлогом свидания заманила меня в ловушку: она хотела, чтобы меня убили. Как могла Изабелла пойти на такое гнусное злодеяние? Наверняка ее принудила эта трусливая свинья, ее муж. Должно быть, он проделывал с бедняжкой что-то ужасное, если вынудил согласиться на предательство.

С одной стороны, я все время пытался найти Изабелле оправдание, но с другой... В ушах у меня, разрывая сердце, постоянно звучали ее ужасные слова. Как презрительно она расхохоталась при одной лишь мысли о том, что могла передать мне в тюрьму сапоги! Правда, кучер ее мужа постоянно находился неподалеку, в пределах слышимости, и все, что она говорила мне в ответ, наверняка должно было стать известно маркизу. Однако, как бы то ни было, эти насмешки и ее презрительный смех терзали мою душу.

Но потом я вспомнил, как она выглядела, когда выходила из рощи и шла ко мне на фоне сельского домика, – эти золотые волосы, неповторимая улыбка, незабываемые глаза...

– Изабелла! – выкрикнул я в ночь. – Что они с тобой сделали?

* * *

Я понимал, что возвращаться сейчас к себе домой неразумно, однако потерял столько крови, что нуждался в надежном убежище. И я отправился к той, единственной в мире женщине, у кого не было ни малейших оснований мне помогать, но которой я мог довериться, ибо знал ее верное и честное сердце.

Ракель спрятала Урагана на конюшне у своего друга.

– Андреас Квинтана Роо, член литературного клуба, к которому я принадлежу, подержит пока твоего коня у себя, – сообщила она, когда я наутро заявился к ней в спальню.

– Я перепачкал твое белье, Ракель. Прости меня, оно все в крови.

– Ничего страшного. Одеяла можно отстирать. Главное, что у тебя прекратилось кровотечение.

Она помолчала.

– Твой дом сгорел сегодня ночью. Официальная версия такова: ты внезапно сошел с ума и набросился на безоружных, ни в чем не повинных креолов.

– А потом поджег собственный дом? Так, что ли?

– Ну да. Какой спрос с сумасшедшего.

– А вдов и сирот я, случайно, не убивал? Какие еще злодеяния мне приписывают?

– Ну... Слухи множатся, как пеструшки.

– А нельзя ли без недомолвок? Говори уж прямо – о чем судачат люди?

Ракель вздохнула и отвела глаза.

– Говори, не бойся. Как-нибудь выдержу. Я мужчина.

– Ага, может быть, поэтому у тебя совсем нет мозгов. Так вот, гачупинос раззвонили повсюду, будто ты выманил Изабеллу из дома, угрожая убить ее мужа. Но отважные друзья последовали за маркизой, застали ее боровшейся с тобой... В тот самый момент, когда...

– Ну, договаривай! Когда я пытался ее изнасиловать?

– Sí, когда ты пытался ее изнасиловать. Безоружные гачупинос устремились ей на помощь, и ты свирепо набросился на них. Двоих убил, еще одного тяжело ранил и сбежал, прежде чем тебя успели схватить.

– Ракель, ты хоть раз в жизни видела кабальеро, отправившегося куда бы то ни было без оружия?

– Да я в этой истории ни единому слову не верю, и многие другие тоже. Но еще больше людей склонны верить худшему. И если тебя схватят...

– Понятно, возможности доказывать свою правоту у меня не будет, потому что до суда я не доживу.

Да и денег, чтобы подкупить правосудие, тоже не будет. На мои средства в банке наложит запрет вице-король.

Я не мог оставаться с Ракель: ведь если меня обнаружат у нее в доме, это грозит хозяйке большой бедой. Правда, сама она готова была пойти на риск, но я не имел прав на подобные жертвы. И потому сказал ей:

– Мне следует покинуть Мехико, и немедленно!

– Но, Хуан, – возразила Ракель, – ты не сможешь выехать из города на своем коне. Ураган слишком узнаваем, он сразу бросается в глаза. Мы тут потолковали об этом с друзьями из литературного клуба...

– Надеюсь, не с Лизарди?

– Нет, мы все знаем, что он человек ненадежный. Завтра мои друзья хорошенько замаскируют Урагана, а потом группа всадников, один из них на твоем жеребце, спокойно выедет из города. Они оставят коня на ранчо одного из моих приятелей.

– Предупреди, что Ураган норовист, пусть на него садится самый лучший наездник.

– Они это уже знают, нравом твоей жеребец под стать хозяину. Так вот, с Ураганом вопрос решен, однако вывезти из города тебя будет гораздо труднее. Леона Викарио, она из хорошей, известной в городе семьи, спрячет тебя в своем экипаже: ляжешь на пол, и тебя вывезут за дамбу.

– А разве альгвазилы не обыскивают экипажи и фургоны?

– Нет. Общее мнение таково: в том ли направлении, в другом ли, но ты уже сбежал из города, так что искать тебя в столице бесполезно. Но мы не хотим напрасно рисковать: а вдруг по чистой случайности кто-нибудь заметит и узнает тебя.

– Спасибо, Ракель. Но вот что мне непонятно: эти твои друзья, книжники, почему они вообще мне помогают?

И снова она ответила не сразу.

– В колонии повеяло свежим ветром перемен, и мы надеемся, что он сдует прочь старое, отжившее и принесет новое.

– Ты имеешь в виду революцию?

– Я и сама толком не знаю, что имею в виду. Но сейчас важно другое. Хуан, ты стал жертвой несправедливости и на своей шкуре испытал, какие беззакония творятся в колонии. Я знаю, ты по натуре одиночка. Но не сомневаюсь: так будет не всегда, рано или поздно ты сделаешь свой выбор, и когда это произойдет, вся сила и ярость лучшего бойца в Новой Испании окажутся на нашей стороне. Именно так я и сказала своим друзьям.

* * *

Итак, я покинул Мехико в экипаже Леоны Викарио. Она во многом напоминала мне Ракель: обе подруги были отважны, умны, образованны и искренни. Девушки забросали меня вопросами о том, как обстоят дела в Испании. Леона непритворно ужасалась, когда я описывал зверства, творимые захватчиками, и приходила в восторг, слушая о героических подвигах простых людей, поднявшихся на защиту своей родины.

Вопрос о том, куда я направлюсь дальше, мы по пути не обсуждали, но Ракель еще раньше предложила:

– Езжай к падре. Он будет рад тебя видеть.

– Нет. Неприятности следуют за мной по пятам, и я не хочу привести их к порогу отца Идальго.

– Они и так давно караулят у его порога. Я ведь говорила тебе, что за ветры дуют нынче в колонии, и порой это злые ветры. И очень может статься, что падре понадобится надежный клинок.

Как и обычно, Ракель говорила загадками. Я, конечно, и сам нутром чуял грядущие перемены; в колонии явно что-то назревало, однако в подробности меня не посвятили.

Когда мы добрались до ранчо, я крепко обнял обеих – и Ракель и Леону – в благодарность за спасение.

– И вот что я хочу сказать вам на прощание, прекрасные дамы: у меня в этом мире не осталось почти ничего, имеющего материальную ценность, но благодаря вам я сохранил шпагу и способность ею владеть. Если у вас возникнет нужда, только сообщите, и я мигом явлюсь на зов. Отныне все ваши враги – мои враги. Я готов сражаться за вас, а если понадобится, то и умереть.

– Может случиться так, Хуан де Завала, что в один прекрасный день тебе напомнят о твоем любезном предложении, – серьезно ответила Леона. – Но от души надеюсь, умирать тебе за нас все-таки не придется.

Ракель проводила меня в загон к лошадям и стояла рядом, пока я седлал Урагана.

– Право же, не знаю, как тебя и благодарить, – пробормотал я.

– Ты это уже сделал. Ты сказал, что готов не только сражаться, но и даже умереть за меня. Мужчина не может дать женщине больше, ну, не считая любви.

Я смущенно отвел взгляд. Ракель прекрасно знала, что я люблю другую.

Я взобрался на жеребца и медленно выехал со двора, а когда обернулся, чтобы помахать ей на прощание рукой, девушка как раз сворачивала за угол, туда, где ее ждал экипаж, – трогательная хрупкая фигурка в черном платье.

И тут на меня вдруг снизошло озарение: на секунду я замер, не в силах дышать, а потом, опомнившись, помчался за ней. Уже взявшись за дверцу кареты, Ракель обернулась:

– Что такое, Хуан?

– Спасибо тебе за сапоги!

Ее глаза наполнились слезами.

– Ну, вообще-то благодарить надо моего отца. Это его сапоги, и, не сомневаюсь, он бы хотел, чтобы ты их носил. Ты знаешь, что папа был о тебе очень высокого мнения?

– Но, Ракель... я...

– Представь себе, это правда. Отец в грош не ставил кабальеро, которые только и умели, что, разрядившись в пух и прах, гарцевать по paseo, а про тебя говорил, что ты держишься в седле лучше vaquero и стреляешь, как заправский солдат.

Я так оставил в тот день Ракель, всю в слезах. Вообще-то слезы текли и по моим щекам, но лишь потому, что в глаза попала придорожная пыль. Я настоящий hombre, а все знают, что мужчины вроде меня никогда не плачут.

78

Долорес

Прошло два года с тех пор, как я последний раз бывал в Бахио, в городишке Долорес, в доме приходского священника, который свято верил в то, что может освободить ацтеков от гнета, обучив их испанским ремеслам. Жаль, что я совсем потерял старика из виду.

Уже приближаясь к городку, я вдруг вспомнил Марину и понял, как не хватало мне ее все это время. Я так долго был одурманен и поглощен мыслями о прекрасной, но пустой Изабелле, что не сумел разглядеть и оценить по достоинству двух сильных и отважных женщин, Ракель и Марину, которые помогали мне в минуты глубочайшего падения и величайшей опасности.

Я полагал, что преодолел свою одержимость Изабеллой, однако стоило мне о ней подумать, как сердце мое болезненно сжималось. Мне было не по себе оттого, что я так в ней ошибался... или, попросту говоря, был таким дураком. И еще я по-прежнему ни за что не мог поверить, что Изабелла предала меня по доброй воле. Чем дольше я об этом думал, тем больше убеждал себя: во всем виноват ее муж. Иначе с какой бы стати Изабелла пошла на предательство? Неужели она ненавидела меня настолько, чтобы желать моей смерти?! Нет, невозможно! Конечно же, во всем виноват этот ублюдок гачупино, ее муж. Ничего, пусть сейчас мне пришлось покинуть столицу, поджав хвост, но мои счеты с маркизом еще не кончены. Рано или поздно я вернусь, и тогда посмотрим.

По словам Лизарди, люди вице-короля не только разорили все промыслы падре, но и строго-настрого, под страхом ареста и заточения, запретили ему возобновлять их. Подъехав поближе, я убедился, что от его виноградников и шелковиц не осталось и следа, все поросло сорняками. Да и на плетнях напротив бывшей гончарной мастерской не красовались глиняные изделия. Заметив приближающегося Урагана, праздно слонявшийся неподалеку индеец вдруг замахал руками и припустил к зданию, прежде служившему винодельней. Я невольно насторожился: уж больно этот человек своим поведением походил на часового или наблюдателя, специально выставленного, чтобы предупреждать о появлении чужаков.

Зачем, интересно, падре понадобился караульный? Неужели он опять занялся запретными промыслами? Я покачал головой, ибо, не имея представления о том, что здесь сейчас происходит, твердо знал одно: священник обладает удивительным мужеством и твердостью духа. Он уже бросал вызов гачупинос и наверняка не побоялся сделать это еще раз. Да и Ракель намекала, что падре занимается чем-то необычным, чем-то таким, что может снова навлечь на него гнев вице-короля. Когда я подходил к заброшенной винодельне, навстречу из здания вышел сам Идальго. Он узнал меня, и тревога на его лице сменилась радушной улыбкой.

– А вы небось подумали, падре, что это вернулись альгвазилы вице-короля? – пошутил я.

Он рассмеялся и заключил меня в объятия.

– Признаться, удивительно, что ты не заявился, как в прошлый раз, с альгвазилами, спешащими по твоему следу.

– Ну, вообще-то это не так уж далеко от истины.

Пока мы шли по тропе, служившей некогда границей виноградника, я поведал ему о том, как покинул Мехико. Похоже, рассказ мой ничуть не удивил священника.

– Я уже наслышан о твоих приключениях, – промолвил он. – Ракель держит меня в курсе всех новостей, а в последнее время ты был у нее главной темой. Два дня назад она послала мне сообщение и предупредила, чтобы я ждал твоего появления.

Я развел руками в притворном негодовании:

– Ну как так можно, всем ведь известно, что я и сам не знаю, чего от себя ожидать в следующую минуту. Однако не бойтесь, падре, я вас не обременю. Я приехал, лишь чтобы повидать вас и Марину, и отбуду до рассвета – если, конечно, здесь снова не возникнет потребность в моем медицинском искусстве.

Падре рассмеялся:

– Посмотрим, посмотрим.

Он говорил на ходу, заложив руки за спину и опустив глаза.

– С тех пор, как ты вернулся из Испании, – нет, прошу прощения, amigo, с самого твоего рождения, – гачупинос обращались с тобой просто отвратительно. Между тем, унижая тех, кого считают ниже себя, они оскорбляют саму сеньору Справедливость. Конечно, нельзя поставить в вину гачупинос действия человека, который поначалу утверждал, будто является твоим родным дядюшкой, но все то, что обрушилось на тебя впоследствии, когда выяснилось, что ты вовсе не являешься чистокровным испанцем, было, на мой взгляд, откровенной и вопиющей несправедливостью. Ты находишься в том же положении, что и подавляющее большинство жителей колонии: ацтеки, метисы, мулаты, африканцы. Мало того, даже креолам вроде меня, пусть и на свой лад, приходится платить дань гачупинос.

Полнейшее безразличие к положению основной массы населения Новой Испании, должно быть, было написано у меня на лице. А вслух я сказал следующее:

– В отличие от вас, падре, я не верю, что человеческие существа изначально добры по своей природе. Я не верю в возможность принести свободу и справедливость людям, которым неизвестно даже значение слов «свобода», «равенство» и «братство». Между прочим, французы, которые подарили миру сей знаменитый лозунг, с этими же самыми словами на устах отправили на гильотину тысячи своих сограждан. И я собственными глазами видел, как все те же французы, поборники свободы, грабили и разоряли чужую землю. И я видел, как отважные испанские крестьяне – в действительности несчастные глупцы – проливали кровь ради возвращения на трон тирана, труса и предателя. Я не стану сражаться ни за какое дело, ибо вполне может выясниться: те, кто за ним стоит, на самом деле заслуживают не бескорыстной жертвы, а проклятия.

– Выходит, Хуан, ты не веришь ни во что?

– Нет, падре, я верю в Ракель, в Марину, в вас, в одного молодого испанского ученого по имени Карлос, который готов был умереть за меня. Я верю в Касио, партизана из Барселоны, и еще в одну шлюху из Кадиса, у которой больше отваги и патриотизма, чем у всех дворян Испании, вместе взятых. Просто я верю в людей, а не какие-то там дела, лозунги, флаги или королей. Верю в незыблемые принципы – любовь за любовь, правда за правду, смерть за смерть, око за око.

– Сын мой, следуя принципу «око за око», легко лишиться не только зрения, но и жизни.

– Падре, я обращаюсь с людьми так же, как они со мной. Лучший способ мне неизвестен, и в случае необходимости – если приходится сражаться – я наношу удар первым.

– Ты заявил, что не собираешься сражаться за общее дело. А скажи, готов ли ты с оружием в руках отстоять свое право на то, чтобы с тобой обращались как с равным?

– Падре, я настоящий мужчина. Я требую, чтобы ко мне относились с подобающим уважением, и убью каждого, кто посмеет унизить мое достоинство.

– Превосходно, сеньор. Мне нужны умелые бойцы. За что именно ты сражаешься, не так уж важно, гораздо более существенны само желание и готовность. Пойдем, я хочу тебе кое-что показать.

Он отвел меня обратно на винодельню, отворил деревянную дверь, и я проследовал за ним внутрь. Там вовсю кипела работа. Пара дюжин мужчин и женщин (в основном ацтеки, хотя было среди них и несколько метисов) распиливали доски и строгали деревянные шесты. Древки? Или?..

– Вы делаете копья?

– Да, друг мой, копья для охоты на диких двуногих зверей.

Я последовал за падре в здание бывшей гончарной мастерской, где теперь тоже производилось оружие – дубинки, пращи, луки и стрелы. Я взял один лук и попробовал натянуть его: мне много раз случалось охотиться с оружием, изготовленным апачами, жившими в пустынях далеко к северу от Бахио. По правде говоря, луки апачей были гораздо лучше тех, которые делали работники падре.

Поскольку отец Идальго не сообщил мне, чего ради он собирал такой арсенал и зачем ему нужны бойцы, у меня на сей счет появились собственные догадки, но столь сумасбродные, что я решил пока оставить их при себе и подождать, пока хозяин сам не растолкует мне, что к чему. Однако падре предпочел сначала показать мне содержимое еще одного строения, бывшей шелкопрядильной мастерской.

¡Dios mío! Пушки!

Я просто не верил своим глазам. «Пушки» эти вовсе не были отлиты из бронзы или железа, но изготовлены из стволов деревьев самых твердых пород, в которых высверливали сердцевину. Чтобы сделать эти «орудия» попрочнее, работники падре, словно бондари, набили на них железные обручи.

Священник взял меня за руку.

– Пойдем, amigo, отведаешь с нами нектара. Я припас несколько бутылей вина, полученного с моих виноградников.

Марина ждала нас возле дома.

– Ага, вот и наш бастард воротился, – хмыкнула она, подбоченившись с вызывающим видом.

Мы поздоровались натянуто, чуть ли не враждебно, но по глазам женщины было видно, что на самом деле она мне рада.

– Да ты стала еще краше, чем когда я видел тебя в последний раз, хотя, кажется, дальше уже и некуда, – сказал я.

– А ты, как вижу, стал еще большим лжецом, чем мне запомнился.

– Марина, – вмешался падре, – где твои манеры? Хуан – наш гость.

– С такими гостями, падре, нужно хорошенько следить за столовым серебром.

Когда я проходил мимо, она взяла меня за руку и сжала ее, с трудом сдерживая слезы. Мы могли обмениваться колкостями, но в последнюю нашу встречу я защитил Марину от нападения двуногих зверей. Она этого не забыла. Я тоже.

Мы устроились за столом на кухне у падре. Он налил всем вина и поставил бутылку на середину стола.

– Предлагаю первый тост за аmericano, героя войны против французов.

– Никакой я не герой.

Не то чтобы мой протест был таким уж яростным, но мне хотелось, чтобы люди как-то определились насчет того, кто я такой. В Гуанахуато я был отребьем lépero. В Кадисе – выходцем из колоний. В Веракрусе – mejicano. В Мехико – пеоном. А здесь, в Долоресе, я, оказывается, americano.

Я заметил, что как падре, так и Марина за время моего отсутствия порядком изменились. Оба стали мрачнее, оптимизма у них определенно поубавилось.

– Помнится, когда я был здесь в прошлый раз, – сказал я, – вы были полны высоких надежд и благородных мечтаний.

– Эти мечты давно мертвы, – вздохнул падре, – и их место заняли грозные предчувствия. – И он вопросительно взглянул на Марину.

– Хуану можно верить, – кивнула она.

– Я боюсь вовсе не предательства с его стороны, а того, как бы он не усомнился в моем душевном здоровье. Хуан, ты, наверное, слышал, что junta в Кадисе предоставила колониям определенные права?

– Да, но говорят, что вице-король это проигнорировал.

– Juntа в любом случае неискренна, и декларация обнародована лишь ради умиротворения жителей колоний. Вот увидишь, после того как испанский народ выдворит французов с полуострова и у нас снова будет король, он тоже отречется от этой декларации. Их обещание свободы не более чем кость, которую бросают побитой собаке.

Я усмехнулся.

– У меня сложилось такое же мнение, но в столице многие придают этой уловке испанцев немалое значение.

– Большую часть жизни я размышлял об отношениях между испанцами и americanos. В первый раз я ощутил мертвую хватку европейцев еще в четырнадцать лет, когда моим учителям-иезуитам пришлось покинуть колонию, потому что король не желал, чтобы они просвещали индейцев. Это было сорок лет назад. Сейчас мне под шестьдесят, и за все эти годы положение основной массы населения – индейцев, метисов и других людей смешанной крови – не улучшилось ни на йоту.

Он простер руки над столом.

– Честно говоря, Хуан, почти за три века, прошедших со времени великой Конкисты Кортеса, для americanos мало что изменилось. Гачупинос упорно не желают никаких перемен.

– Падре надеялся, что сможет изменить отношение испанцев к нам, показав на деле, что мы ни в чем им не уступаем, но, увы... – Марина покачала головой. – Ты сам видел, как они обошлись с плодами его трудов.

– Гачупинос никогда не отдадут нам свободу без боя, – заявил священник, глядя мне прямо в глаза. – И единственный способ обрести свободу – победить их.

– Падре, я всегда глубоко уважал вас, считая добрым и мудрым человеком, но деревянные пушки, копья и пращи – это не оружие в современной войне. Вы знаете, на каком расстоянии поражает противника современная испанская артиллерия? Или хотя бы мушкеты?

– Все это, mi amigo, у нас еще будет возможность обсудить. А в своих арсеналах мы имеем то, что послал нам Бог.

– Бог в этой войне сражаться не будет.

– Падре не глупее тебя, – возмутилась Марина, – он и сам прекрасно знает, что копья хуже мушкетов.

Падре похлопал ее по руке.

– Все в порядке: Хуан задает вопросы, на которые мы должны отвечать. Так или иначе, план у нас есть, может, и не наполеоновский, да и моим союзникам-креолам, офицерам ополчения, не все в нем нравится, но тем не менее он вполне осуществим. Americanos в колонии превосходят носителей шпор в соотношении сто к одному, и большинство из них – пеоны. Креолы обладают деньгами и ресурсами, позволяющими им прогнать гачупинос, но они никогда не выступят самостоятельно, потому что им есть что терять.

А потому основная тяжесть кровавой войны ляжет на плечи людей, которым нечего терять, кроме собственных жизней: на ацтеков и прочих пеонов. К сожалению, они не имеют никакого оружия и не обучены им владеть, но зато только эти люди обладают волей и стремлением свергнуть тиранию. А едва лишь индейцы, взявшись за оружие, покажут, что гачупинос можно победить, креолы поддержат нас и присоединятся к борьбе. Люди разной крови и положения вместе, словно братья, создадут новую страну и будут успешно управлять ею.

– И когда должно начаться восстание?

– Мы планировали выступить в декабре, то есть приблизительно через три месяца. Но боюсь, планы придется пересмотреть.

Я внимательно, не перебивая, выслушал рассказ падре, который, как выяснилось, готовил настоящую войну против гачупинос. Мало того, оказывается, он уже доверил свои революционные планы не только Марине, но и тем индейцам и метисам, которые трудились на его виноградниках, в гончарных и шелкопрядильных мастерских, – иначе просто невозможно было изготавливать оружие, которое накапливалось в тайниках вот уже несколько месяцев. Возглавить восстание отец Идальго намеревался сам, вместе с группой креолов, офицеров ополчения в ранге не выше капитана.

– Мы планировали начать нашу кампанию на ярмарке в Сан-Хуан-де-лос-Лагосе, – сообщил падре.

Мне много раз доводилось бывать на этой ярмарке, проводившейся в первой половине декабря и считавшейся в Бахио грандиознейшим событием года: обычно собиралось от тридцати до сорока тысяч человек, преимущественно пеонов. Падре легко мог набрать там добровольцев для своей армии, не говоря уж о возможности реквизировать лошадей и мулов для кавалерии.

– Я уверен, Хуан, – продолжал мой собеседник, – ты бывал на церемонии в честь Пресвятой Девы Гваделупской.

Чудотворный образ Пресвятой Девы Гваделупской почитали по всей Новой Испании. Первоначально это была примитивная статуэтка, которая, как считалось, исцелила маленькую девочку, упавшую на нож и получившую страшные раны. Затем с нее сделали множество копий, как скульптурных, так и живописных. Особенно благоговели перед чудотворным образом Девы Марии индейцы. Во времена несчастий и испытаний, будь то недород, засуха, наводнение или мор, власти доставляли святыню в бедствующий край, и жители взывали к ней о спасении.

– Ярмарка даст нам возможность завербовать людей, раздобыть верховых и вьючных животных, а заодно и заполучить чудотворную реликвию! – восхитился я мудростью падре. Его план мне определенно понравился.

– Боюсь, однако, – возразил священник, – что трехмесячная отсрочка может быть опасна. Мы уже запасли немало оружия, и если кто-нибудь вдруг сболтнет лишнее, труды многих месяцев пойдут насмарку. Из-за случайной обмолвки власти подавили в зародыше такой же заговор офицеров ополчения в Вальядолиде. Поэтому я предполагаю начать в первых числах октября, буквально через несколько недель. Я сделаю все, что в моих силах, чтобы избежать напрасных жертв, но, сам понимаешь, Хуан, свобода не может родиться на свет без кровопролития. Настанет время, и совсем скоро, когда мы, подобно Цезарю, должны будем перейти Рубикон и вступить в борьбу, или же нам придется до конца своих дней влачить бремя тирании.

Он потряс над столом кулаком.

– Если история хоть чему-то нас учит, то в первую очередь тому, что свободу народ должен добывать в бою.

Откровенно говоря, я был потрясен до глубины души. Неужели это действительно происходит не во сне, а наяву? Я сижу за столом в маленьком городишке и слушаю, как хозяин дома, скромный приходской священник, на пару с индейской женщиной рассказывают мне о том, как они собираются изгнать из колонии испанцев. Оказывается, у них для этого уже заготовлено и припрятано оружие.

¡Dios mío! Мария, Матерь Божья!

– Скажи честно, Хуан, ты считаешь, что наш план безнадежен, что священник не в состоянии собрать и возглавить армию и одержать победу над регулярными войсками?

– Вовсе нет, падре, – покачал я головой. – Год назад я бы, наверное, рассмеялся при мысли о священнике, изгоняющем гачупинос с помощью индейцев, вооруженных копьями и пращами. Но недавно я побывал в Испании. Многие вожди тамошних партизан вышли из числа священнослужителей, а бойцы зачастую вооружены немногим лучше, чем вы. И тем не менее их отряды вполне успешно сражаются с лучшей армией мира. Что уж говорить о собранных с миру по нитке, кое-как вооруженных, едва обученных и не нюхавших пороху ополченцах, которыми располагает вице-король.

При этих моих словах лицо падре осветилось воодушевлением.

Я поднял свой кубок с вином.

– Пью за вашу отвагу и решимость. И хотя я совсем недавно говорил, что не собираюсь воевать ни за какое дело, но буду сражаться за вас и Марину. Вы и есть мое дело.

Ту ночь, первую нашу ночь после долгой разлуки, мы с Мариной провели вместе. Изначальная неловкость отвыкших друг от друга любовников быстро сменилась неистовой страстью. Однако чуть позже, когда я уже удовлетворил вожделение и отдыхал, раскинувшись на постели и держа в объятиях прижимавшуюся ко мне упругой грудью Марину, меня вдруг одолели сомнения:

– Да разве может такое быть, чтобы простой приходской священник из Долореса и вправду выдворил гачупинос и полностью изменил жизнь колонии?

– Никому не ведомый юнец с Корсики завладел троном Франции, – возразила Марина, – и поставил на колени соседей-королей. Человек способен потрясти мир не силой мускулов или толщиной кошелька, но стальной волей и целеустремленностью. Извечная мечта нашего народа – это свобода, и ему нужна лишь вера в победу. А падре... падре способен дать людям веру в то, что их мечта осуществима.

79

Донна Хосефа Орис де Домингес, супруга коррехидора Гуэретаро, в ожидании приезда из Мехико своей юной подруги Ракель хлопотала по дому, когда вошедший в гостиную супруг буквально ошарашил ее, сообщив ужасные новости. А надо сказать, что коррехидор был не только очень влиятельным в городе чиновником, но и по долгу службы одним из самых осведомленных.

– Они все знают! – объявил с порога Мигель Домингес. – Планы заговорщиков выданы гачупинос. Нашелся предатель. Откровенно говоря, был один человек, который внушал мне подозрения, но теперь это уже не имеет значения. Вовлечено слишком много людей.

– Что ты будешь делать? – спросила жена.

– Арестую заговорщиков. Альенде в списке на первом месте. Он сейчас в Сан-Мигеле. Я пошлю туда гонца и прикажу алькальду арестовать его.

– Да как ты можешь, это же наши товарищи!

– А что я могу поделать? Милая, для их же блага и нашей собственной безопасности будет лучше, если арестами займусь я, а не гачупинос. Я лично поведу следствие и помогу заговорщикам выработать приемлемую тактику ответов, прежде чем к ним применят... сильнодействующие средства.

Донна Хосефа перекрестилась.

– Мы должны предупредить наших друзей в Сан-Мигеле и Долоресе, чтобы они не начали действовать. Может, их еще и не арестуют.

– Слишком поздно. Нам остается лишь надеяться, что власти проведут расследование кое-как.

– Но я...

– Не бойся, милая, тебя это в любом случае не затронет. Я обо всем позабочусь.

Дон Мигель запер жену на ключ в комнате наверху и уехал. В бессильном негодовании она нервно мерила комнату шагами, думая о том, как предупредить заговорщиков. Необходимо сообщить Альенде о грозящем ему аресте, нужно как-то попасть в Долорес и предостеречь падре. Если она не сообразит, как это сделать, восстание будет обречено!

– Игнасио! – воскликнула вдруг Хосефа, хлопнув себя по лбу.

Поскольку ее муж Мигель, как уже упоминалось, был коррехидором, он поселил начальника местной тюрьмы Игнасио Переса прямо под ними, чтобы тот всегда был под рукой. Хосефа схватила метлу и ручкой ее отстучала по полу условленный сигнал, означавший, что она или муж нуждаются в Игнасио. Он в ту же минуту поднялся по лестнице и заговорил с ней через замочную скважину.

* * *

Ведя на длинном плетеном аркане запасную лошадь, Перес скакал в Сан-Мигель, подгоняемый попутным ветром и пронизывающим сердце страхом. Мир вокруг него рушился. Ему только что сообщили о предательстве, и дело, похоже, шло к тому, что он окажется заключенным в собственной тюрьме. И ладно бы еще, если только он сам, но, присутствуя на собраниях, где донна Хосефа, Альенде и другие дерзко озвучивали мечты о Новой Испании, в которой будут царить равенство и свобода, Игнасио поставил под угрозу свою семью. Уже совсем скоро он окажется вне закона.

Примчавшись в Сан-Мигель, Перес не застал там Игнасио Альенде, однако разыскал его друга, тоже заговорщика, Хуана Альдаму.

– Альенде поехал в Долорес, поговорить с падре Идальго, – сказал он начальнику тюрьмы.

– Тогда нам нужно поспешить туда, – заключил тот.

80

Мы с Мариной сладко спали, когда нас разбудил громкий стук в дверь. Я тут же вскочил и схватился за шпагу.

– Сеньорита, это я, Гильберто! – послышался голос из-за двери.

– Это конюх падре, – пояснила Марина. – Должно быть, что-то случилось.

– Наверное, ищейки вице-короля выследили меня здесь.

– Тогда тебе придется бежать. Падре тебя не выдаст, тут и говорить не о чем, но он здесь не один.

И, завернувшись в одеяло, она поспешила к двери, а я стал торопливо одеваться.

– Конюх привез нам послание от падре, – сказала Марина, вернувшись.

– Посреди ночи? Что за срочность?

– Падре пишет, что пришло время омочить наши ноги в реке Цезаря.

EL GRITO DE DE DOLORES[3]

81

После полуночи я понял, что мы перешли Рубикон. То, что это свершилось в городке Долорес, было символично, ведь на нашем поэтичном испанском языке слово «dolores» означает боль и печаль.

Когда мы с Мариной прибыли в дом падре, там уже вовсю шел военный совет. Хозяин обсуждал ситуацию с двумя креолами, офицерами ополчения, Игнасио Альенде и Хуаном Альдамой, а также с Игнасио Пересом, начальником тюрьмы в Гуэретаро. Ну надо же, когда падре меня представил, тюремщик и глазом не моргнул. Следом за нами явилась и Ракель. По дороге к подруге, жившей в Гуэретаро, она заехала прямиком в Долорес, от чего amiga ее всячески предостерегала.

Всюду ходили упорные слухи о предательстве. Одни рассказывали об участнике заговора, по глупости раскрывшем план священнику на исповеди, другие утверждали, будто офицеры ополчения, которых пытался привлечь на свою сторону Альенде, доложили об этом командиру. Трудно сказать, как все обстояло на самом деле, но одно было очевидно: в данной ситуации заговорщики должны или выступить открыто, или спешно бежать, спасая свои шкуры. Но выступить означало сражаться – покинуть семьи, дома и поставить себя вне закона. Мнения разделились.

– Настало время сражаться, – заявил падре.

Капитан Альенде покачал головой:

– Но мы еще не готовы. У нас не хватает настоящих солдат, оружия, снаряжения...

– Но и они тоже не готовы. Вся регулярная армия сражается сейчас в Испании против французов, так что в колонии, в распоряжении вице-короля, осталось только местное ополчение. В нем много офицеров-креолов, и когда они узнают, что вы и капитан Альдама участвуете в восстании, то непременно нас поддержат.

– Вице-король в состоянии выставить десять тысяч солдат, а то и больше, – вставил Перес.

– Да, но не сразу, так ведь, Игнасио? – спросил падре у Альенде.

– Войска разбросаны по огромной территории, – подтвердил Альенде, – сотня здесь, тысяча там. Чтобы собрать все силы в общий кулак, потребуется не одна неделя. И полагаю, определенный план тут может сработать.

– Какой именно?

– Тот, который предлагали вы, собираясь задействовать своих ацтеков. Это, конечно, не настоящие солдаты, но они храбры и готовы хоть сейчас последовать за вами. Разумеется, рота мушкетеров мигом выкосит тысячу таких бойцов, но если их будет десять тысяч или двадцать...

– А почему вы так уверены, что они поднимутся? – осведомился Альдама.

– Это уже случалось прежде, – ответил падре Идальго. – Ненависть к гачупинос глубоко укоренилась в их сердцах, и не один раз ацтеки пытались сопротивляться испанцам, собираясь десятками тысяч. Слишком свежи в памяти индейцев страшные наказания, которым они подвергались, когда пытались утаить хоть часть зерна, дабы предотвратить массовый голод, да и множество всяких других чудовищных несправедливостей.

– Да, мой народ ничего не забывает, – подтвердила Марина, – три столетия гнета выжжены в наших душах.

– Жаль, что нам приходится полагаться на необученных индейцев, но зато они готовы последовать за Идальго, – сказал Альенде. – Думаю, немалое число людей уже ожидает вашего приказа, падре?

Священник не ответил, но это было ясно и так. Разве он сам и его ацтеки стали бы создавать тайники с оружием, не будь у них намерения это оружие использовать. Мало того, у всех помощников падре имелись друзья. И если даже изготовлением и сбором оружия занималась всего сотня человек, это означало, что тех, кто готов откликнуться на призыв Идальго, гораздо больше.

Признаться, меня удивляло совсем иное: как могли люди вроде Альенде или Альдамы – то есть такие, которые служили вице-королю и у которых было что терять, – вступить в заговор против власти. Я не был лично знаком ни с одним из креолов-заговорщиков, но имя Альенде слышал, ибо он славился по всей провинции Бахио как бесстрашный кабальеро, заслуживший шпоры в седле, а не на паркете бальной залы. У меня просто в голове не укладывалось, как могли люди, всю жизнь красовавшиеся в пышной униформе вице-королевских офицеров, проникнуться нуждами и тревогами простого народа настолько, чтобы потребовать кардинальных перемен. Одно дело наш мудрый и отважный священник, но, положа руку на сердце, ничего подобного от карьеристов-офицеров я не ожидал.

Честно говоря, профессиональной армии в Новой Испании особенно делать было нечего. За три минувших столетия ополчение лишь от случая к случаю отражало пиратские налеты на побережье (причем в этом, скажем прямо, оно не преуспело) да жестоко подавляло бунты отчаявшихся бедняков. Разумеется, далеко не все шло в колонии гладко, однако на территорию ее никто не посягал. Для того чтобы захватить расположенные на центральном плато рудоносные районы, армии любой европейской страны сначала пришлось бы долго плыть по морю, а затем проделать нелегкий путь по суше. Так что в данном случае, как говорится, овчинка не стоила выделки. Гораздо выгоднее было перехватывать корабли с серебром и золотом, плывшие в Испанию из порта Веракрус. На Американском же континенте не было никого, кто дерзнул бы помериться с нами силой.

– Но что будет, если вице-король соберет и выведет на битву восемь-десять тысяч обученных солдат? – просил Перес. – Не забывайте, Кортес победил миллионы индейцев, имея в своем распоряжении всего несколько сотен испанцев.

– Кортеса поддержали тысячи союзников-индейцев, – возразил падре, – к тому же мешикатль не повезло с правителем. Будь у них вместо робкого, нерешительного Мотекусомы настоящий, сведущий в военном деле вождь, все могло бы обернуться совершенно иначе.

– Если мы поднимем десять тысяч индейцев (а этого вполне достаточно, чтобы подавить числом те силы в несколько сотен, которые вице-король держит в Бахио), – заявил Альенде, – наши собратья-креолы поддержат нас. Я хорошо знаю креольских кабальеро и офицеров местного ополчения: они не согласятся рискнуть жизнью и достоянием, пока не почуют победу. Однако затем каждый из перешедших на нашу сторону офицеров приведет с собой полсотни, а то и сотню бойцов. И если ядро войска, сформированного из великого множества ацтеков, составит хотя бы тысяча хорошо подготовленных, обученных солдат, вице-королю и гачупинос против нас не устоять.

– Мы соберем всех гачупинос, посадим на корабли и отправим обратно в Испанию, – подхватил Альдама.

Падре встал.

– Ну что ж, полагаю, сейчас самое подходящее время, – объявил он.

– Время для чего? – не понял Альдама.

– Подняться на борьбу с гачупинос и самим захватить власть в колонии.

На лицах почти всех присутствующих отразились изумление и страх. Лишь падре и Альенде демонстрировали полное самообладание и твердость духа. Они были вождями, видевшими дальше других. И решимость остальных зависела от этих двоих.

Еще не рассвело, когда с колокольни церкви Скорбящей Богоматери зазвонил колокол. А надо вам сказать, что в те времена церковный колокол не только собирал верующих на службу, но и служил набатом: таким образом объявляли тревогу и призывали к оружию. Еще когда католическая церковь основывала в колонии первые миссии, ее служители привыкли в случае опасности полагаться на толстые стены храмов да верующих индейцев. В отдаленных местах вроде Долореса, в простых индейских деревушках, превратившихся со временем в маленькие городки, и до сих пор священник в случае опасности начинал бить в набат, и его прихожане-индейцы, как правило работавшие в полях неподалеку, спешили на защиту своей святыни.

И сейчас в церкви, само название которой заставляло вспомнить о печали и боли, падре звонил в колокол, словно призывая к оружию.

Это было 16 сентября 1810 года.

Едва лишь на востоке забрезжил свет нового дня, мы столпились напротив церкви, ожидая, когда падре выйдет и объяснит, почему он ударил в набат. Помимо присутствовавших накануне на военном совете сюда явилось еще человек сто.

Идальго вышел из церкви и заговорил сильным, звучным голосом:

– Мои добрые друзья, долгое время далекая Испания владела нами, почитая за несмышленых детей, обязанных покорно повиноваться. В колонии присылали за взятки гачупинос, которые правили нами, обирали нас, взимая произвольно назначаемые налоги, и жестоко наказывали всех, кто осмеливался не то что возразить, а хотя бы задать вопрос относительно их действий. Может, когда-то мы и были неразумными детьми, но в любой семье дети рано или поздно вырастают, а став взрослыми, сами определяют свой путь.

Гачупинос заставляют наших индейцев americanos платить постыдную дань, которой их как покоренный народ обложили безжалостные завоеватели. Вот уже три столетия эти поборы являются символом тирании и позора. Мало того, испанцы хватают и насильно увозят с родины африканцев и доставляют их сюда, чтобы обратить в рабов и заставить на себя работать. Ни за кем из рожденных в колонии не признаются те права и достоинства, которыми Господь Бог изначально наделил своих чад, даже за теми, в чьих жилах течет чистая испанская кровь. Вместо этого из Испании присылают носителей шпор, а те не только правят нами, дерут с нас несправедливые налоги, но еще и не позволяют жителям колоний заниматься ремеслами и промыслами, которые обеспечили бы нам достойную и безбедную жизнь. В нас видят бесправных рабов, обязанных безропотно прислуживать ненасытным, алчным хозяевам.

А сейчас, после того как французы захватили трон Испании, уже недалек тот день, когда безбожник Наполеон пришлет сюда своего вице-короля, который будет говорить только по-французски, однако станет распоряжаться нами и собирать со всех жителей колонии новую дань. Французы разрушат наши церкви и растопчут нашу религию.

Голос падре набирал силу, а выражение лица становилось все более мрачным и яростным. Мои друзья vaqueros наверняка сказали бы, что у этого человека «костер в животе», подразумевая то самое внутреннее пламя, которое делает быка на корриде неустрашимым и грозным.

– Гачупинос не справились со своими обязанностями. Они управляли нами самым грабительским образом, не давая ничего взамен. Но их время прошло. Мы больше не будем терпеть bandidos, приплывающих из Европы, чтобы обкрадывать нас, облагать податями и заставлять безропотно им служить!

Так не позволим же французам захватить колонию! Пришло время прогнать гачупинос обратно в Испанию и начать наконец самим править своей страной от имени Фердинанда Седьмого, законного короля Испании.

Оратор выдержал паузу. Никто из слушателей не смел даже шелохнуться или вздохнуть, настолько мы были загипнотизированы мощью и величием этого человека и потрясены его речью.

– Все люди равны! – продолжал падре. – Никому не дано право вонзать в нас шпоры! Никому не дано право вырывать хлеб из наших ртов, оставлять наших детей безграмотными, закрывать нам все дороги! – И, потрясая высоко поднятым, сжатым кулаком, он провозгласил: – Да здравствует Америка, за которую мы будем сражаться! Да здравствует Фердинанд Седьмой! Да здравствует Святая Вера! Долой дурную власть!

Собравшиеся поддержали его дружными криками, да что там – громовым ревом. Я оглянулся. Казалось, совсем недавно позади меня толпилось не более ста человек, но теперь их число увеличилось самое меньшее втрое.

– Пришло время заставить гачупинос вернуть нашу землю! – выкрикнул священник.

Марина схватила меня за руку, по ее щекам струились слезы.

– Ты это слышал, Хуан? Ты это слышал? Падре сказал, что теперь мы свободны! Мы равны испанцам! Наши дети пойдут в школу, у нас будет все – работа, собственность, достоинство. Мы сами определим, кому нами править, а значит, власть будет принадлежать нам!

Я огляделся. За исключением нескольких заговорщиков, amigos падре, все собравшиеся возле церкви были бедняками, ацтеками и метисами, то есть тем трудовым людом, кого у нас называли пеонами.

– Все это хорошо, но сначала нам придется сражаться. Кто произнес эти слова, точно не скажу. Возможно, они сорвались с моих собственных губ.

82

Война за независимость – так, я слышал, именовали вожди поднятое ими восстание. Точно так же испанцы называли войну, которую вели у себя на родине против Наполеона. И хотя Идальго и Альенде были рождены в колонии и считали себя americanos, оба, по крови и воспитанию, несомненно, являлись испанцами. Таким образом, вроде бы получалось, что наши вожди призывают брата идти на брата.

Однако я подозревал, что эти люди считали восстание направленным не против испанцев вообще, а лишь против своры алчных угнетателей, носивших те самые шпоры, что когда-то и я сам, шпоры, остроту которых испытывало на себе все остальное население колонии. Альенде настаивал на том, что целью мятежа является восстановление на троне короля Фердинанда Седьмого, в настоящее время пленника Наполеона. Использовать имя Фердинанда представлялось мне весьма разумным: ведь креолам в отличие от пеонов было что терять. А таким образом делу придавалась видимость законности.

У меня сложилось впечатление, что Альенде совершенно искренне собирался создать правительство, действующее от имени короля, однако я был столь же уверен в том, что королю-тирану не было места в пестовавшейся Идальго идее народного правительства. Ибо падре под словом «народ» подразумевал не избранное меньшинство, а все население. Кроме того, он поступил, на мой взгляд, очень мудро, провозгласив восстание актом в защиту религии, господствовавшей в жизни колонии.

В Испании простой народ, после того как правители предали его, взял в свои руки дело борьбы против захватчиков. Почти все те, кто немедленно откликнулся на призыв падре взяться за оружие, были простыми пеонами, то есть опять же «народной армией», и острие их гнева было направлено против чужеземцев, являвшихся в колонию на несколько лет, чтобы набить карманы и затем благополучно отбыть домой, оставив позади себя нищету и убожество. Сама собой напрашивалась параллель с действиями французов в Испании.

¡Ay de mí! До чего же все-таки удивительная судьба мне выпала! Ну мыслимое ли дело, чтобы человеку довелось за столь короткое время принять участие аж в двух войнах за независимость? Интересно, что еще готовит мне сеньора Фортуна: позволит ли она мне пережить и вторую войну? Не решит ли эта коварная шлюха, что я уже и без того исчерпал всю удачу, отпущенную на мою долю?

* * *

Сразу по окончании своей речи падре отдал первый приказ: мы должны были овладеть Долоресом.

Поначалу я с большим сомнением, одолеваемый мрачными предчувствиями, наблюдал за всем происходившим. Падре велел в предрассветный час взять под стражу всех находившихся в Долоресе гачупинос, обыскать их дома и изъять имеющееся оружие. Освободив из местной тюрьмы заключенных, брошенных туда за мелкие провинности, которые власти сочли политическими преступлениями (один индеец сидел за отказ платить подать, а какой-то метис – за оскорбление гачупино), мы посадили на их место испанцев. Поскольку дело происходило ночью, некоторые из них были в одном белье и все без исключения – потрясены и разгневаны.

В городке был развернут маленький гарнизон, не более дюжины солдат, принадлежавших к тому же самому полку в Сан-Мигеле, в котором служил Альенде. Привыкшие повиноваться офицерам, эти люди, когда Альенде с Альдамой явились к ним в казарму и приказали строиться с оружием и в полной выкладке, выполнили их распоряжение без вопросов. Мне оставалось лишь гадать, понимают ли они, что примкнули к бунтовщикам и могут за это оказаться перед расстрельным взводом. Всего за несколько часов мы без единого выстрела полностью овладели городком и достигли первой цели на долгом пути к независимости. Лично меня изумляли быстрота и слаженность действий заговорщиков. А вот индейцев, кажется, не удивляло ничего, в том числе и появившееся вдруг из тайников многочисленное примитивное оружие. Похоже, эти люди уже давно знали, что готовится мятеж.

Однако оружие из тайников падре, в основном самодельное, отнюдь не вызывало у меня восторга. Правда, у него было припрятано, отдельно от всего прочего, около двадцати мушкетов, но по большей части старых и ржавых. Что же до его деревянных пушек, то оставалось лишь надеяться, что, когда они начнут стрелять, меня поблизости не окажется. По-настоящему пригодным для боя выглядело только личное оружие Альенде и его товарищей, немногих добровольцев из числа местных креолов, призывников из казарм да, разумеется, мое собственное. Но пара дюжин хорошо вооруженных людей никак не могла стать основной силой революции.

После того как небольшое количество припасенных падре копий и пращей было роздано, большая часть его «армии бедняков» так и осталась фактически безоружной. У многих все их «боевое снаряжение» составляли кухонные ножи и дубинки.

Страшно было подумать, что произойдет с этой несчастной толпой, когда она попадет под слаженный мушкетный залп, не говоря уж об артиллерийском огне. Воображение живо нарисовало мне хаос, панику, множество убитых и море крови.

Правда, вожди восстания рассчитывали захватить арсенал в Сан-Мигеле. Альенде прекрасно знал, что там хранились основательные запасы оружия и амуниции, но я сильно сомневался, что местные командиры просто так бросят оружие, особенно узнав, что на Сан-Мигель движутся большие силы.

Кроме того, Альенде рассчитывал на то, что колониальное ополчение, сперва в Сан-Мигеле, а затем и по всей стране, перейдет на сторону восставших. На высшие командные посты в войсках вице-короля назначали исключительно гачупинос, должности строевых офицеров занимали преимущественно креолы, а основная масса нижних чинов рекрутировалась из метисов. Чистокровные индейцы призыву не подлежали, и в армии служили лишь очень немногочисленные добровольцы.

Вера Альенде в то, что креолы поддержат восстание – и деньгами, и оружием, и личным участием, – зиждилась на их практически всеобщей ненависти и лютой зависти к уроженцам Испании.

– Надеюсь, эти люди получат то, чего хотят, – сказал я Марине и Ракель, глядя на окружающую нас толпу, воодушевленно славившую рождение революции.

– Хватит стоять с таким видом, словно ты на похоронах, – буркнула Марина. – А ну улыбайся, пока остальные не вообразили, будто тебе известна какая-то ужасная тайна.

Отбросив свои действительно невеселые мысли (откровенно говоря, мне казалось, что все происходящее вокруг сильно смахивает на массовое помешательство), я выдавил улыбку.

– Так и быть, улыбаюсь, но только ради тебя.

При этом я был просто не в силах не думать о том, чем вся эта затея может обернуться. Креолы, вступая на стезю революции, рисковали не только собственными жизнями, но и всем своим достоянием, всем, что их семьи наживали десятилетиями. Неимущие ацтеки и другие пеоны знали, что если они потерпят поражение, то солдаты вице-короля сожгут их поля, изнасилуют их женщин и обрекут их детей на голодную смерть.

Я ехал особняком, опередив основной отряд, но то и дело оглядывался на тех, кого мы назвали ацтеками и метисами. Еще недавно эти пеоны, сняв шляпы, внимали страстной речи падре, и вот теперь они маршируют за ним – и мужчины, и женщины с младенцами на руках.

Мне невольно вспоминались всякие ужасы, которые я видел собственными глазами и о которых слышал: например, что способна сотворить корзина с гвоздями, если выстрелить ею из настоящей пушки по густой толпе – брызги крови, осколки костей, ошметки плоти, – или представлялись мушкетные залпы, выкашивающие ряд за рядом. Я думал о войне без пощады, до последней капли крови, когда раненых добивают багинетами, и лежащие на земле беспомощные люди знают, что вот сейчас враги хладнокровно оборвут их жизнь отточенной сталью.

Но Падре и Альенде думали не об ужасах войны, а о свободе, принести которую могли только сражение с войсками вице-короля и добытая в боях победа. Они были полны отваги, надежд и самых благих устремлений.

Я же думал о жертвах, на которые готовы были пойти падре, Альенде, Альдама, Ракель, Марина – все, кто обладал каким-либо достатком или положением. Все эти отважные люди рисковали не только жизнью, но и всем своим миром, включавшим дома, имущество, благосостояние родных и близких. Причем сражаться они собирались за интересы великого множества других, незнакомых им людей, что делало их мужество чрезвычайным.

Испанские партизаны, воевавшие с французами, обладали храбростью того же рода. Я лично не рисковал ничем, кроме собственной жизни, представлявшей ценность исключительно для меня одного. Кроме этого, у меня не было совсем ничего: ни состояния, ни семьи, ни даже доброго имени.

Я сказал падре, что готов сражаться, чтобы защищать Марину и Ракель. Сейчас, глядя на светящиеся гордостью и великими ожиданиями лица вождей и простых индейцев, я им завидовал. У них была мечта, за которую они готовы были сражаться и умереть.

Мы потянулись из города нестройной колонной, во главе которой ехал падре с офицерами-креолами. За ними следовала «кавалерия» новорожденной армии – отряд всадников, кто на коне, кто на муле, состоявший по большей части из vaqueros с соседних гасиенд, в основном метисов, забросивших свои стада и табуны, чтобы поддержать падре, и лишь немногих креолов из Долореса, решивших принять участие в восстании. Были среди всадников и чистокровные индейцы, но тоже совсем немного. Пехота, шагавшая позади, состояла из сотен мужчин, вооруженных мачете, ножами и деревянными копьями.

Сомневаюсь, чтобы кто-нибудь произвел более или менее точный подсчет численности этой «армии», да и возможности такой не представлялось, ибо она была подобна весенней реке, вода в которой непрерывно прибывает за счет вливающихся в нее бесчисленных ручейков. Только что нас была сотня... потом добавилась вторая, еще... еще... люди присоединялись к падре как по одному, так и группами. Прошло совсем немного времени, а их количество уже исчислялось тысячами. Ни у кого не спрашивали имен, никому не давали никаких инструкций, не вносили ни в какие списки, ничему не учили. На муштру просто не было времени, да и профессиональных солдат для обучения такой толпы даже азам военного дела явно не хватало. Подозреваю, что эти индейцы знали одно – когда придет время, падре каким-то образом укажет им на врага, и они устремятся в битву. Люди тащили на себе припасы: уже приготовленные тортильи, а также маис, бобы и мясо, которое следовало засолить, чтобы оно не испортилось. Не берусь судить, какие именно дополнительные запасы провианта были созданы на черный день организованным порядком, но они совершенно точно имелись, о чем позволяли судить присоединившиеся к колонне подводы с припасами.

Мое восхищение священником-воителем, который читал Мольера, не боялся бросить вызов власти и церкви, возделывая виноград и шелковицу, и обладал невероятно щедрой душой, полной любви ко всем, но в первую очередь к несчастным и угнетенным, воспарило до небес. Я предполагал, что провиантом и снабжением будут заниматься двое профессиональных военных, Альенде и Альдама, но падре показал себя настоящим человеком-вихрем, способным управляться с дюжиной дел одновременно, да еще и вдобавок бесстрашным в принятии решений. Мигель Идальго, скромный деревенский священник, поднял меч с таким же воодушевлением, с каким раньше когда-то поднимал крест.

По всему чувствовалось, что Альенде, профессиональный военный, как и его товарищи-офицеры, не хотел, чтобы армией командовал священник, но падре, и только он один, был способен привлекать на сторону повстанцев множество добровольцев. Не знаю уж, был ли отец Идальго осведомлен насчет недовольства Альенде, который желал командовать сам, но в любом случае священник не подавал виду. А между тем я, находясь рядом с Идальго достаточно долго, уже усвоил – мало что способно ускользнуть от внимания этого человека.

«Священник-воитель, – думал я о падре. – Он не из тех, кто, следуя Новому Завету, “возлюбит врага своего” и “подставит другую щеку”. Скорее уж он провозгласит, подобно пламенным ветхозаветным пророкам, принцип “око за око”. Способность поднять меч и владеть им была присуща падре с самого начала и лишь ждала того часа, когда праведный гнев побудит его к действию. Подобно Моисею, Соломону и Давиду, он взялся за меч, дабы защитить свой народ».

По мнению Ракель, война и религия долгое время представляли собой две стороны одной и той же монеты. Завоевание Нового Света происходило во имя утверждения христианства; так, во всяком случае, заверяли алчные конкистадоры, набивая свои бездонные торбы награбленным у индейцев золотом. И разве сам архангел Михаил не поднял меч, дабы низвергнуть Сатану и его падших ангелов с Небес?

Когда мы двинулись по направлению к Сан-Мигелю, мне показалось, что началу восстания сопутствуют добрые предзнаменования. На всем пути следования нам попались богатые гасиенды, так что и маиса, и свиней, и коров было вдоволь. У нас не возникало затруднений с провиантом, во всяком случае пока.

Едучи рядом с Ракелью и Мариной, я оглянулся на растянувшуюся по дороге толпу индейцев, сопровождаемых своими женами и ребятишками, и, не обращаясь ни к кому конкретно, спросил:

– Зачем они тащат с собой семьи? Чтобы было кому готовить еду?

– А как ты думаешь, что сделают люди вице-короля, когда они нагрянут в Долорес? Что, по-твоему, будет с женщинами, оставшимися в селениях, из которых все боеспособные мужчины ушли на войну?

Я понял всю наивность своего вопроса: действительно, мог бы и сам догадаться. Я, однако, обратил внимание на то, что Марина сказала «когда они нагрянут». Не думаю, что она заметила свою оговорку или тем более сказала это сознательно. Но ведь если революция увенчается успехом, люди вице-короля никогда больше не нагрянут в Долорес, потому что уже не останется ни вице-короля, ни королевской армии.

Неожиданно падре Идальго оказался рядом. Он слегка подался ко мне и заговорил, понизив голос:

– Так много всего случилось за столь короткое время, что у меня просто не было возможности обсудить с тобой некоторые вопросы. Но мы обязательно и очень серьезно поговорим, Хуан, при первой же возможности.

С этими словами он отбыл так же быстро, как и появился. Озадаченный, я взглянул на Марину.

– Неужели тебе не ясно, – промолвила она, – что во всей этой армии ты единственный человек, участвовавший в настоящей войне. Даже офицеры-креолы не имеют военного опыта.

Я едва не застонал вслух.

Ну как мне объяснить этим людям, что воином я стал вынужденно, а весь мой боевой опыт сводился к постоянному стремлению остаться в живых? Они что, вообразили, будто я был вождем партизанской войны против французов? Да, до сего момента я не возражал, когда другие преувеличивали мои заслуги и способности, но мне вовсе не хотелось ни погибнуть самому, ни поставить под угрозу все дело падре лишь потому, что он сильно преувеличивал мои достижения на военном поприще.

– Не переживай, – сказала Марина. – Уверена, что падре скорее считает тебя bandido, нежели солдатом.

– Прекрати читать мои мысли, – буркнул я.

83

В тот же самый день мы вступили в маленький, не имевший ни укреплений, ни гарнизона поселок Атотонилько близ Сан-Мигеля. Над убогими домишками возвышался внушительный комплекс церковных строений.

Я ехал неподалеку от головы колонны и слышал, как падре сказал Альенде, что нужно сделать здесь остановку, дать людям и животным отдых перед наступлением на Сан-Мигель.

– Я хочу застать их врасплох, нагрянув в сумерках, – пояснил он.

Падре определенно был прирожденным командиром: говорил спокойно, но сам его тон не допускал возражений.

Альенде согласился с предложенной стратегией. Да и как можно было не согласиться? Он выступил из Долореса с четырьмя сотнями человек, а сейчас его войско катилось как грозный океанский вал – одних ацтеков к нему прибились тысячи. Прежде чем мы остановились, Альенде проехал вдоль колонны и насчитал пять тысяч индейцев, но пока он возвращался назад, их количество еще возросло.

У дверей церкви Атотонилько падре приветствовали другие священники. Он вошел внутрь и скоро появился снова, неся полотнище с образом Девы Марии Гваделупской.

– Дай мне копье, кавалерист! – велел он vaquero.

Прикрепив полотнище к древку, падре вновь сел на коня и направил его в толпу индейцев, высоко держа знамя.

– Пресвятая Дева с нами! Да здравствует Дева Мария Гваделупская! Долой дурную власть!

Тысячи голосов подхватили его клич. Крики ацтеков сотрясали землю. Ракель и Марина воодушевленно вторили общему хору. Альенде и его креолы усмехались с довольным видом.

Со стороны падре то был мастерский ход, сделавший бы честь гениальному постановщику представлений. Пресвятая Дева Гваделупская считалась покровительницей всех индейцев этой страны. Каждый в Новой Испании сотни раз слышал историю явления ее чудотворного образа. Около трехсот лет назад, в 1531 году, спустя десять лет после завоевания Кортесом державы ацтеков, новообращенный по имени Хуан Диего объявил, что ему, когда он обрабатывал свое поле, явилась Дева Мария. Он сообщил о видении церковным властям, но ему никто не поверил. Когда Пресвятая Дева явилась ему снова, он посетовал на это и получил повеление взобраться на холм, после чего увидел, что на вершине его – а дело было в разгар зимы – благоухают распустившиеся цветы. Хуан Диего нарвал их, сложил в серапе – накидку из грубой шерсти, отнес в церковь и рассыпал по полу. Помещение заполнилось дивным ароматом, а на его серапе запечатлелся лик Пресвятой Девы.

Известие о чуде распространилось по Новой Испании со скоростью лесного пожара. После Конкисты индейцы оказались в духовном вакууме. Священники, явившиеся следом за конкистадорами, старательно вытравляли саму память о языческой религии. То, что испанцы, поправ ацтекских богов, не только уцелели, но утвердились в благоденствии и процветании, лишило недавних язычников религиозной опоры. Формально приняв крещение, они в большинстве своем относились к поучениям католических священников без особого воодушевления, если вовсе их не отвергали, но чудо, явленное Хуану Диего, все изменило: индейцы обрели священный объект для поклонения. Толки о чуде множились, охватывая миллионы верующих, и сам Папа издал буллу, объявлявшую Деву Марию Гваделупскую покровительницей Новой Испании. Разумеется, утверждалось, что образ Пресвятой Девы, написанный на знамени, которое падре явил толпе индейцев, идентичен таковому на серапе Хуана Диего.

Падре сделал свою войну священной, вроде Крестового похода. Через святой образ на знамени он связал ацтеков союзом с самим Богом.

Марина расчувствовалась настолько, что ударилась в слезы, я же натянуто улыбнулся. Интересно, неужели я один заметил военную хитрость Идальго.

А падре тем временем возглашал: «Долой дурное правление!» И возбужденная толпа орала в ответ: «Смерть гачупинос!»

Затем он передал хоругвь молодому человеку, который, высоко подняв образ, зашагал впереди армии. Диего Райю, священник-ацтек, стал знаменосцем революции.

84

Прежде чем мы оставили Атотонилько, были подняты на копейных древках и другие хоругви с изображением Пресвятой Девы Гваделупской, и теперь уже трое священников-воителей вышагивали во главе нашей колонны, под священными знаменами. Какой же смелостью обладали эти служители Божьи! Сам я прекрасно владел клинком и пистолетом, но эти люди шли в бой, не вооруженные ничем, кроме своей веры и отваги.

Креолы на нашем пути попросту испарялись: правда, некоторые vaqueros с гасиенд пополняли ряды нашей кавалерии, но креолы, хозяева и управляющие, спешили убраться с дороги армии, которую они считали просто неуправляемой толпой. И наверное, она так и выглядела со стороны, тем паче что на всем пути к Сан-Мигель-эль-Гранде армия буквально разбухала от великого множества присоединявшихся к ней на каждом шагу ацтеков. Со стороны это было похоже на могучую, полноводную реку, которая становится все шире за счет вливающихся в нее ручьев и притоков.

Меня удивляло, что ацтеки не задавали вождям никаких вопросов, даже не спрашивали, куда те их ведут. Они просто маршировали, забросив свои поля, равно как и метисы, хотя последние были представлены в гораздо меньшем числе, что и неудивительно, ибо в процентном соотношении они составляли меньшую часть населения колонии. Причем по одежде наших метисов было ясно, что это бедные пеоны, а не торговцы или владельцы ранчо.

Я много раз видел появлявшихся со стороны Сан-Мигеля всадников, которые, остановившись, озирали нашу колонну, после чего разворачивались и скакали назад к городу так, словно за ними гнался сам дьявол. Впрочем, почти так оно и было: могу себе представить, с какими физиономиями выкрикивали они на улицах, что к их городу приближаются тысячи кровожадных ацтеков.

Я вернулся назад, туда, где бок о бок ехали Марина и Ракель. Испуганные лица гачупинос или креолов их, похоже, вовсе не интересовали, и на эту тему они не заговаривали, зато вовсю обсуждали, как выглядят ацтеки.

– Посмотри только на их лица, – говорила Марина. – Они светятся и полны надежды, а ведь я припомнить не могу, когда видела хоть кого-то из моих соплеменников не только смеющимся, но даже просто улыбающимся. Индейцы всегда грустны, всегда в печали, ибо их унижали и угнетали так долго, отняв у них даже собственных женщин, что бедняги в конце концов перестали понимать, кто они такие. Но теперь они идут восстанавливать свою честь, и на их лицах запечатлелась гордость.

Я подумал, что Марина права. Вряд ли мне прежде доводилось видеть счастливого индейца, если только тот не упился пульке.

– Эти люди счастливы, потому что участвуют в Крестовом походе, – сказал я. – Они идут на Мехико, а это Святая земля Новой Испании.

Бедолаги не понимали, что, может быть, уже завтра будут мертвы.

– Это Крестовый поход детей, – вздохнула Ракель, – вот на что похожа наша война. Не грозные, закованные в латы рыцари, но сонмы невинных чад, шагающих с надеждой и отвагой в очах, ибо только дети могут быть столь искренними и столь бесстрашными.

– Что еще за поход детей? – заинтересовалась Марина.

– В истории Европы было целых два таких похода, давно, еще в Средние века. Двое мальчиков, каждый сам по себе, стали вдруг собирать вокруг себя товарищей для похода в Святую землю. Обоим были видения, в которых каждому сообщили, что он должен возглавить армию безгрешных детей, для отвоевания Святой земли у неверных. На зов откликнулись тысячи ребятишек со всей Европы.

– Они шли навстречу своему року, – заметил я. – Десятки тысяч глупых ребятишек, маршировавших неведомо куда. Многих из них свои же, христианские капитаны заманили на корабли и продали в рабство неверным.

Я подмигнул Ракель, довольный тем, что запомнил историю, которую она рассказала мне много лет тому назад.

– Ну, здесь такого не случится, – заявила Марина. – Мы не дети, да и вождь наш ведет нас вовсе не в Крестовый поход, он просто хочет признания за всеми людьми равных прав. Рано или поздно ты увидишь индейцев, одетых так же, как все прочие, и не сможешь отличить их от белых.

Эту последнюю фразу Марины услышал один из офицеров-креолов – друг Альенде, проезжавший мимо рысцой.

– Да обезьяна, хоть ты ее в шелка выряди, так обезьяной и останется, – презрительно фыркнул он.

Я стиснул зубы, глядя ему в спину: до чего же мне хотелось ввязаться в драку.

– Жаль, что этот тип на нашей стороне... иначе я внушил бы ему понятие об общественной справедливости, угостив сапогом по заднице.

Ракель покачала головой и пробормотала:

– Каков hombre есть, таким он и останется. Насилием ничего не добьешься. Мы должны стараться ладить между собой, как братья и сестры.

Мы с Мариной переглянулись. Ни у нее, ни у меня не было ни малейших иллюзий: креолы ни за что не поступятся своим привилегированным положением, пеонам придется самим завоевывать свободу на поле боя.

Я выехал на более высокую позицию, дававшую возможность обозревать как город Сан-Мигель, так и плещущееся на подступах к нему безбрежное людское море.

Впереди шествовали священники с высоко поднятыми хоругвями Пресвятой Девы, за ними верхом, в сопровождении почетной стражи солдат, ехали падре Идальго и Альенде.

Честно говоря, я человек далеко не благочестивый и бóльшую часть жизни провел, всячески избегая общения с Всевышним, в надежде, что Он не обратит особого внимания на мои прегрешения. Но при виде этой грандиозной процессии я впервые за всю жизнь проникся осознанием величия и могущества Господа.

85

Сан-Мигель-эль-Гранде был родным городом Альенде. Здесь все помнили его молодым кабальеро, ухаживавшим за прекрасными девушками и смело сражавшимся с быками на арене. Им восхищались, ему стремились подражать. Теперь он явился домой во главе армии завоевателей.

Мы быстро установили, что испанцы в подавляющем большинстве покинули город, но немногие оставшиеся спрятались в здании ратуши. Полковник Канал, отвечавший за оборону города, прекрасно понимал, что шансов на победу у него нет. Другой офицер, майор Камуньес, пытался было организовать сопротивление, но поскольку солдаты и офицеры хорошо знали и искренне уважали Альенде, то уже в самом скором времени почти весь гарнизон, больше сотни человек, присоединился к нам.

Я тихонько слушал, как падре вел с полковником Каналом переговоры о капитуляции гачупинос, забаррикадировавшихся в ратуше. Решение было достигнуто после уверенного заявления Альенде:

– Передайте гачупинос, что если они сдадутся, я лично гарантирую, что никому не будет причинено ни малейшего вреда. Я возьму их всех под свое покровительство, слово чести.

Прикусив кончик сигары, я оглянулся на безбрежное море ацтеков, грозившее затопить город. Интересно, как Альенде собирается доводить до людей приказы: при всем желании они вряд ли сумеют что-нибудь расслышать. Не говоря уж о том, чтобы понять.

Вряд ли Альенде даже задумывался об этом, а между тем большинство индейцев плохо владели испанским, если только знали его вообще. Не говоря уж о том, что они не доверяли Альенде, ибо видели в нем, обряженном в пышный мундир испанце, живой символ ненавистной тирании. Но поскольку падре, которого ацтеки почитали святым, с одобрением относился к этому человеку, они тоже волей-неволей с ним мирились.

Разумеется, и самому падре тоже было отнюдь не просто командовать армией такого размера. Ну посудите сами: как его приказы вообще могли быть услышаны? Кто должен был доводить их до исполнения, если отсутствовала традиционная цепочка командования, включающая лейтенантов, сержантов и капралов? Да и как вообще ничему не обученные солдаты могли правильно исполнять приказы?

Беспорядки начались уже с наступлением темноты. Сначала наши индейцы принялись ломиться в таверны, которые закрыли в ожидании осады. Потом кучка индейцев заявилась в местную тюрьму – они открыли камеры и выпустили всех подряд, не делая разницы между политическими узниками, убийцами и ворами. Свободу получил каждый, кто выразил намерение присоединиться к восстанию. Правда, первый порыв быстро сошел на нет, долгий марш к городу утомил наших индейцев, и скоро они завалились спать. Но, проснувшись поутру, с лихвой наверстали упущенное.

Банды ацтеков принялись вламываться в дома, не разбираясь, кому они принадлежат – креолам или гачупинос. Жилища отчаянно грабили; то, что не могли унести, ломали, били, устраивали поджоги. Скоро уже тысячи индейцев впали в неистовство, они выбивали окна, высаживали двери домов, лавок и складов, таща ворохами и охапками все, что только могли схватить.

Повсюду гремели крики: «Смерть гачупинос!» Всех белых людей, не только не успевших удрать гачупинос, но также креолов и даже светлокожих метисов вытаскивали из домов и нещадно били.

Индейцы как раз намеревались вздернуть одного креольского купца – они уже сорвали с него почти всю одежду, – когда в их толпу ворвался верхом на коне Альенде. Его сопровождали группа офицеров и я. Падре с нами не было. Я знал, что всю ночь он проверял захваченные запасы провизии и амуниции. Армия крайне нуждалась в продовольствии, оружии и деньгах. Солдатам надо платить, иначе на что же они будут содержать свои семьи.

Альенде попытался урезонить самозваных палачей, но в ответ услышал, что он не священник, которого они все любят и которому верят, а всего лишь один из испанцев, в военном мундире. В гневе он помчался прямо на индейцев, сбил одного наземь конем и принялся наносить удары клинком плашмя, используя смертоносное оружие вместо дубинки. Мы последовали его примеру, и в конце концов индейцы разбежались. Меня просто с души воротило от необходимости бить своих, но дело и впрямь приняло дурной оборот.

Обратив в бегство несостоявшихся вешателей, мы поскакали по главной, самой богатой улице города. Повсюду толпа громила особняки, высаживая двери и таща оттуда все, что подворачивалось под руку. А ведь именно здесь, по одну сторону площади, стоял собственный дом Альенде, а по другую – дом его брата.

При помощи и поддержке одетых в мундиры солдат Альенде мы пытались пресечь грабежи и насилие, угрожая смертью и не останавливаясь перед применением грубой силы, однако ничего не могли поделать с беснующимся морем ацтеков: это было все равно что хватать пригоршнями воду. Лишь прибытие падре позволило наконец несколько унять страсти, но даже ему оказалось не под силу быстро обуздать разбушевавшуюся людскую стихию.

Когда порядок с величайшим трудом был восстановлен, Альенде, багровый от гнева и возмущения, заявил отцу Идальго:

– Подобные бесчинства недопустимы и нетерпимы! Так мы лишимся поддержки всех креолов колонии.

– То, что происходит, ужасно, – согласился падре, и по его лицу было видно, что он действительно огорчен и потрясен всеми этими жестокостями. – Но испанцы грабили и насиловали этих индейцев всю их жизнь. Трудно ожидать, что восставшие рабы будут проявлять учтивость в обращении со своими бывшими жестокими хозяевами.

– Они безмозглые дикари! – вскричал Альенде.

– Дикари? – Идальго возвысил голос. – Может быть, вы забыли о зверствах Кортеса и его конкистадоров? Забыли о трех веках угнетения и насилия, творимого над этими людьми во имя золота и Бога?

Падре умолк, а потом продолжил уже более сдержанно, но твердо:

– Игнасио, я разделяю вашу обеспокоенность. Мы оба дали слово, что никто не подвергнется нападению и не лишится собственности. Но оглядитесь вокруг. С того момента, как мы провозгласили, что гачупинос следует выдворить обратно в Испанию, нами занят уже третий город. Мы призвали людей становиться под наши знамена, и наш призыв не остался без отклика. Сколько у нас людей – десять тысяч? Двенадцать? А много ли из них креолов? Пара сотен? Хорошо, если один из ста откликнулся на наш зов.

– Они присоединятся к нам, когда увидят, что мы побеждаем.

Падре схватил Альенде за руку.

– Amigo, о какой победе может идти речь, если у нас не будет солдат? Вице-король имеет в своем распоряжении семь или восемь тысяч человек. По всей вероятности, он уже приказал этим формированиям выступить против нас. Очень скоро нам предстоит сражаться не на жизнь, а на смерть. И эти индейцы, которых вы презираете, будут сражаться... и умирать.

Спор между вождями восстания звучал в моей голове и после того, как я нашел для Марины, Ракель и себя убежище в монастыре. Сестры приветствовали нас в воротах и предложили кров. Правда, пришлось объяснять им, что Марина не служанка.

Для меня было очевидно, что падре и офицеры, хоть и действуют заодно, отнюдь не братья. Идальго был истинным другом народа, искренним поборником независимости, которую считал необходимой для построения свободного общества, где все, вне зависимости от происхождения, религии или чистоты крови, будут равны. Но Альенде принадлежал к тому типу людей, который я знал слишком хорошо, – кабальеро. Его привлекали лошади, щегольская одежда – лучше всего роскошный мундир, – прекрасные сеньориты, особняки и прочее, что прельщает аристократа. Как и я сам, Альенде получил образование скорее в седле, чем корпя над книгами. Он смотрел на восстание исключительно с военной точки зрения – собрать свою армию, разбить армию вице-короля, изгнать гачупинос обратно в Испанию и провозгласить новое государство, в котором место изгнанников займут его сородичи-креолы.

Падре пылал мечтой о справедливости для всех. Для Идальго восстание было не просто военной операцией, а исполнением его личного обещания освободить угнетенных и выковать в горниле борьбы нацию равных людей. А вот Альенде, как я подозревал, дожидался того часа, когда он и другие офицеры-креолы смогут воспользоваться плодами победы. Выбора у него не было, ибо добыть желанную победу могли ценой крови не его драгоценные креолы, а одни только ацтеки. Успех или провал революции всецело зависел от них, а они верили исключительно падре и следовали за ним, а не за креолами.

Офицеры-креолы не могли держать под контролем эту стихию. Впрочем, и сам Наполеон не сумел бы выковать из этой огромной толпы индейцев настоящую армию, не имея достаточно времени и не затратив уйму денег. А что будет, когда они столкнутся с обученными войсками? Не бросятся ли наутек при первом пушечном и мушкетном залпе, чего боится Альенде? Или же расчет падре на мужество и воодушевление ацтеков верен: они будут сражаться и умирать за дело, которое считают своим?

* * *

По пути из Сан-Мигеля на Селайю падре Мигель Идальго был провозглашен капитаном-генералом Америки, а Игнасио Альенде – генерал-лейтенантом. Третьим на иерархической лестнице стоял Хуан де Альдама, а за ним и остальные креолы, офицеры провинциального ополчения, присоединившиеся к восстанию и получившие соответствующие чины. Впереди нашей колонны с хоругвями Пресвятой Девы шествовали воины-священники, за ними – барабанщики. Барабаны отбивали дробь, хотя никто, кроме горстки обученных солдат, не умел шагать в ногу.

Спустя два дня после взятия Сан-Мигеля падре призвал меня к себя. Я нашел его в голове колонны, и мы поехали верхом бок о бок, на таком расстоянии от остальных, чтобы наш разговор не смогли подслушать.

– Как я понимаю, Хуан, назначение на командную должность тебя не привлекает?

Я пожал плечами.

– Это для тех, кто гоняется за властью и славой.

Я не стал говорить ему о том, что Альенде и другие офицеры-креолы никогда не доверяли мне и не желали видеть в своем кругу. Для них я наполовину оставался разбойником-пеоном, унижавшим и даже убивавшим их сородичей, испанских креолов.

– Я так и думал, что тебя это не заинтересует. Ты не из тех, кому нравится отдавать приказы... и выслушивать их. Сдается мне, ты скорее lobo, одинокий волк, а не павлин.

Я рассмеялся. Священник прочитал мои мысли. Офицеров-креолов, щеголявших в своих великолепных мундирах, я и впрямь считал за павлинов и лишь некоторых признавал хорошими бойцами. Скажем, Альенде был, на мой взгляд, mucho hombre и настоящим солдатом.

– Ты не веришь в революцию, Хуан?

Я помедлил, прежде чем ответить.

– Честно говоря, я и сам не знаю, во что верю.

– Помнится, раньше ты говорил, что готов сражаться за своих друзей. Но сейчас, когда ты видишь армию ацтеков, одержимую мечтой о свободе, не откроется ли твое сердце и для них тоже?

– Я столько всего в жизни испытал и столько всего о себе слышал, что уже и сам не знаю, где правда и чему верить. Но вы всегда были моим другом, падре, так же как Ракель и Марина. Если понадобится постоять за вас троих, я сделаю это, даже рискуя собственной жизнью. Но если вы спросите, готов ли я отдать жизнь за офицеров-креолов или индейцев, мой ответ будет «нет». Пока вы трое сражаетесь на стороне революции, я с вами. Но без вас – это не моя война.

– То, что ты готов сражаться за меня, это высокая честь, но все же, если тебе придется расстаться с жизнью, я бы хотел, чтобы она была отдана не за меня, а за народ Новой Испании.

А ведь падре прав: я волк-одиночка. Может быть, потому, что рос без любви и ласки. Так или иначе, я всегда путешествовал налегке... и в одиночку.

– У меня было немало возможностей понаблюдать за тобой, – продолжил Идальго. – Во многих отношениях ты мудрее меня.

Он махнул рукой, отметая мой протест.

– Нет, я ведь говорю не о книжной премудрости, а о жизненном опыте, которого тебе не занимать. Большинству из нас, живущих тут, в Бахио, довелось повидать разве что соседние города вроде Гуанахуато или Сан-Мигеля, а ты, подумать только, дважды пересек океан и сражался против лучшей армии в мире.

– Ну, падре, не надо преувеличивать, я участвовал всего лишь в паре партизанских стычек...

– А что, по-твоему, имеет место сейчас? Не позволяй себе обмануться размером нашей армии. Она и вооружена, и обучена гораздо хуже, чем любая из когда-либо действовавших в Испании. Но послушай, Хуан, ты обладаешь одним талантом, которому завидует даже Альенде, а знай об этом остальные, завидовала бы и вся армия.

Я нахмурился.

– Не пойму, о чем речь, падре. Что за талант вы имеете в виду?

– Талант выживать. Ты полдюжины раз избегал вице-королевских смертных приговоров, сумел вывернуться из хватки диких майя, выскользнул из петли в Кадисе и уклонился от французских пуль в Барселоне только для того, чтобы вернуться в Новую Испанию, бежать из Мехико и теперь помогать мне вести вперед повстанческую армию. С такими качествами, Хуан, нужно выигрывать войны, а не стычки.

– Ну, положим, этот талант напрямую зависит от способности прятаться и улепетывать, – со смехом промолвил я.

– Как бы то ни было, ты обладаешь чудесным умением – попадая в центр всяческих заварушек, выбираться оттуда живым. Это твое ценное качество я и собираюсь использовать. Хочу, чтобы ты стал шпионом.

Я изумленно воззрился на собеседника. Шпионом? А ведь со шпионами, если они попадаются, обходятся даже более сурово, чем с предателями.

– Я хочу, чтобы ты организовал и возглавил маленькую группу доверенных людей, которые смогут снабжать нас необходимыми сведениями. Мы идем на Селайю и Гуанахуато, и мне нужно знать, что в связи с этим планируют предпринять тамошние власти. Кроме того, разумеется, необходимо иметь представление обо всех передвижениях и маневрах вражеских войск. После Гуанахуато мы двинемся на Мехико...

Он покосился на меня и заключил:

– Ну, что скажешь, сеньор Одинокий Волк? Согласен ты стать моими глазами и ушами во вражеском стане?

– Сеньор капитан-генерал, я буду служить вам до тех пор, пока враги не вырвут мне язык и не выколют глаза!

– Будем надеяться, что до этого не дойдет.

Я отъехал подальше от лагеря, чтобы побыть в одиночестве и хорошенько обдумать, во что ввязался на сей раз. Не могу я без приключений, а? Я чуть ли не воочию видел ехидную усмешку на физиономии сеньоры Фортуны. Но я говорил чистую правду, заявляя, что буду сражаться за своих amigos. И уж конечно, не оставлю ни Марину, ни Ракель на милость вице-королевских вояк, когда – вернее, в том случае, если – повстанцы потерпят поражение. И разумеется, я не повернусь спиной к падре, который теперь вызывал у меня не только восхищение, но и глубокое уважение.

Вернувшись к женщинам, я окинул их высокомерным взглядом и, напустив на себя весьма важный и серьезный вид, заявил:

– Впредь, милые дамы, настоятельно рекомендую при моем появлении салютовать, как это и положено по отношению к командиру.

Они переглянулись.

– Ах, понимаю, – фыркнула Марина. – Тебя произвели в генералы, не так ли? Так вот, послушай-ка, что я тебе скажу, сеньор генерал. Единственным мужчиной, которому я салютовала, был мой покойный муж, причем сделала я это лишь однажды, провожая супруга в последний путь, когда его пристрелил ревнивый соперник.

Но ее отповедь нимало меня не смутила.

– Вам обеим придется научиться вести себя уважительно, если вы хотите работать под моим началом.

– Под твоим началом? Что это значит? – заинтересовались женщины.

– Это значит – быть секретными агентами, ясно? Может, я пока и не генерал, но зато главный шпион падре, начальник его разведки.

Ракель охнула.

– Так мы будем шпионить? То есть выведывать секреты?

– Как это ни назови, Ракель, но ты вернешься в Мехико, прикинешься верной сторонницей вице-короля и будешь держать глаза и уши открытыми. Все сведения о передвижении войск и подготовке к обороне города, которые только удастся узнать, немедленно переправляй ко мне с гонцами. Постарайся найти для этой цели надежных друзей, кому можно доверять.

– Ну где это видано, чтобы женщины служили шпионами? – воскликнула она в величайшем возбуждении. – Такое возможно только у нас!

Я пожал плечами.

– Не знаю, но прежде чем так уж этому радоваться, хорошенько все взвесь. Имей в виду, если тебя поймают, ты проклянешь свою мать за то, что она тебя родила.

– А как насчет меня? – нетерпеливо встряла Марина.

– Падре нужны сведения насчет Гуанахуато: как идет подготовка к обороне, каковы дороги на подступах к городу, и все такое прочее.

– Мне предстоит отправиться в Селайю и Гуанахуато, чтобы шпионить?

– Нам с тобой предстоит там шпионить. Правда, в Гуанахуато меня знают, но, думаю, борода поможет изменить облик. Кроме того, кому придет в голову заподозрить Хуана де Завала, кабальеро и владельца гасиенды, в убогом ацтеке, трусящем на осле, тогда как его трудолюбивая жена плетется за ним, с узлом пожитков, время от времени кормит мужа тортильями и высматривает пулькерию, чтобы он мог утолить жажду.

86

Селайя

Мы с Мариной прибыли в Селайю к полудню следующего дня, опередив армию на несколько часов. Я ожидал увидеть баррикады, военные кордоны и часовых, опрашивающих всех, кто прибывает в город, однако все оказалось совсем наоборот. Караулов не было и в помине, и мы появились как раз вовремя, чтобы увидеть, как командиры выводят из города большую часть своих войск.

– Ополченцы и гачупинос покидают город, – сказал я.

– Некоторые жители берутся за оружие, – заметила Марина.

Креолы и их слуги возводили возле городской площади баррикады.

По всему городу циркулировали самые разнообразные, порой совершенно немыслимые слухи. Одни говорили, что повстанцы разгромят город и перебьют всех до единого его жителей, другие же возражали, что опасность грозит только гачупинос. Находились и такие, кто уверял, будто нашу армию ведет сама Пресвятая Дева и мы никому не причиним вреда.

Единственные достоверные сведения, которые я смог сообщить падре, заключались в следующем:

– Горстка храбрых креолов готова защищать город. Их всего несколько дюжин, но если они произведут залп, даже страшно представить себе, что могут натворить наши войска.

Развивать эту мысль никто не стал, но все, понятное дело, подумали о грабежах, насилии и убийствах.

Падре был доволен тем, что войска вице-короля обратились в бегство, а вот Альенде – нет: он надеялся убедить их перейти на нашу сторону.

* * *

После полуночи падре разбудил меня и вручил послание, которое я должен был передать городским властям, ayuntamiento.

– Тебе предстоит доставить ультиматум с требованием капитуляции, а это может быть опасным, – предупредил он. – Случается, что парламентеров иной раз убивают на месте.

Я пожал плечами, не слишком веря в подобную опасность. Судя по наблюдавшейся в Селайе панике, ее власти будут только рады любой возможности кончить дело миром.

Однако тон обращения к отцам города меня поразил. Вот что было написано в ультиматуме.

Мы приближаемся к вашему городу с намерением обеспечить безопасность всех испанцев европейского происхождения. В случае добровольной сдачи им гарантируется гуманное обращение. Однако при попытке оказать сопротивление и открыть огонь наша кара будет неминуемой и суровой.

Да вразумит вас Господь, и да пребудет с вами милость Его во веки веков.

Поле битвы. 19 сентября 1810 г.

Мигель Идальго,

Игнасио Альенде

P. S. Если вы прикажете открыть по нашим войскам огонь, мы без промедления обезглавим семьдесят восемь европейцев, находящихся в наших руках.

Мигель Идальго,

Игнасио Альенде

Провожая меня к лошади, падре сказал:

– Меня печалит необходимость вести себя по-варварски. Хоть я и надел солдатский мундир, но я не первый слуга Господа, взявший в руки меч. Сейчас, когда мне приходится вести собственную войну, я с большим пониманием и терпимостью отношусь к Папе, который послал войска в Святую землю, зная, что погибнут тысячи людей, причем множество невинных.

Он сжал мою руку.

– Пожалуйста, Хуан, втолкуй им самым решительным образом, что они должны сдать город без единого выстрела. Боюсь, что если хоть кто-то нажмет на курок, я уже не смогу сдерживать армию.

Двадцатого сентября, перед рассветом, я вручил послание алькальду.

– Нам нужен ответ, pronto, – заявил я, сделав ударение на последнем слове, обозначавшем «скоро».

– Мы должны посовещаться, прежде чем принять решение, – ответил он.

Я указал на церковную колокольню.

– Сеньор, если у вас имеются сомнения, поднимитесь наверх и убедитесь собственными глазами.

С тем я и отбыл, опасаясь, вдруг у кого-нибудь из солдат сдадут нервы и он, нажав на курок мушкета, всадит пулю мне в спину.

Я не зря предложил алькальду полюбоваться нашим лагерем с высокой колокольни. Тысячи и тысячи походных костров произвели на представителей городских властей должное впечатление, позволив оценить, сколь велика грозящая им опасность. Альенде специально приказал не тушить костры в течение часа после того, как послание будет доставлено.

Наконец ближе к полудню из Селайи прибыл гонец, объявивший, что нас впустят в город без сопротивления, но просят дать «время на подготовку».

Падре согласился отложить вступление армии до завтра.

– Какая такая подготовка? – не понял я.

– Жителям Селайи нужно время, чтобы припрятать все ценное, – пояснил священник. – Мне трудно их в этом упрекнуть. А нам следует установить дисциплину и порядок, чтобы, с одной стороны, не допустить грабежей, а с другой – организовать сбор необходимых припасов. Наши ряды ширятся с каждым часом, а стало быть, растет и наша потребность в оружии и провианте. – Он покачал головой и заключил: – Боюсь, это почти невыполнимая задача.

На следующий день мы вступили в Селайю. Я ехал в авангарде вместе с Идальго, Альенде и Альдамой. Городские низы с воодушевлением нас приветствовали, а вот креолы по большей части попрятались кто куда.

Когда мы прибыли на главную площадь, я поднял глаза и заметил на крыше ратуши человека. Ликующие крики звучали так громко, что выстрел я едва расслышал, хотя увидел дым, поднимавшийся из дула. Куда угодила пуля, так и осталось неизвестным, но выстрел буквально взорвал толпу. Наши люди открыли ответную пальбу, совершенно бессмысленную, потому что на крыше уже никого не было. Но этим дело не ограничилось, поскольку ацтеки пришли в бешенство.

Наши индейцы, беспорядочно рассыпавшись по Селайе, грабили все подряд, как в Сан-Мигеле, но только на сей раз никто, даже сам падре, не мог их остановить. Их толпа была слишком велика и абсолютно неуправляема. Альенде, правда, пытался водворить порядок: он врезался в толпу верхом на коне и стал отвешивать удары клинком плашмя, но его лошадь поскользнулась на булыжной мостовой, упала и сбросила всадника. Мне пришлось направить к нему Урагана, расчистить проход в толпе индейцев и вывести Альенде, дав ему возможность снова сесть в седло. Он вытащил пистолет.

– Не делай этого! – закричал я. – Если ты выстрелишь, тебя разорвут на части.

Вне себя, он галопом поскакал прочь. Не подумайте, что Альенде испугался. Нет, просто он понял: если индейцы обратят свой гнев против него, восстание потерпит поражение. Человек редкой храбрости, он готов был поступиться своей гордостью, если того требовали интересы дела.

Я тоже поскакал прочь. Ну что за дикость – глаза бы мои на это не смотрели. Один-единственный выстрел воспламенил настоящий бунт в маленьком городишке. А что произойдет, когда мы достигнем Гуанахуато, крупнейшего города края, и там разразится настоящее сражение? ¡ Аy de mí! Мы спустили диког о зверя с привязи, и кто знает, что он способен теперь натворить.

87

Альенде уповал на то, что креолы в массовом порядке поддержат революцию. Это представлялось мне маловероятным с самого начала, ну а после того, что произошло в Сан-Мигеле и Селайе, стало ясно, что мечта его разбилась вдребезги. Поскольку большую часть своей жизни я прожил в качестве испанца, а бедным пеоном стал лишь с недавних времен, то понимал креолов и гачупинос значительно лучше Альенде, которого уводили от действительности призрачные надежды.

У креолов были века на то, чтобы сорвать с гачупинос шпоры, и если они до сих пор не сделали этого, то лишь потому, что боялись заодно поставить под угрозу и собственные привилегии. Восставали, сражались и умирали за идею в основном те, кому нечего было терять. Лишь немногие идеалисты – такие, как падре, Альенде или Ракель, – готовы были рискнуть всем, не думая о личной выгоде.

– Креолы предпочтут выждать и посмотреть, кто одержит верх, – предупреждал я Ракель. – Какой им смысл сражаться за то, чем большинство из них уже и так обладает. Кроме того, креолы не доверяют пеонам и опасаются подпустить их к власти.

Ракель и сама все это прекрасно понимала. Ведь лишь немногие из ее столичных друзей, такие как Андрес Квинтана Роо и Леона Викарио, готовы были рискнуть жизнью и состоянием во имя свободы и равноправия всех mejicano.

– Ты прав, большинство предпочитают подождать и посмотреть, как обернется дело. Вытеснив гачупинос, креолы приобретут не так уж много. Они опасаются, как бы им не потерять гораздо больше, если власть перейдет в руки пеонов.

Ракель рассказала мне, что практически все видные креолы, получившие предложение присоединиться к восстанию, его отклонили.

– Последним был Агустин де Итурбиде, офицер ополчения из Вальядолида. Вообще-то Альенде его не жаловал, но падре очень хотел заполучить этого человека, ибо он считается блестящим молодым командиром, весьма популярным среди товарищей. Он мог бы привлечь на сторону революции весь свой полк.

Я уже слышал это имя – Итурбиде. Ходили слухи о романтической связи этого молодого офицера с Изабеллой.

Мы с Мариной направлялись в Гуанахуато, дабы разведать, как там готовятся к обороне города, а Ракель – в Мехико, с той же целью. Нас также сопровождали двое доверенных лиц падре, через которых следовало переправлять ему донесения из Гуанахуато. Одним из наших спутников я выбрал Диего Райю: во-первых, он был грамотен, что могло весьма пригодиться разведчику и курьеру, да и к тому же ему ранее доводилось бывать в Гуанахуато. А вот в напарники ему я присмотрел индейца, владевшего ножом куда лучше, чем пером. Диего, обладавший быстрым и острым умом, был в этой паре ведущим, однако он нуждался в поддержке кого-нибудь, может, и не столь смышленого, но зато способного в случае необходимости запросто перерезать любому глотку.

По пути к городу нам с Мариной пришлось обогнать большую часть нашей армии. Зрелище было потрясающее – толпа в десятки тысяч людей, растянувшаяся на многие мили, словно некое первобытное чудище, исполинское и несуразное.

Чего тут только не увидишь! Здоровенный мужчина, держа в одной руке дубину, другой укачивал младенца. Некоторые гнали с собой скот с какой-нибудь гасиенды, мимо которой пролегал наш путь. Почти у каждого имелся мешок маиса, но помимо этого многие – как мужчины, так и женщины – тащили трофеи, добытые в захваченных городах: тут тебе и стулья, и столы, а кто-то даже нес на спине снятую с петель дверь.

Случись мне увидеть подобную армию оборванцев в бытность мою кабальеро, я бы потом долго смеялся, обсуждая это в таверне со своими amigos. Но теперь, не понаслышке зная, что за страсти кипят под внешне непроницаемыми лицами ацтеков, каких надежд и мечтаний полны их головы и сердца, я уже больше не сомневался: падре был прав, утверждая, что эта босоногая толпа таит в себе силу, способную удивить офицеров-креолов.

* * *

Отправить в Гуанахуато шпионов – это Идальго умно придумал. То был третий по величине город обеих Америк и один из богатейших городов мира, поэтому следовало ожидать, что правительство и владельцы серебряных копей будут ожесточенно защищать источник своих доходов.

На пути к рудникам мы ненадолго остановились, чтобы купить тортильи и бобы в придорожной пулькерии. Прикидываясь невежественным пеоном (что было не так уж далеко от действительности), я внимательно прислушивался к разговору двух купцов-креолов, в то время как Марина изображала сварливую, вечно всем недовольную жену. Это у нее, надо сказать, получалось весьма правдоподобно.

То, что я услышал, меня не удивило, а скорее обеспокоило. Новый губернатор, только что принявший в Мехико бразды правления, посулил большую награду и полное прощение всякому, кто доставит ему, живым или мертвым, любого из руководителей восстания. Церковь, со своей стороны, подвергла наших вождей отлучению.

– Последнее встревожит их больше, – шепнула мне Марина. – Теперь они рискуют не только своими головами, но и бессмертными душами.

88

Когда до города оставалось два дня пути, я продал мула и приобрел осла, поскольку мул для большинства бедняков был непозволительной роскошью.

В Гуанахуато мы прибыли по Марфильской дороге, тем же самым путем, который, как я считал, выберет падре для своей армии. На въезде стоял караул, и солдаты на пропускном пункте опрашивали каждого вновь прибывшего. Я сказал, что прибыл с женой из одного селения между Гуанахуато и Сакатекасом. Мой выбор объяснялся просто: владея когда-то в тех краях гасиендой, я имел о них представление.

– Кто в вашей деревне алькальд? – спросил сержант.

– Сеньор Алонсо, – ответил я.

– А кто священник?

– Падре Хосе.

– Что тебе нужно в Гуанахуато?

– Хочу показать жену сurаndero.

Так называли знахарей, изгонявших недуги.

Тут Марина, до этого сидевшая на осле опустив глаза, продемонстрировала сержанту свое воспаленное лицо, покрытое красными пятнами.

– ¡Dios mí! Проваливайте, оба!

Когда солдаты остались позади, Марина слезла с осла и вытерла с лица ягодный сок.

– Хорошо, что ты знаешь алькальда и священника этой деревни, – сказала она.

– Откуда? Я просто не растерялся и назвал первые попавшиеся имена. Сержант наверняка и сам их не знает, просто хотел взять меня на пушку.

– К счастью, ты бывалый враль.

В Гуанахуато царила паника. Главные улицы были перегорожены баррикадами, лавки закрыты, на окнах – ставни, двери заперты. Люди тревожно сновали туда-сюда. Я увидел, как всадник в военном мундире ускакал по направлению к столице – вне всякого сомнения, то был гонец, направившийся за подмогой.

Мы бродили по городу, беседовали с людьми, прислушивались к тому, что говорится на улицах и площадях. Простые люди были встревожены куда меньше, чем купцы или землевладельцы. Многие из состоятельных горожан верили, что Идальго сочувствует французам и намерен передать колонию под власть Наполеона. Как я понимал, такие слухи усиленно распускались Риано, губернатором Гуанахуато и провинции.

Пока мы осматривали город, я прикидывал, сложно ли нам будет его взять. Гуанахуато сильно отличался от таких городов, как Мехико или Пуэбла, с их широкими, оживленными магистралями. Он изобиловал узкими, короткими улочками, проулками и тупиками. На первый взгляд могло показаться, что эта особенность, затруднявшая маневрирование и возможность вести широкое наступление, была на руку защитникам, однако существовали два момента, осложнявшие их положение. Гуанахуато лежал в каньоне, в окружении высот, что благоприятствовало осаждающим. Даже над собором на центральной площади высился отвесный утес, а многие дома лепились к склонам, столь крутым, что пол одного находился на уровне крыши другого. Такая уникальная топография давала нападающим возможность занять господствующие высоты – преимущество огромное, но лишь в том случае, если у них имелась мощная артиллерия. Повстанцам хороших пушек явно недоставало, но ведь Риано мог этого и не знать.

Ну и вторым существенным минусом была малочисленность защитников Гуанахуато. Чтобы обеспечить надежную круговую оборону города такого размера, требовалось несколько тысяч солдат регулярной армии или же, в крайнем случае, почти поголовное участие всех способных держать оружие горожан.

Однако, несмотря на уверения Риано, что падре является приспешником Наполеона, большая часть населения была прекрасно осведомлена: на самом деле отец Идальго хочет выдворить из страны гачупинос; поэтому желающих умереть за испанцев среди простых горожан наверняка найдется немного. В городе проживало достаточно креолов, терпимо относившихся к вице-королевской власти, поскольку она не покушалась на их интересы, но едва ли и эта категория населения горела желанием отдать жизни за надменных уроженцев Испании.

Ну а в пулькерии неподалеку от казарм я услышал такое, во что с трудом мог поверить. Оказывается, дела у владельца заведения шли плохо, потому что в городе осталось слишком мало солдат. Ближайшая крупная воинская часть под командованием генерала Феликса Кальехи стояла в Сан-Луис-Потоси, что совсем не близко.

– Мы точно не знаем, действительно ли Кальеха уже выступил на выручку городу, – сказал я Марине. – Очень может быть, что и нет. Риано отправил просьбу прислать ему подкрепление, но готов побиться об заклад, что генерал и шагу не сделает без приказа от вице-короля, из столицы. Венегас, новый вице-король, в колонии совсем недавно. Учитывая, какая нынче творится неразбериха, да еще и имея в виду, что главной целью повстанцев явно будет Мехико, вице-король скорее прикажет оставить войска для обороны столицы, чем направит их на помощь Гуанахуато.

И все-таки намерения Риано оставались для меня загадкой.

– Не может быть, чтобы у него было всего несколько сотен бойцов. Защищать город столь малыми силами невозможно.

– А что, если он и не собирается сражаться? – предположила Марина. – Как я понимаю, они с падре друзья. Может быть, он просто сдаст город отцу Идальго.

Я покачал головой.

– Нет. Я знаю Риано. Я бывал на балах, которые он давал вместе со своим сыном Гильберто. Он человек упорный, решительный и без боя город ни за что не сдаст. По его понятиям это было бы недостойно, нанесло бы урон его чести. Поэтому наша задача – выведать, как все-таки Риано собирается обороняться с такими малыми силами.

– Ты ведь лично знаком с губернатором, Хуан! Почему бы тебе его об этом не спросить? – подначила меня Марина.

Я почесал подбородок.

– Ну что же, не исключено, что я так и сделаю... а может, он мне и так, без всяких вопросов, все сам покажет.

Как я уже упоминал, Диего и его спутник последовали в Гуанахуато за нами. Мы встретились с ними, и я дал Диего поручение, наказав ему немедленно покинуть город, а утром вернуться с донесением.

Марина нашего разговора не слышала, и лишь когда Диего уже отбыл, поинтересовалась:

– О чем это ты с ним говорил?

– Да так, дал кое-какие наставления. Попросил появиться завтра поутру перед баррикадой на Марфильской дороге и, изображая ужас, оповестить всех, будто бы он видел огромную армию ацтеков, приближающуюся к городу.

– Что за глупости, Хуан? Зачем это нужно?

– На охоте иногда требуется спугнуть добычу, чтобы хорошенько прицелиться.

На следующее утро стражник с баррикады прискакал в губернаторский дворец в такой спешке, словно за ним гнался сам дьявол. Мы следили за городом со склона холма, откуда открывался прекрасный вид на казармы и прочие пункты, имеющие стратегическое значение. Мой план сработал: уже меньше чем через час я понял, что задумал Риано. И открытие это меня потрясло.

– Он не собирается защищать город, – сказал я Марине.

– Что ты имеешь в виду?

– Он будет оборонять только alhóndiga.

– А что это такое?

– Alhóndiga de granaditas – склады для зерна. Зернохранилище.

Вместе с Мариной мы поднялись на склон холма выше здания, в котором губернатор складировал запасы маиса и других зерновых. Хотя оно само находилось на возвышенности, совсем неподалеку располагался доминировавший над городом холм Кварта, и будь у нас возможность установить на его склоне артиллерию, зернохранилище оказалось бы беззащитным. Из чего следовало – Риано имеет в наших рядах лазутчиков и точно знает, что заслуживающими внимания орудиями повстанцы не располагают.

Рассказывали, будто бы холм назвали Кварта, то есть «четверть», поскольку на его вершине был четвертован, в назидание прочим, какой-то злодей. Подобные легенды о тяжкой каре, которую понес неведомый bandido, наводили меня на невеселые мысли, ибо невольно заставляли призадуматься о собственной судьбе.

Здание alhóndiga было массивным, с двумя высокими этажами, имело шагов сто в длину и примерно семьдесят в ширину. Гладкие, без всяких архитектурных излишеств, прочные каменные стены и узкие, похожие на бойницы окна придавали ему суровый вид.

– Выглядит прямо как крепость, – заметила Марина.

– Крепость и есть.

Строительство alhóndiga продолжалось почти десять лет и завершилось совсем недавно, но я неоднократно бывал внутри, когда покупал фураж для лошадей: отдельные части здания начали использовать задолго до завершения работ в целом. Крышей строение было покрыто лишь частично, примерно половина его площади оставалась открытой. Мне говорили, что такой двор называется атриум и эта архитектурная идея позаимствована у римлян.

– Внутри, – поведал я Марине, – здание имеет два этажа, к кладовым на втором этаже и открытому патио посередине ведут две широкие лестницы. Стены толстые; чтобы проломить их, нужны пушки, причем настоящие, а не деревянные. Для нас это действительно крепость, поскольку ничем, способным обрушить такие стены, мы не располагаем.

Поднятая благодаря Диего ложная тревога позволила выявить замысел губернатора. Риано немедленно поспешил в alhóndiga. Так же поступили гачупинос, поддерживавшие их богатые креолы и практически все бойцы регулярных сил.

– У Риано всего-навсего шестьсот, в крайнем случае семьсот человек, – сказал я. – Примерно половина из них пехотинцы; ну еще, наверное, наберется сотня драгун – это те конные солдаты с короткими мушкетами, которых ты видела, – и никак не больше трех сотен вооруженных и умеющих владеть оружием горожан. Вот почему Риано отказался от мысли защищать сам город, ведь чтобы обеспечить сколь бы то ни было надежную оборону, ему потребовались бы силы в пять, а то и в десять раз больше тех, которыми он располагает. Сомневаться не приходится – губернатор сосредоточил в здании запасы воды и пищи, достаточные, чтобы выдержать многомесячную осаду, и будет спокойно дожидаться, когда вице-король пришлет войска ему на выручку.

У нас была одна-единственная возможность атаковать зернохранилище – лобовой штурм главных, выходивших на улицу дверей. Двери эти были массивными и прочными, как крепостные ворота, а второй вход защитники намертво забаррикадировали. Окна по большей части находились слишком высоко, чтобы в них можно было забраться, и вдобавок все без исключения оказались слишком узкими.

Риано предпринял и дополнительные меры по укреплению зернохранилища, заложив каменной кладкой по всему периметру проходы с прилежащих улиц, включая дома с участками, прилегавшие непосредственно к зерновому складу: дом Мендизабаля и главное здание гасиенды де Долорес, входившей в состав рудничного комплекса. У подножия холма он возвел баррикады, надеясь перекрыть подступы со стороны Рио-де-ла-Ката.

– Риано нужно было разрушить оба дома и обвалить стены, чтобы мы не могли использовать их как прикрытие, – сказал я Марине. – А так, чтобы защищать их, ему придется дробить свои не столь уж большие силы.

* * *

Еще и прежде, до начала восстания, зерновой склад был укреплен очень хорошо, куда более основательно, чем требовалось для охраны запасов воды и пищи.

– Наверняка у Риано там городская казна, – заключил я. – Он не рискнул отослать ее в столицу с вьючным обозом, потому что не знает, какие дороги уже заняли повстанцы.

– Его «благородство» распространяется только на испанцев, укрывшихся в зернохранилище, – фыркнула Марина. – Губернатор бросил Гуанахуато на произвол судьбы и заботится лишь о безопасности и золоте испанцев. Между тем его долг – защищать всех горожан. Его решение будет стоить жизней обеим сторонам.

– Риано явно презирает нашу армию, – сказал я. – Для него это всего лишь толпа индейцев под предводительством священника да нескольких офицеров-изменников. Более того, офицеров регулярной армии у нас нет вообще, лишь командиры колониального ополчения, причем невысокого ранга. Он наверняка знает, что в городах, занятых нами по пути сюда, никто сопротивления не оказывал и что индейцы вооружены чем попало.

Сам «бывший испанец», я прекрасно понимал ход мыслей Риано. Он не сомневался в том, что первые же мушкетные залпы, под которыми полягут сотни их собратьев, обратят индейцев в паническое бегство. Признаться, я тоже задумывался об этом. Когда необученные, не имеющие настоящего оружия ацтеки прочувствуют на своей шкуре всю силу мушкетного огня, их революционный энтузиазм запросто может сойти на нет. Но я предпочел держать свои опасения при себе, ибо Марина была женщина вспыльчивая, и, услышав такое, она чего доброго еще оторвала бы мне яйца.

– Нас много, десятки тысяч, – говорила она. – Мы превзойдем их числом – в пятьдесят, в сто раз.

Я заподозрил, что Риано сознательно решил принять бой при таком же соотношении сил, какое некогда было у сражавшегося с ацтеками Кортеса. Ведь если ему повезет, он впишет свое имя в историю рядом с именами великого Кортеса и завоевателя страны инков Пиззаро. Когда стало известно, что армия Идальго находится в двух днях пути, Риано отказался от защиты жилых кварталов города и под покровом ночи перебрался в зернохранилище, превратив его в настоящую цитадель.

– Губернатор объявил, что горожане, дескать, должны защищать себя сами, – сказал сапожник-метис, мимо лавки которого мы проходили. – Но при этом его люди отобрали у нас все мушкеты, а заодно подчистили и почти всю провизию. Им на нас наплевать. – Он смачно сплюнул на землю. – А раз так, то и нам тоже наплевать на них!

89

Когда освободительная армия достигла пригородов Гуанахуато, я выехал ей навстречу, на гасиенду Буррас. Отец Идальго и Альенде внимательно выслушали мой рассказ о планах губернатора Риано. Я даже нарисовал карту рыночной площади и прилегающих улиц, пометив места, где возведены баррикады и перекрыты подступы.

– Значит, их всего человек шестьсот или семьсот? И военных – не больше половины? – уточнил Альенде. – И, говоришь, губернатор с этими силами собирается защищать целых три отдельных здания?

Он взглянул на падре так, словно сомневался, в своем ли я уме.

Я рассмеялся.

– Я видел их приготовления собственными глазами.

Конечно, Альенде можно было понять – ну как поверить в то, что один из богатейших городов мира, третий по величине город обеих Америк, с населением в семьдесят тысяч человек, защищают столь малые силы.

– Однако вы ошибаетесь, если думаете, что захватить зернохранилище будет легко, – продолжил я. – Это настоящая крепость, а Риано и его люди хорошо вооружены. Мушкетов у них больше, чем у всей нашей армии, и это оружие находится в руках настоящих стрелков. Запасов провизии там тоже более чем достаточно. Не имея пушек, чтобы пробить бреши в стенах, мы можем ворваться внутрь, только высадив передние двери, а делать это придется под залповым огнем сотен мушкетов, который защитники поведут из похожих на бойницы окон и с крыши. Этот огонь станет буквально выкашивать наши ряды.

Я хотел сказать, что это будет настоящая бойня, но прикусил язык, ибо слишком почитал падре, чтобы усомниться в мудрости его действий.

Отец Идальго попросил меня сопровождать двух его представителей, которые должны были передать Риано предложение о капитуляции. Выбор был прост: или сдача в плен и гуманное обращение, или же в случае сопротивления смерть без надежды на пощаду.

Однако вдобавок к ультиматуму падре вручил мне еще одно письмо.

– А это личное послание для сеньора Риано. Я знаю его и его семью, да и ты, полагаю, тоже.

– Мы встречались несколько раз, на балах и приемах. Но друзьями не были.

– Неважно, ты встречался с губернатором и его сыном и знаешь, что это достойные люди. Передай это письмо лично Риано и никому больше не показывай.

Личное послание падре губернатору гласило:

Уважение, которое я испытываю к Вам, является искренним и обусловлено признанием Ваших достоинств, чему имеющаяся между нами разница во взглядах ни в коей мере не является препятствием. Полагаю, что в сложившихся обстоятельствах Вы выберете тот образ действий, какой сочтете правильным и достойным, но решение сие никоим образом не должно отразиться на безопасности Вашей семьи. Если таков будет Ваш выбор, мы будем сражаться как враги, однако Вашей супруге и дочерям я предлагаю убежище и гарантирую неприкосновенность.

В сопровождении двух парламентариев я подошел к зернохранилищу, после чего меня и еще одного из посланцев, предварительно завязав нам глаза, допустили внутрь. Повязки с нас не снимали до тех пор, пока мы не поднялись на крышу, где встретились с Риано и его сыном Гильберто. Губернатор ничем не показал, что узнает меня, а вот Гильберто все время косился в мою сторону, явно пытаясь сообразить, где видел меня прежде. Но так и не понял – этому помешала густая борода.

Ознакомившись с требованиями падре, Риано созвал на крышу своих товарищей по оружию. Он вслух зачитал им послание и выдержал паузу, ожидая реакции. По подсказке офицеров, солдаты регулярных подразделений дружно гаркнули: «Viva el rey!» – «Да здравствует король!» После этого губернатор посовещался с горожанами, которые, хоть и без энтузиазма, заявили, что будут сражаться.

В ответном послании Риано поблагодарил падре за предложенную его близким защиту, но сообщил, что в ней не нуждается, поскольку успел отослать жену и дочерей из города.

Вскоре из зернохранилища выехали и, яростно нахлестывая коней, помчались в разных направлениях два гонца. Один из них, так и не добравшись до городской окраины, был выбит из седла выстрелом, а имевшееся при нем послание досталось мне и было прочитано на обратном пути в наш лагерь.

То было письмо от Риано генералу Кальехе в Сан-Луис-Потоси, а говорилось в нем следующее:

Мне предстоит сражение, поскольку мятежники атакуют в самое ближайшее время. Я буду обороняться до последней возможности, ибо это вопрос чести. Прошу Вас поспешить мне на помощь.

Во время переговоров я получил возможность убедиться в правильности своей предварительной оценки: под ружьем у Риано имелось не больше шести сотен бойцов, причем лишь две трети из них составляли настоящие солдаты, и они готовились обороняться против армии, численность которой в настоящее время приближалась к пятидесяти тысячам. Но и среди нас лишь несколько сот человек являлись профессиональными военными или, подобно мне, просто хорошо владели оружием.

Отец Идальго выступил из Долореса во главе нескольких сотен человек, и за двенадцать дней похода к Гуанахуато его армия увеличилась стократ. Другое дело, что обучить эту толпу народа или хотя бы объяснить ей, что необходимо соблюдать дисциплину, у нас не было ни времени, ни возможности.

– Сначала Риано будет защищать баррикады, – доложил я по возвращении падре и Альенде.

Губернатор разместил своих солдат регулярной армии на крыше хлебного рынка, снаружи, на уличных баррикадах, а также ближе к реке. Предполагалось, что вооруженные горожане засядут в двух тыловых зданиях и на нижнем этаже зернохранилища.

– Риано, – сказал Альенде, – наверняка держит в резерве небольшие силы, может быть, процентов десять от общего числа, чтобы перебрасывать их на те участки, где возникнут затруднения. У него есть возможность использовать на небольшом пространстве конных драгун, и они будут контролировать улицы, пока мы не оттесним их внутрь.

Он похлопал по составленной мною карте, где я отметил зоны предстоящего сражения.

– Завала прав. Единственная возможность прорвать оборону заключается в том, чтобы выгнать защитников с улиц и сбить с крыши. После этого можно будет атаковать главный вход. Двери там массивные, крепкие, и, чтобы победить, нам придется их высадить.

– Как именно вы собираетесь действовать? – спросил отец Идальго.

Альенде посмотрел на него в упор.

– У нас в армии преобладают необученные пеоны, и если впредь мы хотим привлечь на свою сторону настоящих солдат, нам ни в коем случае не следует терять их в этом сражении. Люди с мушкетами, засевшие в крепости, могут за несколько минут разнести наш небольшой отряд в клочья. Будь у нас мощная артиллерия, тогда другое дело, но, увы, в нашем распоряжении ее не имеется. Мой план состоит в том, чтобы испытать характер наших ацтеков. Давайте посмотрим, действительно ли они представляют собой силу, которая способна справиться с регулярными войсками.

Идальго не возражал, и я понял почему. Альенде, при всей своей креольской гордости, признавал, что его хорошо подготовленные солдаты не могут выиграть битву. Главный удар предстояло принять на себя нашему плохо вооруженному, необученному «пушечному мясу». Или пеоны со своими мачете и деревянными копьями возьмут верх, или революция обратится в ничто.

– Мы будем молиться, – заключил падре, – а потом мы будем сражаться.

90

Позиция, занятая на вершине холма, выше зернохранилища, дала мне возможность обозревать то, чему предстояло стать полем боя, а также смотреть и в других направлениях, на случай возможных сюрпризов со стороны Риано.

Внизу собралось великое множество людей, не бойцов, а простых зевак. Тысячи жителей Гуанахуато, по большей части представителей низших слоев, с небольшими вкраплениями не слишком состоятельных креолов, высыпали на улицы, чтобы поглазеть на сражение. Вот чудаки, нашли развлечение! Что это им, коррида?

Из разговоров, которые вели все эти люди, было ясно, что они определенно на стороне повстанцев, чему, впрочем, не приходилось удивляться. Они провели всю жизнь под пятой у испанцев и справедливо полагали, что разница между креолами и гачупинос невелика. И те и другие, как бы они ни назывались, являлись испанцами, белыми людьми, которые всегда угнетали простых жителей колонии.

Незадолго до полудня я увидел авангард нашей армии, который двигался в город по Марфильской дороге.

Первыми, неся хоругви Пресвятой Девы, прошествовали шестеро священников, за которыми под барабанный бой проследовали строевым шагом одетые в мундиры солдаты Альенде. Толпа приветствовала этот союз пастырей и военных. Совершив сей показательный марш, священники и солдаты немедленно отошли в сторону, в то время как на дамбу, носившую название Богоматери Гуанахуато, вступили ацтеки.

Наполовину обнаженные, ибо им было жаль пачкать в собственной крови свои единственные рубахи, вооруженные мачете, копьями, дубинками и луками со стрелами, индейцы представляли собой устрашающее зрелище. До этого момента я не думал о них как о солдатах – даже просто как о воинах, – но то, как они сейчас двигались навстречу врагу, напомнило мне об испанских партизанах: простых крестьянах и ремесленниках, отважно выступивших против лучшей армии Европы.

Ацтеки миновали мост и вышли к баррикадам на склоне Мендизабаля, оборонявшимся бойцами под началом Гильберто де Риано.

– Именем короля, стоять! – выкрикнул он, хотя и наверняка понимал, что это не имело смысла. Мало кто из индейцев его услышал, не говоря уж о том, что многие просто не понимали по-испански. Поэтому, не теряя времени, Риано скомандовал: «Огонь!»

Громыхнул залп, и среди повстанцев появились первые убитые и раненые, причем немало. Однако их места тут же занимали товарищи из задних рядов. Грянул второй залп, но и он не остановил бы продвижение, если бы как раз в этот момент горнист на командном посту Альенде не сыграл отступление. Подчиняясь ему, индейцы отошли.

Прозвучали первые выстрелы, сражение началось. Индейцы наступали под мушкетным огнем, и я не мог не восхититься их храбростью. Масса ацтеков, разделенных на отряды под началом офицеров Альенде, надвигалась на зернохранилище со всех сторон, в то время как падре с остальными силами пытался завладеть городскими кварталами. Я слышал, что он собирается захватить тюрьму и предложить свободу тем заключенным, которые присоединятся к нам, и, откровенно говоря, не одобрял это начинание. Я имел опыт пребывания в тюрьме, знал, кто составляет большинство узников, и вовсе не хотел видеть этих людей на стороне повстанцев.

К моему удивлению, неожиданно появился падре Идальго – верхом на коне, с пистолетом в руке, настоящий священник-воитель. Я вскочил на Урагана и присоединился к падре, когда он принялся разъезжать туда-сюда по позициям, отдавая приказы о наступлении и не обращая внимания на выстрелы с крыши. Ни один из них не достиг цели: надо думать, стрелки сочли его заговоренным.

Ополченцы Альенде заняли позиции возле окон и на крышах тех задний, которые выходили на позиции гачупинос, однако их огонь не наносил защитникам зернохранилища заметного урона. Напротив, засевшие на складской крыше испанцы, лучше вооруженные и лучше владевшие оружием, стреляли так метко, что снимали чуть ли не каждого из наших, неосторожно высунувшегося из укрытия. Я покачал головой, понимая, что единственная возможность овладеть зданием – это пойти на штурм.

Но тут произошло нечто удивительное. Целая толпа индейцев принялась собирать в ложе реки под холмом, где стояло зернохранилище, камни, причем крупные обломки разбивали на более мелкие куски. Другие ацтеки стали таскать эти камни на вершину холма над зернохранилищем, и скоро я с восторгом увидел, что индейцы начали осыпать булыжниками крышу. Разумеется, забросить туда камень рукой было невозможно, но эти изобретательные черти раскручивали кожаные пращи.

Марина подъехала и остановила коня рядом со мной. Лицо ее светилось гордостью за своих соплеменников, которые с одними только пращами атаковали испанских мушкетеров.

– Давид против Голиафа! – крикнула мне она.

Мушкетный огонь с крыши поражал множество индейцев, но град камней не прекращался, и в конце концов мушкетеры, не выдержав обстрела, вынуждены были покинуть выгодную позицию на крыше и убраться в помещение.

Плотная масса индейцев валом валила на баррикады и здания, но мушкетный огонь, ведшийся почти в упор, раз за разом выкашивал шеренги наступавших. С такого расстояния и стреляя по такой толпе, испанцы просто не могли промахнуться, им достаточно было направлять мушкеты в сторону противника.

Потери наши увеличивались, и еще недавно светившееся от счастья лицо Марины становилось все мрачнее. Ацтеки гибли сотнями, но они продолжали двигаться вперед, переступая через тела павших товарищей. Те, у кого не имелось оружия, забирали его у убитых.

Я взирал на эту страшную бойню, не в силах вымолвить ни слова, не в силах даже упорядочить бешено скачущие в голове мысли. Я слышал о том, как испанские семьи, вооруженные лишь кухонной утварью, пытались дать отпор французским захватчикам, но ничто из виденного в Испании не могло подготовить меня к подобному зрелищу.

И все-таки индейцы упорно выдавливали защитников с баррикад и теснили их назад, к зданиям. Когда стало ясно, что положение на баррикадах и улице Лос-Позитос критическое, Риано во главе отряда из двадцати человек совершил вылазку из зернохранилища. Он спокойно расположил вспомогательные силы на позиции, вернулся к зданию и уже в дверях задержался и оглянулся, чтобы обозреть с крыльца ход сражения. И тут один из наших солдат взял губернатора на прицел и всадил мушкетную пулю ему в голову.

Когда унция свинца ударила Риано в висок, я не испытал злорадства. Конечно, план погубить меня, выслав на манильском галеоне на каторгу, наверняка был разработан с санкции губернатора Гуанахуато. И Марина права: человеком чести он был только с теми, кого считал равными себе. Он взялся за оружие, чтобы не дать другим возможность получить те права, которыми пользовался с рождения, и погиб, защищая свои привилегии.

И вот сейчас, увидев, как он упал, я тут же понял: случилось нечто значимое. Будучи губернатором большой, богатой провинции, Риано являлся одним из самых могущественных людей в Новой Испании. И что же – он был повержен ничтожным пеоном, вооруженным ржавым мушкетом.

* * *

Боевой дух обороняющихся был сломлен. Несмотря на убийственный мушкетный огонь, натиск ацтеков на баррикады не ослабевал, и в конце концов, не выдержав напора, их защитники побежали к широким дверям зернохранилища.

И тут у меня сжалось сердце.

Марина!

Она отчаянно размахивала мачете в самой гуще схватки, но затем мушкетная пуля сразила ее лошадь, и я потерял Марину из виду. Я пришпорил Урагана, шлепнул его по крестцу, и жеребец рванулся вперед, врезавшись в толпу индейцев. На всем скаку я схватил висевший у седла сигнальный рог и издал долгий, пронзительный звук.

Бойцы расступались передо мной, как воды Черного моря перед Моисеем, а те, кто замешкался, едва увертывались из-под копыт Урагана. Я увидел Марину, обернувшуюся на звук горна. Лошадь под ней пала, но сама она была цела и невредима и сейчас, бросив на меня свирепый взгляд, вновь отвернулась, чтобы присоединиться к схватке.

Что-то попало в мою шляпу. Раскаленный кусок свинца проделал в тулье сквозную дыру, но при этом шляпа, как ни странно, осталась на голове. А главное, голова – на месте. Я пригнулся в седле, молясь, чтобы пуля не угодила в Урагана, поскакал за Мариной, схватил ее за волосы и развернул жеребца, чтобы умчаться прочь, подальше от сражения.

Но не тут-то было. Я вскрикнул от боли и выпустил Марину, когда эта puta изо всей силы плашмя ударила меня мачете. Внезапно земля вокруг нас вздыбилась под мушкетными пулями. Я схватил Марину, затащил на Урагана, и он вынес нас в безопасное место.

Снова оказавшись на вершине холма, откуда, словно с высоты птичьего полета, была видна вся картина сражения, я сказал:

– Мне прекрасно известно, что у тебя руки чешутся лично посчитаться за все обиды, нанесенные твоим соплеменникам со времен Кортеса, но если ты погибнешь, то очень подведешь падре.

– Как это?

– Да очень просто. У него есть десятки тысяч бойцов, готовых отдать свои жизни, а вот искусных разведчиков ему очень и очень недостает.

Похоже, мой довод оказал-таки на Марину желаемое воздействие, умерив ее ярость.

Мы наблюдали за отходом испанцев к зернохранилищу. Бо′льшая часть их укрылась внутри строения, но некоторые, включая отряд конных драгун под началом Кастильо, остались снаружи после того, как захлопнулись массивные деревянные створки. Эти люди были обречены – индейцы навалились на них скопом и, подавляя численностью, безжалостно убивали. Битва превратилась в бойню, и я приметил, как некий вражеский солдат воспользовался неразберихой: сбросил мундир и присоединился к атакующим, словно с самого начала был одним из них.

Хотя, лишившись командира, защитники, безусловно, растерялись, однако пока вырвать у них победу нам все-таки не удалось. Похоже, Гильберто Риано сумел возглавить их, заняв место своего отца. Я видел, как по его приказу люди стали швырять что-то в самую гущу наседавшей на зернохранилище толпы индейцев. Загремели взрывы. То, что использовали защитники в качестве бомб, показалось мне очень знакомым, и я, хоть и не сразу, вспомнил, что это фляги, в каких мой дядюшка некогда поставлял на рудники ртуть. Оборонявшиеся наполнили их черным порохом и шрапнелью и прикрепили короткие запальные шнуры. Многие из этих бомб взрывались еще в воздухе, производя ужасающий эффект – жуткий грохот, адское пламя и, главное, острые как бритва, осколки, разлетающиеся со страшной скоростью во все стороны, разрывая и терзая плоть.

Залпы и взрывы пробивали в толпе индейцев огромные бреши, но они тут же вновь затягивались, ибо места павших занимали их товарищи.

Мы оставили свою позицию и присоединились к группе, окружавшей Идальго и Альенде. Двое вождей следили за ходом сражения и отдавали приказы офицерам на переднем крае. Было очевидно, что для успешного завершения дела необходимо проломить главные двери.

К нашему восстанию присоединились также рабочие с серебряных рудников. По приказу падре несколько рудокопов, прикрываясь чем только можно, попытались высадить двери ломами, но крепкое дерево не поддалось.

Неожиданно навстречу падре выступил совсем молоденький, лет девятнадцати-двадцати, рудокоп. Он снял соломенную шляпу и робко предложил выжидательно смотревшему на него вождю повстанцев:

– Святой отец, я могу поджечь двери.

– Поджечь двери?

– Sí, если вы дадите мне смолы и ветоши, которая хорошо горит.

Падре кивнул.

– Я горжусь тобой, мой отважный сын.

Паренек уже уходил, когда отец Идальго крикнул ему вдогонку:

– Как твое имя?

– Меня кличут Пипила, – отозвался рудокоп.

Глядя, как парнишка направился к дверям зернохранилища, сгибаясь под тяжестью камня, который держал над головой для защиты, я изумлялся и восхищался его мужеством. На груди у юного рудокопа висел узел из тряпья с горшочком смолы и прикрепленной к нему шахтерской свечой. Пули, рикошетом отскакивавшие от каменной плиты, не могли задержать смельчака.

Наверху взорвалась бомба. Юнец упал на колени; большой камень, прикрывший его от мушкетных пуль, качнулся в сторону. Пипила снова укрылся под камнем: земля вокруг него взметнулась под пулями. Уже на подступе к дверям парнишка на миг замер (собирается с духом, подумал я), а уже в следующее мгновение он мазал створки дверей смолой и прилеплял к ним ветошь. Пламя вспыхнуло мгновенно. Я в изумлении покачал головой. Штурмующие рвались к этим дверям так же отчаянно, как и осажденные защищали их, всего погибло более тысячи человек, а тут какой-то мальчишка в считаные минуты разобрался с ними при помощи свечи и промасленной ветоши.

Когда огонь охватил деревянные створки, индейцы устремились вперед: несколько человек подхватили бревно, решив использовать его в качестве тарана. Даже с расстояния я видел, какая паника охватила защитников склада, высовывавшихся из окон, чтобы бросать бомбы или стрелять из мушкетов. Они понимали, что, когда дверь не выдержит, им придется столкнуться с разъяренными ацтеками лицом к лицу. Некоторые уже молили о пощаде, а какой-то дурак высыпал индейцам на головы мешок серебряных монет. Видимо, обезумев от отчаяния, он решил, что таким образом может купить себе жизнь. Наконец в окне верхнего этажа вывесили белый флаг, и все мы вздохнули с облегчением.

Индейцы, ломившиеся в двери, остановились и разразились радостными возгласами. И тут вдруг Гильберто Риано и еще двое испанцев высунулись из окон и швырнули вниз самодельные бомбы – начиненные шрапнелью фляги для ртути. Результат взрывов был ужасающим, однако не менее ужасный вопль исторгли глотки ацтеков, увидевших, как их командиров подло убили под белым флагом перемирия. Обезумев от ярости, индейцы вновь, не считаясь ни с какими потерями, принялись штурмовать двери, навалились на них и, когда они распахнулись, с ревом устремились внутрь. Смертоносный огонь выкашивал, раз за разом, их первые ряды, но они рвались вперед неудержимой волной, и места павших тут же занимали их товарищи.

Падре подозвал меня.

– Хуан, возьми самых надежных людей и позаботься о сохранности казны в зернохранилище.

Я отобрал Диего, его приятеля-шпиона и еще четверых бойцов. Кроме того, за нами увязалась Марина. Я пытался отговорить ее, но она лишь молча бросала на меня яростные взгляды. Эта женщина была значительно упрямее Урагана.

Когда я со своими людьми подоспел к дверям зернохранилища, мушкетные выстрелы внутри еще гремели, но лишь изредка. Воздух заполняли другие страшные звуки – адские вопли защитников гасиенды де Долорес. Это примыкавшее к зернохранилищу сооружение держалось до последнего, но индейцы вломились туда, как раз когда я оказался у зернового склада.

Я ворвался в проем с пистолетом в руке. Испанский офицер, истекавший кровью, которая хлестала из полудюжины ран, стоял на ступенях, удерживаясь на ногах лишь потому, что опирался о древко полкового знамени, и разил индейцев клинком, пока не упал наземь, пронзенный множеством копий.

Одержавшие победу индейцы буйствовали по всему зернохранилищу, безжалостно убивая всех подряд. Они дорого заплатили за этот миг торжества и теперь воздавали кровью за кровь, смертью за смерть. На моих глазах прикончили человека, молившего о пощаде, но я не питал к нему сострадания: он был одним из тех, кто вместе с Гильберто Риано швырял бомбы под флагом перемирия. Сам Гильберто тоже погиб: его тело было перекручено самым немыслимым образом, голова почти отделена от туловища.

Где же тут может быть спрятана казна? Когда я приходил сюда раньше, солдаты завязали мне глаза и сняли повязку только на крыше. Однако мне помог инстинкт lépero и bandido. Я заметил часового, стоявшего у двери одной из комнат второго этажа, дальше по коридору. То было единственное помещение, возле которого выставили пост. Свои боеприпасы Риано скорее распределил бы по всему зданию, нежели сосредоточил в одном месте, где они могли быть уничтожены взрывом при единственном случайном попадании, и потому вряд ли часовой караулил арсенал. Я мигом сообразил, что там хранится казна. Протолкавшись сквозь толпу индейцев, я быстро взлетел вверх по лестнице, опередив Диего и остальных. От вида кровавой резни меня мутило. На втором этаже кое-где еще продолжались стычки, но индейцы уже срывали с врагов – как мертвых, так и еще живых – одежду. Пеоны преображались в гачупинос. Они надевали широкополые кожаные шляпы, роскошные панталоны и расшитые серебром куртки. Все, что только удавалось найти, сорвать или подобрать, переходило к победителям, ибо то были трофеи завоевателей. Люди, никогда не владевшие ничем, даже грязью у себя под ногами, вечно ходившие в лохмотьях, жившие в грязных лачугах, сейчас облачались в роскошные наряды тех, кто считал их рабами.

Кровь была повсюду: ею истекали убитые и раненые, она заливала ставший скользким пол, была размазана по стенам, в ней были перепачканы и умирающие и уцелевшие, и оружие, и зерно. И точно так же повсюду была смерть: о ней возвещали и крики победителей, и вопли побежденных.

Дверь в комнату, куда я направлялся, была полуоткрыта – на пороге валялось тело убитого испанца. Я переступил через него и зашел внутрь. Мое внимание сразу привлек сундук, украшенный гербами Гуанахуато, и лишь потом, боковым зрением, я уловил какое-то движение и едва успел отшатнуться, отбив клинком удар. Я потерял было равновесие, но все-таки сумел устоять на ногах.

Моим противником был испанец с окровавленным лицом, державший в правой руке шпагу, а в левой – пистолет. Он уже навел на меня дуло, когда дверь резко распахнулась и появился Диего Райю.

Он бросился между мной и врагом, и тот выстрелил.

– Нет!

В маленьком помещении выстрел прозвучал как раскат грома. Диего отбросило на меня, но я уклонился, проскочил мимо него и снизу вверх нанес испанцу удар клинком под подбородок. Враг отшатнулся и рухнул. Я опустился на колени перед лежавшим на полу молодым ацтеком. Он сознательно прикрыл меня, приняв на себя предназначавшуюся мне пулю, и сейчас по его белой рубахе расплывалась кровь.

– Диего...

– Amigo... – прошептал он, вцепившись на мгновение в мою руку, но затем судорожно дернулся и обмяк.

Услышав хрип испанца, пытавшегося набрать в легкие воздуха, я поглубже вонзил в него шпагу. Он затих.

Обернувшись, я увидел Марину, тоже с окровавленным клинком в руке. Впрочем, она была перепачкана в крови вся, с головы до ног. Глядя на поверженного Диего, она с трудом сдерживала слезы.

– Так много... Так много наших товарищей погибло.

* * *

Позднее, когда убийства наконец прекратились, падре приказал нам отвести уцелевших в тюрьму. Сундуки, которые мы заполнили золотом и серебром, были составлены снаружи, на улице. Стоя рядом с ними и попыхивая сигарой в ожидании фургона, на который их следовало погрузить, я поглядывал на пленников, которых выводили из зернохранилища. Внезапно я заметил женщину-метиску. Ничего удивительного в этом не было, поскольку Риано, рассчитывая выдержать в зернохранилище долгую осаду, взял с собой туда пару дюжин женщин – чтобы печь тортильи и, вне всякого сомнения, удовлетворять мужские потребности защитников. Но черты этой женщины показались мне знакомыми, и когда она, заметив мое пристальное внимание, явно занервничала и попыталась скрыться в толпе, я догнал ее, сбил ударом сзади по голове на землю и поднял за волосы.

– Эге, да это мой старый друг нотариус, – сказал я, ухмыляясь. Это и впрямь оказался тот самый ублюдок, который, когда я сидел в тюрьме, всячески пытался вырвать у меня признание и приложил руку к решению спровадить меня на каторгу, то есть на верную смерть.

Пленник в ужасе уставился на меня.

– Вы не находите, сеньор нотариус, что переодеваться в женское платье трусливо и бесчестно?

Не дождавшись ответа, я дал ему увесистого пинка.

– Отволоки эту свинью в тюрьму, – велел я индейцу. – А если он вздумает бежать, отрежь ему яйца. Раз этот ублюдок вырядился бабой, они ему все равно без надобности.

91

На протяжении следующих двух дней бойцы освободительной армии рыскали по городу, разоряя и грабя дома и промыслы испанцев. Альенде снова попытался прекратить мародерство: он врезался на коне в толпу и собственноручно отвешивал удары клинком своим же бойцам, требуя восстановить порядок. Увы, у него опять ничего не вышло. На этот раз я и не пытался помогать Альенде. Падре приказал не трогать семьи испанцев, но остановить разбушевавшихся победителей было не под силу даже ему. Он понимал, как воспламенила сердца ацтеков эта великая победа, и рассудил, что в данном случае лучше подождать, пока огонь их страстей утихнет сам собой. А вот Альенде и его офицеры, хотя и были по большей части людьми отважными и неглупыми, индейцев совершенно не понимали. Они желали, чтобы те вели себя как настоящие солдаты.

¡Аy de mí! Да будь ацтеки настоящими солдатами, они никогда в жизни не пошли бы на штурм укрепленного зернохранилища чуть ли не с голыми руками. Атака, в которой погибло примерно пятьсот испанцев, закончилась победой, но за этот успех заплатили своими жизнями около двух тысяч индейцев. Потери оказались столь велики, что для погребения павших пришлось вырыть в сухом речном ложе ров, ставший братской могилой. Индейцы одержали победу не за счет воинского умения, ее принесло им отчаянное, самозабвенное мужество.

Я сроду не был человеком, склонным к размышлениям или особо чувствительным, но сейчас, идя по улицам Гуанахуато, просто не мог не призадуматься. Раньше мне никогда и в голову не приходило гордиться тем, что в моих жилах текла ацтекская кровь. Меня вырастили и воспитали в убеждении, что достаточно одной капли этой «нечистой» крови, чтобы наложить на человека вечное клеймо: она словно бы заражала его постыдной, неизлечимой болезнью, носителю которой доступ в приличное общество был навеки заказан. Привыкнув к тому, что пеоны всегда и во всем пребывали в подчиненном положении по отношению к носителям шпор, я глубоко усвоил миф об их изначальной неполноценности, но теперь, увидев собственными глазами, как эти люди отважно сражались и умирали за свободу, убедился в правоте падре. Три столетия угнетения не прошли бесследно, но человек, обладающий задатками истинного лидера, смог пробудить в сердцах забитых безответных пеонов решимость и отвагу. Я, разумеется, говорю о падре. Индейцы любили его, восхищались им, уважали его. Дон Идальго верил в них, а они, стараясь оправдать его ожидания, проявляли невероятную храбрость, идя в атаку под смертоносным огнем чуть ли не с голыми руками и отдавая за общее дело свою жизнь. Тут мне невольно вспомнился Диего.

Хватило бы у меня самого смелости умереть во имя свободы? Я пришел к выводу, что эти пеоны – настоящие герои. Минувшее сражение, в котором все мы прошли крещение огнем и кровью, произвело на меня глубочайшее впечатление и перевернуло все мое мировоззрение.

Поглощенный своими мыслями, я прошел мимо нескольких офицеров Альенде, которые стояли на улице, поглядывая на впавших в неистовство индейцев. Один из них громко назвал ацтеков «грязными животными» – это был тот самый, который накануне говорил, что свинья, обряженная в шелка, все равно останется свиньей. Не раздумывая, я хорошенько врезал ему в пах носком своего окованного железом сапога. Он взвыл, схватился за промежность и грохнулся на колени, а двое его товарищей потянулись за шпагами.

– Только обнажите клинки, – предостерег я, – и я поубиваю вас всех.

Марина горячо поддержала меня.

– Это вы грязные животные, а вовсе не индейцы! – заявила она, но потом, сжав мою руку, тихо добавила: – Это им за Диего.

– За всех ацтекских воинов, погибших сегодня. Клочок земли, еда для детей, свобода от рабства, право не гибнуть на каторжных рудниках, под копытами коней или колесами экипажей гачупинос и не подставлять спины под их бичи – вот и все, чего желали эти бедняги. И они умерли за свою мечту.

Марина сделала вид, будто осматривает мой череп, и поинтересовалась с хорошо разыгранным беспокойством:

– Хуан, тебя, случайно, пушечным ядром не задело? С чего это ты вдруг стал изъясняться высоким стилем?

– Женщина, ты всегда меня недооценивала, – промолвил я, похлопав себя по виску. – Дон Хуан де Завала вовсе не такой безмозглый кабальеро, как ты думаешь. Скоро я начну читать книги и кропать стихи.

Кивком головы я указал на царившее вокруг буйство анархии. Вчерашние оборванцы разгуливали, обрядившись в шелка, они вовсю громили и грабили пулькерии, таверны и лавки, а кое-где не обходилось и без поджогов.

– А вот это совсем плохо, – сказал я. – Мы выиграли сражение, но сейчас теряем лицо.

– Что ты имеешь в виду? – не поняла Марина.

– Люди в городе прячутся от нас, даже бедняки. Они насмерть перепуганы поведением индейцев, которых, как предполагалось, должны бы считать своими освободителями от гачупинос.

– Это все временно, – заявила Марина. – Ярость нашей армии постепенно уляжется.

– Допустим, но страх уже охватил жителей Гуанахуато. Сдается мне, добровольцев мы в этом большом городе найдем очень мало. К нам не пойдут ни обученные солдаты, ни креолы со своими мушкетами.

– Ничего, мы и без них прекрасно справимся. Станем и дальше побеждать так же, как и сегодня, за счет отваги наших людей.

– Сегодня нашим бойцам противостояли сотни врагов. Но только представь, что будет, когда им придется сразиться с тысячами обученных солдат, хорошо вооруженных и располагающих пушками.

92

Я прибыл в Гуанахуато двадцать восьмого сентября, а десятого октября отбыл в Вальядолид. За эти двенадцать дней город разительно изменился. Теперь в Гуанахуато воцарилась новая, народная власть. Вовсю работали рудники и двор, на котором отливали пушки.

Невзирая на серьезные потери, численность нашей армии непрерывно возрастала: на марше к ней в великом множестве присоединялись все новые и новые добровольцы. Боевой дух повстанцев был очень высок. Да и как иначе, ведь мы овладели вторым по значению и богатству городом колонии, уступавшим одной лишь столице.

Из разговоров индейцев (хотя что там слова, достаточно было взглянуть на их лица) я знал, что теперь они чувствовали себя участниками великого дела – борьбы за возвращение своему народу достоинства и свободы. Мало кто из них мог бы четко выразить свою позицию словами, но их горящие глаза были красноречивее любых громких заявлений.

Правда, когда речь заходила о создании выборного правительства, ацтеки вряд ли что-то в этом понимали; я и сам, признаться, тут не все до конца уразумел. Похоже, людей, которые подобно падре или Ракель считали это чем-то важным или необходимым, у нас почти не было. Большинство опасалось, что выборность власти приведет к анархии или, хуже того, к установлению в стране тирании.

Я все больше и больше проникался верой в скромного священника, который с беспримерной отвагой и пламенным воодушевлением библейского пророка ныне вел за собой огромную, могучую армию. С каждым часом мое восхищение и благоговение перед падре Идальго все возрастало. То был человек сострадательный и решительный одновременно. Он не искал ни славы, ни богатства, ни власти, ни почестей, и его искренне развеселили слухи о том, что он якобы собирается, захватив Мехико, короноваться и стать монархом. Не имея никакого опыта боевых действий, Идальго уверенно вел за собой армию, словно заслуженный генерал, ветеран Наполеоновских войн.

Он носил ослепительный ало-голубой мундир с золотым и серебряным галунами, хотя и подобающий военачальнику и завоевателю, но вовсе не в его собственном вкусе. Сюртук падре тоже был ярким: цвета индиго с красными обшлагами и воротом, обшитым золотым и серебряным позументами; такой же позумент украшал широкую перевязь из черного бархата. С каждого плеча его свисал витой золотой шнур, а на шее блестела золотая медаль с чеканным изображением Пресвятой Девы Гваделупской. Мундир Альенде был того же покроя и цвета, но лишь с одним серебряным аксельбантом.

Но до чего же разными были два человека, одетые в эти почти одинаковые мундиры! Падре облачился в униформу из чувства долга, понимая, что это производит впечатление на простых людей и убеждает их в том, что повстанцами руководит настоящий полководец. Альенде же носил свой мундир с гордостью: он был настоящим военным и выбрал эту стезю задолго до начала восстания.

Альенде уверял нас, что все силы, которые способен собрать вице-король, не составят и десятой части того огромного, насчитывавшего семьдесят, а то и восемьдесят тысяч человек войска, что катилось сейчас через Бахио, словно разлившаяся в половодье река. Точной численности нашей армии никто не знал, ибо одни бойцы присоединялись к ней, а другие покидали, и это происходило постоянно; я уж не говорю о том, что войско сопровождало большое количество женщин и детей.

Выступив из Гуанахуато, Альенде вновь попытался реорганизовать повстанческую армию – разделил всю нашу орду на восемьдесят батальонов по тысяче человек, каждый под командованием офицера. Правда, настоящих, хорошо подготовленных офицеров в таком количестве у нас не имелось, и Альенде приходилось назначать чуть ли не всех желающих, лишь бы они были грамотными. Последнее требовалось, чтобы командиры могли читать письменные приказы и сами посылать донесения.

Мы тащили с собой две бронзовые и четыре деревянные пушки, хотя, по моему мнению, рассчитывать на них особо не приходилось. Как сам Альенде, так и прочие офицеры не больно-то смыслили в артиллерии, однако при этом явно переоценивали ее значение. Спору нет, орудия порой решали судьбы сражений, но это лишь при условии, что при них состояли опытные, подготовленные расчеты, умевшие заряжать и наводить пушки и стрелять из них. Для нас же артиллерийские орудия были почти бесполезны, ибо учиться настоящему обращению с ними было некогда, да и не у кого. Большинство наших новобранцев едва освоили мушкеты.

Падре выслал вперед, на дорогу к Вальядолиду, отряд из трех тысяч солдат под началом полковника Мариано Хименеса, а мы с Мариной двигались в авангарде этого отряда вместе с «партизанским» вожаком по имени Луна и шайкой, которую он собрал. Всякого рода партизанские подразделения вырастали по всей округе, словно грибы после дождя. Здесь, как и в Испании, многие их участники являлись пламенными борцами за свободу, но немало было и шаек настоящих bandidos, примазавшихся к делу революции, чтобы под благовидным предлогом грабить и обирать всех подряд. Ходило множество историй об их налетах на гасиенды, серебряные рудники и вьючные обозы, перевозившие серебро. Луна, бывший управляющий на гасиенде, представлял собой нечто среднее между патриотом и разбойником.

Как выяснилось, в Вальядолиде не было умного и смелого человека вроде Риано, способного организовать оборону города. Мерино, здешний губернатор, в компании двух высших офицеров местного ополчения удрал из города по дороге на Акамбаро. Вместе с Луной и его людьми мы поскакали в погоню, перехватили их медленно катившиеся, под завязку набитые сундуками с городской казной экипажи, и задержали беглецов вместе с их dinero.

Я повез пленников к падре, а Марина на всякий случай осталась в Вальядолиде. Позднее она рассказала мне, что как только весть о захвате губернатора достигла города, всякие разговоры о сопротивлении прекратились.

Мы вступили в Вальядолид как завоеватели. Тут нас ожидало новое пополнение: несколько сот бойцов из драгунского полка и недавно призванных рекрутов. Правда, вооружены и обучены эти новобранцы были ненамного лучше наших индейцев.

На следующий день в городе воцарился сущий ад. Началось все опять с разгрома индейцами пулькерий, таверн и особняков. Альенде выслал для прекращения беспорядков отряд своих драгун, велев им для острастки стрелять в воздух. Однако эта мера не возымела действия: грабежи и погромы ширились; и тогда он приказал открыть огонь на поражение. Несколько человек было убито, еще больше ранено. Жаль, конечно, что пришлось прибегнуть к таким крайностям, но мародерство наконец-то удалось остановить.

Однако неприятности наши на этом не закончились. Несколько дюжин индейцев внезапно заболели, а трое даже умерли, и по лагерю распространились слухи: якобы горожане специально отравили украденное ацтеками бренди. Альенде считал, что виноваты были сами пострадавшие, дорвавшиеся до спиртного и не знавшие меры. Индейцы всю жизнь питались маисом, бобами да перцем, запивая все это лишь водой да изредка, когда повезет, чашкой пульке, и их желудки не были приспособлены к тяжелой пище и крепким напиткам, на которые они сейчас налегли.

И снова Альенде сумел прекратить беспорядки способом, который оказался не менее действенным, чем мушкетный огонь. Гарцуя на своем великолепном скакуне перед толпой разъяренных индейцев, он заявил, что бренди было хорошим, а они просто не умеют пить и перебрали, в доказательство чего лично осушил полную кружку, призвав последовать своему примеру остальных офицеров.

Двадцатого октября мы выступили из Вальядолида. В Акамбаро был произведен генеральный смотр огромной армии, которая в полном составе прошла маршем перед своими вождями. Падре Идальго был провозглашен generalíssimo, или верховным главнокомандующим; Альенде объявили капитан-генералом; Альдама, Бальерга, Хименес и Хоакин Ариас стали генерал-лейтенантами.

Хуану де Завала никаких чинов и званий не присвоили, да и Марина не давала мне зазнаваться, постоянно напоминая о моих многочисленных недостатках.

93

Подобно гигантскому, медленно извивающемуся чудовищу, повстанческая армия ползла по направлению к Мехико. Из Вальядолида и Акамбаро падре направил войска по дороге, проходящей через Мараватио, Тепетонго и Икстлауак.

Мы с Мариной порознь занялись разведкой дороги на столицу: она действовала с помощью своей женской шпионской команды, а я, как обычно, изображал гачупино верхом на породистом скакуне. Когда я вернулся, падре собрал Альенде, Альдаму и других высших командиров, чтобы выслушать мое донесение.

– С целью остановить нас еще до того, как мы подойдем к столице, вице-король выслал навстречу армию под командованием полковника Трухильо, – доложил я. – Силами около трех тысяч человек он занял Толуку – последний значительный населенный пункт на пути к Мехико. Затем полковник Трухильо отправил передовой отряд для защиты моста Дон-Бернабе через реку Лерму. У меня не было возможности подобраться так близко, чтобы произвести точный подсчет, но несколько сотен человек там явно наберется.

– Трухильо решил первым делом занять мост, потому что собирается переправиться через реку со всеми силами и навязать нам бой возле Икстлауака, – заявил Альенде. – Мы должны отбить мост, пока туда не прибыло подкрепление.

Сказано – сделано. Когда мы подошли к мосту через реку Лерму, его защитники, рассудив, что оборона равносильна самоубийству, предпочли обратиться в бегство. А к тому времени, как мы завершили переправу, вернулась Марина. Вот что она сообщила военачальникам:

– Когда подразделение, выделенное Трухильо для защиты моста, бежало, громко крича о наступлении армии, в дюжины раз превосходящей все силы, имеющиеся в распоряжении вице-короля, полковник немедленно развернул свое войско и отступил. Он планирует занять оборону в городке Лерма.

– Там тоже есть мост, – заметил я.

Альенде кивнул.

– Да, и Трухильо будет оборонять этот мост, в надежде не дать нам перейти его и добраться до перевала, известного как Монте-де-ла-Крус. Потому что если мы минуем перевал, дорога на столицу будет для повстанцев открыта.

На том военном совете было принято решение разделить армию. Под началом падре остались силы, которым предстояло провести наступление на восток, со стороны Толуки на Лерму, и вступить в контакт с войсками Трухильо, тогда как Альенде с прочими вознамерился двинуться от Толуки на юг, переправиться за реку по мосту Атенго и, повернув на северо-восток, обойти Трухильо у Лермы.

– Мы отрежем ему путь к отступлению через перевал к столице и зажмем его войско между нашими силами, – сказал Альенде.

– Этот ставленник вице-короля наверняка достаточно смышлен для того, чтобы защитить и мост Атенго, – заметил Альдама.

– Скорее, он его просто разрушит, – возразил падре. – Для защиты обоих мостов, и Лерма и Атенго, сил у него явно недостаточно. Мы должны поспеть туда прежде, чем Трухильо уничтожит мосты.

Я постоянно курсировал между двумя частями нашей армии, во избежание всевозможных сюрпризов тщательно отслеживая любые перемещения неприятельских сил. Двадцать девятого октября Альенде прогнал отряд полковника Трухильо с моста Атенго, в то время как падре Идальго двигался к мосту Лерма.

Выехав в одиночку, я значительно опередил корпус Альенде и нагнал арьергард Трухильо, при встрече с которым легко выдал себя за испанского купца, напуганного наступлением дикой ордой грабителей и убийц. Для меня это не составило ни малейшего труда: очень помогли усвоенные с детства высокомерные замашки гачупино, да и породистый жеребец сыграл свою роль.

Добравшись до Лермы, я узнал, что Идальго приближается к городу быстрее, чем Альенде. Хотя народу у последнего было меньше, маневр, имевший целью обойти Трухильо через мост Атенго, вынуждал его войско двигаться широкой дугой, что значительно удлиняло путь.

Едва прибыв в Лерму, я стал свидетелем быстрого отступления Трухильо со всей его армией. Повсюду только и судачили, что об этом событии. Выяснив, что войска падре приближаются с востока от Лермы, с дороги на Толуку, тогда как Альенде движется ему в обход с юга, вице-королевский полковник отвел свои силы к горному перевалу, именовавшемуся Монте-де-ла-Крус (гора Креста), – излюбленному месту разбойничьих засад. Он неслучайно получил такое название, ибо там было установлено множество деревянных крестов: одни были воздвигнуты в память невинных жертв разбойников, а на других распинали bandidos, угодивших в руки правосудия. Когда части Альенде и падре воссоединились на пути к перевалу, я вместе с патрулем отправился туда на разведку. Однако к тому времени, когда мы добрались до места, перевал уже занял полковник.

Рано утром следующего дня, тридцатого октября, наши передовые отряды завязали бой с войсками Трухильо. Я объехал предполагаемое поле битвы по широкой дуге, преодолев высоты с северной стороны дороги на Толуку, и установил, что Трухильо получил подкрепление: две пушки и около четырехсот бойцов, по большей части верховых копейщиков. Надо полагать, то были vaqueros с ближних гасиенд Йермо и Манзано. По моим подсчетам, как и по предварительным прикидкам Альенде, силы Трухильо составляли около трех тысяч человек, причем около семидесяти процентов их приходилось на обученных солдат.

Конечно, по сравнению с повстанческой армией это было не много, однако кто мог сказать, в какой степени наша огромная, но плохо управляемая толпа ацтеков способна противостоять подразделениям регулярной армии. Я хорошо помнил уроки, усвоенные испанцами (и французами!) во время боевых действий на Иберийском полуострове. Как правило, вымуштрованные французские войска легко подавляли превосходящие их численностью партизанские силы слаженным мушкетным и артиллерийским огнем. Однако испанцы быстро это поняли и добивались успеха, в отличие от армии падре, не за счет численного превосходства, а благодаря своей мобильности, быстроте и внезапности, действуя маленькими летучими отрядами.

Наши главные силы подошли и завязали бой с противником вскоре после полудня. Авангард повстанцев состоял из пехотинцев и драгун территориальных формирований провинций, которые перешли на нашу сторону после падения Вальядолида, Селайи и Гуанахуато.

Эти бойцы, преимущественно метисы, составили корпус, примерно равный войску Трухильо, но, увы, только по численности. Несмотря на мундиры, большая часть нашего «регулярного» воинства обучена была плохо, боевого опыта не имела: то были сплошь дезертиры из территориального ополчения. Дисциплина у них в подразделениях хромала еще и потому, что очень не хватало кадровых командиров. Как правило, к нам присоединялись рядовые, а отнюдь не офицеры. У повстанцев наблюдались явный переизбыток «генералов» и острый дефицит офицеров младшего и среднего звена.

Так что не имевшие достаточной подготовки, снаряжения, вооружения и опытных командиров, недисциплинированные «регулярные» отряды по части боеспособности ненамного превосходили неуправляемые толпы ацтеков, которые, по крайней мере, возмещали все свои недостатки огромной численностью. К тому времени, когда я воссоединился с Альенде на командном пункте падре, огромные волны пеших индейцев, с редкими вкраплениями всадников на лошадях и мулах, огибали войска неприятеля с обеих сторон.

Судя по тому, какие отдавались приказы, я понял, что падре поручил вести сражение Альенде, профессиональному военному. Тот, воспользовавшись нашим подавляющим численным превосходством, окружил вице-королевские силы, направив на высоты по обоим флангам противника отряды индейцев, вооруженных лучше всего – главным образом мачете и копьями со стальными наконечниками. Несколько тысяч воинов он послал в обход – им предстояло зайти Трухильо в тыл и перекрыть дорогу на Мехико, лишив врага возможности отступить. Сам Альенде во главе хорошо обученной кавалерии возглавил правое крыло, а левое препоручил Альдаме, который собрал всех лучше прочих вымуштрованных и снаряженных бойцов, каких только смог у нас найти.

Когда войска облаченных в мундиры повстанцев двинулись в наступление, пушки Трухильо, укрытые среди кустов, встретили атакующих картечью. В то время как орудийные залпы пробивали в рядах наступавших кровавые бреши, мушкетеры полковника тоже вели слаженный огонь, поливая передние шеренги смертоносным ливнем из свинцовых пуль в унцию весом. Подобные слаженные действия противника производили в наших рядах опустошение и сеяли хаос. Одни с криками валились наземь, зажимая страшные раны, другие, охваченные ужасом, поворачивали назад. Просто чудо, что Альенде и его офицерам удалось сохранить порядок, не позволив панике распространиться и обратить все войско в повальное бегство. Нашим пушкам, как и их расчетам, было далеко до королевских, однако орудия сумели быстро развернуть, и они вместе с мушкетами повели ответный огонь.

И тут я увидел нечто такое, что поначалу даже усомнился, уж не обманывает ли меня зрение. Отважные, но абсолютно безграмотные ацтеки бросались прямо на вражеские орудия и затыкали пушечные жерла своими сомбреро, наивно полагая, что таким образом могут остановить смертоносный огонь. Их отвага была просто потрясающей.

Наши основные силы наступали со стороны дороги на Толуку. С Альенде на правом фланге, Альдамой – на левом и четырьмя отрядами, перекрывшими дорогу на Мехико в тылу у Трухильо, мы замкнули вице-королевские войска в кольцо.

Будь повстанческая армия хорошо обученной, вооруженной и дисциплинированной, мы покончили бы с воинством Трухильо прямо на месте. Однако сражение затягивалось. Нашим командирам никак не удавалось добиться согласованности действий, необходимой, чтобы добить врага, нанеся ему решающий удар. Теперь мы сблизились с войсками Трухильо на расстояние выстрела; было слышно, как наши призывали роялистов дезертировать и присоединяться к восставшим. По инициативе Трухильо начались было переговоры, но полковник дважды под разными предлогами прерывал их, а когда пригласил нашу делегацию выдвинуться вперед, чтобы обсудить условия перемирия в третий раз, вероломно отдал своим войскам приказ открыть огонь. Шестьдесят наших бойцов полегли на месте, не говоря уж о множестве раненых. Разъяренный Альенде велел немедленно возобновить битву и сражаться до последней капли крови.

– Стоять насмерть! – приказывал он. – Ни шагу назад!

После того как полегла треть его отряда, Трухильо скомандовал отступление. Бросив пушки и понеся новые потери, он прорвал окружение и пробился сквозь наши войска, перекрывавшие дорогу на Мехико. Отступление, начавшееся как организованный маневр, скоро переросло в паническое бегство. Многих бойцов Трухильо перебили во время преследования, однако самому полковнику удалось спастись. Я возглавлял конный отряд, посланный на его поиски, но слишком поздно узнал, что этот вероломный ублюдок удрал по дороге на Мехико, переодевшись в монашескую рясу.

Поле боя осталось за нами, но оно было усеяно телами павших (по моим подсчетам, с каждой стороны погибло не меньше двух тысяч человек), и это зрелище заставило меня задуматься: а что же мы выиграли? Какими оказались итоги сражения? Великое множество убитых и раненых; кроме того, наверняка вскоре начнется массовое дезертирство. Сегодня мы встретились с противником, уступавшим нам в численности в двадцать раз, и победили исключительно за счет этого превосходства. Но если в Гуанахуато индейцы столкнулись с мушкетным огнем и узнали, насколько он смертоносен, то здесь, возле горного перевала, ведущего к столице, они увидели и прочувствовали на себе, что такое разящая в упор картечь, и познали настоящий ужас.

– Мы победили, – с гордостью провозгласила Марина.

– Sí, сеньорита, мы победили, – подтвердил я без особого энтузиазма.

– А почему у тебя вид такой, словно нас побили?

– Мы оросили землю кровью тысяч людей. К завтрашнему утру десять, а может, и двадцать тысяч человек почувствуют себя уставшими от этой войны и разойдутся по домам: убирать урожай маиса, или доить своих коров, или чем там еще они занимаются, чтобы прокормить семьи. Это была не простая битва между двумя армиями. Страсть к свободе, обуревающая ацтеков, столкнулась с реальностью в виде канонады и массовой гибели. Да, страсть победила. На этот раз.

– Ты пораженец! – буркнула Марина.

– Гораздо хуже, – отозвался я, криво усмехнувшись. – По правде сказать, я и сам-то себе не слишком нравлюсь.

* * *

На следующее утро после сражения падре провел свои войска через перевал Лас-Крусес и, спустившись с гор, вышел на дорогу, которая вела к столице. Пока армия готовилась к маршу, он вызвал меня к себе и сказал:

– Я хочу, Хуан, чтобы ты разведал обстановку в Мехико. Когда мы достигнем гасиенды Куахимальпа, что в нескольких днях пути от столицы, я остановлю армию и буду ждать твоего донесения. Прошу тебя, поторопись, ведь за спиной у меня катится настоящий вал, который не так-то просто удержать. Порой мне кажется, что это он управляет мной, а не наоборот.

На этот раз Марина не поехала со мной – она давала наставления группе женщин, которые должны были наблюдать за передвижением неприятельских войск и собирать сплетни на улицах и рынках. Мы договорились, что она и ее шпионы в юбках будут двигаться к столице впереди армии, с целью обнаруживать возможные засады и добывать информацию.

Я снова отправлялся в путь в облике гачупино, верхом на породистом жеребце, ибо это было менее рискованно, чем путешествовать под видом пеона. Гачупинос и богатые креолы бежали от взбунтовавшейся черни, тогда как простой народ сочувствовал революции. Поэтому состоятельный кабальеро не вызывал у солдат и альгвазилов вице-короля ни малейших подозрений, и опасаться мне следовало совсем другого: как бы кто-нибудь из своих – партизаны или bandidos – случайно не приняли меня за врага.

94

Город Мехико – лакомый кусочек для любого завоевателя. Некогда то был волшебный Теночтитлан, где Мотекусома правил языческой державой, способной поспорить блеском и величием с империей Хубилай-хана... Потом он стал трофеем Кортеса и его банды авантюристов, именовавших себя конкистадорами... Город столь великолепный, что когда Кортесу впервые открылась панорама его дворцов, садов и храмов, Великий Завоеватель замер в благоговейном восторге, не веря своим глазам и боясь, уж не дьявольское ли это наваждение.

Сейчас это был величайший город обеих Америк, резиденция вице-короля Новой Испании, который, в силу удаленности колонии от метрополии, обладал в своих владениях фактически монаршей властью.

По прибытии в столицу я решил первым делом встретиться с Ракель, а уж потом найти Лизарди и вытянуть из Книжного Червя как можно больше сведений по интересующим меня вопросам: уж ему-то наверняка известны и факты, и слухи.

Ракель вся лучилась воодушевлением.

– Каждый день к нам приходят вести о все новых и новых чудесных свершениях. Повсюду, где появляется падре, проводятся реформы, устанавливается справедливое правление и простые люди получают права.

Мне не хотелось ее разочаровывать, но я-то знал, что войны выигрывают не словами, да и в любом случае, несмотря на все наши успехи, до окончательной победы еще очень и очень далеко.

Мы присели на краешке фонтана, в прохладной тени двора, и я рассказал Ракель о том, как разворачивались события после ее отъезда из Бахио. Она выслушала меня с восхищением и неподдельным интересом, а потом сама заговорила об Изабелле:

– Я знаю, Хуан, что у нас не получится нормальной беседы, пока ты не узнаешь все, что касается твоей возлюбленной.

– Никакая она мне больше не возлюбленная. Мне до нее дела нет.

– Ты лжец. Ну-ка, взгляни мне в глаза и повтори то же самое еще раз.

Ну почему, интересно, женщины видят меня насквозь?!

– А дела у твоей красавицы, между прочим, не очень хороши, – продолжила Ракель. – Конечно, многие могут сказать, что она получила то, чего заслуживала, но поскольку я сама выросла в роскоши, а потом, в один ужасный день, оказалась разоренной, то даже испытываю к Изабелле нечто вроде сочувствия.

– Никак ее муженек промотал свое богатство?

– Хуже того. Пытаясь покрыть непомерные расходы супруги, он занялся рискованными финансовыми операциями, но его удача в делах оказалась столь же коварной и вероломной, как и прекрасная Изабелла. Бедняга вконец запутался в долгах и в результате был вынужден отправиться в Сакатекас, чтобы продать свою долю в серебряных рудниках.

– Неужели маркиз оказался в Гуанахуато и был убит во время штурма зернохранилища? – спросил я, надеясь, что это предположение окажется верным.

– Ну уж не думаю, что он был достаточно храбр, чтобы защищать зернохранилище. Так или иначе, маркиз покинул Сакатекас с седельными сумами, битком набитыми вырученным от продажи рудников золотом, но по дороге в столицу был захвачен разбойниками. У него достало ума назваться вымышленным именем. Узнай bandidos, что им попался маркиз, они запросили бы такой выкуп, что его не осилить и вице-королю.

– А какая именно шайка его захватила?

– Чего не знаю, того не знаю.

– А вдруг это досужие сплетни? Откуда тебе вообще это известно?

Ракель улыбнулась.

– Ну... можно сказать, из первых рук.

– Ты разговаривала с Изабеллой?

– Нет, конечно. Разве станет сеньора маркиза говорить о таких вещах с метиской, обучающей детей в богатых семьях.

– Ага, я догадался: ты хорошо знакома с кем-то из ее подруг?

– Не совсем так. Я общаюсь с ее служанкой.

Увидев выражение моего лица, Ракель рассмеялась.

– Сестра ее служанки работает у меня, помогает мне по дому. Когда у служанки Изабеллы выдается свободное время, она приходит навестить сестру. Поскольку Изабелла в свое время отбила у меня жениха...

Ощутив укол совести, я поежился и отвел глаза.

Заметив мое смущение, Ракель усмехнулась и продолжила:

– ...то я испытывала естественный интерес – и зависть – к роскошной жизни Изабеллы. А как известно, от служанки ничего не утаишь.

– Так значит, муж Изабеллы похищен, а она разорена?

– И да, и нет. Похоже, перед тем как маркиза схватили разбойники, он получил огромную сумму в золоте и успел его где-то спрятать. Думаю, Изабелла не стала бы долго горевать, убей похитители ее супруга, а вот исчезновение сокровищ – это совсем другое дело.

– Так она избежала вдовства и разорения?

– Понятия не имею – Изабелла исчезла. И никто не знает, куда она подевалась, даже ее служанка.

– То есть как это исчезла?

– Доброжелатели говорят, будто она взяла свои драгоценности и отправилась выкупать мужа. Ну а недоброжелатели... – Ракель пожала плечами.

¡Аy de mí! Попадись мне сейчас маркиз – я бы одной рукой сдавил ему горло, а другой бы сгреб все его золото и...

– Господи, Хуан! Видел бы ты себя со стороны: у тебя на лице написаны кровожадность и вожделение одновременно. Неужели Изабелла по-прежнему так много для тебя значит даже после того, как пыталась тебя убить?

– Да ничего подобного, Ракель... Это тебе, наверное, просто показалось. Расскажи лучше про нового вице-короля.

– Он крепко держит власть, опираясь на поддержку испанцев – как гачупинос, так и креолов.

– Да уж, бедняга вертится, как волчок, не зная, за что хвататься и как справиться с революцией.

– Не стоит недооценивать противника, – предостерегла Ракель. – Вице-король полон решимости нанести нам поражение. И не следует забывать, что Венегас – новичок в колонии. Едва он, всего лишь два месяца тому назад, сошел на берег в Веракрусе, как падре поднял восстание, которое тут же начало распространяться, как лесной пожар.

– В Испании этот человек был военным?

– Насколько я слышала, – ответила Ракель, – Венегас не ахти какой стратег; он скорее политик, и военная служба была для него лишь ступенькой в карьере. Однако имей в виду: ему есть что защищать, за ним стоят тысячи оказавшихся в отчаянном положении гачупинос, да и большинство креольских семей – сторонники действующей власти.

– Это верно, мы не получили заметной поддержки со стороны креолов даже в Бахио.

– Действия падре пугают их. Любая революция влечет за собой волну насилия и грабежей.

– Да, мы этого тоже не избежали, – признал я.

– Конечно, хочется верить, что в конечном счете креолы рискнут своим достоянием и наберутся мужества, чтобы выступить на стороне революции.

Я рассмеялся:

– Нельзя быть такой наивной, Ракель.

Она усмехнулась.

– Да я и сама прекрасно понимаю, что этого не случится. Креолы поддержат падре в одном-единственном случае – если будут уверены в его победе. А до тех пор, – она пожала плечами, – они предоставят возможность проливать кровь во имя свободы ацтекам и прочим пеонам.

– Какие меры принимает вице-король, чтобы обеспечить оборону города?

– Венегас основательно укрепил дамбу и набережную Букарели, а в Чапультепеке разместил орудия. В то же самое время крупные силы сосредоточены в центре города. Один мой друг, капитан ополчения из числа верных вице-королю креолов, рассказывал, что решение разместить боевые подразделения в самом сердце столицы вызывает у многих военных неприятие: по их мнению, вице-королю следовало бы вывести армию за городскую черту и дать падре бой в поле, а не на улицах Мехико.

– Я должен сам взглянуть на позиции войск.

– Мы можем устроить это завтра.

– Интересно, сколько всего наберется защитников? По прикидкам Альенде, где-то от семи до восьми тысяч солдат.

– Их больше, – уверенно заявила Ракель. – Десять, а возможно, даже двенадцать тысяч, поскольку в последнее время Венегас предпринял массу усилий для сбора войск. Ему пришлось исправлять ошибку своего предшественника. Ведь предыдущий вице-король Новой Испании рассредоточил войска по всей колонии, распределив их по гарнизонам маленьких городов. Сейчас Венегас заново собирает их вместе и создает более крупные формирования, приказывая одним прибыть сюда для защиты столицы, а другим – очистить от повстанцев Бахио. Вице-король повелел губернатору Пуэблы укрепить Гуэретаро. На это выделяется два отряда королевской пехоты, отряд драгун, два гренадерских батальона и батарея из четырех орудий.

Ракель также рассказала, что с целью обороны Мехико новый вице-король распорядился перебросить туда войска из Пуэблы, Трес-Вильяса и Толуки. Кроме того, он послал в Веракрус, командиру тамошней флотилии капитану Порлиэру, приказ снять с находящихся в гавани кораблей матросов и форсированным маршем отправить их в столицу.

Поведала она мне и о том, что архиепископ повел на падре самую настоящую атаку.

– Помимо отлучения церковь повелевает священникам обличать повстанцев в своих проповедях, заявляя, что они не просто борются за политическую власть, но и являются заклятыми врагами католической религии.

Отлучение было мощным оружием в руках церкви. В своей крайней форме, vitandus, отлучение полностью лишало человека церковной благодати – он не мог ни исповедаться, ни причаститься, ни получить отпущение грехов, ни сподобиться христианского погребения, ни уж тем более попасть в Царствие Небесное после смерти.

Меня, однако, действия церковников не смутили.

– Падре прекрасно знает замашки инквизиторов, да и об отлучении ему уже известно.

– Он не может игнорировать даже голословные обвинения. Падре нужна возможность открыто оправдаться перед всем народом. Мы живем в христианской стране, и, какие бы чувства ни испытывали, все мы, даже индейцы, неразрывно связаны с церковью.

– Какие еще плохие новости ты можешь мне сообщить?

– Вице-король обещал вознаграждение за головы вождей революции. По десять тысяч песо и полное прощение любому, кто убьет или захватит живым падре или Альенде.

Я пожал плечами.

– Того, что за наши головы назначат награду, следовало ожидать.

– Ну, тебе-то как раз особая опасность не грозит. За голову bandido Хуана де Завала сулят всего сто песо.

95

Гвадалахара

В тот вечер я принялся обходить трактиры близ центральной площади в поисках Лизарди, и эти поиски оказались не такими уж долгими. Он приветствовал меня радостно, словно брата после долгой разлуки, однако подозреваю, что вовсе не из братской любви ко мне, а из любви к моим dinero.

– Сейчас ты можешь чувствовать себя в городе в безопасности, – заверил меня Лизарди. – Вице-король и его свора настолько обеспокоены всем этим переполохом, который устроил Идальго, что им не до какого-то заурядного bandido вроде тебя. А вот за головы всех вождей революции назначены солидные награды.

Лизарди не знал о моей роли в восстании, я лишь сказал ему, что, покинув столицу, отправился на север, в Сакатекас. Признаться, меня очень задело, что награда за мою голову составляет всего сотню песо: вице-король видел во мне не опасного революционера, а самого обычного разбойника. Ракель забавляло мое негодование по этому поводу. Будучи женщиной, она не понимала, что, оценив меня столь дешево, власти нанесли мне смертельное оскорбление.

Я сменил тему, заговорив о революции.

Лизарди довольно презрительно отозвался о памфлетах, которые выпускали революционеры; мне показалось, что за его высокомерием таилась ревность.

– Такого рода писаки – почти сплошь священники. – Он скривился. – А что может знать священник о реальной жизни?

Мне удалось подавить усмешку, но я не мог не заметить:

– Вообще-то Идальго тоже священник, да и среди предводителей восстания их немало.

– Поверь мне, Хуан, мятежники проиграют: храбрости у них достаточно, но вот вести войну они не умеют. Разве ее выиграешь публикациями, в которых повстанцы пытаются перетянуть на свою сторону креолов, воздают хвалу королю и религии да вовсю клянут французов? Конечно, ошибки, и немалые, совершают обе стороны. Но войны выигрывают пушки, а не ораторы.

Благодаря Лизарди я узнал о положении в городе много нового. Ракель, восторженно приветствовавшая перемены, замечала прежде всего то, что было благоприятно для дела падре, а мне нужна была объективная картина. Сеньор Книжный Червь, хотя и заботился исключительно об улучшении положения креолов, обладал более критичным умом и потому смотрел на вещи реалистичнее. Пообщавшись с ним, я понял, что у нас немало поводов для беспокойства. Так, например, он заявил:

– Идальго никогда не захватит Мехико, во всяком случае предварительно его не уничтожив. Битва за город будет немыслимо кровавой.

– Не сомневаюсь, падре вовсе не ждет, что столица сама падет к его ногам и сдастся, как только он подступит к дамбам.

– Согласен, падре настроен на сражение, но вовсе не на полное разрушение города, а между тем, боюсь, случится именно это. Даже в обычное время концентрация креолов и гачупинос в столице была значительно выше, чем в целом по колонии, а когда разгорелось восстание, белое население города резко выросло за счет укрывшихся тут испанских беженцев. У многих из гачупинос именно здесь находятся дома, семьи, все их имущество, так что эти люди будут сражаться до последней капли крови: у них просто нет выбора. Да и большинство креолов наверняка поддержат их. Согласен?

Я пожал плечами и попытался возразить:

– Насколько мне известно, армия падре с каждым днем растет как на дрожжах. Поговаривают, что когда он доберется сюда, ее численность приблизится к ста тысячам человек.

– Маленькая поправка: к ста тысячам ацтеков – а это просто огромная толпа, но не армия. Только представь, что начнется, когда им придется сражаться, отбивая улицу за улицей?

Мне не хотелось спорить, тем более что я прекрасно знал ответ. В Мехико будет то же самое, что было в Испании, когда народ противостоял французским захватчикам: всеобщее ожесточение, море крови, полнейший хаос, насилие и разрушение всего города.

– По моему мнению, – продолжал Лизарди, – когда эта толпа встретится с многотысячной регулярной армией и попадет под орудийный огонь, она мигом обратится в бегство, как это уже было в Монте-де-ла-Крус. Всем ведь известно, что падре использует своих индейцев как пушечное мясо.

Я не стал поправлять Лизарди и уточнять, как именно протекало сражение в горах. Мне уже было известно, что когда Трухильо вернулся в столицу с остатками своего воинства, Венегас повелел объявить о великой победе роялистов.

– Интересно, а не собирается ли вице-король выслать навстречу падре новую армию и дать бой на подступах к городу? – спросил я памфлетиста.

– Откуда мне знать? Я что, мошка в его ухе?

Вообще-то Лизарди скорее был блохой, чьи укусы вызывали зуд и раздражение, но об этом я, разумеется, умолчал и решил развязать ему язык, прибегнув к подхалимажу:

– На улицах толкуют, будто ты узнаешь, что делает вице-король, раньше его самого. Рассказывают, якобы он в своих действиях руководствуется твоими памфлетами.

Человек мелочный и падкий на лесть, Лизарди так и просиял, услышав эту беззастенчивую ложь, и отсалютовал мне кубком с вином.

– Да уж, что правда, то правда: я мог бы и сам вести эту войну лучше любого другого. Вице-король направил Трухильо с отрядом в две тысячи человек, чтобы остановить продвижение падре к городу. Трухильо, разумеется, раззвонил повсюду о своей великой победе, но, как я слышал, необученная и плохо вооруженная армия Идальго сумела задать ему хорошую взбучку. Скажу без лишней скромности, я бы предложил вниманию Венегаса другое решение, значительно более действенное.

– А именно?

– Разумеется, убийство падре.

– Значит, награда в десять тысяч песо...

– Нет, нет, нет, – затряс он головой. – Это посул для дураков. На тот случай, если вдруг найдется человек, который, оказавшись ненароком рядом с Идальго, выстрелит в него или нанесет ему удар шпагой. Вероятность этого ничтожно мала (не больше того, что Папа причислит меня к лику святых), однако ни единого шанса упускать не следует. Есть, однако, и другая возможность...

Лизарди наклонился ближе и понизил голос до шепота:

– На самом деле вице-король тайком нанял убийц, которые смогут подобраться к падре достаточно близко, чтобы убить его.

– И тебе известно, кто эти тайные убийцы?

– Откуда? Я ведь черпаю сведения из одного-единственного источника: мой кузен служит личным вице-королевским нотариусом. Помимо прочего, в его обязанности входит вести хронику правления вице-короля. Поэтому тот кое-что ему сообщает, но, разумеется, далеко не все и уж, конечно, не столь секретную информацию. Однако, по мнению моего кузена, нанести Идальго удар должен будет кто-то из его ближайших соратников.

– Но ведь есть же у этого соратника имя, а?

– Разумеется, есть, но мне оно неизвестно. Хуан, я сказал тебе все, что знаю. Могу лишь повторить: убийца наверняка будет из ближайшего окружения падре.

Я хотел выведать об этом отвратительном заговоре больше, но, когда и после двух кувшинов вина не услышал почти ничего нового, заключил, что Лизарди уже выложил мне все, что знал. Единственная дополнительная деталь, которую мне удалось вытянуть из Книжного Червя, заключалась в следующем: убийцам было обещано целых сто тысяч песо. Сумма просто фантастическая, настолько огромная, что вице-король не посмел обнародовать размер вознаграждения: не хотел, чтобы люди догадались, насколько он боится падре Идальго.

Но и помимо этого Лизарди рассказал немало интересного.

– Венегас издал указ, согласно которому каждый, кто выступит против его законной власти, будучи захвачен в плен, подлежит расстрелу в течение часа.

– Он что, даже не даст никому возможности оправдаться и доказать свою невиновность?

– Все эти разговоры о милосердии, невиновности и тому подобном бессмысленны. Пеоны смертной ненавистью ненавидят всех испанцев без разбора, и если кто-то из них еще не участвует в восстании, значит, может присоединиться в будущем. Так что вице-королю не откажешь в логике. Однако есть и другой указ: всем повстанцам, перешедшим на сторону властей, обещано прощение.

Я криво усмехнулся. Sí, вице-король с удовольствием дарует мне прощение, а потом, с еще большим удовольствием, как только падре потерпит поражение, отправит и меня, и всех, таких же, как я, на виселицу.

– Ты знаешь о призыве падре, не так ли? – продолжал Лизарди. – Слышал про клич Долорес и про так называемую Реконкисту? А знаешь ли ты, почему это так страшит креолов и гачупинос? Когда Кортес завоевал страну ацтеков, он уничтожил их власть, их религию, даже их культуру, оставив индейцев без книг и школ, я уж не говорю об отобранных землях, изнасилованных женщинах и привезенных из далекой Европы болезнях, которые унесли девяносто процентов населения.

Лизарди воззрился на меня, его лицо выражало одновременно отвращение и ужас.

– Хуан, что будет с нами, если они победят?

Мне требовалось срочно покинуть город, чтобы предупредить падре о возможности заговора с целью убийства, а также сообщить ему о приготовлениях к обороне Мехико и передвижении вице-королевских войск.

Я спешил вернуться к нему и к нашей революционной армии, оставив позади столицу, охваченную растерянностью и страхом.

96

В середине дня, проделав немалый путь, я встретился с нашей армией в Куахимальпе. Тот, кто читал историю покорения Нового Света, знает, что Куахимальпа относилась к так называемым «старым» областям. Само название появилось еще до Конкисты, когда этой территорией владели сменявшие одна другую индейские империи, было по происхождению ацтекским и, как уверяла Марина, имело какое-то отношение к деревьям. Скорее всего, так оно и было, ибо горы Лас-Крусес, нависавшие над долиной Мешико, густо поросли лесами. Тут издавна рубили для нужд города древесину, а здешние источники питали акведуки, снабжавшие столицу водой.

Идальго, Альенде и другие генералы заняли гостиницу и прилегавшие к ней здания. Обычно тут останавливались на ночлег пассажиры дилижансов, следовавших через горы из Мехико в Толуку и обратно.

Когда я приблизился к аванпостам нашей армии, небо затянули облака. Свежий, чистый, прохладный воздух взгорий несказанно бодрил. До чего же приятно было после пары дней, проведенных среди запахов городских отбросов, выгребных ям и чадящих очагов, наконец-то вздохнуть полной грудью. Поднявшись на склон, я повернулся в седле и посмотрел на Мехико. И как раз в этот момент, словно нарочно, пробившийся сквозь облака луч солнца вдруг заставил город засиять туманным золотистым свечением, похожим на отражение свечей, горящих на золотом алтаре. Вы прекрасно знаете, что Хуан де Завала сроду не был набожным человеком, однако, клянусь, в мгновения, подобные этому, проникаясь сверхъестественной красотой Божьего мира, я был способен ощутить Его прикосновение.

Мехико стоял на месте разрушенного до основания великого языческого города Теночтитлана, его соборы и резиденция вице-короля находились там, где прежде высились храмы ацтекских богов и дворец Мотекусомы. И вот сейчас я, как когда-то давно первые конкистадоры, со страхом и изумлением издалека взирал на прекрасный город. Я прошел с повстанцами сотни миль, не раз сиживал у лагерных костров, строил с друзьями планы, шпионил для падре и невольно, сам того не желая, проникся заботой о нашей армии и о судьбе революции.

Помню, однажды, когда мы с Ракель обсуждали грозивший обрушиться на Мехико ураган огня и пламени, она рассказала мне древнеегипетскую легенду про птицу Феникс. Про совершенно удивительную птицу, чье пение столь же несказанно прекрасно, как и ее облик. В каждую эпоху живет только одна такая птица, и хотя срок ее жизни исчисляется веками, он тоже рано или поздно подходит к концу. Когда настает время, она сгорает в своем гнезде, сгорает дотла, но из ее пепла рождается новая птица Феникс, которой предназначено жить уже в иную эпоху.

– Смысл этой легенды в том, что из пепла былых цивилизаций восстают новые, – пояснила Ракель. – Большая часть нынешних стран Европы – это бывшие колонии, колонии греков или римлян. Да и здесь, в Новом Свете, индейцы тоже с незапамятных времен сражались друг с другом, но когда одни империи гибли, на их месте возникали новые, которые немногим отличались от предыдущих. Испанцы не только захватили в Америке власть, они уничтожили индейскую цивилизацию, навязав местным жителям свои законы и обычаи. Но сейчас для americanos настало время покончить с испанским владычеством и положить начало новой эпохе.

Я пришпорил Урагана и поскакал дальше, пытаясь отмахнуться от своих страхов. Понятно, конечно, что люди образованные, вроде Ракель, черпающие сведения из мудрых книг, а не познающие жизнь, сидя в седле, как я, знали больше меня. Они понимали: для того, чтобы открыть дорогу americanos, необходимо изгнать испанцев. И не сомневались, что великий город в долине необходимо разрушить до основания, дабы из его развалин и пепла вырос дивный новый мир.

Да ладно, мне-то, в конце концов, не все ли равно? Разве это моя забота? Город Мехико обходился со мной как с грязью, и какое мне дело, если он будет уничтожен?

Так я уговаривал себя, однако всякий раз, когда я думал о судьбе столицы, мне поневоле становилось не по себе.

* * *

Как ни быстро скакал Ураган, но известие о моем возвращении опередило даже его: когда я подъехал к гостинице, которую падре использовал в качестве штаб-квартиры, Марина уже стояла на крыльце, сложив руки на груди и изобразив на лице презрительную мину.

– Ага, стало быть, вице-король тебя не повесил, – приветствовала она меня. – Это вдвойне странно, ведь даже в нашей собственной армии есть офицеры, считающие, что тебе давно пора болтаться на виселице, вместо того чтобы прыгать из одной постели в другую, соблазняя женщин всякими небылицами.

Я соскочил с Урагана, бросил поводья vaquerо, приставленному к офицерским лошадям, и, вкратце объяснив парню, как следует ухаживать за моим скакуном, повернулся к Марине.

– Я тоже соскучился по тебе, прекрасная сеньорита, – промолвил я, взмахнув перед нею шляпой. – Разрешаю тебе наполнить мой желудок, прежде чем удовлетворить иные желания, разыгравшиеся за время моего отсутствия.

– Придется тебе обуздать свое нетерпение. Падре желает видеть тебя немедленно.

Она сжала мою руку, и я ступил на крыльцо.

– Он хочет повидаться с тобой до того, как вернутся его генералы, которые отправились инспектировать артиллерию, – шепнула Марина.

– Ты скучала по мне?

– Только когда ноги по ночам мерзли.

* * *

Падре тепло приветствовал меня и усадил за стол. За кувшином вина я поведал ему обо всем, что удалось увидеть и разузнать в городе. Марина, чтобы умиротворить мой бурчавший от голода желудок, принесла хлеба и солонины, после чего присоединилась к нам за столом.

Терпеливо и внимательно Идальго выслушал мой доклад – полный отчет обо всем увиденном и услышанном. Я решил пока не пересказывать падре сплетни о том, что в нашем лагере могут скрываться готовые нанести удар убийцы, рассудив, что при таком множестве неотложных дел о возможной угрозе собственной жизни он все равно думает в последнюю очередь. По моему разумению, следовало первым делом доложить обстановку в Мехико, а уж потом, на досуге, всерьез поговорить о его собственной безопасности.

– «Война до последнего, не на жизнь, а на смерть», – сказал падре после того, как я закончил. – Именно так ответил генерал Палафокс на требование французского командира сдать Сарагосу.

– Именно, – подтвердил я, – война без пощады, до последнего бойца, до последней капли крови.

– Между прочим, там наравне с мужчинами воевали и женщины. Вспомним хотя бы отважную Марию Агустину, – вставила Марина.

Я кивнул.

– Да, и даже детишки подбирали камни и швыряли их во врагов.

– Война до последнего, – повторил падре, потирая подбородок и глядя мимо меня, за окно, где играли дети. – Да, люди готовы защищать свои дома против захватчиков до последнего вздоха. Отвага моих соотечественников испанцев наполняет мое сердце гордостью, и я жалею лишь об одном: что простые люди в Испании не имеют возможности сами определять свою судьбу. Они бы поняли наше стремление сбросить иго гачупинос.

– Ты сказал, что вице-король стягивает войска в город и хочет принудить нас пробиваться через всю столицу? – уточнила Марина. – А вдруг он попытается остановить нас на подступах?

– Сильно сомневаюсь, чтобы Венегас вывел армию нам навстречу и дал сражение в поле, – заявил я. – Он рассчитывает, что призванные им на помощь вице-королевские войска ударят нам в тыл, когда мы будем осаждать город. Кроме того, сосредоточив войска в столице, он вынудит нас сражаться, отбивая улицу за улицей...

– И дом за домом...

– Вот именно, падре. А вы знаете, что город населен креолами и испанцами, которые видят в нас врагов. Они наверняка наслышаны о тех инцидентах, которые имели место...

– Во всех этих инцидентах нет ничего особенного, – перебила меня Марина. – Обычные превратности войны. А сколько раз испанцы вешали сотни невиновных, выбранных наугад индейцев, чтобы устрашить тысячи?

– Я никого не оправдываю и не упрекаю, сеньорита Острый Язычок, я лишь объясняю вам положение дел. Битва за столицу будет отличаться от сражений за все прочие города, которые нам удалось занять. Вице-король уже держит под ружьем многотысячную армию, и каждый испанец, имеющий смелость взять в руки оружие, присоединится к нему. Нам потребуется захватить замок и артиллерийские высоты в Чапультепеке и проложить себе путь в сердце города, возможно, в вице-королевский дворец.

– Вообще-то Хуан у нас пораженец, – предостерегла падре Марина.

– Ты готова объявить пораженцами всех, кто с тобой не согласен. Вот что я вам скажу, падре: да, мы можем победить. Однако прежде чем идти на штурм Мехико, надо как следует подумать. Сражение затянется на много дней. Наши люди не смогут оставить битву ради уборки урожая.

– Мои соплеменники сражаются до конца в каждой битве, – гордо заявила Марина.

Она произнесла это с таким яростным воодушевлением, что я не смог сдержать улыбку.

– Именно это и потребуется от них на сей раз. Но бойцов нужно будет предупредить о том, что сражение может продлиться не один день. Как ваше мнение, падре, есть у нас шанс захватить город?

– Вот что я думаю, Хуан. Никогда еще в истории Нового Света, даже во времена великих ацтекских империй, на этой земле не собиралось для битвы столь огромной армии. После сражения на горном перевале от нас дезертировало двадцать тысяч бойцов, но с тех пор к нам присоединилось гораздо больше. Я уверен: пройдет каких-то два-три дня, и под нашими знаменами соберется свыше ста тысяч индейцев. А на подступах к городу к нам присоединится еще больше людей. В окрестностях столицы проживает полтора миллиона человек, и большинство из них – индейцы. К тому времени, когда дело дойдет до штурма вице-королевского дворца, численность повстанческой армии, полагаю, достигнет двухсот тысяч.

Падре говорил спокойно, но глаза его при этом горели от возбуждения. Он немного помолчал, а затем хриплым шепотом продолжил:

– И уж тогда нас ничто не остановит. Десятки тысяч индейцев отвоюют обратно город, который когда-то был центром их цивилизации. Только представьте, сколь всесокрушающей будет волна ярости, гневного возмездия за столетия унижений и насилия, за поруганных жен, сестер и дочерей, за отобранные земли и исполосованные бичами спины, за жизни, загубленные в подневольном труде на шахтах и гасиендах. Вице-король совершает фатальную ошибку, намереваясь оборонять Мехико. Лучше бы он вывел свою армию в поле и сразился с нами там, вместо того чтобы вынуждать повстанцев прокладывать себе путь к центру, отбивая улицу за улицей. Когда штурм начнется и индейцы увидят, как рядом с ними падают их товарищи...

– ...это будет как при захвате зернохранилища, – закончил я за него. – Только на сей раз индейцев окажется гораздо больше, сотни тысяч.

На лице падре отражались обуревавшие его чувства.

– Если в ацтеках воспламенится ярость, – прошептал он, – то ничто уже не удержит их от кровавой расправы.

* * *

Я встал из-за стола и отправился навестить Урагана: надо же было проверить, хорошо ли vaquero, которому я отдал поводья, его почистил и задал ли он жеребцу корму. Кроме того, мне хотелось в одиночестве побыть на свежем воздухе и хорошенько подумать: предстоящий штурм столицы внушал немалые опасения. Сердце нашего бедного падре полнилось любовью не только к угнетенным индейцам, но к людям вообще. И он не мог избегнуть своей судьбы: его душа будет скорбеть по всем павшим: как боровшимся за революцию, так и сражавшимся против повстанцев.

Подходя к временной конюшне, я вдруг увидел карету с гербом на дверце.

Дверца открылась, и оттуда со смехом сошел вниз какой-то мужчина, а за ним, весело щебеча, выпорхнула моя драгоценная Изабелла. Даже разверзнись в этот момент у меня под ногами бездна, я и то не был бы поражен больше. Изабелла тоже увидела меня и после недолгого замешательства улыбнулась:

– Сеньор Завала, как приятно видеть вас снова.

По ее тону можно было подумать, что в последний раз мы виделись на светском приеме, где и речи не шло о предательстве и смертельной ловушке. Но звонкий, мелодичный голос молодой женщины, ее чувственные алые губы, белая атласная юбка – от всего этого меня так и бросило в дрожь.

С трудом совладав с собой, я снял шляпу, прижал ее к груди и, поклонившись низко, как кланяется госпоже пеон, произнес:

– Сеньора маркиза.

– Это дон Ренато дель Мира, племянник моего мужа, – представила Изабелла своего спутника.

– Buenos días, – промолвил я.

Он не удостоил меня ответа, лишь окинул оценивающим взглядом, и моя рука непроизвольно потянулась к шпаге: этот человек оскорбил меня. Счел, что я слишком ничтожен для того, чтобы со мной здороваться. Я понял, что хорошо знаю его, хотя и вижу впервые в жизни: просто люди такого типа были прекрасно мне знакомы. Выше среднего роста и хорошо сложенный – типичный богатый испанский бездельник, но при этом отнюдь не изнеженный слабак. Одет этот дон Ренато был дорого и изысканно, сапоги носил тончайшей выделки, и я нимало не сомневался, что он великолепно управляется с конем, клинком и пистолетом. Вдобавок от него пахло дорогими духами.

Я знал про этого человека все, ибо слишком уж он походил на меня самого в бытность мою гачупино. Вне всякого сомнения, дон Ренато был кабальеро, но отнюдь не щеголем с бульвара. Может быть, он и не провел в отличие от меня большую часть жизни в седле, но двигался с опасной грацией хищника и наверняка умел необычайно быстро орудовать ножом, особенно если кто-то имел неосторожность повернуться к нему спиной. А еще он сразу же показался мне каким-то скользким, неприятным типом... Да уж, кого-кого, а hombre malo, дурного человека, я мог распознать с первого взгляда, поскольку имел на сей счет богатейший опыт.

– Прошу прощения, но нам нужно поговорить с падре, – сказала Изабелла.

Они прошли мимо меня, и я проводил племянника угрюмым взглядом. Конечно, думать так об Изабелле было с моей стороны непорядочно, однако в душе моей невольно зародилось подозрение: а уж не связывает ли эту парочку еще что-то, помимо родственных отношений. Маркиза шла легко и беззаботно, а глаза ее блестели: не похоже, чтобы она переживала за попавшего в плен супруга. Да я никак ревную?! Неужели я продолжал по-прежнему любить женщину, так вероломно меня предавшую?

Вы, наверное, удивлены, отчего это я не пал при виде Изабеллы на землю и не стал целовать ее прекрасные ножки? Считаете меня таким слабаком? Ну уж нет, я mucho hombre, а настоящие мужчины ни перед кем не пресмыкаются.

Тем более, если земля грязная.

* * *

Отчистив Урагана скребницей, я задал ему сена, после чего закурил сигару и раскупорил кувшин вина. Тут-то меня и нашла Марина.

– Испанская шлюха, которую ты мечтаешь затащить в свою постель, беседует с падре.

– Я мечтаю видеть в своей постели одну только тебя, но, пожалуйста, не называй ее так. Она все-таки дама!

– А я, по-твоему, кто? Индейская подстилка, пригодная, чтобы удовлетворять твою похоть, но не заслуживающая уважения?

– Ты ацтекская принцесса, новое воплощение самой доньи Марины. Ты настолько прекрасна, милая, что я осмеливаюсь любить тебя лишь издали, ибо кто я есть такой? Всего лишь ничтожный lépero!

– Ты бессовестный лжец, вот кто ты есть такой... Слушай, Хуан, неужели тебе не интересно знать, зачем она приехала к падре?

Я выдул колечко дыма.

– По-моему, это очевидно. Bandidos, которые удерживают ее мужа, требуя выкуп, провозгласили себя сторонниками революции. Изабелла хочет, чтобы падре вмешался.

– Лично меня тошнит от одного только вида этой продажной красотки. Но я все равно рада, что получила возможность на нее взглянуть. Мне всегда было интересно, что это за женщина такая, по которой ты так сходишь с ума. Ну что же, эта твоя Изабелла – просто мечта мужчины, у которого вместо мозгов garrancha: смазливая снаружи, но бездушная и абсолютно пустая внутри.

Я выдул еще несколько колечек дыма, размышляя над услышанным.

– Зато этот племянничек Ренато, – продолжала Марина, – вот уж кто настоящий мужчина! Хорош собой, отважен, наверняка великолепный наездник и превосходно владеет оружием!

Неожиданно она больно пнула меня по ноге.

– Эй, а это еще за что?

– Стоило мне помянуть племянника, как ты буквально взбесился от ревности: физиономию у тебя просто перекосило. Ты так и не смог выкинуть из сердца эту испанскую шлюху, – заявила Марина, подбоченившись, и в упор уставилась на меня. – Но послушай меня, сеньор lépero, я говорю это тебе как женщина: твоя ненаглядная Изабелла – потаскуха, готовая раздвинуть ноги перед любым, кто ей в данный момент нужен.

С этими словами Марина повернулась и выбежала вон. Глядя ей вдогонку, я вдруг обнаружил удивительную вещь: оказывается, я достал и обнажил свой кинжал, хотя сам не помню, как и когда это сделал.

97

– Generalíssimo вызывает вас к себе.

Приказ поступил, когда я играл в карты с индейцами. Пришлось отложить партию и идти за ординарцем главнокомандующего.

Приблизительно два часа тому назад Изабелла и племянник ее мужа отправились на встречу с падре. Я видел, как где-то через час они вышли от него и забрались в карету. Карета так и стояла на месте, с задернутыми занавесками, но от меня не укрылось, что она ритмично покачивалась, в такт движениям внутри. Это наводило на такие мысли, что впору было взбеситься.

Я находился на полпути к гостинице, которая служила падре временной резиденцией, когда меня перехватила Марина.

– Будь готов к тому, что тебе понадобится шпага, да и пистолет за пазухой не помешает.

– Это еще почему?

– Падре направил вице-королю требование сдаться. Высшие офицеры пока этого не знают, но посланец вернулся и доложил, что вице-король отказался капитулировать.

– Ничего удивительного.

– Офицеры вообще были против этих переговоров, считая их пустой тратой времени. Говорят, что столицу, дескать, можно было захватить прямо с марша. Они хотят, чтобы командование принял Альенде. Боюсь, нам придется защищать падре...

– Но ацтеки не последуют за Альенде, – возразил я. – Кроме того, при всех своих недостатках он человек чести. Если Альенде решит выступить против падре, то сделает это открыто, а не станет действовать у него за спиной.

– Альенде не единственный креольский офицер в армии. И вообще, Хуан, хватит разглагольствовать. Это занятие годится лишь для бездельников гачупинос. А твоя задача – держать оружие наготове.

До чего же все-таки не просто любить женщин, обладающих сильным характером! Неужели среди мужчин есть счастливцы, которым подружки чистят сапоги, а не пинают их в зад своими собственными?

* * *

Мы собрались в самой большой комнате гостиницы: я, Марина, дон Идальго, Альенде, Альдама и еще шестеро высших командиров повстанческой армии. Поначалу там крутилась еще и собачонка падре, но потом ординарец унес ее, чтобы не мешала совещанию.

– Как вы знаете, amigos, – начал падре, – вице-король Венегас отклонил наше предложение сдать Мехико без боя и вместо этого принялся вовсю настраивать против нас население столицы. С этой целью он доставил в главный собор статую Пресвятой Девы Ремедиосской, преклонил перед Ней колени и, вложив Ей в руки свой вице-королевский жезл, провозгласил Ее предводительницей своего воинства. Когда армия повстанцев приблизилась к столице, религиозное возбуждение в городе достигло крайней степени.

«Да уж, – подумал я, – Венегас это ловко придумал: создал знамена Пресвятой Девы Ремедиосской в подражание и противовес нашим, с изображением Пресвятой Девы Гваделупской. Таким образом, когда обе армии сойдутся на поле битвы, каждая из них будет надеяться на помощь Богоматери».

Альенде встал и заговорил:

– Каждый день нашего промедления дает вице-королю дополнительную возможность усилить оборону. Мы должны обрушиться на противника прямо с марша, не дав ему опомниться. Как известно, Венегас разослал депеши командирам всех имеющихся в колонии частей и формирований, призывая их выступить ему на подмогу, и нам не стоит ждать прибытия этих войск. Едва лишь горожане увидят, что на них движутся десятки тысяч индейцев, как поднимется паника. Тысячи людей обратятся в бегство. Если мы пойдем в наступление сейчас, то враг просто не сможет устоять под напором, но если станем медлить, сюда подтянутся те, кто откликнется на призыв вице-короля, и они запросто смогут нанести удар нам в тыл.

Креольские офицеры одобрительно загомонили: речь Альенде пришлась им по душе.

Затем слово взял падре Идальго. Он говорил медленно, переводя взгляд с одного генерала на другого.

– Я много размышлял на эту тему, ибо нам предстоит принять весьма непростое решение. Мы одолели вице-короля в горах, но здесь, в городе, нам будут противостоять куда большие силы. И мы все знаем, что на выручку столице движутся другие королевские войска. Между тем мы понесли большие потери в битве за горный перевал, я уж не говорю о массовом дезертирстве. Наши люди устали, они плохо вооружены и оснащены. По моему разумению, следует перво-наперво улучшить боеспособность нашей армии. Мы нуждаемся в новых пушках и другом оружии, в пополнении запасов пороха, пуль и ядер.

– Что-то я не пойму, к чему вы клоните, Мигель? – перебил его Альенде. – Неужели вы считаете, что нам нужно потратить здесь, в Гуанахуато, больше времени на подготовку? Но... – Он не договорил, ибо падре энергично потряс головой:

– Нет, здесь мы слишком уязвимы для войск вице-короля. Я решил отвести наши силы для перегруппировки в Бахио.

Заявление падре было подобно взрыву. Офицеры вскочили на ноги, у некоторых от возмущения перехватило дыхание. Я на всякий случай положил руку на рукоять шпаги. Альенде, ошеломленный не меньше прочих, пробормотал проклятие. Но Идальго и глазом не моргнул.

– За короткое время мы преодолели огромное расстояние. Вначале у нас была всего сотня человек, сейчас я веду десятки тысяч. Не будь с нами Божьего благословения, мы не достигли бы таких успехов. Мало того, революция побеждает не только там, где проходит наша армия. На севере, в Сакатекасе и Сан-Луис-Потоси, на западе в Акапулько, в дюжине других мест – повсюду народ поднимается против гнета гачупинос.

– Это правда, – подтвердил Альенде, – но мы можем одержать окончательную победу, захватив прямо сейчас Мехико.

– Мы не готовы сражаться с вражеской армией в столице, которая велика по площади и хорошо укреплена.

– Мы должны сразиться! – с нажимом произнес Альенде. – Иначе зачем мы, зачем вы, Мигель, вообще все это затеяли?

– Не стоит опережать события. Мы временно отойдем в Бахио, перегруппируемся там, пополним запасы продовольствия и вооружения и затем снова начнем наступление.

– Это было бы страшной ошибкой... – попытался возразить Альенде.

Падре энергично покачал головой:

– Я уже все решил. Утром мы повернем армию на север.

– Но это безумие!

Альенде с трудом сдерживал обуревавшие его чувства, и в какой-то момент мне показалось, что он готов броситься на падре. Я взялся за рукоять шпаги, слегка потянув ее из ножен. Марина, стоявшая напротив, полезла за пазуху: если Альенде устремится на падре, она кинется на него с кинжалом.

Я, однако, сомневался, что Марина сумеет остановить Альенде, если тот метнется к священнику: уж очень быстр и силен был генерал. Моя левая рука потянулась к пистолету, а правая уже лежала на рукояти шпаги. Альенде, как самого опасного, следовало уложить с одного выстрела, постаравшись одновременно с этим нанести Альдаме удар клинком.

Неожиданно Альенде повернулся на каблуках и с лицом, буквально перекосившимся от ярости, вылетел из комнаты. В помещении воцарилась тягостная тишина. Офицеры выжидательно смотрели на меня, а я – на них. Неожиданно до меня дошло, что за дверью собрались индейцы vaqueros: я поймал взгляд Марины, и она кивнула. Ну до чего же сообразительная женщина. Родись она мужчиной, наверняка стала бы генералом.

Нарушил молчание Альдама. Он говорил медленно, стараясь не давать волю чувствам:

– Падре, вы наш вождь. Мы все ценим ваши советы и уважаем вашу мудрость, но это сугубо военный вопрос. Поэтому мы вынуждены почтительно настаивать на том, чтобы в данном случае нашему мнению, основанному на боевом опыте, было отдано предпочтение. Мы уже приблизились к городу на расстояние, позволяющее нанести удар, а когда наша армия вступит в предместья, она возрастет вдвое...

– Прошу прощения, – перебил его Идальго. – Я свое решение принял. Уведомляю вас, господа офицеры, и поручаю вам довести до сведения всех бойцов приказ: завтра на рассвете мы выступаем на север. Разговор окончен.

Офицеры начали расходиться: на их лицах читались гнев, разочарование, даже отчаяние. Лишь когда все удалились, стало видно, каких усилий стоило все это падре: он выглядел так, словно вот-вот лишится чувств. Марина бросилась к нему, а я вышел наружу, на тот случай, если кто-нибудь из офицеров вдруг надумает вернуться с обнаженным клинком.

– Держитесь начеку, – велел я собравшимся у входа vaqueros.

Марина вышла следом за мной и быстро заговорила на своем языке с одним из индейцев. Она подозревала, что испанцы вполне могут вернуться с вооруженным отрядом и заключить падре под стражу, но я возразил, что Альенде и братья Альдама – люди чести и никогда на это не пойдут.

– Если они и решат выступить против падре, то сделают это открыто, лицом к лицу, а не станут подло наносить удар в спину.

– Мое дело защищать падре от любой угрозы, – ответила Марина. – Ты же сам говорил, возможен заговор с целью его убийства. А после сегодняшнего совещания и вовсе можно ожидать чего угодно.

– Ничуть в этом не сомневаюсь: достаточно вспомнить, какие лица были у уходивших офицеров. И их можно понять. Присоединившись к повстанцам, они рискнули всем: состоянием, репутацией, жизнями своих близких и своими собственными. Единственное, что способно спасти их от мстительной ярости гачупинос, это победа в войне и разрушение цитадели испанской власти. Креольские офицеры рассчитывают, используя огромное численное превосходство, с ходу захватить Мехико. И вот, когда от столицы нас отделяет лишь несколько часов, они вдруг узнают, что марш-бросок отменяется, вместо этого им предстоит долгое и трудное возвращение в Бахио, а война затягивается неизвестно насколько.

– Эти твои офицеры, – сказала Марина, – видят в революции способ свергнуть иго испанцев, утопив их в крови, но, заметь, в крови ацтеков, а вовсе не креолов. Они смотрят на восстание со своей колокольни и не способны понять падре, который воспринимает все происходящее не как военный, а просто как человек. Он не желает во имя победы напрасно губить людей, ради которых эта революция и затевалась.

– Ты знала все заранее? – спросил я. – Ты знала, что он решил отложить штурм Мехико?

– Я догадывалась, хотя он никому этого не говорил.

– По-твоему, это разумно?

Марина заглянула мне в глаза и, когда заговорила вновь, понизила голос:

– Падре молился о том, чтобы вице-король согласился сдать город. Хуан, ты и сам прекрасно знаешь, почему он не пошел на штурм. Просто не хочешь признавать правоту падре.

Я не сомневался, что священник обладает ничуть не меньшей отвагой, чем вставшие на сторону революции креольские офицеры, однако смелость их была разного рода и проявлялась порой тоже по-разному. Для человека военного мужество заключалось прежде всего в том, чтобы дать противнику бой, а вот падре понимал: иногда, для того чтобы этого боя избежать (особенно если ты знаешь, что вполне мог бы победить), требуется куда большая смелость. Нет, отнюдь не трусость или нехватка воинского искусства удерживали падре от атаки на город: он просто не желал неизбежного в этом случае кровопролития, куда более страшного, нежели то, которое имело место при захвате зернохранилища.

– Он не хочет воевать против горожан, – произнес я.

Марина кивнула.

– Да. Одно дело встретиться с армией противника в бою, но совсем другое – штурмовать город. Неизбежно начнется резня и погибнет мирное население.

– И все равно я не пойму... Мне казалось, что падре принял во внимание мои рассказы о том, как храбро сражался народ Испании против французских захватчиков...

– Слушая тебя, он лишь укрепился в правильности своего решения остановиться и не штурмовать столицу. Падре надеялся, что вице-король пощадит город, что Венегас либо капитулирует, либо наберется мужества, выступит из Мехико и даст нам бой где-нибудь в чистом поле. Но потом он понял, что его надежды не оправдались, и захватить город можно будет, лишь занимая с боем каждую улицу, каждый дом. Падре послал тебя в столицу, чтобы ты подтвердил то, что он и так знал.

– Если бы дело дошло до штурма Мехико, он вряд ли смог бы сдержать ярость ацтеков.

– Да уж, это никому не под силу. Даже сам Господь Всемогущий и то не сможет удержать в узде сто тысяч моих соплеменников, неожиданно получивших возможность посчитаться с испанскими ублюдками, которые столетиями держали их в рабстве.

Марина покачала головой и продолжила:

– Креолам этого не понять. Падре знает, что революция не бывает бескровной, но он поднял восстание, чтобы бороться против вице-королевской армии, а не против мирных людей. Его план заключается в том, чтобы отступить от столицы, отойти в Бахио для перегруппировки, дождаться там наступления войск Венегаса и разгромить их на поле боя.

Я склонял голову перед падре: перед его умом, прозорливостью и человечностью. И если прежде сам я любил только женщин и лошадей, то теперь в моем сердце нашлось место и для священника, державшего в своих руках целый мир. Хорошим он был священником или нет, это не мне судить: надо полагать, Идальго доставлял церковникам немало хлопот, ибо поднимал вопросы, на которые властям не хотелось отвечать. Например, такой: почему церковь позволяет себе накапливать огромные богатства, в то время как в стране голодают дети. Но в данном случае важно другое. Даже сейчас, став полководцем, дон Идальго не перестал быть священником и мыслит более широко, чем командир на поле боя: он не забывает о всех тех людях, которые выживут или умрут в зависимости от того, какое он примет решение.

– Не думай, будто он просто священник, в то время как ты настоящий мужчина, – предостерегла меня Марина. – Падре не родился священником, он появился на свет на гасиенде и был воспитан как кабальеро, прекрасно ездит верхом и владеет пистолетом. Но в отличие от тебя или Альенде и других креолов он никогда не думал только тем, что у него в штанах. Не говоря уж о том, что сердце у него просто огромное – больше, чем у святого. Падре будет сражаться против гачупинос, которым нечего делать у нас в колонии – хватит им уже порабощать и грабить простой народ, – но никогда не обратит оружия против тех, кто защищает свои дома.

– Так или иначе, он generalíssimo, – сказал я. – И офицеры ничего не могут с этим поделать. Они ожидали, что креолы в массе своей поддержат восстание, однако этого не произошло. А те из них, которые все же перешли на нашу сторону, хоть они и смелы до безрассудства, но все-таки должны понимать, что никогда не смогут сами командовать ацтеками. Это удержит их от попыток устранить падре.

– Может, и удержит, да вот только не всех. Встречаются люди, которые считают, что они вполне способны сами стать королями, стоит лишь прежнему королю умереть. И уж конечно, подобные доводы не помешают твоему таинственному убийце, если только он и впрямь существует, попытаться сделать свое черное дело.

Марина похлопала меня по плечу.

– Так что, Хуан, будь начеку, весь обратись в зрение и слух. Без падре революция обречена.

Я уже был готов вернуться на конюшню, достать фляжку с бренди и затянуться сигарой, когда вновь появился ординарец падре.

– Generalíssimo просит вас зайти. Вас и даму.

– Марину?

– Нет, испанскую даму.

И только тут я заметил приближающихся к нам Ренато и донну Изабеллу.

98

Изабелла встретила меня лучезарной улыбкой, а племянник – пустым взглядом: так гачупино смотрит на согнутую спину слуги перед тем, как поставить на нее грязный сапог.

Не будь этот тип гостем падре, его задница, а потом и промежность живо познакомились бы с моим сапогом.

Мы вошли в комнату. Идальго стоял, глядя в окно, спиной к двери, а когда повернулся к нам, лицо у него было невозмутимым и непроницаемым, как у завзятого игрока в покер. Никто бы и не догадался, что он только что в нелегком противостоянии одной только силой своей воли одержал верх над высшими воинскими командирами.

– Сеньора, сеньоры, – начал падре. – Я пригласил вас сюда, чтобы обсудить дело, представляющее взаимный интерес. Хуан – моя правая рука, но он был в отъезде, выполняя важное задание, и поэтому пока не в курсе, с какой просьбой обратились к нам наши гости.

Он повернулся ко мне и поведал:

– У маркизы большое несчастье. Ее супруг, дон Умберто дель Мира, один из самых знатных и влиятельных испанцев в колонии, попал в руки революционного отряда, вожди которого настаивают на выплате... ммм... возмещения за полученные им нетрудовые доходы. В случае отказа они будут вынуждены применить санкции.

Падре использовал весьма учтивые выражения; суть, однако, сводилась к следующему. Муж Изабеллы, эта испанская свинья, грабившая трудовой народ, сам угодил в руки грабителей, которые не преминут содрать с него своими кривыми ножами и раскаленными клещами шкуру и посыпать кровоточащее тело солью, если только он не уплатит выкуп.

– Мне также сообщили, – продолжал Идальго, – что, перед тем как его схватили, дон Умберто получил за продажу рудников значительную сумму в золоте, которое успел спрятать. Но, насколько нам известно, удерживающие его революционеры не знают ни о том, кто именно попал в их руки, ни о спрятанном золоте. Так, сеньора?

– Да, и нам нужно вернуть золото, пока до него не добрались bandidos.

– Иными словами, купить маркизу свободу.

Изабелла приложила ладошку к губам.

– Ну да, я это и имела в виду... купить ему свободу.

– А каким образом мы доберемся до золота? – поинтересовался я.

Падре усмехнулся.

– Как раз в связи с этим сеньора и находится здесь. Получается заколдованный круг: у нее нет наличных, чтобы уплатить за мужа выкуп, а пока он в плену, маркиза не в состоянии забрать золото. Она попросила меня вмешаться. Как ты знаешь, Хуан, многие революционные отряды действуют самостоятельно.

Я кивнул, учтиво воздержавшись от замечания, что некоторые из вождей этих отрядов скорее разбойники, чем революционеры.

– В данном случае вожак одной такой самостоятельной группы, человек, именующий себя генералом Лопесом, не хочет отпускать маркиза просто так. Он желает, чтобы ему заплатили – в конце концов, ему ведь надо кормить свое войско.

– Кто бы спорил, – пробормотал я.

И то сказать, где бедным bandidos взять деньги на пульке и шлюх?

– Но из-за событий, которые сейчас творятся в колонии, сеньора не может собрать выкуп.

– А сколько Лопес требует?

– Пять тысяч песо.

Я пожал плечами.

– Выкуп, прямо скажем, не королевский.

– К счастью, он не знает, что захватил в плен маркиза. Но дело в том, что даже если бы сеньора и могла собрать требуемую сумму, она все равно не в состоянии доставить выкуп Лопесу, который орудует далеко на севере, в Леоне. Однако, поскольку вся провинция Бахио сейчас находится в руках революционеров, это, думаю, послужит некоторой гарантией того, что, получив выкуп, Лопес сдержит слово.

Падре кивнул в сторону Изабеллы.

– И мы с сеньорой придумали план, совсем не сложный. Мы обеспечиваем ей безопасный проезд до Леона, а также берем на себя уплату выкупа, который требует Лопес. В благодарность за это мы получаем половину спрятанного маркизом золота. Сеньора уверена, что общая сумма составляет около двухсот тысяч песо.

– Да, именно столько муж выручил от продажи рудников, – подтвердила Изабелла.

Падре поднял руки и улыбнулся мне.

– Видишь, как все просто, Хуан? Ты будешь сопровождать сеньору маркизу и дона дель Мира, племянника ее мужа, в Леон. Там ты уплатишь выкуп, затем вы получите золото, ты заберешь половину и доставишь мне сюда.

Я постарался сохранить невозмутимое выражение лица.

– Да, падре, проще некуда.

Затем Идальго заявил гостям, что ему нужно поговорить со мной наедине, и они удалились. Изабелла, уходя, одарила меня лучезарной улыбкой.

Как только они с Ренато вышли за дверь, я сказал:

– Все в порядке, падре. Мне всего-то только и нужно будет, что сопроводить этих людей сотни миль по территории, где за каждым поворотом встретишь или вице-королевский патруль, или шайку грабителей с большой дороги. Если ни те ни другие не поймают меня и не убьют, я заплачу этому Лопесу, называющему себя генералом, выкуп. Будем надеяться, что он не подвесит меня над костром и не станет поджаривать мне пятки, чтобы узнать, где спрятаны остальные деньги. Предположим, я смогу его провести, освобожу маркиза, установлю местонахождение клада и даже получу половину золота, не дав дону Умберто себя убить. После этого мне останется всего лишь снова, но уже не с пустыми руками, проскользнуть мимо вице-королевских патрулей и bandidos и доставить золото сюда.

Я был несколько смущен и, чтобы падре не посчитал меня трусом, заключил:

– Это просто пустяк по сравнению с тем, что вы делаете каждый день.

– У каждого из нас свой долг, Хуан. Согласен, я даю тебе весьма опасное поручение. Поэтому я не приказываю тебе, а лишь прошу помочь. Думаю, ты и сам понимаешь, как пригодится нам золото маркиза.

Я пожал плечами.

– Сто тысяч песо – большие деньги. Честно говоря, именно столько обещает вице-король за вашу жизнь наемным убийцам.

– Я бы с радостью отдал ее за избавление нашего народа от ужасов войны. Будь от этого прок, я не задумываясь сам сдался бы в руки этим убийцам.

– Когда мы должны выступить в Леон, падре?

– Рано поутру, но только мы пойдем не прямиком в Леон. Ибо самая короткая дорога – это одновременно и кратчайший путь в лапы вице-королевских сил. Мне нужно, чтобы ты передал мое послание Хосе Торресу, который действует где-то в районе Гвадалахары. Это удивительный человек, простой батрак... Знаешь, он попросил меня разрешить ему с горсткой приверженцев пойти на Гвадалахару. Сначала я не принял это всерьез, но есть в Торресе что-то внушающее доверие. Мне докладывали, что он уже добился в тех краях определенных успехов. Я дам тебе для него письмо. Будем надеяться, что ты сможешь найти Торреса.

– А что представляет собой этот генерал Лопес?

– Никакой он, разумеется, революционерам не друг и не союзник, а самый настоящий разбойник и убийца, но далеко не глупец. И если даже гремучая змея предупреждает перед нападением, то он – никогда. И вот что, Хуан, будь осторожен с племянником маркиза: сейчас он в нас нуждается, но все равно остается гачупино. Боюсь, что как только они получат золото, этот тип попытается от тебя избавиться.

Про Изабеллу падре ничего не сказал. Не знаю уж, рассказала ли ему Марина нашу историю или нет, однако я предпочел не поднимать этот вопрос. Тем паче, что и сам толком не мог разобраться в собственных чувствах.

Идальго похлопал меня по плечу.

– Хуан, назвав тебя своей правой рукой, я выразил далеко не все, что ты для меня значишь. Ты – мои глаза и уши, и потому мне тяжело даже ненадолго с тобой расставаться. Но поверь, эта миссия чрезвычайно важна. Золото маркиза даст нам возможность купить пушки и мушкеты.

Когда я был уже у самой двери, падре неожиданно сказал:

– Мехико – исключительно прекрасный город. Подобная красота встречается очень редко и воистину драгоценна. Это дар Божий, и разрушить столицу Новой Испании было бы великим грехом.

99

Ренато ждал меня снаружи.

– Мне понадобится хороший конь, – сказал он, – вернее, даже два: один про запас. Приведи-ка мне лучших лошадей в лагере, чтобы я мог выбрать. Мое седло...

Хотя я и не мог видеть себя со стороны, однако представляю, как перекосилось при этом мое лицо. Изабелла испуганно схватила его за руку:

– Ренато...

Я шагнул вперед, так что наглецу пришлось отступить.

– Послушайте, сеньор Племянник, если из вашей глотки еще не хлещет кровь, а ваши причиндалы еще болтаются между ног, то это единственно благодаря тому, что падре попросил меня помочь Изабелле. Но вы к этому отношения не имеете, и если продолжите вести себя подобным образом, то клянусь: я вырежу вашу печень и скормлю ее дворнягам.

Изабелла подошла так близко, что я почувствовал тонкий аромат ее духов.

– Хуан, я прошу простить Ренато. Он только что из Испании и не знает, что ты был... что ты кабальеро. Пожалуйста, не надо воспринимать это как оскорбление. Я нуждаюсь в твоей помощи: неужели ты мне откажешь?

– В последний раз, когда я откликнулся на подобную просьбу, меня едва не убили, – с усмешкой ответил я. – Однако падре – мой командир, и раз он приказывает, я верну любимого мужа в твои объятия, а его золото послужит нашему делу.

– Спасибо, Хуан, это все, чего я хотела.

– Мы отправляемся на рассвете, – сказал я и кивнул на загон с лошадьми. – Выберите для себя животных и будьте готовы за них заплатить. Шестерых мулов из упряжки мы тоже используем.

– Используем для чего? – спросил Ренато. – Они предназначены, чтобы везти карету маркизы.

– Ну, в экипаже она точно не поедет.

– Но не может же Изабелла...

– Я кажусь вам безнадежным глупцом? Или это вы настолько бестолковы, что не можете понять, что за поездка нам предстоит?

Ренато напрягся и потянулся за кинжалом. Изабелла снова схватила его за руку, я же молился о том, чтобы наглец обнажил клинок.

– Ренато, ты должен извиниться перед Хуаном! – потребовала Изабелла.

Вряд ли она оскорбила бы его хуже, влепив пощечину.

– Все в порядке, сеньора маркиза, – усмехнулся я. – Если мне потребуются извинения этого типа, я их из него выбью.

– Ренато! – Она удержала его руку с кинжалом. – Сейчас же прекрати!

Он сделал медленный, глубокий вздох, и прямо на глазах у меня произошла удивительная метаморфоза: глаза Ренато остекленели, словно он нанюхался дурманящего порошка, а губы скривились в улыбке.

– Примите мои извинения... сеньор.

Меня от его слов чуть не стошнило. Сам я, спору нет, далеко не ангел, но и змеиных повадок за мной сроду не наблюдалось. Человек чести обнажает оружие. А если кто-то, несмотря на дикую злобу, способен проглотить оскорбление, то это говорит о его коварстве.

– Экипаж мы взять никак не сможем, – заявил я. – Это замедлит продвижение и может привлечь внимание bandidos. Лучше использовать подвесной портшез: это позволит в случае надобности покинуть главную дорогу, если мы вдруг встретим вице-королевский патруль или разбойничью шайку. Двоих мулов приспособим под портшез, остальных – под вьюки с припасами. Кстати, у хозяина вон того заведения, – я кивнул в сторону гостиницы, – такой портшез имеется. Так что сходите к нему и купите.

Оставив Изабеллу и племянника, я отправился на конюшню и обнаружил там Марину.

– Мне нужны четверо vaqueros, – заявил я ей. – Хорошие наездники и бойцы, которые умеют пользоваться мачете не только для рубки агавы. Еще мне нужно...

– Все уже готово, сеньор lépero. Нынче утром падре велел мне позаботиться обо всем необходимом, включая и почетную стражу. У меня есть для тебя дюжина молодцов, все отменные наездники, стрелки и вообще храбрецы. Каждый вооружен мушкетом, пусть старым и ржавым, но все-таки... Правда, на каждый мушкет имеется только по одной пуле.

Она усмехнулась.

– Как видишь, падре многому у тебя научился: я имею в виду ведение партизанской войны.

– Как это получается, сеньорита, что я последним узнаю о переменах в своей жизни?

Марина изобразила на лице кисло-сладкую улыбку.

– Возможно, это потому, Хуан, что ты и сам толком не знаешь, как распорядиться своей жизнью. Ведешь себя как разъяренный бык, взбесившийся оттого, что его искололи бандерильями. Бросаешься вслепую куда ни попадя, и никто не знает, какого мужчину ты в следующий момент поднимешь на рога и какую женщину подомнешь под себя.

Я обнял Марину, и мы договорились, что, прежде чем залезть к ней в постель, я съезжу на озеро и искупаюсь.

Вернувшись, я задал Урагану корма и объяснил ему, что завтра мы поедем на север.

– По-прежнему разговариваешь с лошадьми?

Оказывается, Изабелла незаметно вошла в конюшню и стояла у меня за спиной. Она покачала головой и продолжила:

– Это страшно раздражало меня, Хуан, еще когда ты ухаживал за мной в Гуанахуато. Я в таких случаях начинала сомневаться, кого ты больше любишь – меня или коня.

Ураган тихонько заржал. Я потрепал его по холке.

– Лошади отличаются большей верностью, чем женщины.

– Согласна. А еще их можно морить голодом, бить, загонять до смерти, и все, что им нужно, – это несколько пригоршней овса. Женщины требуют гораздо большего.

– Некоторые женщины требуют гораздо больше, чем другие, – пробормотал я.

– А что ты можешь предложить женщине, Хуан Завала? Сегодня ты самый блестящий кабальеро в Гуанахуато, а завтра – убийца и разбойник. Сегодня сообщают о твоей гибели в джунглях Юкатана, а завтра приходит известие, что ты чудесным образом воскрес и возвращаешься из Испании, где прославился на войне как герой. Ну почему бы, кажется, тебе не жить по возвращении мирно?! Нет, ты начинаешь ухаживать за замужней женщиной, ставишь меня в затруднительное положение, унижаешь моего мужа, который, если бы только вызвал тебя на дуэль, был бы обречен на верную смерть.

– Ты забыла упомянуть, что заманила меня в ловушку.

– Мне сказали, что тебя следует наказать, дабы восстановить попранную честь моего бедного супруга. А чего ты от меня, интересно, ждал в такой ситуации? Многие ли женщины имеют возможность сами распоряжаться собой? Много ли ты знаешь таких, кто самостоятельно принимает решения?

Я был так взбешен, что запустил в стену корзинкой для провизии.

– В Гуанахуато меня опозорили, а в Мехико чуть не убили, и я же оказываюсь виноватым! Ты еще скажи, что я в ответе и за пленение твоего муженька!

– Конечно в ответе, – заявила она, глядя мне прямо в глаза. – Ты его унизил, и это повлекло за собой проблемы в делах. Человек, который долгие годы являлся его партнером, вдруг потребовал погашения ссуд, и бедняге пришлось ехать в Сакатекас, чтобы срочно продать свою долю в рудниках.

¡Аy de mí! Эта женщина объявила меня причиной всех своих несчастий, потери мужа и состояния!

Обвинение было столь неожиданным, что я просто не знал, что и сказать.

Изабелла подошла поближе.

– Но что бы ни случилось в прошлом, это можно предать забвению. Мы могли бы начать все заново. В столице поговаривают, что революция, которую затеял падре, изменит облик колонии, причем вне зависимости от того, кто победит. Жизнь изменится абсолютно для всех, и для нас с тобой тоже, Хуан. Помоги мне освободить мужа и вернуть мое достояние, и мы будем вместе навеки.

* * *

Позднее в тот вечер я овладел Мариной, дав волю безумной, словно сдерживаемой годами и вдруг прорвавшейся наружу страсти, а когда, обессиленный, откатился от нее, вдруг увидел, как в свете свечи блеснул нож. Я моментально отшатнулся в сторону и этим спас свое горло, но лезвие все же царапнуло меня по уху.

– Эй, ты что? У меня кровь идет!

– Жаль, что я не довела дело до конца! – заявила Марина.

– Да ты никак спятила?

Она бросила нож на пол и снова скользнула под одеяло.

– Так и знай: если ты еще раз назовешь меня Изабеллой, я отрежу тебе яйца и забью их в твою глотку.

¡Ay de mí!

100

Нас разбудили громкие, тревожные крики, которые раздавались снаружи.

– На отца Идальго напали! – вскричала Марина.

Несмотря ни на что, я сначала натянул штаны, а уж потом схватился за шпагу и пистолет. Что ни говорите, а смерть без штанов трудно назвать достойной. Потом я выбежал наружу следом за Мариной: она вооружилась мачете еще до того, как прикрыла наготу, набросив на себя одеяло. Навстречу нам бросился Родриго, адъютант падре.

– За мной! Скорее!

Примчавшись к падре, мы обнаружили, что он не подвергся нападению солдат вице-короля или возмутившихся против него офицеров-креолов. И тем не менее жизнь его и впрямь была в опасности.

– Яд, – промолвил священник так тихо, словно ему было трудно говорить. – Кто-то пытался меня отравить.

Он указал на блюдо, стоявшее на столе:

– Мясо было отравлено.

Мы проследили за его взглядом и увидели на полу дохлого пса.

– Я бросил ему кусок мяса, – пояснил Идальго.

– Сегодня я подал падре еду позже обычного, – добавил ординарец. – Он не был голоден и сперва отказывался, но в конце концов мне все-таки удалось уговорить его подкрепиться.

– Кто готовил ужин? – спросил я.

– Как всегда, его личный повар.

Вскоре нашли и повара: тот лежал ничком позади мешков с маисом. Я опустился на колени рядом с телом и перевернул его. У бедняги было перерезано горло.

– Кто-то располосовал ему глотку кинжалом, – объявил я.

Свидетелей нападения не нашлось. Ординарец падре обнаружил поднос уже на месте и решил, что повар приготовил и принес еду, после чего отправился отдохнуть. Никто не заметил ничего подозрительного.

Кем бы ни был злоумышленник, который убил повара и отравил пищу, предназначавшуюся падре, он бесследно исчез в ночи.

Возвращаясь с Мариной в ее палатку, я увидел Ренато и Изабеллу: они стояли возле экипажа. Что-то меня насторожило, но тогда я еще не понял, что именно. Я сообразил это потом, внезапно, словно от толчка, пробудившись посреди ночи: когда я оскорбил Ренато, тот потянулся не за шпагой или пистолетом. Он выхватил кинжал.

А повар был убит человеком, мастерски владевшим ножом.

* * *

С первыми лучами солнца я оседлал Урагана и сообщил Ренато, Изабелле и vaqueros, что мы отправимся в Гвадалахару через перевал, горными тропами, поскольку там меньше вероятность нарваться на войска вице-короля.

Проверив припасы и снаряжение, я убедился, что дорожный портшез Изабеллы надежно закреплен между двумя мулами, и, когда все было готово, остановился рядом с уже собиравшимся сесть в седло Ренато.

– Мы должны поддерживать между собой мир, сеньор, – сказал я.

– Разумеется.

– Но имейте в виду: я знаю, что вы свинья, и, вне всякого сомнения, убью вас, прежде чем миссия будет выполнена. – Должно быть, сам дьявол дергал меня за язык, заставляя произносить эти слова.

* * *

Я помахал на прощание рукой Марине и падре: они стояли на крыльце его резиденции, наблюдая за нашим отъездом.

Я подозревал, что огромная масса ацтеков была не на шутку озадачена решением главнокомандующего повернуть прочь от города, а уж офицеры-креолы абсолютно точно были этим категорически недовольны. Имея постоянно дело с людьми, намного превосходившими меня по части книжных познаний, я (тешу себя надеждой) оттачивал об них свой ум, словно клинок о точильный камень, однако все равно и по сию пору не знаю, было ли решение падре об отступлении мудрым или нет. Зато я нутром чуял, что события вчерашнего дня, когда Идальго, можно сказать, одной лишь силой своей личности спас великий город от разграбления, будут описываться и обсуждаться многими поколениями историков и литераторов. Момент был такой же критический, как, например, когда Цезарь переправлялся через Рубикон, или Антоний и Клеопатра обсуждали в постели, как захватить империи, или Александр Македонский, получив известие об убийстве своего отца, решал, что же ему теперь делать. В подобный момент Иисус Христос принял решение идти на Пасху в Иерусалим, а Кортес приказал сжечь в Веракрусе собственные корабли, чтобы его люди поняли: пути назад нет, их ждет победа или смерть!

Признаться, я и сам себе начинал удивляться – надо же, как ловко я теперь разбираюсь в истории и политике.

Повернувшись в седле, я увидел, что Изабелла и этот ее ублюдок племянничек зачарованно смотрят на огромную, готовившуюся к маршу толпу полунагих индейцев.

– Эй вы, гачупинос, взгляните только на это многолюдство! – крикнул я им через плечо. – Взгляните на пеонов, которых вы считали не стоящими даже плевка, потому что воображали, будто Бог на вашей стороне. Но теперь Он на их стороне, и это грозный Бог ярости. Ну что, небось страшно? А как же иначе, amigos, если они желают завладеть тем, чем владеете вы?! Запомните этих людей хорошенько, потому что в следующий раз вы увидите их жгущими ваши дома и разоряющими ваши гасиенды... Они отберут обратно золото, серебро и земли, которые вы у них украли. Они исполосуют бичами ваши спины и уложат в свои постели ваших женщин!

Сказав все это, я пришпорил Урагана и помчался вперед.

101

Путь от лагеря в Куахимальпе до Гвадалахары был долгим и трудным. Я вел наш маленький отряд насколько возможно быстро, при любой возможности меняя охромевших или просто выбившихся из сил лошадей и мулов на свежих, за которых, разумеется, надо было доплачивать.

Мое заявление о том, что Изабелле придется обойтись без экипажа и горничной, поразило ее в самое сердце, однако она смирилась с этим и в дальнейшем все неудобства и тяготы пути сносила не ропща.

Мы с Ренато оба были так заняты, что даже перестали ссориться. Это, однако, не означало, будто я забыл о своих подозрениях. Напротив, чем дольше я имел с ним дело, тем сильнее они становились. Помимо мастерского владения кинжалом, Ренато был также прекрасным наездником, ничуть не хуже меня. Но если это для кабальеро вполне естественно, то иные его манеры казались мне странными: например, то, как этот человек сидел за столом, пользовался столовым прибором, ел – такое чувство, что он всю жизнь провел в дороге. Богатые молодые кабальеро по большей части отличались изнеженностью, а Ренато явно в совершенстве владел искусством выживания. Вполне могло статься, что никакой он не племянник маркиза, а опытный наемник, получивший плату за то, чтобы защищать Изабеллу, а затем, найдя золото, убить ее мужа, обмануть Идальго... и прикончить меня.

Одного всадника я выслал вперед, примерно на милю, другой прикрывал тылы, высматривая позади нас королевские патрули или разбойников. Всякий раз, заметив большие группы людей, мы сворачивали с дороги. Может быть, моя жизнь и стоила мало, но при мне было около двадцати фунтов золота, предназначенного для выкупа маркиза, – более чем достаточно, чтобы ввести в соблазн многих.

Находясь в дне пути от Гвадалахары, мы узнали, что ее занял Торрес. Оставалось лишь удивляться, как человек, не только отроду не учившийся военному искусству, но и просто неграмотный, сумел захватить такой крупный и важный город. По прибытии я разрешил Изабелле отправиться отдыхать в гостиницу, поручил Ренато приобрести свежих лошадей для поездки в Леон, а сам без промедления отправился в губернаторский дворец для встречи с Хосе Торресом, вождем повстанцев, установившим свою власть по всей провинции.

Прежде я бывал в Гвадалахаре только один раз, когда пятнадцатилетним юношей сопровождал дядюшку Бруто в деловой поездке. И если Гуанахуато считался центром богатой серебром области Бахио, то Гвадалахара являлась главным городом обширных западных территорий. Здесь рудников не имелось, источниками процветания Гвадалахары были земледелие, скотоводство и торговля: столица провинции занимала очень выгодное с географической точки зрения положение. Если Сакатекас и Гуанахуато славились на всю колонию своими богатыми серебряными жилами, то Гвадалахара являлась основным поставщиком провизии и всего необходимого для рудничных областей.

Так что Торресу достался весьма лакомый кусочек. Хотя население города Гвадалахары едва достигало тридцати пяти тысяч человек – то есть вполовину меньше, чем в Пуэбле или Гуанахуато, – он был столицей провинции, где проживало свыше полумиллиона душ, третьей по величине в колонии. Территория ее простиралась до Тихого океана на запад, а на север, вдоль побережья, до самой Калифорнии.

Гвадалахара, как и значительная часть Бахио, имела ряд существенных отличий от центра колонии, расположенного в долине Мешико. Тут никогда не было столь многочисленного коренного индейского населения, как на центральном плато, и местные жители не концентрировались в городах, а были рассредоточены по фермам, ранчо и небольшим плантациям, где занимались сельским хозяйством. К великому неудовольствию гачупинос, здешние мелкие землевладельцы были – и юридически, и фактически – гораздо менее зависимы, чем пеоны в центральных регионах.

Город Гвадалахара был основан представителем племени испанских грабителей, гордо именовавших себя конкистадорами, – Нуньо де Гусманом, заклятым врагом Кортеса, еще одним обитателем того змеиного рва, который представляла собой испанская колониальная политика. В 1529 году, спустя восемь лет после падения державы ацтеков, Гусман выступил из столицы с армией для исследования и подчинения западных земель. Через два года он основал Гвадалахару, хотя город трижды менял местоположение, прежде чем укоренился окончательно. Провинцию завоеватель назвал Новой Кастилией, в честь той области в Испании, откуда был родом, и, подражая Кортесу, получившему титул маркиза дель Валье, провозгласил себя маркизом де Тонала.

Под его властью все население порабощенной провинции стонало от непомерных поборов, тяжелого, изнурительного труда, неприкрытого грабежа и бессмысленной жестокости. Индейцы называли Гусмана Señor de la Borca y Cuchillo, Господин Петли и Ножа, что вполне отражало его привычки. Рассказывают, что он вздернул шестерых индейских вождей, так называемых касиков, за то, что они не вымели дорогу, по которой он ступал. В конце концов даже тогдашний вице-король не пожелал и дальше спускать Гусману подобные выходки, посадил его на корабль и отправил обратно в Испанию.

Когда я шел через главную площадь Гвадалахары во время сиесты, мое внимание привлекла пара, чей танец походил на ухаживание голубя за голубкой. Эта сцена напомнила мне о сардане, которую я видел в Барселоне, и об интригах красавицы, которую я там встретил.

А заодно и о другой красавице, находившейся сейчас здесь. Во время путешествия у нас с Изабеллой не было возможности толком поговорить, и хотя всякий раз, когда мы встречались взглядами, она ослепительно улыбалась, я делал вид, будто не замечаю этого или что это на меня не действует.

Хосе Торреса я нашел в губернаторском дворце. От падре уже прибыл курьер с сообщением, что наступление на столицу откладывается. Я же на словах передал вождю повстанцев, что армия Идальго направляется в Бахио, но падре желает знать, какую помощь может предоставить Торрес.

– Как вы и сами видите, я захватил Гвадалахару именем падре и для дела революции, – сказал он мне. – С прибытием generalíssimo весь город будет приветствовать и чествовать его как героя-победителя.

Торрес предложил мне взять еще людей, в дополнение к двенадцати уже имевшимся, но я отказался. С дюжиной сопровождающих я мог сойти за владельца гасиенды с vaqueros, тогда как более многочисленный отряд уже походил бы на маленькую армию, привлекал к себе ненужное внимание и с а мим своем появлением мог спровоцировать вожака разбойников на боевые действия.

Я сообщил Торресу, что, судя по разговорам на улицах, о его правлении отзываются одобрительно, и он принял этот комплимент со скромным достоинством.

– Я понял, что руководить городом – чертовски сложное занятие, – признался вождь повстанцев. – Легче учить ослов танцевать, чем управляться с такой уймой народа и с таким большим хозяйством, да еще и издавать новые законы.

Я лишь изумленно покачал головой. Нет, ну разве это не удивительно: Мигель Идальго, скромный приходской священник из маленького городка, собрал армию и теперь управлял большей частью Новой Испании. А Торрес, еще вчера бывший батраком на гасиенде, распоряжался в завоеванной им Гвадалахаре, городе и провинции с населением в полмиллиона человек.

Я вспомнил, как однажды, в присутствии меня и Марины, падре поручил какому-то низкорослому коренастому священнику поднять восстание в джунглях Акапулько и развязать там войну.

– Кто этот священник, которого Идальго так высоко ценит? – заинтересовался я, ибо никогда не слышал даже его имени.

Марина ответила, что зовут его Хосе Мария Морелос, ему сорок пять лет. Он сын бедняка, был погонщиком мулов и vaquero и лишь в двадцать пять лет ступил на духовную стезю, а став священником, служил в отдаленных, захолустных приходах, наставляя пеонов.

– С чего, интересно, падре взял, что этот человек способен собрать войско и повести его в сражение? – спросил я.

Хотя сам я был кабальеро, отменным наездником и великолепным стрелком, однако навряд ли сумел бы стать полководцем.

– В его сердце горит пламя, – ответила Марина, – а в очах – любовь Иисуса!

* * *

Я отправился к торговцу, поставлявшему на рудники оборудование, и купил у него запас черного пороха, несколько запалов и пустые фляги для ртути. Не будучи лично знаком с малым, который именовал себя генералом Лопесом, я подозревал – и не без оснований, – что он из тех, кто понимает исключительно язык силы.

Сделав все нужные приобретения, я прошелся по рынку, где приметил изящный гребень, предназначенный, чтобы скреплять пышную женскую прическу: в виде серебряной розы, с жемчужиной посередине. Он невольно напомнил мне тот гребень, который частенько красовался на голове Изабеллы во время наших прогулок на paseo в Гуанахуато. Повинуясь порыву, я купил его, а потом обнаружил, что ноги сами несут меня к брадобрею. Я побрился, подстригся, умылся, побрызгал на одежду розовой водой, чтобы отбить нежелательные запахи, и поспешил к Изабелле в гостиницу.

Она ведь была почти вдовой, так? Я просто чувствовал себя обязанным утешить бедную женщину... а возможно, и оросить ее сад. Этому толстому коротышке маркизу небось приходилось каждый раз привязывать к своему мужскому достоинству веревочку и держать другой ее конец в руке: иначе, при таком-то пузе, эту штуковину и не найти.

Весело насвистывая, я взбежал наверх по лестнице, перепрыгивая через две ступеньки, и тут дверь спальни Изабеллы отворилась и оттуда вышел Ренато. Сама сеньора маркиза появилась следом и потянула было его назад – но тут увидела меня, отступила и захлопнула дверь.

Ренато стоял неподвижно, положив руку на кинжал. Я кивнул на нее и сказал:

– Когда-нибудь вы этой своей руки непременно лишитесь.

102

На следующее утро мы в количестве пятнадцати человек – дюжины vaqueros, Изабеллы, Ренато и generalíssimo этого могучего воинства, то есть меня – двинулись на Леон. Путь предстоял хоть и нелегкий, но все-таки вдвое короче того расстояния, которое нам пришлось покрыть, чтобы попасть в Гвадалахару.

На первом же привале Изабелла сочла нужным прошептать мне на ухо, что я глупец: дескать, у нее с Ренато вовсе не такие отношения, как я думаю, а сугубо родственные.

– Вы правы, сеньора, я законченный идиот.

Я повернулся к ней спиной и отправился в лес облегчиться.

Леон, городишко, куда нам следовало заглянуть перед тем, как отправиться в селение, служившее резиденцией «генералу» Лопесу, был мне хорошо знаком: я не раз останавливался тут во время своих охотничьих вылазок. Как и множество подобных местечек в колонии, Леон, стоявший в плодородной речной долине в нескольких днях пути от Гуанахуато, был назван в честь многолюдного и богатого города в Испании. Когда мы оказались в предместье, я распорядился устроить привал и отправился в городок в сопровождении одного лишь vaquero. У перепуганных горожан я выяснил, что Лопес наводит ужас на всю округу. Он обосновался в придорожном селении и взимает «пошлину» со всех проезжающих. И хотя этот bandido уверял всех, что он откликнулся на призыв падре и является борцом за свободу, в действительности все его «новое революционное правление» сводилось к заурядному разбою. Лопес стремился награбить побольше, пока его не поймали и не повесили.

Я сказал Ренато, что только три человека – я, он и еще один vaquero – отправятся в селение, чтобы вести переговоры об освобождении пленника. Мы возьмем запасную лошадь для маркиза, и vaquero покараулит животных, если нам придется для беседы с Лопесом войти внутрь. Изабелла и остальные vaqueros будут ждать нас за пределами селения.

– Может, и мне тоже пойти с вами? – предложила Изабелла. – Вдруг мой муж слишком слаб, чтобы вынести обратную дорогу, и тогда он шепнет мне на ухо, где спрятаны сокровища.

Я рассмеялся:

– Ага, перед тем, как получит удар ножом в живот.

Они с Ренато оба вспыхнули.

– Да как ты смеешь!.. – начала было Изабелла.

Но Ренато поднял руку и перебил ее:

– Тебе лучше остаться здесь, на тот случай, если нам придется бежать.

– Бежать нам уж точно не придется, – заявил я.

– Откуда вы знаете? – поинтересовался племянник. – Вы думаете, эти разбойники...

– Они превосходят нас числом в соотношении сто к одному. Если вдруг переговоры зайдут в тупик, нас просто убьют.

Моим собеседникам такая перспектива явно не понравилась.

– А что они сделают со мной, прежде чем убить? – нервно пробормотала Изабелла.

Я этот вопрос проигнорировал: ответ был очевиден.

– Тогда мы должны захватить с собой на переговоры vaqueros, чтобы продемонстрировать силу, – заявил Ренато.

– Дюжина человек против сотни – какая уж тут «демонстрация силы»? – возразил я. – Напротив, гораздо лучше, чтобы Лопес оставался в неведении относительно нашей истинной численности. Если мы явимся туда всем скопом, разбойники просто перебьют нас, оставив себе и выкуп и маркиза.

– А почему бы не потребовать, чтобы Лопес сам вывез моего мужа из селения? – спросила Изабелла. – Можно произвести обмен на открытой местности.

Ренато покачал головой.

– Завала прав. Мы не можем допустить, чтобы Лопес увидел, насколько нас мало. Если он выедет нам навстречу в сопровождении всей своей «армии», то сразу поймет, что мы не представляем для него серьезной угрозы. Нам нужно отправиться к нему самим. Не бойся, дорогая, мы своего добьемся.

Я не мог не воздать Ренато должное: хотя он терпеть меня не мог, однако рассуждал здраво, и если видел, что я прав, то не спорил. Другое дело, что этот ублюдок распускал свой гнусный язык, называя «дорогая» жену родного дяди. За одно это его стоило прикончить.

Правда, я и сам волочился за замужней женщиной, однако не считал свое поведение бесчестным. Ведь со мной в родстве ее супруг не состоял.

* * *

Когда вдали показалось селение, я отправил десять человек на высокие скалы над дорогой, объяснив им, как использовать ручные бомбы – поджигать запалы и швырять фляги на дорогу следовало только по моему сигналу.

– И много народу мы перебьем этими штуковинами? – заинтересовался Ренато.

– Никого мы не убьем, но переполох устроим изрядный. Bandidos примут взрывы за канонаду и подумают, что нас сопровождает целая армия.

– Вы не верите, что этот Лопес просто отпустит маркиза в обмен на выкуп?

– А как бы вы поступили на месте этого разбойника?

Он пожал плечами.

– Ну, если бы я был bandido... то, скорее всего, эмиссаров бы убил, женщину изнасиловал, золото оставил себе. А потом затребовал бы за обоих, за нее и маркиза, новый выкуп.

– Ну вот, и я так считаю. Поэтому пусть лучше Лопес думает, что за нами стоит целая армия.

Изабеллу и ее мула я оставил под присмотром vaquero, которому препоручил также и лошадей тех десятерых, кто, вооружившись самодельными бомбами, засел на скалах. Еще один человек поехал со мной и Ренато.

* * *

Уже возле самого селения я тихонько, сквозь зубы, выругался, заметив два болтавшихся на ветке дерева трупа. Обоих несчастных жгли заживо огнем, содрали с них кожу и только потом повесили. Их глаза были выпучены, языки вывалились, а на шеях виднелись доски с коряво намалеванными словами «НАС НЕ ВЫКУПИЛИ».

Поселок был невелик: дюжина лачуг, убогая церквушка да пулькерия.

Никого, кроме bandidos, там сейчас не было: оставшиеся в живых местные жители удрали куда глаза глядят. Нас поджидало около полусотни головорезов Лопеса.

Под черной курткой я был опоясан тремя ремнями, к каждому из которых было подвешено по четыре набитых золотом кошеля. Два ремня перекрещивались у меня на груди, третий охватывал талию, и в каждом было около семи фунтов чистого золота. Немалое богатство, а ведь эти отщепенцы не задумываясь прикончили бы нас ради того, чтобы заполучить наши сапоги. Да что там сапоги, просто забавы ради. Глядя на «комитет по встрече» и посасывая сигару, я усмехнулся: мне было прекрасно известно, где так называемый генерал Лопес набрал своих бравых бойцов, потому как я и сам провел некоторое время в подобной компании – когда сидел в каталажке в Гуанахуато. Лопес явно опустошил тюрьмы и записал в свой отряд уголовников и прочий сброд.

Один из bandidos на заплетающихся с перепою ногах направился мне навстречу, размахивая пистолетом. Поравнявшись со мной, он протянул руку вперед, словно ожидал, что я вложу в нее деньги. Но разбойник просчитался. Я вложил всю свою силу в удар ногой ему по челюсти: от соприкосновения с моим каблуком челюсть треснула, он подскочил и рухнул наземь.

При виде этого его compañeros разразились смехом. Когда я оглянулся, двое бандитов уже сцепились из-за его драных, просивших каши сапог.

Еще около полусотни таких же ублюдков встретили нас возле местной церкви. Они походили на орду каннибалов, дожидающихся своего людоедского обеда. Рядом с этими двуногими мокрицами сам Канек Кровожадный показался бы культурным, воспитанным человеком.

Пьяный толстяк, с пузом, выпиравшим из тесного, явно с чужого плеча испанского мундира, вывалился, шатаясь, из церкви и приветствовал нас следующим образом:

– Добро пожаловать, amigos. Привезли мне dinero?

Он от души рыгнул и сделал выразительный жест рукой.

Стадо оживших кошмаров громко загоготало.

Оставив коня на попечение vaquero, я в сопровождении Ренато вошел внутрь. Мы проследовали в «кабинет» генерала Лопеса, где напротив алтаря было установлено помпезное, что твой трон, кресло. Туда же ввалился и сам толстяк – он плюхнулся на трон, отпил здоровенный глоток вина, снова рыгнул и утер рот рукавом мундира. Я не стал оскорблять «генерала» в лучших чувствах, указывая на то, что мундир у него лейтенантский.

Я подал Лопесу письмо падре с подтверждением моих полномочий и приказом передать мне маркиза в обмен на выкуп. Проходимец с глубокомысленным видом уставился на бумагу, но я по его лицу понял, что читать он не умеет. Потом разбойник скомкал ее и щелчком отправил мне в грудь.

– Как вы можете видеть, – сказал я ему, – дон Мигель Идальго, generalíssimo повстанческой армии Америки, шлет вам свое приветствие и приказывает передать пленника по имени Умберто мне. Естественно, взамен вы получите подобающее возмещение в три тысячи песо.

Вообще-то я располагал пятью тысячами песо, но хотел, чтобы Лопес сам, торгуясь, довел размер выкупа до этой суммы.

Он снова отпил большой глоток вина и в очередной раз рыгнул.

– У вашего generalíssimo, как я слышал, возникли некоторые затруднения...

Я поднял бровь.

– В каком смысле?

– Мы тут перехватили вице-королевского гонца. В ходе... э-э-э... беседы он умер, но мы успели узнать, что намедни армия генерала Кальехи разбила падре под Акулько...

Я похолодел.

– Что с падре?

– Он жив и не попал в плен. Гонец сообщил, что ему удалось уйти с частью армии.

Разбойник давал мне понять, что мои позиции в торге не так уж сильны.

– В Бахио у падре уйма сторонников, и скоро его армия снова станет самой мощной силой в Новой Испании, – заявил я. – Королевским войскам не устоять перед ним, и после победы он отблагодарит всех, кто оказывал ему услуги.

– Моя армия выметет гачупинос с нашей земли, как это, – Лопес указал на валявшийся в церкви мусор, – и возведет падре на королевский трон.

Видя, что война и политика не относятся к сильным сторонам моего собеседника, я перешел к делу:

– Мы предлагаем вам золото.

– Я хочу десять тысяч песо.

– У меня только пять, но зато меня дожидается большое войско, и солдаты очень рассердятся, если я здесь задержусь. Нам нужно незамедлительно двигаться на соединение с падре, так что лучше поспешить. Где пленник? Я должен убедиться, что с ним все в порядке.

Bandidos втащили маркиза через боковую дверь. В столице я издали видел дона Умберто, но теперь бы ни за что его не узнал. Он совсем не походил на того дородного, заносчивого аристократа, привыкшего вытирать сапоги о спины простолюдинов. Бедняга сильно исхудал, был бледен и изнурен. Разбойники сорвали с него дорогую одежду, заменив ее на грязные лохмотья. Но особенно поразил меня его бессмысленный взгляд: эти жуткие глаза, походившие на выбитые, пустые окна заброшенного дома.

Лопес воззрился на меня из-под полуопущенных век.

– Что, интересно, такого особенного в этом купце, если его выкупает сам generalíssimo?

Оставив вопрос без ответа, я сгреб маркиза сзади за рубаху, подталкивая к двери.

– Пошли, деньги получите там, снаружи.

Головорезы высыпали наружу раньше меня, рассчитывая, что заберут золото из седельных вьюков Урагана. Только там никакого золота не было, а мой благородный скакун терпеть не мог, когда вонючие чужаки тянулись к нему своими грязными лапами. Один lépero получил копытом по голове, другой по пояснице, а остальных я разогнал, взмахнув клинком.

Лопес последовал за мной наружу с окровавленным мачете в руке, и тут в отдалении мои vaqueros взорвали первую флягу с порохом. Все остолбенели.

– Это палят пушки моей армии, – пояснил я, пожимая плечами. – Маются, бедняги, от нечего делать: им скучно, если за целый день никого не убили.

Прогрохотал еще один взрыв, не раз и не два отразившись эхом от скал вокруг поселка.

Я расстегнул куртку, продемонстрировав перекрещивающиеся на моей груди, как патронташи, два набитых монетами ремня – третий охватывал мою талию. Расстегнув все три, я швырнул к ногам разбойника двадцать фунтов золота: один ремень за другим. Каждый из них со стуком ударился о землю.

– Ремни можешь оставить себе, – сказал я.

Забросив маркиза на могучего, широкогрудого чалого коня, я закрепил его ноги, припутав ремнями к передней и задней лукам седла, привязал к седлу запястья, а поводья коня обмотал вокруг его шеи. Взявшись за сдвоенные концы mecate, который ранее прикрепил к оголовью чалого, я тронул Урагана, ведя вторую лошадь за собой, как на буксире.

Лопес позади был занят тем, что не подпускал своих «солдат» к золоту. Один bandido наклонился, чтобы ухватить пригоршню, и мачете Лопеса, сверкнув в воздухе, обрушилось ему на шею. Брызнул фонтан крови, отсеченная голова стукнулась о землю. Я вскочил на Урагана. Еще одно эхо грянуло и прокатилось по округе.

Ренато поспешно покинул лагерь. Я следовал за ним, ведя лошадь с маркизом на mecatе и отпугивая клинком тех разбойников, кто оказывался слишком близко. Vaquero прикрывал нас сзади.

И тут Лопес выстрелил: он целился в нас. Не трудно было понять: на историю о том, что меня сопровождает целая армия, этот разбойник не купился. Может быть, фляги с порохом и громыхали убедительно, да вот только никакие пушечные ядра поблизости не взрывались.

Ураган обогнал Ренато. Оглянувшись через плечо, я увидел, как он схватился за луку седла и чуть не повис.

– Надо отогнать bandidos мушкетным залпом! – выкрикнул я.

– Я доставлю дона Умберто к Изабелле, а потом присоединюсь к вам.

Я вручил ему mecate, и Ренато поскакал мимо моих людей дальше в горы. Мы с vaquero спешились и присоединились к остальным.

– Зарядите мушкеты!

Я разместил пятерых человек слева и приказал им по моей команде дать первый залп. Второй предстояло сделать правому флангу.

– Это настоящий сброд, а не обученные бойцы. Если мы вышибем нескольких из седел, они мигом пустятся наутек.

«А если не пустятся, – подумал я, – то нам конец, потому что на каждый мушкет имеется только по одной пуле». Черным порохом в Гвадалахаре еще можно было разжиться, благо это зелье широко применялось в горнорудном деле, но вот свинцовые пули, когда разразилась война, стали чуть ли не так же редки, как золото.

Шайка разбойников выехала из селения верхом на разномастных животных: от породистых скакунов и рабочих лошадей, явно угнанных с гасиенд, до ослов. Они скакали по дороге колонной по пять человек, во главе со своим «генералом».

– Всем целиться в Лопеса!

Поскольку он находился впереди, можно было побиться об заклад, что мы непременно попадем если не в самого наездника, то в его лошадь.

Я приказал людям не открывать огонь, пока bandidos не приблизятся на пару сотен фунтов, и только тогда скомандовал дать первый залп. Четыре мушкета выплюнули огонь, а один выбросил еще и раскаленный шомпол: стрелок так нервничал и торопился, что забыл его вынуть. Лопес был выбит из седла, две лошади в первой вражеской шеренге рухнули навзничь. Грянул второй залп, еще один всадник повалился вместе с лошадью. Я схватил самодельную бомбу, запалил фитиль и швырнул ее. Хотя бабахнуло в сотне футов от ближайшего человека и никого не задело, но впечатление взрыв произвел устрашающее.

Впрочем, сейчас в этом уже не было необходимости: вся свора bandidos развернулась на сто восемьдесят градусов и улепетывала в разные стороны, одновременно в трех направлениях, лишь бы оказаться подальше от нас.

– А теперь скорее к нашим лошадям!

Я вскочил на Урагана и погнал его туда, где были оставлены лошади, но вскоре обнаружилось, что лошади загадочным образом исчезли вместе с мулами. Равно как и Ренато, Изабелла и дон Умберто. Vaquero, которому я велел присматривать за лошадьми и охранять маркизу, лежал, распростершись на земле, с перерезанным горлом.

– Смотрите! – крикнул один из моих людей.

Он указал наверх, на всадников, которые как раз переваливали через гребень холма, направляясь на север. Ренато ехал впереди верхом, Изабелла сидела на том же коне позади него, обнимая его за талию. Чалого, принадлежащего маркизу, он вел за собой в поводу, как и еще двух скакунов. Остальных лошадей и мулов беглецы с собой не забрали; видимо, животные просто разбежались.

Скоро разбойники наберутся смелости, чтобы предпринять новую атаку. У меня было одиннадцать человек, но только один конь, принадлежавший тому vaquero, который сопровождал меня в селение. Впрочем, некоторые из лошадей убежали недалеко: мы видели, как они пощипывают травку.

– Нам нужно поймать хотя бы шесть лошадей, – сказал я. – Тогда вы сможете вернуться в Леон, по двое на каждом коне.

Мы отправились к пасущимся лошадям и согнали вместе шестерых животных – вполне достаточно для одиннадцати человек. Я дал людям денег, для пущей уверенности в том, что они вернутся к падре.

– А куда собрались вы, сеньор? – спросил один из vaqueros.

– Я хочу отомстить убийце нашего amigo, человеку, который подло обманул падре.

– Раз так, то благослови Бог вас и ваш клинок.

103

Мне много раз случалось, удалившись от Гуанахуато на большое расстояние, затеряться среди необозримых диких просторов, суливших богатую добычу. Охотиться я предпочитал со сделанным из рога тугим луком: этим смертоносным оружием в совершенстве владели жившие в Чиуауа апачи. Однако лук не годится, когда нужно подстрелить зверя или птицу с большого расстояния: чтобы добиться успеха в такой охоте, следует подобраться незаметно, неслышно и застать добычу врасплох. Так, горных оленей мне приходилось выслеживать часами, а порой даже и целыми днями. А вот сейчас я так же упорно преследовал Ренато, Изабеллу и дона Умберто.

Ориентируясь по отпечаткам копыт их коней, я двинулся в обход разбойничьего селения и дальше на север. Маркиза захватили в плен примерно в двадцати милях севернее «резиденции» Лопеса, но перед этим он успел спрятать золото. Это означало, что завтра рано поутру троица должна была оказаться в той местности, где дон Умберто припрятал сокровища.

Двигаясь по их следам, я не спешил, ибо в мои намерения не входило догонять беглецов. Ведь в таком случае неизбежна схватка, и дон Умберто мог погибнуть прежде, чем я узнаю местонахождение клада.

Итак, я просто ехал за ними, держась на безопасном расстоянии, отставая примерно на час. Так я обычно делал, когда охотился на оленей, выжидая подходящего момента, чтобы настигнуть их – и убить.

На следующее утро я подкрепился черствым печеньем, подавив желание поесть солонины, поскольку это только усилило бы жажду. Местность была засушливой, хотя тут и там были разбросаны купы корявых кустов и деревьев, да и травы под ногами для Урагана было вполне достаточно. Но вот рассчитывать на то, что мне вскоре попадется источник или ручей, не приходилось.

Шло время, и я поднимался по следам своих недругов все выше и выше. Постепенно на склонах появилась густая поросль кустов и деревьев. Насколько я помнил, утолить жажду здесь можно было только по ту сторону кряжа, где река разделялась на два потока поменьше.

За пару часов до полудня до меня вдруг донесся какой-то странный звук. Я остановил Урагана и прислушался. Звук повторился – стон или крик боли. Нет, не просто боли – то была мучительная агония. Маркиз! Я отроду не беседовал с доном Умберто, но был уверен, что это он, поскольку явственно разобрал еще один голос, принадлежавший Ренато.

Я соскользнул с Урагана и прикрепил его поводья к ветке, но не привязал крепко, а лишь набросил, чтобы они соскочили, если конь дернется.

– Как свистну, сразу беги ко мне, – сказал я коню. Уж не знаю, насколько он понимал человеческую речь, но я не сомневался, что Ураган куда смышленее многих знакомых мне людей.

Звуки умолкли. Они исходили откуда-то с утеса, возвышавшегося надо мной на добрых сто футов и слишком крутого, чтобы взобраться на него с этой стороны. Поэтому мне пришлось немного спуститься и двинуться в обход, пока не удалось найти склон, пригодный для подъема. Поднявшись до того уровня, с которого исходили звуки, я стал осторожно пробираться сквозь густой кустарник и наконец подкрался к краю маленькой лужайки. Маркиз был там – лежал на спине возле костра, выгоревшего до серой золы и угольев. Над кострищем высилась тренога из грубо скрепленных вместе шестов. С места их соединения свисала веревочная петля.

Дон Умберто был жив – я понял это по тому, как медленно поднималась и опускалась его грудь, – но от него исходил сильный запах горелой плоти. Его ноги и голова страшно обгорели: похоже, Ренато с Изабеллой сначала поджаривали на костре его ступни, а потом подвесили беднягу за лодыжки вниз головой, над медленным огнем.

Не исключено, что это была ловушка.

На мой взгляд, тому, что я видел, существовало два объяснения. Первое: злоумышленники, прижигая маркизу пятки, заставили его сказать, где спрятаны сокровища. Однако затем, не найдя их в указанном месте, вернулись, продолжили пытку, получили новые сведения и опять ушли, оставив беднягу в живых на тот случай, если он снова их обманул. Ну а вторая версия была очень простой – они оставили дона Умберто в качестве приманки для меня. Я постарался полностью расслабиться и выкинуть из головы все мысли и теперь лежал совершенно неподвижно: это обычно хорошо помогало мне на охоте, когда требовались выдержка и долготерпение.

Дон Умберто дышал хрипло и неровно: казалось, у него вот-вот начнется агония. Я нутром чуял засаду, но должен был добраться до маркиза, а, стало быть, покинуть свое укрытие.

Я вытащил шпагу и пистолет, глубоко вздохнул и, пригнувшись, медленно двинулся к дону Умберто, в любой момент ожидая получить свинцовую пулю в сердце.

К тому времени, как я опустился рядом с ним на колени, надсадные хрипы ослабли, почти стихли.

– Это я, дон Умберто, тот человек, который выкупил вас из плена.

Его веки медленно поднялись, но взгляд был каким-то туманным – я вообще сомневался, видит ли он меня.

– Почему они так с вами обошлись?

– Я ему сказал... – прохрипел маркиз.

– Вы сказали Ренато, где спрятано золото?

– Я... сказал...

– Они отправились за золотом?

Из его горла вырвалось что-то, похожее на смешок.

– Он пытал меня...

– Потерпите, amigo, боль скоро пройдет.

Его костлявая рука уцепилась за ворот моей рубахи.

– Я их обманул, – прошептал маркиз. – Сказал неправду.

– А где золото на самом деле?

– Там, где разветвляется река... в пещере... индейцы спрятали его в пещере, в скалах... где река разветвляется, – едва слышно выдохнул он. – Я убил их всех.

Я перекрестился. А дон Умберто с превеликим трудом продолжал:

– Бог... Простит ли меня Бог?

Моего ответа он не дождался, да и вряд ли на него рассчитывал. Жизнь покинула его с последним вздохом.

Место, о котором говорил маркиз, было мне знакомо, ибо несколько лет назад я охотился возле речной развилки. Я не очень представлял, о какой именно пещере идет речь, ибо всякого рода впадин и щелей там было немало, но наверняка найти нужную не составит труда. Надо же, дон Умберто выказал куда больше стойкости и мужества, чем я от него ожидал, хотя подозреваю, что думал он в первую очередь о деньгах. Я мог лишь гадать, какие муки ему пришлось перенести.

И тут из кустов позади меня донесся пронзительный крик.

Изабелла!

Я устремился на звук, ожидая новой засады и даже стремясь к этому, ибо дошел до предела. Пришло время исполнить свое обещание и убить Ренато.

Приметив его, я вломился в кусты как бешеный бык, как безумный el toro с кровоточащими ранами, с которым меня когда-то сравнивала Марина. Я выстрелил из пистолета и попал прямо туда, куда целился, – в грудь. И лишь тогда понял, что под плащом не было человеческой плоти: меня обманули.

Я крутанулся, взмахнув клинком. Ренато поднырнул под него, пружинисто выпрямился, едва сталь просвистела над его головой, и в молниеносном броске полоснул кинжалом мне по груди, разрезав острием одежду. Ощутив прикосновение металла, я упал навзничь, спиной на колючую поросль, и, зная, что сейчас последует, постарался откатиться в сторону.

Мой противник метнул кинжал, и тот вонзился в землю, совсем рядом со мной.

Увидев нацеленный прямо на меня пистолет, я попытался откатиться, но не успел, и пуля ударила мне в пах. Страшная боль обожгла мою плоть, но сознание взорвалось яростью: я вскочил на ноги, бросился на Ренато как безумный и, налетев, ударил противника плечом. Очередная волна боли пронзила мне грудь. Ренато отпрянул, и я ударил его в лицо. Он снова отшатнулся, и тут, глядя врагу прямо в глаза, я с наслаждением изо всех сил засадил ему сапогом в промежность, прямо по мужскому достоинству. Он выронил клинок, упал на колени и схватился обеими руками за пах. Я подобрал его шпагу. Если помните, в свое время я пообещал отсечь Ренато руку, державшую кинжал, но сейчас его шея выглядела так заманчиво...

Не успев поднять клинок, я приметил уголком глаза здоровенный сук, толстый и крепкий, словно ружейный приклад, которым кто-то взмахнул, как топором. Удар по макушке отбросил меня налево и сшиб с утеса, и, уже падая, я успел заметить боковым зрением державшую эту дубинку Изабеллу: ее глаза горели от возбуждения, а губы изогнулись в злобной усмешке.

Я свалился с высоты в дюжину футов и, когда грохнулся на твердую поверхность, острая боль пронзила и мое тело, и мое сознание. Издав нечеловеческий вопль, я, кувыркаясь и ударяясь обо все подряд, покатился дальше вниз под уклон.

Наконец падение прекратилось. Я лежал неподвижно, в голове стучал гигантский молот, а в глазах двоилось. Потребовалось время, чтобы сообразить: я скатился вниз на добрую сотню футов и сейчас нахожусь возле того места, где привязал Урагана. Интересно, смогу ли я двигаться? Я с трудом попытался пошевелить руками или ногами. И тут вновь ожила боль. Я попробовал подозвать коня свистом, но сумел издать лишь еле слышное шипение.

– Ураган! – крикнул я изо всех сил, хотя сил этих было совсем немного.

Чуть ли не со стоном я поднялся на колени и снова позвал коня. Ничего. Невероятным усилием воли мне все-таки удалось встать на ноги.

Ураган нашелся неподалеку от того места, где я его привязал: он освободился и щипал травку. Я заковылял к нему, назвал жеребца bastardo и, собрав последние силы, взобрался ему на спину. Найти и перевезти золото, весившее около восьмисот фунтов, я был сейчас не в состоянии. Для этого требовались носильщики или вьючные мулы, а заодно и вооруженная стража, чтобы охранять караван. Ну а мне надо перевязать раны и добраться до Леона. А потом вернуться в армию и разыскать падре.

Когда Ураган уносил меня, вконец обессиленного болью, прочь, в моем мутнеющем сознании всплыл образ Изабеллы.

Вот ведь проклятая putа! Эта потаскуха помогала любовнику жечь огнем ноги собственному мужу, а потом подвешивать его над костром. Чтоб ей самой гореть за это в аду!

104

Понятия не имею, как далеко и как долго нес меня Ураган. Я знал, что жизнь покидает меня вместе с кровью. Единственный известный мне способ остановить кровотечение заключался в прижигании ран каленым железом или подожженным черным порохом, но у меня не было ни того ни другого. Мало того, у меня не было сил даже на то, чтобы править Ураганом. Темные тени заволакивали мое сознание, угрожая утопить его в черной пустоте.

Мысли и видения беспорядочно мелькали в голове: я перемещался из этого мира в загробный мир моих предков-ацтеков, заново ощущая и переживая горести и утраты земной жизни. Карлос, умирающий у меня на руках; бокал бренди, присланный Бруто; стоны и крики, мертвые и умирающие в зернохранилище...

К действительности меня вернули громко прозвучавшие рядом слова. Зрение и слух постепенно вернулись ко мне. Я понял, что Ураган остановился, его окружили люди, и все они смотрят на меня.

– Вы серьезно ранены, сеньор. – Это было не вопросом, а скорее утверждением.

Тут мир вокруг меня начал вращаться, и я провалился в клубящуюся черноту бездонной пропасти.

* * *

Ни один приличный дом в Новой Испании не принял бы раненого незнакомца. Однако меня все же приютили и выходили под крышей, правда, не дома, а хижины в маленькой ацтекской деревушке. Ее простые, скромные жители не испугались прийти на помощь чужаку и не погнушались им.

Более или менее оправившись, я проверил свою одежду и снаряжение. Ничего не пропало, да еще вдобавок одежду заботливо выстирали и зашили.

У меня не имелось ни малейшего представления о том, сколько времени – дней, а может быть, недель – я провалялся здесь, пока надо мной витала тень смерти. К сожалению, я не смог даже толком расспросить об этом, как и о многом другом ту супружескую чету, которая меня выходила. Ибо эти добрые люди не говорили по-испански.

Пусть и нетвердо, но теперь я опять держался на ногах и уже собирался пойти поискать пасшегося где-то поблизости от селения Урагана, когда вдруг неожиданно услышал поблизости стук копыт. Промелькнувшую было в голове мысль о бегстве пришлось сразу отбросить, ибо хижину окружили, и властный голос приказал мне выйти наружу.

Я выбрался из лачуги, щурясь в лучах полуденного солнца, и увидел не менее полудюжины всадников.

– Кто ты такой? Назовись!

Я узнал униформу: вице-королевское ополчение. Приказ исходил от лейтенанта. Подобно Альенде и братьям Альдама, он был креольским кабальеро. Только вот сражался в отличие от них на стороне властей.

Если враги узнают, кто я такой, меня наверняка немедленно передадут палачу.

– Назови свое имя! – снова потребовал лейтенант, наставив на меня пистолет.

– Мое имя? – Я поднял подбородок и расправил плечи. – Сеньор, вы говорите с доном Ренато дель Мира, племянником маркиза дель Мира.

* * *

В тот же вечер за ужином я пересказал свою историю командиру отряда капитану Гуэрреро. Мы с ним угощались хлебом и мясом, запивая трапезу вином. Гуэрреро, такому же креолу, как и его лейтенант, я тоже представился доном Ренато дель Мира, дав ему понять, что, будучи племянником маркиза и чистокровным гачупино, стою выше его.

– Печально известный разбойник Хуан Завала напал на нас с дядюшкой из засады. Он убил благословенного дона Умберто и похитил его золото.

– А что с прекрасной Изабеллой? – спросил капитан Гуэрреро, наливая нам обоим еще по чаше вина.

Я перекрестился.

– Убита bandido.

– Да что вы! Не может быть! Неужели Завала ее перед этим?..

– Вам ведь известно, какой это негодяй.

Офицер пожал плечами.

– Ничего, этот чертов метис Завала еще поплатится за надругательство над испанской женщиной. Когда мы наконец схватим ублюдка, я лично зажму его яйца в тиски, сплющу их, а потом отрежу своим кинжалом.

Молясь о том, чтобы разбойники поймали и прикончили Ренато с Изабеллой, я наплел капитану с три короба о том, как геройски сражался против шайки беспощадного злодея Хуана Завала, изложив ту же историю, что до этого и его подчиненному.

Он выслушал меня как кабальеро, задавая иногда вопросы, а когда речь зашла о начатой падре войне за независимость, сказал:

– Мы отбили Гуанахуато и вышибли оттуда изменника Альенде и остальных предателей.

Мне удалось изобразить восторг, хотя каждое известие о поражении нашей армии было для меня настоящим ударом. С тех пор как падре отказался штурмовать столицу, все у нас шло наперекосяк.

По общему мнению офицеров Кальехи, падре отошел в Гвадалахару, где Альенде должен был присоединиться к нему для перегруппировки.

Я слушал, пил, ел, мотал на ус и уж совсем было собрался сказать капитану, что мне пора, когда вошедший ординарец прошептал что-то ему на ухо. Офицер поднял брови.

– Как вам известно, генерал Кальеха был большим другом вашего покойного дядюшки. Он всегда тепло отзывался о доне Умберто и не простил бы нам, если бы мы не известили его о нашей встрече. А получив это известие, генерал прислал мне приказ немедленно направить вас к нему, дабы вы могли лично поведать ему о трагической гибели его amigo. Вы отправитесь к сеньору генералу в сопровождении вооруженного конвоя, чтобы никакие непредвиденные обстоятельства не могли помешать вашей с ним встрече.

¡Аy de mí! Для меня это могло запросто закончиться эшафотом, но я смело улыбнулся.

– А где сейчас генерал?

– В Гуанахуато.

Я подавил стон. Жизнь идет по кругу, а? Боюсь, что стоит мне только появиться в этом прекрасном городе, как кто-нибудь тут же укажет на меня пальцем и выкрикнет: «Да ведь это разбойник Хуан Завала!»

С другой стороны, я снова отрастил бороду и волосы, сильно похудел, а одежда моя выглядела так, словно в ней спали и валялись невесть где, что, впрочем, соответствовало действительности. Даже Ураган порядком изменился: оба мы с ним выглядели так, будто только что из свинарника. Однако уже в следующую минуту я понял: не стоило бояться того, что кто-то опознает меня на улице, потому как все обернулось гораздо хуже.

– Генерал Кальеха желает знать все подробности ужасной трагедии, без малейшего упущения. – Капитан одарил меня многозначительным взглядом и заключил: – Ну а поскольку ваша семья одна из самых знатных в Новой Испании, он, несомненно, затронет вопрос о наследстве маркиза в своем докладе вице-королю. Скажите, у вашего дядюшки были дети? Или его наследником являетесь вы?

Я лишь пожал плечами, стараясь не подать виду, что готов от страха обделаться. У меня не было никакого представления о составе семьи маркиза, и я мог лишь гадать, кем был Ренато: и вправду его племянником или же убийцей, нанятым, чтобы прикончить падре и помочь Изабелле вернуть золото. Однако в данном случае это совершенно не важно: генерал, будучи близким другом маркиза, живо разоблачит меня как обманщика.

Ну что за судьба такая: почему, если мои ноги и так в огне, кто-нибудь непременно подольет туда масла?!

* * *

Капитан Гуэрреро не позволил мне ехать на Урагане, что усугубило мои подозрения: они не хотели, чтобы я сидел на коне, который, в случае чего, обгонит всех их кляч в два счета. Более того, капитан вместе с конвоем лично сопроводил меня через весь город.

В прошлый раз я был тут в составе повстанческой армии, когда при обороне зернохранилища были убиты сотни испанцев. Сейчас все в Гуанахуато служило мрачным напоминанием о том, что здесь снова заправляют гачупинос. Вдоль самых оживленных улиц были наспех сооружены виселицы, и они отнюдь не пустовали.

– Это только начало, – заявил капитан. – Ничего, скоро в Гуанахуато не останется ни одного живого бунтовщика.

Мы немного помедлили у alhóndiga, где сам воздух был пропитан кровью и мщением. Испуганных пленников выгоняли из зернохранилища, превращенного в тюрьму: людей подталкивали к стенке, в то время как священник пытался утешить их, толкуя о Божьем милосердии и бормоча латинские молитвы. Как только клирик отступил в сторону, грянул залп, убитые попадали к подножию стены, и тела их тут же отволокли в сторону, чтобы очистить место для следующей партии; на булыжниках остались лишь кровь, ошметки мозга и внутренностей да осколки костей. Трупы в стороне складывали штабелями, как бревна.

– Их отвезут за город и зароют в общей могиле, – пояснил капитан.

– Скорый, вижу, у вас тут суд, – заметил я вслух, подумав про себя, что Кальеха не пробыл в городе столько времени, чтобы провести судебное разбирательство.

Офицер рассмеялся.

– Этих негодяев судит сам Бог. У нас, знаете ли, нет возможности тратить месяцы на поиски доказательств и составление обвинений. Мы устроили что-то вроде лотереи: на кого жребий выпал, тому и к стенке.

– На заре существования инквизиции, – промолвил я с непроницаемым лицом, – когда инквизиторы знали, что в городе есть еретики, но не имели возможности отличить их от невинных, они приказывали уничтожать всех без разбору. Торквемада, великий инквизитор, говорил так: «Убивайте всех подряд, а уж Господь на Небесах сумеет отличить праведников от грешников».

Гуэрреро зевнул и хлопнул себя по ляжке.

– Прекрасно, дон Ренато. Я передам ваши слова генералу. Ему будет приятно узнать, что его методы санкционированы церковью.

Зеваки глазели на казнь с крыш домов, расположенных на склоне холма: там собирались целые семьи, словно на театральное представление. Таким же манером они, помнится, любовались и битвой за зернохранилище. И снова побежденным доставались глумление и насмешки.

* * *

Кальеха занял кабинет Риано, губернатора, погибшего при обороне зернохранилища.

Меня доставили в примыкавшую к кабинету прихожую, и мне пришлось проторчать там целый час, созерцая нескончаемый поток входивших и выходивших офицеров и гражданских лиц, но никто из них не взглянул на меня дважды, не говоря уж о том, чтобы назвать по имени. К счастью, в прежней жизни мне приходилось иметь в Гуанахуато дело только с носителями шпор да богатыми креолами, а все они здесь если не погибли, то бежали в столицу.

Я размышлял о человеке, с которым мне предстояло встретиться. Я немного знал об этом генерале, которого некоторые за глаза называли «китаезой». Никаким китайцем Кальеха, разумеется, не был и прозвище свое получил из-за желтоватого оттенка кожи: то ли переболел желтухой, то ли обладал желчным характером. В дни моей юности гости, собиравшиеся у Бруто, частенько обсуждали за столом некоего видного офицера по имени Феликс Мария Кальеха дель Рей. Он был известен раздражительным нравом, но скрупулезностью и педантичностью в военном деле; поговаривали также о его льстивости и жестокости. Но, несмотря на вспыльчивость и крайнюю требовательность, солдатом Кальеха считался хорошим и в армии его уважали. Он был выходцем из знатной семьи и родился в Медине-дель-Кампо, в старой Кастилии. Будучи еще совсем юным, Кальеха принял участие в неудавшейся кампании в Алжире. Прибыв в Новую Испанию около двадцати лет назад, он служил в различных пограничных формированиях, пока из Мадрида не поступил приказ о создании десяти бригад колониального ополчения. Кальеха был назначен командиром бригады в Сан-Луис-Потоси, женился на самой богатой из тамошних невест и благодаря своему происхождению и приданому супруги стал первейшим из местных гачупинос.

Падре, в своей несказанной мудрости, предвидел, что этот генерал окажется самым опасным нашим противником. Почти сразу же после того, как в Долоресе прозвучал призыв к независимости, Идальго послал отряд всадников на гасиенду Кальехи в Бледос, чтобы арестовать генерала. Однако Кальеха в последний момент успел бежать и укрепился в Сан-Луис-Потоси. Поскольку солдат в его распоряжении поначалу было немного, ему потребовалось время, около двух месяцев, чтобы собрать вокруг себя боеспособную армию.

Когда я наконец переступил порог кабинета, генерал воззрился на меня, мягко говоря, без восторга.

Я отвесил низкий поклон.

– Дон Феликс, для меня большое удовольствие...

– Вы вор и бессовестный лжец!

Черт, он знает, кто я такой. Все пропало!

– Вы негодяй, человек без чести, совести, достоинства и доброго имени!

Что я мог на это сказать? Похоже, мне скоро предстоит болтаться на одной из тех виселиц, что я видел сегодня в городе. Неожиданно генерал объявил:

– Ваш дядюшка, да будет земля ему пухом, говорил мне о вас.

Вот тебе и на: оказывается, Бруто в свое время толковал обо мне с Кальехой!

– Его смерть лишь приумножила ваши прегрешения.

– Дон Кальеха...

– Молчать! Вы презренный негодяй!

Он стукнул рукой по столу, на котором лежал пистолет, потом посмотрел на оружие – и его лицо исказила гримаса. Ого, похоже, генералу не терпится пристрелить меня на месте.

Однако он усилием воли овладел собой.

– Вы трусливый пес и не вызываете у меня ничего, кроме отвращения. Я надеялся, что наши пути никогда не пересекутся, и если сейчас мы встретились, то лишь из-за прискорбной кончины вашего дяди. То, что вы живы, в то время как ваш достойный дядюшка и ваша благочестивая тетушка мертвы, есть оскорбление самого Бога!

Достойный дядюшка и... тетушка? Но Бруто никогда не был женат. У меня отроду не было тетушки.

– Я не... эээ... не вполне...

– Молчать! Вы не должны были допустить, чтобы этот грязный lépero, этот вонючий пес Завала убил ваших родных.

Я открыл было рот, но тут же снова захлопнул его, ибо вспомнил, что маленький диктатор приказал мне заткнуться.

– Как можно было позволить ему погубить вашу прекрасную тетушку! Нет, каково – грязный пеон бесчестит испанку? Да настоящий мужчина отдал бы жизнь, только бы не допустить такого!

Я попытался выразить согласие, но лишь промычал что-то невразумительное.

– Я отсылаю вас в столицу в сопровождении вооруженного отряда, и радуйтесь еще, что не в цепях. Вы прибыли в колонию из Испании с весьма дурной репутацией, позорящей вашу старинную благородную фамилию. Покойный дядюшка много раз сетовал мне на ваши проступки. Не сомневаюсь, если бы только наш благословенный народ не вел сейчас войну с Францией, вы бы гнили в королевской тюрьме. А теперь прочь с глаз моих!

Я уже почти вышел за дверь, когда он добавил:

– Я порекомендую вице-королю отправить вас на стены, чтобы вы находились в первых рядах защитников города. Может быть, после столь бесчестной жизни вы хотя бы умрете достойно.

* * *

Жизнь была хороша. Все-таки как удачно, что из Испании недавно прибыл племянник дона Умберто, донельзя испорченный злодей, ну просто исчадие ада. Правда, уверенности в том, что кровавый убийца – приятель Изабеллы и вправду родной племянник покойного маркиза, у меня не было, но в тот момент это не имело особого значения. Кем бы ни являлся на самом деле Ренато, откуда бы он ни приехал, его имя спасло мне жизнь. Во всяком случае, пока.

Той ночью я прекрасно отужинал в таверне, переспал с puta, потом еще с одной... Я чувствовал на себе благоволение Бога. Он простил мои несчетные прегрешения. Правда, где-то на задворках сознания промелькнуло было подозрение, что Он сберег мне жизнь сейчас, дабы впоследствии я встретил худшую, более сообразную моим провинностям участь, но я выбросил эти соображения из головы: в данный момент все было прекрасно.

На следующее утро я присоединился к отряду драгун, сопровождавших гонца с сообщением для вице-короля. Путешествие вместе с ними до Мехико вполне могло закончиться для меня на эшафоте, но при помощи верного Урагана я надеялся избежать подобной участи и собирался сделать это при первой же возможности.

Мы были уже в двух днях езды от Гуанахуато, когда я получил от лейтенанта, командовавшего драгунами, приказ пригнать замеченную вдалеке корову, чтобы сварить из нее обед. Правда, он послал со мной двух драгун, но я быстро с ними расправился, оставив обоих конвульсивно дергающимися в луже собственной крови, забрал их лошадей и вихрем помчался к падре.

105

Гвадалахара

– Ты должен был умереть!

На женщину не угодишь. Я вернулся весь израненный, изнемогая от боли, вырвавшись ради революции из объятий смерти, а Марина недовольна. Я так и не понял, что означало это ее восклицание: то ли она считала, что лучше бы я умер, чем вернулся без золота... то ли удивлялась тому, что при таких ранах я еще не отдал концы. Ну почему мне просто фатально не везет?! Сначала Изабелла, женщина, которую я так долго любил, пыталась убить меня. Она оставила еще один страшный шрам в моей и без того истерзанной душе. А теперь еще и Марина добивает меня, давая понять, что в ее глазах золото, необходимое для нужд революции, имеет гораздо большее значение, чем моя жизнь.

Я растолковал сочувственно настроенному падре и не испытывавшей ни малейшего сочувствия Марине, почему вернулся с пустыми руками. Объяснил, что знаю, где спрятано золото, но не смог добыть его, поскольку истекал кровью. Идальго отнесся к этому с пониманием, а вот Марина – с подозрением.

– Я оставил золото, чтобы забрать его позже, не для себя, но для падре и его армии, – заявил я циничной сеньорите. – Я честно сообщил падре, где находятся сокровища. Он сможет взять их сам, если меня убьют.

Падре подтвердил Марине, что ему известно, где спрятано золото, но сейчас это не имело значения. Судьба его армии была еще более неопределенной, чем когда я отправлялся выкупать маркиза. С великой озабоченностью он выслушал мой рассказ о силах Кальехи и тепло поблагодарил за все, что я для него сделал.

Однако его искренняя признательность не умерила ярости Марины.

– Имей в виду, Хуан, если это золото не пойдет на дело Реконкисты, я лично отрежу твой лживый язык, – заверила она меня.

Падре успокаивающе похлопал ее по руке.

– Хуан сделал, что мог. Он не виноват, что его предали.

– Могу вернуться за золотом хоть сейчас, – заявил я, ибо Марина так уязвила мою гордость, что я готов был тащить эти сокровища ползком, навьюченные на спину.

– Сокровища подождут, – сказал падре. – Мы должны сражаться, а в битве от золота нет никакого прока, если только не отливать из него пули.

Мы с Мариной оставили Идальго в одиночестве, предоставив ему возможность готовиться к грядущей битве, которая должна была состояться очень скоро. Обе армии уже маневрировали к востоку от города, у моста через реку Кальдерон. Правда, я мог бы принять в битве участие разве что с заряженным пистолетом в руках, случись вице-королевскому солдату приблизиться ко мне на расстояние выстрела в упор. На обратном пути я свалился с Урагана, удирая от встреченного возле Атотонилько неприятельского патруля. От падения моя рана открылась и снова стала кровоточить и болеть, а когда я прибыл в Гвадалахару, воспалилась и покраснела. Кроме того, у меня, похоже, начался жар.

Мы удалились в комнату, которую Марина, как я понял, для моего удобства сняла в гостинице. Там мы пили вино и занимались любовью. ¡ Аy de mí! Должен с прискорбием признаться, что на сей раз я вряд ли выказал себя таким уж macho, как обычно. К сожалению, мой garrancha если и вставал, то почти сразу же терял силу. Марина при этом не проявляла к раненому герою ни малейшего сочувствия, выказывая одно лишь раздражение.

– Неважно, каким местом ты ударился, – ворчала она, презрительно поглядывая на мою промежность. – Всю свою мужественность ты растерял еще давным-давно, с той испанской сукой.

Мысленно я издал стон, хотя на деле держал рот закрытым. Слишком уж я был слаб, не в том состоянии, чтобы мериться с Мариной силами, как морально, так и физически. То обстоятельство, что Изабелла пыталась убить меня и едва в этом не преуспела, ничуть не умеряло ее ярости. Возможно, Марина даже была бы довольна, сумей Изабелла лишить меня жизни. Она действовала как женщина, которой пренебрегли. И ведь она была права, эта ацтекская ведьма, видевшая насквозь всю мою черную душу и все мои грязные делишки.

– А что случилось при Акулько? Почему мы проиграли битву? – спросил я, чтобы сменить тему. Помнится, «генерал» Лопес сказал мне, что армия падре была разбита при Акулько.

– Битвы, собственно говоря, не было. Встреча наших армий оказалась для роялистов таким же сюрпризом, как и для нас. Кальеха маршировал на юг, на выручку столице, и оказался прямо на пути нашего войска, которое отходило на север. Мы были не в том состоянии, чтобы вступать в сражение. После того как мы снялись с лагеря у Гуанахуато, около половины наших сил растаяло. У Кальехи было пять-шесть тысяч вице-королевских солдат, а у нас раз в пять больше, но, конечно, в основном одни ацтеки.

Неожиданно две армии оказались одна против другой: у нас даже не было времени, чтобы построиться в боевые порядки. Падре приказал отступать, а поскольку поддержать при отходе порядок не удалось, отступление превратилось в бегство. Мы потеряли большую часть артиллерии и обоза...

– И putas?

– Да, и шлюх мы тоже лишились. А это что, для тебя важнее всего?

На сей раз я застонал вслух.

– Если тебе так не нравится абсолютно все, что я только говорю, может, ты отрежешь мне язык?

– Я тебе кое-что другое отрежу, если выяснится, что ты наврал насчет сокровищ маркиза.

Марина бросила на мой пах хищный взгляд.

– Эх, до чего же мне нравится, когда ты в таком состоянии, что не можешь дать сдачи.

– Расскажи лучше о битве.

– Сказано же тебе, никакой битвы не было. Мы сделали вид, будто готовимся сразиться, но вместо этого отступили. Правда, в отдельных стычках мы все же участвовали, и отступление наше было беспорядочным. Хорошо еще, что Кальеха нас не преследовал; не захотел, чтобы ради погони его бойцы нарушили строй. Это просто какой-то Сатана в человеческом обличье! Ты сам видел, как он зверствует в Гуанахуато, и так повсюду: где бы генерал ни прошел, за ним остаются реки крови и горы трупов. Таким образом Кальеха надеется запугать наших сторонников, чтобы заставить их отречься от дела революции.

– И что, он преуспел?

– Ему удалось посеять страх в некоторых сердцах, но мы сейчас сильнее, чем когда-либо. Наши солдаты обошлись с пленными врагами так же, как Кальеха со своими жертвами. Падре пытался остановить их, удержать от мщения, но не сумел. Пленные испанцы были казнены: это было жестоко, однако заставило Кальеху прекратить резню.

– Китаеза – сущий зверь, – согласился я и поведал ей, как он устраивал лотерею смерти, вешая невинных людей, поскольку находил это более целесообразным, чем проводить судебные заседания.

Марина рассказала, что падре приказал армии повернуть назад от столицы и повел ее обратно в Бахио. Всего через несколько дней они чуть не столкнулись с армией Кальехи у Акулько.

– Кальеха находился так близко, что стало очевидно: падре был прав, отказавшись идти на штурм Мехико. Начни мы осаду города, армия Кальехи ударила бы нам в тыл. Однако офицеры-креолы, несмотря ни на что, по-прежнему крайне недовольны тем, что падре не решился на штурм столицы. Альенде, братья Альдама и другие страшно на него сердиты. Они заявляют, что священник не может командовать армией.

– Но ведь у них нет армии как таковой: все силы их составляют индейцы, которые следуют за падре.

– То-то и оно: ослы эти креолы, и больше никто. У них нет ни малейшего представления о том, как управлять в бою десятками тысяч необученных индейцев. Они умеют командовать только вымуштрованными войсками. Зато у креолов куча амбиций! А в результате на бедного падре все шишки валятся.

Я узнал, что после разгрома под Акулько повстанцы двинулись в Бахио, в направлении Селайи и Гуэретаро. Чтобы смягчить вражду между падре и креольскими офицерами, Альенде отделился и со значительными силами выступил к Гуанахуато.

– Он рассчитывал раздобыть там пушки и другое военное снаряжение, – пояснила Марина, – и укрепить город, чтобы можно было выдержать осаду роялистов. А падре, со своей стороны, направился в Вальядолид, чтобы пополнить там армию и раздобыть припасы. Но не успели мы добраться до Вальядолида, как получили известие о захвате Торресом Гвадалахары.

Затем Марина поведала о том, как изменились ожидания падре после того, как он двинулся прочь от столицы.

– Он всегда надеялся, что тысячи креолов присоединятся к нам и что большая часть ополчения перейдет на нашу сторону. Теперь ему точно известно, что этого никогда не случится, что полагаться он может только на индейцев, храбрых и стойких, но необученных и плохо вооруженных. В захвате Гвадалахары он увидел возможность снова собрать огромную армию индейцев. По мнению Торреса, решение вступить в город и использовать его как базу было совершенно правильным.

Когда мы только прибыли сюда, нас было меньше восьми тысяч, но с первого же дня наша численность начала расти, – говорила Марина с горящими от гордости глазами. – Город приветствовал падре как героя-победителя. Тут тебе и марширующие оркестры, и скачущие всадники, и пушечный салют, и колокольный звон, и даже исполнение «Te Deum».

Хорошие новости о Реконкисте приходили и из других регионов. Большая часть северных поселений – Сакатекас, Сан-Луис-Потоси и обширный, хотя и малонаселенный край, лежащий за ними, – все с воодушевлением поддержали революцию. По всему Бахио вице-королевская власть была низвергнута, и революционеры и сухопутные пираты перехватывали роялистских посланцев. Впечатляющих успехов добился в тропическом Акапулько священник Морелос.

– Падре послал его поднимать армию с отрядом всего в двадцать пять человек, – поведала Марина, – причем у них даже не было огнестрельного оружия. Теперь у Морелоса уже несколько тысяч бойцов, но до сих пор он отказывался встречаться с королевскими войсками в открытом сражении. Как и твои amigos с Иберийского полуострова, он предпочитает партизанскую войну.

Марина рассмеялась.

– Морелос был еще даже более бедным священником, чем сам падре. В семинарии, говорят, он однажды чуть не помер с голоду. А сейчас ведет за собой армию.

* * *

Накануне великой битвы с Кальехой, которая должна была состояться завтра, как раз исполнилось четыре месяца с того дня, как падре провозгласил независимость колонии.

Несколькими днями ранее мы выяснили, что Кальеха приближается к нам с большей частью имеющихся сейчас в колонии испанских сил. Марина проследила за его войском на марше, и, по ее подсчетам, оно составляло семь тысяч человек. Мы можем выставить в десять раз больше, но это будет неуправляемая толпа, брошенная против обстрелянных, хорошо вооруженных формирований.

Все понимали, что битва не за горами, и это лишь подливало масла в огонь, обостряя разногласия. Альенде заявлял, что эффективно командовать такой огромной толпой невозможно, и призывал разделить армию на семь или восемь отдельных формирований, по десять тысяч человек в каждом, и атаковать роялистов последовательно, волна за волной, а не всем скопом зараз.

Падре Идальго не согласился.

– Он сказал, что, если разделить толпу, то управлять ею будет еще сложнее, да к тому же мы вдобавок столкнемся с массовым дезертирством, – поведала мне Марина. – Падре считает, что мы должны использовать против роялистов подавляющее численное превосходство. Он верит, что если мы навалимся на них всей массой, они первые не выдержат и обратятся в бегство.

Я согласился с замыслом Идальго. Если разбить армию на множество отдельных подразделений, она станет еще менее управляемой, а случись передовому отряду не выдержать вражеского огня и отступить, следующие за ним войска тоже, скорее всего, не удержат позиций. Огромная масса людей должна функционировать как единое целое. Если голова поворачивается, то и тело следует за ней.

Альенде даже предложил оставить Гвадалахару и снова отступить, чтобы получше обучить и вооружить солдат, однако при таком маневре нас неминуемо покинули бы десятки тысяч индейцев. Кроме того, падре Идальго был не просто воином, а священником. В отличие от офицеров-креолов он верил, что добро способно одолеть зло, даже если последнее и хорошо вооружено.

И снова, как это уже было после отказа падре идти на столицу, по лагерю поползли слухи о возглавляемом офицерами заговоре и очередной попытке отравить generalíssimo. Марина командовала индейцами, которым поручено было оберегать падре в этом хаосе, и я сказал ей, за кем из офицеров особенно желателен пригляд. Мне по-прежнему не верилось в то, что Альенде или братья Альдама могут причинить падре вред, но ведь далеко не все офицеры были столь благородны – или столь умны. Ведь вздумай они убить падре, ацтеки обрушили бы свою месть на всех креолов без разбора, и с нашей армией было бы покончено.

Никто точно не знал, сколько бедных, безземельных пеонов собралось под знамена падре. Я насчитал восемьдесят тысяч, но большая часть бойцов была вооружена лишь ножами, дубинками да заостренными кольями вместо пик. Мы раздобыли около сотни пушек и значительное количество черного пороха и ядер, но орудия в основном были низкого качества: редко железные или бронзовые, но по большей части деревянные трубы, обитые металлическими обручами. Да и из тех стрелять было все равно некому: нам недоставало обученных канониров.

Наша кавалерия по-прежнему состояла преимущественно из vaqueros, вооруженных деревянным копьями. Впрочем, многие имели еще и мачете, а некоторые – ржавые пистолеты. Боевых коней для «драгун» у нас не было, их животные представляли собой причудливую смесь: недокормленные рабочие лошадки с гасиенд; мулы, позаимствованные из перевозивших серебро вьючных обозов; и ослы, которые смертельно пугались, услышав треск выстрелов и гром канонады или увидев и почуяв кровь.

Мы выступили из Гвадалахары бесконечной колонной доморощенных воинов: только жалкая горстка была облачена в мундиры, и лишь у немногих имелось настоящее боевое оружие. Но все эти недостатки с лихвой искупались смелостью и верой в правоту своего дела. А вел нас и вовсе храбрейший из храбрейших полководцев. Облаченный в ослепительный, ало-бело-голубой мундир с сияющим золотым галуном, падре был подлинным героем-победителем, пребывавшим в зените своей славы.

– У нас в обозе достаточно снаряжения и припасов, чтобы совершить марш на столицу, – сказал он своим офицерам, собрав их перед выступлением. – Осталось только покончить с Кальехой, и Новая Испания будет принадлежать americanos.

Я был в восторге от страстности его речей, элегантности его манер, от того, как изысканно он держался в седле, когда гарцевал на своем резвом белом жеребце по улицам Гвадалахары, вызывая всеобщее ликование.

Обе армии сошлись возле моста, перекинутого через реку Кальдерон. Мы находились в одиннадцати лигах к востоку от Гвадалахары, в одном дне напряженного конного пути. То была засушливая, холмистая территория со скудной растительностью, по большей части пожухлой травой да корявыми деревцами.

По приказу падре наши войска захватили мост и заняли высоты на подступах к Гвадалахаре. Он расположил армию с присущей ему мудростью: так, что с какой бы стороны ни обрушился на нас Кальеха, мы были одинаково хорошо защищены barranca – глубоким оврагом.

Когда стемнело, мы, десятки тысяч бойцов, остановились среди холмов на ночлег, и одних только огней наших лагерных костров было больше, чем звезд на небе.

Утром следующего дня стало ясно, что Кальеха стремительно движется прямо на нас.

– Кальеха идет на эту битву с уверенностью, потому что не считает противостоящее ему сборище настоящей армией, а также потому, что мы уже однажды показали ему хвост.

Услышав это справедливое замечание, Марина наградила меня сердитым взглядом.

Она негодовала на меня, считая «пораженцем», хотя на самом деле я верил в нашу способность разгромить гачупинос. Мы обладали численным превосходством, занимали более выгодные позиции, и наша воля к победе была сильна. Однако я знал и то, что сеньора Фортуна – весьма капризная puta.

Поскольку из-за ран я не мог участвовать в настоящей схватке, падре решил использовать меня как разведчика-наблюдателя. Я забрался на дерево, которое росло на вершине холма, и, вооружившись подзорной трубой, наблюдал за тем, как Кальеха разделил свою армию на две части. Даже с такого расстояния мне удалось узнать его мундир и понять, что вторым подразделением командует генерал Флон, который в отличие от педантичного, обстоятельного Кальехи славился своей импульсивностью.

Я разгадал замысел врагов и тотчас отправил гонца к падре: Кальеха намерен атаковать наш левый фланг, тогда как Флон ударит по правому.

Кальеха двинулся в сражение с суровой решимостью, но не очертя голову, а неторопливо и размеренно наступая на наши передовые рубежи. Мы не могли остановить тяжело вооруженные шеренги, которые неумолимо продвигались вперед, расчищая себе путь мушкетным огнем и картечью. Однако наши бойцы не дрогнули, они держались до последнего и погибали, не оставив позиций.

Но если Кальеха продвигался вперед медленно, то порывистый Флон совершил нечто такое, что удивило не только меня, а, без сомнения, и самого Кальеху тоже: его отряд внезапно устремился в атаку на сильнейшую из наших позиций.

Я в изумлении покачал головой. Альенде и падре предполагали, что неприятельская армия может разделиться, но Флон ударил стремительно, обрушив на нас все свои силы, тогда как Кальеха продолжал наступать размеренно и методично.

– Этот bastardo хочет, чтобы вся победа досталась ему одному! – крикнул я стоявшей внизу Марине.

Тем временем мы отбили одну атаку Флона, потом другую. Когда его артиллерия прекратила огонь, я сообщил вниз:

– У его пушкарей кончились ядра! Им придется отступить!

Голос мой дрожал от радостного возбуждения. Кальеха еще пытался продолжить сражение, пушки еще изредка изрыгали огонь на возвышенности, но я уже не сомневался: победа будет за нами.

И тут вдруг громыхнул взрыв такой силы, что меня едва не сбросило с дерева, за ним последовал другой, потом еще и еще. Земля неистово содрогалась, словно внезапно началось извержение вулкана. Оглушенный, я едва удерживался на ногах, цепляясь за дерево. В ушах у меня звенело, глаза и ноздри щипало от едкого порохового дыма.

Уверенный, что поблизости взорвалось пушечное ядро, я посмотрел вниз – все ли в порядке с Мариной. Ее сбило с ног, но она уже поднималась.

– Что случилось? – вскричала Марина.

Матерь Божья!

Я в ужасе воззрился на вершину холма. Над тем местом, где были собраны наши подводы с боеприпасами и снаряжением, поднимались языки пламени и огромные клубы дыма. Должно быть, один из залпов вражеской артиллерии случайно угодил в фуру, груженную бочонками с черным порохом. Последовал взрыв, пламя перекинулось на соседнюю фуру, потом на следующую...

– Nо! Нет!

Я не смог сдержать крика, видя, как хаос стремительно распространяется по рядам повстанцев. Не знаю уж, сколько наших людей погибло при первых взрывах, наверное, сотни, но гораздо хуже было другое. На наши ряды накатывала волна едкого черного дыма, огонь охватывал кустарник и сухостой, где окопались наши войска. Удержать строй не было никакой возможности: он распадался не под напором испанских войск, а потому, что люди были не в силах противостоять адскому натиску пламени и дыма.

Я поспешил слезть с дерева, упал и взвыл от боли: раны вновь напомнили о себе. Дым уже обволакивал все вокруг.

Вместе с Мариной и остальными мы устремились прочь. Даже ветер, и тот помогал врагам, ибо дул в нашу сторону, распространяя дым и огонь, взметая искры и уголья, которые, попадая на сухую траву и кустарник, вызывали повсюду новые и новые пожары. Огромная волна ацтекских воинов, которую мы бросили против неприятеля, превратилась в человеческий водоворот, а потом рассыпалась, буквально разлетелась на части в густом дыму.

Я схватил Марину и увлек ее за собой: мы оба заходились от кашля, наши глаза слезились от едкой гари, а следом за нами летели победные кличи наступающей армии.

То, что не удалось вражеским солдатам за шесть часов битвы, в которую была вовлечена половина всех вице-королевских сил, сделала переменчивая сеньора Фортуна. Всего лишь один-единственный удачный выстрел, и Кальеха моментально стал хозяином положения.

106

Мы позорно бежали с поля боя, разбитые всепобеждающей мощью огня и дыма. Бежали, оставив позади победные кличи и мечты о славе и унося с собой горечь поражения.

И снова наши вожди разделились, теперь разбежавшись в разных направлениях. Марина и я остались при падре, хотя из всех всадников нас сейчас сопровождали лишь четверо его телохранителей: отобранные лично Мариной, они бы никогда его не покинули. Падре и сам не захотел, чтобы его охранял целый отряд драгун.

– Он думает, что Бог наказывает его, – пояснила Марина. – А заодно и всех тех, кто за ним следует.

– Наказывает? За что? – спросил я. – За любовь к людям? За то, что он отказался от всех благ и рисковал жизнью ради того, чтобы бедняки получили клочок земли и свободу? Полагаю, Господь тут ни при чем: не Бог направлял эту канонаду, а сам El Diablo.

Когда мы добрались почти до самого Сакатекаса, Альенде и братья Альдама, которых поддерживали другие офицеры-креолы вместе с кавалеристами, присоединившимися к нам на гасиенде Пабельон, заявили, что хотят говорить с падре. Марина вытащила кинжал, а я схватился за шпагу, но Идальго встал между нами.

– Нет, – сказал он, – опустите оружие. Я знаю, чего хотят эти люди.

Они хотели, чтобы падре передал им командование и вообще вверил судьбу революции.

– Какое командование? Какая революция? О чем вы тут говорите? – язвительно поинтересовался я. – Разве мы не улепетываем со всех ног от вице-королевской армии?

Правда, бо′льшая часть северных территорий оставалась еще в руках повстанцев, и падре с Альенде разработали план, поразивший меня своей дерзостью. Мы не просто отступим на север, но через Монклову и обширную провинцию Техас доберемся до Луизианы: так называлась колония, которую Соединенные Штаты недавно купили у Франции. Оказавшись там, в Новом Орлеане, со всем тем золотом и серебром, которые «реквизировали» в Гуанахуато и других городах, мы сможем разжиться артиллерийскими орудиями и хорошими мушкетами. А с деньгами и оружием можно собрать и обучить новую армию.

– Когда мы вернемся в колонию, чтобы снова бросить вызов гачупинос, то приведем с собой уже не орду, состоящую из десятков тысяч необученных, вооруженных чем попало индейцев, но прекрасно вооруженную армию, умеющую маршировать в ногу и стрелять залпом по команде. Еще не все потеряно, – заявил я Марине.

Она рассмеялась и хлопнула в ладоши.

– Гачупинос не смогут остановить нас, ибо эту обученную армию будет поддерживать безбрежный океан всего нашего народа. На сей раз мы, americanos, овладеем столицей, а затем и всей колонией.

Но креолы продолжали негодовать на падре, они все громче кричали, что больше в нем не нуждаются. Один из них даже в запале заявил, что в случае смерти Идальго они сумели бы как следует распорядиться революционной казной. Имея на руках столько золота и серебра, можно нанять для дела революции профессиональную армию... «Или, – подумал я, – отступить и жить себе спокойно, в роскоши и безопасности, где-нибудь в Новом Орлеане».

Однако Альенде и братья Альдама по-прежнему были у меня вне подозрений. Да, они гневались на падре, обвиняли его в том, что он нанес ущерб делу революции, отказавшись штурмовать столицу и не последовав их совету у моста Кальдерон, но при этом все трое были людьми чести, и поражение не могло подвигнуть их к убийству человека, которого они раньше признавали своим вождем. Более того, сейчас повстанцами командовал Альенде. Падре полностью погрузился в раздумья и вообще не общался ни с кем из нас, если не считать деликатных просьб принести ему что-нибудь поесть или кратких замечаний насчет местности и погоды.

Вскоре прибыл гонец с депешей от генерала Луиса де Ла Круса, одного из высших командиров вице-королевской армии. От Марины я уже слышал, что он издал указ о помиловании, в случае немедленной сдачи, всем участникам революционного движения и разослал повсюду его копии. В своем письме Крус уговаривал падре воспользоваться возможностью получить помилование, поскорее прекратить сопротивление и приказать поступить так же всем своим последователям.

Марина показала мне ответ падре.

Во исполнение своего долга мы не сложим оружие до тех пор, пока не вырвем свободу, сие бесценное сокровище, из рук угнетателей... Помилование, Ваше Превосходительство, подобает преступникам, но никак не защитникам свободы своей страны.

Пусть Ваше Превосходительство не обманывается мимолетными успехами генерала Кальехи: это всего лишь вспышки молнии, которые скорее ослепляют, чем освещают путь...

По дороге на север нам пришлось несладко: днем мы мучились от нестерпимого зноя, а по ночам – от пронизывающего холода. Мы оказались на почти необитаемой территории и теперь углублялись в огромную пустыню Чиуауа, простиравшуюся на сотни и сотни миль за Рио-Браво до Санта-Фе и провинции Техас. То был выжженный солнцем край песчаных вихрей и кактусов, диких апачей и палящего зноя. Особенно затрудняли наш марш долгие, казавшиеся бесконечными переходы между редкими и весьма скудными источниками воды. Территория Бахио простиралась от плодородных полей до скалистых холмов и взгорий Долореса и Гуанахуато, однако путь на север пролегал через суровую, засушливую пустыню, где воду, да и то в мизерном количестве, можно было получить лишь из разбросанных на значительном расстоянии один от другого колодцев и источников, вода в которых далеко не всегда оказывалась чистой.

Мы представляли собой большую толпу, постоянно мучимую нестерпимой жаждой. В настоящий момент наша компания насчитывала шесть десятков вожаков и командиров, присоединившихся к нам священников и креолов, ехавших в большинстве своем в четырнадцати экипажах, запряженных мулами. Нас сопровождали две сотни кавалеристов, в основном vaqueros, вооруженных копьями, хотя было и некоторое количество драгун, присоединившихся к восставшим еще в те времена, когда наши знамена реяли высоко. Позади вождей и конницы брели две тысячи пеших солдат – индейцев и метисов, вооруженных по большей части лишь мачете и ножами.

Наша колонна мало походила на военное формирование: мы шли не строем, не в ногу, не придерживаясь какого-либо установленного порядка. Просто брели или ехали, кому как удобно. Generalíssimo Альенде не считал такого рода формальности необходимыми во время этого марша, ибо поблизости и в помине не было никаких сил, способных нам угрожать. Вице-королевские войска, если только они вообще следовали за нами, находились не ближе чем в недельном переходе позади нас, а отряды bandidos и диких индейцев, даже свирепых апачей, не представляли опасности для такого множества вооруженных людей.

По пути на север мы не ожидали столкнуться с противодействием каких-либо воинских формирований. В силу малой населенности северных земель вице-король располагал там лишь небольшими, разрозненными отрядами местного ополчения, да и на те едва ли мог положиться. Благодаря удаленности этих территорий от столицы власть короны ощущалась там не так сильно, как в других провинциях колонии. Жизнь на севере, в более трудных и суровых условиях, закалила характеры северян, сделав их людьми особого склада, и не приходилось удивляться тому, что повстанцы пользовались там симпатией и поддержкой. Подполковник Элизондо, офицер-северянин, примкнувший к борцам за независимость, извещал нас о том, что падре будет встречен в Монклове как герой.

Мы находились в дневном переходе от очередного источника пресной воды, когда женщина, игравшая столь важную роль в моей жизни, снова ворвалась в нее, словно неистовый черный смерч из загробного мира ацтеков.

Я читал и перечитывал строки, написанные на клочке бумаги, который передал мне какой-то пеон. Вот что там говорилось:

Помоги мне, дон Хуан. Я в плену у Ренато.

– Откуда у тебя это письмо? – требовательно спросил я.

– Мне его дал священник.

– Что за священник?

– Священник церкви у Бахианских колодцев, сеньор. Я привожу ему припасы из Монкловы.

Помянутые пеоном колодцы как раз и являлись очередным источником воды на нашем пути. Монклова, более крупное селение, лежало дальше к северу.

– Откуда священник взял это послание?

Он пожал плечами.

– Не знаю, сеньор.

– А где держат сеньору?

Пеон уставился на меня с недоумением:

– Кого?

Ясно, что этот малый ничего не знал про Изабеллу. Ему просто вручили записку, назвали мое имя и объяснили, что меня можно найти в рядах повстанческой армии. Это было совсем не трудно: мы с Мариной скакали впереди особняком, чтобы не глотать пыль, поднимавшуюся из-под тысяч копыт.

Я вновь уставился на написанные рукой Изабеллы слова, и по выражению моего лица Марина мигом поняла, что у меня на уме.

– Жалкий глупец! – воскликнула она. – Это ловушка. Неужели ты поедешь?

– Молчи, женщина. Меня не так легко одурачить. Я отправляюсь не за Изабеллой. Я отправляюсь убить Ренато.

– А если вместо этого он убьет тебя?

Я усмехнулся.

– Тогда тебе придется найти кого-нибудь другого, чтобы оттачивать на нем свой острый язычок.

Марина замахнулась на меня хлыстом, и я еле-еле успел увернуться. Ну и женщина!

* * *

Я последовал за погонщиком мулов по направлению к Бахианским колодцам, оставив позади разъяренную подругу и неуклюже тащившуюся, растянувшись на долгие мили, армию.

Множество мыслей, сменяя одна другую, теснились в моей голове. Сказав Марине, что мною движет лишь желание убить Ренато, я солгал. Возможно, я убью и Изабеллу. Но прежде чем сделать это, я заставлю ее встать на колени и молить меня о прощении. Я заставлю ее признаться во всех совершенных против меня преступлениях. Затем, убедившись в правдивости Изабеллы, я воззрюсь на нее сверху вниз с насмешливым презрением, держа в руке готовую поразить ее насмерть шпагу. И может быть, вместо того чтобы убить преступницу, я, как священник, отпущу Изабелле грехи, хотя и не прощу ее.

«Я больше не люблю тебя, – так я ей скажу. – Ты хуже паршивой собаки».

Хотя, конечно, нужно быть справедливым, вдруг Изабелла сумеет убедить меня в том, что Ренато принудил ее силой... Ведь она могла быть всего лишь беспомощной жертвой, а?

107

Вокруг Бахианских колодцев, снабжавших водой путешественников и караваны мулов, направлявшиеся к северным территориям, выросло поселение, центром которого была площадь возле маленькой церквушки. Я последовал за погонщиком мулов туда. Как только мы выехали на центральную площадь, ворота ближнего к церкви двора распахнулись, и оттуда выступил Ренато. Нас с ним разделяла площадь. Я хлопнул Урагана по крупу, развернулся и направился к Ренато, выхватывая на скаку шпагу.

Увы, мне не удалось преодолеть и половины расстояния, когда на площадь со всех сторон хлынули вооруженные мушкетами солдаты. Мне пришлось натянуть поводья и резко свернуть направо, чтобы попытаться прорвать вражескую цепь.

– Пристрелить лошадь! – велел Ренато.

Грянул мушкетный залп. Пуля угодила мне в левое бедро, и одновременно я почувствовал, как содрогнулся подо мной Ураган. Поняв, что конь сейчас рухнет на землю, я успел соскочить с него. Выпавшая из руки шпага упала футах в семи от меня: я бросился к ней, подхватил и, шатаясь, поднялся на ноги с клинком в руке. Перед глазами у меня все плыло, голова кружилась, однако я расслышал, как Ренато отдал приказ «Не стрелять!», и увидел, что он устремился ко мне с кинжалом. Этот негодяй не мог допустить, чтобы я умер прежде, чем он под пытками вырвет у меня тайну спрятанных маркизом сокровищ.

Я ковылял с клинком наготове ему навстречу, когда сквозь кольцо солдат прорвался какой-то всадник, и моего слуха достиг знакомый клич.

Марина! Бесстрашная воительница последовала за мной.

Она промчалась мимо меня, направив лошадь на Ренато, но тут снова загремели мушкеты, и лошадь, споткнувшись, рухнула на землю. Марина, однако, соскочила с нее с ловкостью цирковой наездницы и, когда коснулась подошвами земли, в ее руке уже сверкнул мачете. Она вскинула мачете, намереваясь нанести удар Ренато, но тот опередил ее – шагнул Марине навстречу, одной рукой перехватил руку с мачете, а другой вогнал нож ей в живот.

– Нет! – закричал я. – Нет!

С усмешкой на губах этот негодяй обхватил Марину свободной рукой и притянул к себе, поворачивая нож в ее внутренностях. Тело бедной женщины соскользнуло на землю, к его ногам. Из раны на моем бедре лилась кровь, я хромал и спотыкался, но отчаянно прорывался к нему, и нас уже разделяло всего около дюжины шагов, когда позади вдруг послышался топот ног. Уголком глаза я успел приметить, как взлетел мушкетный приклад, а потом мой затылок взорвался страшной болью, и я снова рухнул на землю.

– Не убивать! – истошно заорал Ренато. – Оттащите его к колодцу, во двор.

Двое мужчин схватили меня за руки, втащили в открытые ворота и поволокли через двор к колодцу, окруженному оградой из необожженного кирпича около трех футов высотой. Над колодцем был укреплен шкив с воротом, на который наматывалась веревка.

– Вы, двое, останьтесь, – велел Ренато схватившим меня людям. – Остальные убирайтесь.

Я понимал, что ему не нужны лишние свидетели, ведь этот тип оставил меня в живых вовсе не из дружелюбия.

Ренато взял веревку, при помощи которой доставали воду из колодца, отцепил от нее ведро и бросил конец веревки одному из подчиненных, скомандовав:

– Привяжи его за ноги. И переверни, чтобы я мог связать ему руки.

Меня перевернули, уткнув лицом в землю, и Ренато связал мне руки за спиной, туго обмотав запястья кожаным ремнем.

– Ну вот, сеньор lépero, сын ацтекской puta. Я так и знал, что ты ко мне вернешься и мы еще побеседуем.

– Я умру, но тебе ничего не скажу.

– Умереть-то ты умрешь, спору нет, но не раньше, чем я узнаю все, что хочу. А к тому времени ты будешь умолять меня поскорее отправить твою душонку в ад.

Он встал и ударил меня ногой как раз в то место, где была рана, так что я невольно охнул от боли. А Ренато приказал своим подручным:

– Подтяните его за ноги вверх, а потом опустите в колодец вниз головой.

Вниз головой?

Этот ублюдок решил меня утопить. Соображает, мерзавец: мои друзья-партизаны в Испании говорили, что это паршивая смерть и что лучше быть застреленным или зарубленным шпагой, чем принять мучительную кончину в воде. Даже если тебя забьют насмерть палками, и то не так страшно: удары вызывают шок, от которого боль притупляется, а тонущий человек, не имея возможности вздохнуть, испытывает страшные страдания до последнего мгновения. Смерть при этом кажется избавлением, но, удерживая меня на веревке, Ренато получит возможность оттягивать это избавление столько времени, сколько пожелает.

Его подручные потянули за веревку, подняли меня за ноги над землей, так, что я завис над темным зевом колодца, а потом уронили туда вниз головой. Я полетел, обдирая плечи о выступавшие острые камни, но не успел даже вскрикнуть от боли: моя голова и израненные плечи ударились о поверхность и погрузились в воду.

В первое мгновение соприкосновение с холодной водой показалось мне облегчением, но затем все изменилось. Я не настолько владел собой, чтобы набрать перед падением побольше воздуха, но это не имело значения, поскольку вода сразу же хлынула мне в нос, разом вытеснив весь воздух. Его место заняла непроизвольно втянутая ноздрями вода, и мой мозг буквально пронзила слепящая вспышка невероятной боли. Я дико забился и задергался, словно рыбина, которую подцепили крючком за хвостовой плавник.

Неожиданно я осознал, что меня тащат наверх. А когда вытащили, Ренато перегнулся через край и заговорил:

– Где мои сокровища? Расскажи, и я оставлю тебя в живых.

В ответ я лишь выплюнул ему в лицо воду вместе с рвотой, после чего снова полетел вниз, цепляясь и ударяясь о выступавшие камни. На сей раз веревку отпустили полностью, так что я ударился головой о дно и на миг даже испытал облегчение, ибо почти лишился чувств, но тут мои легкие вновь втянули воду, и их словно обожгло пламенем.

Все было как в тумане, однако потом я понял, что меня снова подняли наверх, и Ренато приказал дать мне возможность отдышаться. Как настоящий пыточных дел мастер, он знал, что нельзя слишком увлекаться: я ведь был нужен ему живым.

– Ну же, Хуан, скажи, что ты согласен отвести меня к сокровищам, – шепнул этот дьявол мне на ухо.

– Я лучше отведу тебя к твоей могиле.

Он приказал снова бросить меня в темный провал. В смертельном отчаянии я попытался развести руки, скрученные в запястьях мокрым кожаным ремнем, и вдруг почувствовал, что ремень этот поддается. В последний раз он лишь на мгновение зацепился за острый выступ на внутренней стенке колодца, рывком затормозив падение. Боль была страшной, слепящей, я боялся, что руки выскочат из плечевых суставов, но потом я сорвался и полетел дальше, а теперь выяснилось, что ремень надрезан. Я снова пошевелил руками – и внезапно они оказались свободными.

Когда меня снова вытащили наверх, Ренато перегнулся через край, чтобы поглумиться.

– Это твой последний шанс, сын шлюхи. Если ты не...

Я протянул руку, ухватился за куртку Ренато и рванул его на себя. Он перелетел через низкую ограду и повалился на меня. Я толкнул мерзавца вниз, но он успел обхватить меня за талию и удержаться. Правда, ненадолго: наш общий вес оказался слишком велик для веревки. Раздался крик, и мы с Ренато полетели вниз, причем его основательно, со стуком, приложило к здоровенному камню. При падении мы оба погрузились в воду, но люди, державшие веревку, рывком подняли меня на поверхность, а вот Ренато я подняться не дал: обхватив мерзавца рукой за шею, я что было сил удерживал его под водой. Разумеется, он отчаянно дергался и вырывался, и тут до меня дошло, что его можно оглушить ударом о скальный выступ. Не выпуская его шеи, я оттолкнулся ногами и приложил Ренато физиономией к уступу каменной стены – раз, другой, третий, – все то время, пока люди наверху пытались нас вытащить. В конце концов они привязали веревку к мулу, но наверх извлекли лишь меня одного. Меня отцепили и, заново связав запястья, оставили лежать на земле, а сами попытались поднять Ренато. Поднять-то они ублюдка подняли, но уже мертвого, чему я был от души рад.

Из разговоров вокруг я понял, что они ожидают приказов от подполковника Элизондо. Как ни был я измучен пытками, однако вспомнил это имя: то был офицер-креол, являвшийся на этой территории представителем революционной власти. Ожидалось, что именно он встретит падре по прибытии к Бахианским колодцам. Так вот, оказывается, кто предатель!

В том, что офицер повстанческой армии сговорился с Ренато похитить деньги, предназначавшиеся для общего дела, не было ничего невозможного: алчные корыстолюбцы встречаются повсюду. Удивляло другое: как грубо и нагло они действовали. То, что меня выманили из расположения армии, захватили в плен и пытали, уже к вечеру станет известно во всех лагерях, и хотелось бы знать, как сумеет Элизондо оправдать свои поступки.

И тут прозвучал голос из моего прошлого: я услышал, как Изабелла осведомилась, когда прибудет сеньор подполковник. Я с трудом повернулся и увидел ее, сидящую на стуле в тени зонта. На столике рядом стояли бутылка бренди и бокал. Она обмахивалась веером и курила sigarillo.

Ну и женщина! С каким невероятным спокойствием она сначала наблюдала за тем, как любовник пытал и убил ее мужа, а потом за тем, как он пытал меня, и, наконец, за тем, как этого самого любовника мертвым вытащили из колодца...

Глаза Изабеллы встретились с моими. Во взгляде маркизы не отразилось ничего, словно я был ничтожным пеоном или просто подстилкой под ее ногами.

Тут во двор вступил воинский отряд, и карауливший меня человек назвал имя Элизондо.

Дорогие, скрипучие сапоги остановились возле моей головы. Я повернулся, поднял глаза и увидел офицера в мундире подполковника.

От креольских офицеров, служивших в повстанческой армии, я слышал, что до восстания Элизондо имел чин капитана и просил Альенде сделать его генералом. Но тот отказал и произвел Элизондо лишь в подполковники, заявив, что ему недостает солдат, а вовсе не генералов. Похоже, Альенде здорово ошибся, и я это сейчас прочувствую на собственной шкуре.

– Не пойму, Хуан Завала, то ли ты очень смел, то ли чертовски упрям, – обратился ко мне подполковник.

– Ни то ни другое. Сокровища принадлежат революции, и они в руках Идальго.

– С революцией покончено, – возразил он.

– Гнусный предатель!

– Всего лишь реалист. Корона победила – значит: «Да здравствует король!» – Элизондо ухмыльнулся.

– Падре с основными силами на подходе.

– Командует не падре, а Альенде. И армия растянулась в походе на много миль. Я присоветовал командирам повстанцев вместе со своими лошадьми и экипажами подъехать к колодцам первыми: дескать, после того как они напьются сами и напоят коней, колодцы должны успеть наполниться снова до подхода главных сил. Этим глупцам и невдомек, какой их ожидает сюрприз.

Спору нет, то был отличный план. Если вожди восстания попадут в ловушку, обезглавленная армия окажется бессильной.

Я усмехнулся.

– Награду за предательство своих товарищей, compañeros, ты получишь в аду.

– Это вопрос спорный, а вот вице-король уже удостоил меня очаровательной награды.

Он обернулся к Изабелле.

– Как вы слышали, сеньора, сокровища вашего супруга исчезли. Но возможно, я смогу сделать ваше пребывание на севере более... приятным, чем до сих пор.

Не удостоив меня взглядом, коварная красавица указала в мою сторону ногой и спросила:

– А найдется ли у вас, подполковник, награда для него?

108

Горы, Где Таятся Кугуары, 1541 год

Ветер, со свистом гулявший между скал и в расселинах, подхватил и понес мою душу. Мой народ верил в то, что зловещий вой ветра есть не что иное, как стенания душ, уносимых в Загробный Мир. Эти стенания считались дурным знаком для тех, кто их слышал, ибо они привлекали внимание Ксипе, Пьющего в Ночи – злого духа, высасывавшего кровь из спящих грешников.

Аййя! Но мне не стоило страшиться жаждущих крови вампиров, ибо жизнь покинула меня на поле битвы, там, где я вышиб из седла Рыжего Громилу и свалил огромного коня, на котором он скакал. Дон Альварадо сломал шею, ударившись о землю, но эта победа стоила мне собственной жизни. Теперь мне предстояло отправиться в Миктлан, Темную Обитель, во владения Миктлантекутли, у которого вместо лица голый череп. Эта огромная, мрачная юдоль разделялась на Девять Преисподних, которые мне предстояло, выдерживая суровые испытания, преодолевать на протяжении четырех лет.

В те золотые дни, когда боги ацтеков правили Небесами, воина, павшего в сражении, избавляли от испытаний Девяти Преисподних: его загробная жизнь была исполнена блаженства. Он возносился к Дому Солнца, на одно из тринадцати Небес, и присоединялся к почетной страже, сопровождавшей бога Солнца в его каждодневном, от восхода до заката, путешествии по небосводу. После заката стражи-светила устраивали потешные бои, пировали, наслаждались обществом товарищей и прекрасных женщин. Там же, на тринадцатом Небе, хотя и с меньшим почетом, чем воины, обретали приют женщины, умершие при родах, утопленники, убитые молнией, а также все, кто добровольно вызвался возлечь на жертвенный камень.

Проведя четыре года на Небесах, они превращались в птиц с великолепными хохолками и возвращались на землю, где перелетали с цветка на цветок, собирая нектар.

Но теперь боги ацтеков уже более не правили небесами: там воцарился христианский бог, именуемый Господь Всемогущий. А стало быть, души ацтеков, как и сам наш народ, были обречены на пребывание в аду.

Когда ветер вносил меня в разлом между скалами, я невольно вспомнил об испытаниях, ожидавших мою грешную душу в Загробном Мире ацтеков.

Первые восемь Преисподних Загробного Мира суть препоны вещественные – умершему надлежит: проскочить между двумя сдвигающимися горами; переплыть реку, кишащую ядовитыми змеями и голодными крокодилами; взобраться на утес, выступы которого остры, как обсидиановые клинки; идти против ледяного, пронизывающего насквозь ветра; сражаться со свирепыми зверями и Пожирателями Сердец. Лишь по прошествии четырех лет, если мне удастся одолеть этим преграды, я достигну Девятой Преисподней, где паду ниц перед Миктлантекутли, богом смерти.

Если он сочтет меня достойным, то дарует мне покой небытия, обратив мою душу в пыль и песок и развеяв их над жаркими пустынями к северу от местности, именуемой Чиуауа.

* * *

Чиауауа, 1811 год

Коварный замысел Элизондо удался в полной мере. Пока основные силы медленно плелись позади, командиры повстанцев, едва приблизившись к колодцам, попали в засаду и были взяты в плен.

Двое вождей выказали величайшее мужество. Отец Идальго, как истинный священник-воитель, пытался сражаться до конца. Поняв, что они окружены, он достал пистолет, собираясь отстреливаться, но свои же сподвижники, видя, что сопротивление бесполезно, уговорили Идальго сложить оружие.

Альенде, как всегда, сражался с непоколебимой отвагой, отстреливался до последнего патрона, и лишь потом врагам удалось его скрутить. Это отчаянное сопротивление стоило жизни его сыну, Индалесио. Двадцатидвухлетний юноша погиб от пуль, изрешетивших экипаж, в котором он ехал.

Вождей революции гнали через пустыню в оковах к губернатору Чиуауа, как скот на бойню. Замысел врагов состоял в том, чтобы расправиться с падре подальше от сердца колонии, пока индейцы не поднялись на его защиту.

Что же касается меня, то я считался малозначительным преступником и вряд ли удостоился бы чести маршировать в одной колонне с народными вождями, когда бы не известная мне тайна: я имею в виду золото маркиза. Sí, пленившие меня враги довольно скоро установили, что я не передал сокровища падре, а потому, вместо того чтобы прикончить на месте, как они поступали со многими рядовыми революционерами, меня, вместе с падре, Альенде и им подобными, сковали по рукам и ногам и погнали, словно скотину на живодерню.

Шесть сотен миль тащились мы по бесплодной, иссушенной солнцем пустыне в Чиуауа. Скованные по рукам и ногам, брели мы, день за днем, неделю за неделей, изнывая от усталости, зноя и жажды.

Более всего мое сердце ранило то, что с падре обращались как с обычным преступником. Он был старше остальных, вдвое старше большинства из нас, и для него этот путь, нелегкий даже для молодых и здоровых мужчин, оказался настоящей пыткой. Мне и Альенде хватало решимости и самолюбия, чтобы переносить тяготы не стеная, но нам было далеко до падре, физическая слабость которого с лихвой искупалась мужеством, силой духа и железной волей, какой не обладал ни один из нас.

Вместе с нами в Чиуауа направлялись и те, кто был лично заинтересован в том, чтобы отыскать сокровища: Изабелла ехала в экипаже с Элизондо, как его «особая гостья». Моя былая возлюбленная явно завербовала себе нового воздыхателя, рассчитывая, что он поможет ей обрести золото. До каких пор эта puta будет терзать мою душу своими острыми шпорами и безжалостным бичом?

* * *

Чиуауа, место, где выведена порода маленьких, но голосистых и кусачих собачонок под названием чихуахуа, – провинциальный городишко с населением в шесть тысяч человек, примостившийся в долине, со всех сторон окруженной пустыней. Это поселение при рудниках, значительно меньшее, чем Гуанахуато. Казалось бы, одно то, что оно расположено на севере, уже гарантировало симпатии местного населения повстанцам, да вот только сейчас вожди революционеров двигались по городу в кандалах.

Запыленные, оборванные, закованные в цепи, донельзя вымотанные и избитые до крови, мы тащились по главной улице Чиуауа, по обе стороны которой толпился народ. Губернатор приказал согнать сюда в назидание местных жителей, строжайше запретив народу выказывать нам поддержку.

Лично меня мало трогало то, в какое унизительное положение я попал: что бы ни выпало на мою долю, я знал, что заслуживаю еще худшего. Сердце мое терзалось из-за падре.

Они взирали на нас в молчании, эти испытывавшие неподдельную скорбь простые люди, чьи сердца воспламенились благодаря падре Идальго видением свободы для всех. Несмотря на строжайший запрет губернатора, они плакали в голос, не скрывая слез при виде падре, который брел, пошатываясь, по улице, закованный, как и все остальные революционеры, в ручные и ножные кандалы, вконец измученный и ослабленный изнурительным путешествием через пустыню. Однако, подобно Иисусу, гордо несшему свой крест, падре не спотыкался. Расправив плечи, высоко подняв голову, он шел вперед, не желая уступать слабости и подавая пример всем нам.

Я молча оплакал смерть Марины, которая отважно принесла себя в жертву ради меня. И порадовался, что она умерла прежде, чем смогла увидеть падре в цепях.

РЕКВИЕМ

109

Мне сказали, что эта темница будет моим последним обиталищем в преддверии ада. Не сомневаюсь, ничто не порадовало бы моих тюремщиков больше, чем возможность увидеть меня ввергнутым в озеро пламени. На протяжении пяти месяцев следователи не давали мне покоя ни днем, ни ночью, собственноручно устраивая ад на земле, чтобы только заставить меня признаться, где спрятаны сокровища маркиза. То была неблагодарная работа, ибо я проклинал их отцов, подвергал сомнению их принадлежность к мужскому полу и плевал им в лицо.

Вчера приходил священник – он предлагал мне «последнюю возможность» очистить свою душу и облегчить сердце... открыв местоположение сокровищ. Мой ответ сводился к следующему: если он представит мне убедительные доказательства того, что действует по велению Иисуса, что Сам Господь Бог приказывает мне открыться ему, а заодно покажет выданную Богом грамоту, разрешение на отпущение грехов, то в этом случае я непременно раскрою ему тайну. И что же? Вместо того чтобы воспользоваться моим великодушным предложением, он выбежал из камеры, понося меня как еретика, чья участь – вечно гореть в адском пламени. Да уж, долго дожидаться этого святоше не придется: моя казнь, торжественное препровождение меня в мир иной, назначена на завтра.

Вы спросите, готов ли я предстать пред небесным правосудием, пред высшим судией, который покарает грешника Хуана де Завала за его бесчисленные прегрешения? Нет, не готов, ибо пока еще не завершил свои дела на этой планете, которую мы именуем своим домом.

Разве не говорил я, когда еще только приступил к этой длинной исповеди, что должен отомстить за себя и покарать предателей?

Считается, что если человек покидает земную юдоль, не завершив свои дела, дьявол насмехается над ним, и эти насмешки, словно кинжалы, поражают беднягу в самое сердце. О, El Diablo весьма хитроумен, не правда ли? Он прекрасно знает, как сделать так, чтобы несчастные продолжали терзаться и по ту сторону могилы.

Внезапно снаружи донеслись голоса, а потом в дверном замке моего узилища заскрежетал ключ. Дверь распахнулась, и внутрь ступил священник, облаченный в сутану с капюшоном.

– Hijo de la chingada! Chingo tu puta madre! – прорычал я, называя его сыном распутной женщины и давая понять, что бы я мог с ней делать.

– Благородному сеньору не пристало так выражаться, – прозвучало в ответ, и маленькая изящная рука подняла капюшон, открыв прелестное лицо.

Ракель.

Мало что обрадовало бы меня в тот момент больше, чем ее появление – разве что ключ от камеры, острая шпага да быстрый конь. После объятий, которые, кажется, длились бесконечно, она вытащила из-под сутаны хлеб, мясо и вино, дабы приговоренный мог насладиться последней трапезой. Мы присели рядом.

– Расскажи мне о падре и остальных, – попросил я.

Выяснилось, что офицеров-креолов убили выстрелами в спину, поскольку они считались предателями. Эта участь постигла их месяц назад.

– Альенде, разумеется, не смирился до самого конца. Он так разгневался на судью, что в порыве ярости разорвал ручные кандалы и, прежде чем стража успела его скрутить, хлестнул судью обрывком цепи.

Из числа революционных командиров опозорился лишь один. Креол по имени Мариано Абасоло, спасая свою шкуру, заявил, будто Альенде силой принудил его к участию в восстании. Мольбы его прекрасной жены, донны Марии, а также, вне всякого сомнения, розданное кому надо золото позволили ему отделаться тюремным заключением в Кадисе.

В отличие от бесхребетного Абасоло падре предстал перед военным судом исполненный спокойствия и достоинства. Его вывели перед судьями закованным в цепи, но держался он прямо и гордо и с такой же прямотой и гордостью принял на себя ответственность за восстание. Идальго с готовностью признал, что поднимал людей, изготавливал оружие и лично приказывал казнить гачупинос в ответ на расправы, которые командиры вице-королевской армии чинили над мирным населением.

– Падре сожалел о том, что тысячи людей сложили головы за дело свободы, – сказала Ракель, – но верил, что Бог смилуется над ними, ибо дело это было праведным.

Поскольку прежде чем расстрелять падре, его следовало лишить сана, повстанческих командиров казнили первыми. Суд постановил отсечь им головы, засолить и хранить в рассоле, пока к ним не присоединится и голова падре.

На рассвете 31 июля 1811 года караульные вывели Идальго из башенного каземата на тюремный двор. Комендант осведомился, есть ли у него последнее желание, и падре велел, после того как с ним будет покончено, раздать имевшиеся у него леденцы бойцам расстрельной команды.

Дрожащим голосом Ракель поведала мне о последних минутах человека, чьи идеи и отвага вдохновляли сердца миллионов.

– Падре встретил свою смерть с тем же мужеством, какое постоянно выказывал при жизни: стоя перед дюжиной солдат расстрельного взвода, он даже глазом не повел. Как священнику, ему разрешили принять кончину, стоя лицом к солдатам, и он помог им целиться, положив ладонь себе на сердце.

А вот стрелки были вовсе не так уверены в себе: одиннадцать из них промазали, так что после первого залпа Идальго был лишь ранен в руку. Командир приказал стрелять снова, но и на сей раз выстрелы не достигли цели. И тогда офицер отобрал несколько человек и велел им стрелять почти в упор, приставив стволы к груди приговоренного.

Глаза Ракель наполнились слезами.

– И вместе с падре умерла надежда на освобождение и независимость, – вздохнул я.

– Не говори так, Хуан! Клич Долорес разжег в сердцах всех, кто любит свободу, неугасимый огонь, с которым вице-королю уже не справиться. Пожар все ширится, и в конце концов пламя поглотит жадных гачупинос, воровски присвоивших не только наши деньги, но и наши мечты и надежды, нашу вольность и наши жизни.

– Ты и впрямь веришь в это или просто?..

– Да, Хуан, верю, ибо это правда. Идеалы, за которые мы боролись и за которые многие из нас погибли, не забыты. С каждым днем пламя разгорается все ярче. Отец Морелос и его сподвижники, хранители священного огня, ведут людей в бой, и всякий раз, когда кто-то из них падает, другая рука подхватывает факел свободы, не давая ему потухнуть. Пусть испанцы лучше обучены, пусть мы идем против мушкетов и пушек, вооруженные лишь дубинками и ножами, но мы сражаемся за свои дома и семьи.

– Так же как простой народ в самой Испании, поднявшийся против захватчиков-французов.

– Да, и у нас есть свои собственные герои. Вице-король и его приспешники не понимают этого, им кажется, будто они могут затоптать огонь революции, но он распространяется повсюду. Он горит в Гвадалахаре и в Акапулько, в столице и в джунглях Юкатана, он полыхает даже в северных пустынях. Наш клич подхватывают повсюду, повторяют его снова и снова, и этот пожар не остановится, пока мы не обретем свободу.

Я заметил, что слезы у Ракель высохли. Ее глаза, чистые, как Господне небо, горели мечтой о свободе.

В глубине души я понимал, что Ракель права. Падре высвободил мощный революционный дух, пробудивший народ Новой Испании, и настоящее пламя полыхало ныне в сердцах пеонов, стенавших под бичами владельцев рудников и гасиенд. Они не желали более оставаться побитыми собаками, ибо падре дал им смелость, чтобы стоять насмерть в бою, хотя гачупинос, конечно же, и не признают этого до тех пор, пока не будет слишком поздно.

Ракель заговорила о Марине:

– Я позаботилась о том, чтобы она сподобилась подобающего погребения. В один прекрасный день, когда цель будет достигнута, могила донны Марины, Первой Дамы Свободы, станет местом настоящего паломничества.

Она обняла меня и с неподдельной заботой добавила:

– Хуан, если бы ты знал, как мне сейчас тяжело...

– Знаю. Не беспокойся, я не боюсь смерти. Они не увидят моих слез. Я не подведу падре и Альенде. Гачупинос не получат того удовольствия, на какое рассчитывают.

Ракель всхлипнула, уткнувшись мне в плечо, и я погладил ее по мягким пушистым волосам.

А потом... не знаю уж, сам я тому причиной или это дьявол проделывает такие шутки, но вышло вот что: буквально в следующий миг я уже овладел ею на своей койке, и оба мы задыхались от страсти. Я делал это с таким пылом, словно мы с Ракель были последними людьми во Вселенной, отныне и навсегда, до скончания времен. Впервые за всю жизнь, в которой было немало постыдного, я занимался любовью с любовью, отдавая всего себя: сердце, разум и душу. Мне нравилось думать, что Ракель наконец-то узнала, как я люблю ее. Сейчас. Потом. Всегда. Без сожалений.

¡Аy de mí! Это было крепче самой лучшей гаванской сигары и самого выдержанного бренди! Это оказалось более захватывающим, чем конная охота на ягуара, когда приближаешься к хищнику, чтобы сделать последний выстрел. Это было лучше ясного весеннего утра, когда солнце, взошедшее под гром канонады, освещает сочную траву у твоих ног, в которой валяется тело ненавистного врага...

Прежде чем Ракель ушла, я крепко прижал ее к себе и прошептал ей на ухо тайну.

А затем, оставшись наедине со своими мыслями, я понял, как мне следует поступить.

Когда караульный открыл «иудин глазок» и сунул в камеру миску бобов, я сказал:

– Позови начальника стражи, мне охота с ним посекретничать.

– Ну конечно. Сейчас я побегу и скажу капитану, что принц прокаженных призывает его пред свои светлые очи, – с издевкой отозвался он.

– Вот именно, cabrón, да побыстрее. Передай, что перед смертью мне приспичило облегчить душу и раскрыть ему некую тайну.

Когда появился начальник стражи, я сказал:

– Пусть сюда придет донна Изабелла.

– Да ты спятил! Думаешь, она жаждет тебя видеть?

Я усмехнулся и сквозь «иудин глазок» выдул дым в его физиономию.

– А ты все-таки спроси: вдруг сеньора захочет со мной проститься, а заодно и кое-что узнать о сокровищах покойного мужа.

* * *

Ребенком, будучи болен или лежа в постели с переломанными конечностями, я пытался представлять себе, каково это – вновь стать здоровым и прекрасно себя чувствовать. Вот и сейчас, в ожидании Изабеллы, разум завел со мной ту же игру. Я снова прилег, воскрешая в памяти славные времена в Гуанахуато, когда я был беспечным юным кабальеро, помышлявшим лишь о лошадях да красотках.

Интересно, если бы чудовищное признание, которое Бруто сделал на смертном одре, не разбило вдребезги мой мир, какой стала бы в этом случае моя жизнь? Подумать только, как богатый гачупино я мог бы сражаться, обороняя зернохранилище – и умереть! – бок о бок с Риано и его сыном Гильберто. При этой мысли я содрогнулся. Умереть, цепляясь за золото, убивая людей, сражающихся за право ходить со мной по одной улице, означало бы бесславный конец. Теперь-то я понимал, насколько бесчестно и даже позорно отстаивать несправедливость, насилие и незаслуженные привилегии. Примкнув к повстанцам, я, в первый и единственный раз за всю свою жизнь, поступил правильно. Честь мне за это и хвала – не та, незаслуженная честь, которой кабальеро требует от окружающих по праву рождения, но подобающая человеку, который бесстрашно сражался, отстаивая правое дело.

Я вновь и вновь перебирал в памяти свои грешные деяния и вспоминал несправедливости, выпавшие на мою долю за прошедшие годы. Внезапно дверь отворилась. В проеме появился Элизондо, а за ним – Изабелла. На пороге она замешкалась.

– Ты хочешь что-то сказать? – осведомился гнусный предатель.

– Тебе я не скажу ничего. Мои слова предназначены только для Изабеллы. А ты пока подожди снаружи.

– Я не позволю тебе говорить с маркизой наедине.

Я пожал плечами.

– Тогда убирайтесь оба, и можешь кликнуть палача. Я давно готов вознестись к Небесному Престолу и принять мученический венец.

Элизондо расхохотался.

– Мешок на голову перед казнью – вот и весь твой «венец».

– Ничего, вспоминая о том, какие стоны издавала твоя шлюха-мать, когда я дарил ей наслаждение, я сумею утешиться даже в могиле.

– Я желаю поговорить с ним наедине, – заявила Изабелла.

Элизондо медлил, и я без труда догадался, о чем они оба думают. Изабелла не хотела, чтобы я говорил в присутствии подполковника, ведь узнав, где спрятаны сокровища, он наверняка постарается прибрать их к рукам. С другой стороны, если я вообще ничего не скажу, золото будет окончательно потеряно и не достанется никому.

Наконец Элизондо принял решение и жестом предложил Изабелле войти.

– Я буду сразу за дверью, она не заперта. Если этот негодяй вздумает пугать вас...

– Не сомневаюсь, Хуан не сделает мне ничего дурного, – заверила Изабелла, лучась радужной улыбкой.

Ах, что это была за улыбка! Ни одна другая женщина в мире не умела улыбаться столь чарующе. Настоящая прекрасная Елена, из-за которой началась Троянская война.

Я прикрыл глаза и вдохнул запах ее духов, в то время как Изабелла присела на табурет у изголовья моей кровати. До чего же дурманящий аромат... Индейцы называют пульке «четыреста кроликов», поскольку у перебравшего спиртного человека мысли разбегаются во всех направлениях, но запах Изабеллы пьянил сильнее, чем лучшие и крепчайшие напитки мира, чему я, почти лишившийся рассудка, а с ним вместе и решимости довести задуманное до конца, мог послужить живым доказательством.

Я открыл глаза и стряхнул с себя наваждение. Она сидела неподвижно, как статуя или позирующая натурщица. Я покачал головой.

– Изабелла, клянусь, я хотел бы ненавидеть тебя, хотел бы раздавить тебя каблуком, как ядовитую гадину, но ты вновь околдовала меня так же, как в тот раз, когда я впервые тебя увидел.

Она вздохнула.

– Бедный Хуан. Жизнь обошлась с тобой несправедливо. Нам не позволили быть вместе. Но все дело, разумеется, в чистоте крови. Я всегда хорошо к тебе относилась, искренне хотела быть твоей женой, но когда открылось, что по крови ты не испанец, это стало невозможным.

– Скажи мне, Изабелла, а ты когда-нибудь видела мою кровь?

– Что? – Она в изумлении уставилась на меня.

Я протянул руку к стене, распорол ладонь об острый выступ камня и продемонстрировал ей рану.

– Никогда не мог понять этого... ну, насчет крови. Ты видишь, какого она у меня цвета? Я убил множество людей, в том числе гачупинос и французов, и у всех у них кровь была точно такая же, как и моя собственная. Даже кровь твоего мужа, аристократа, родословная которого теряется в глубине веков, и то была не краснее моей.

Я взял Изабеллу за руку и обмакнул ее пальцы в свою кровь.

– Посмотри сюда, сеньора маркиза. Разве эта кровь не того же цвета, что та, которая отходит у тебя каждый месяц? Разве не такой же кровью истекла Марина, когда твой любовник вонзил кинжал ей в живот?

Я привлек Изабеллу к себе. Она напряглась, отстраняясь.

– Ты обещал сказать мне, где золото.

– Sí. Я выполню обещание.

Я снова привлек красавицу и шепотом, на ухо, поведал о том, где ее покойный муж спрятал сокровища. ¡Аy de mí! От ее близости, от ее запаха голова моя шла кругом.

Когда мой шепот смолк, Изабелла заглянула мне в глаза. Ее губы находились всего лишь в дюйме от моих, и я ощутил на лице благоуханное тепло ее дыхания, когда она спросила:

– Ты сказал мне правду?

– Слово в слово то, что услышал от твоего мужа.

Изабелла снова вздохнула. Ее губы скользнули по моим, и я ощутил всколыхнувшуюся во мне жаркую волну желания.

– Прости, Хуан. Я знаю, ты всегда любил меня.

Она слегка отклонилась назад и снова заглянула мне в глаза.

– Могу я что-нибудь для тебя сделать?

– Можешь, – с улыбкой ответил я, – умереть, и поскорее!

Схватив Изабеллу правой рукой за горло и изо всех сил сдавив его, я поднял женщину с табурета. Она пыталась закричать, но смогла издать лишь что-то среднее между хрипом и свистом.

– За Марину! – прошептал я и подтянул ее поближе к себе.

По щекам моим лились слезы – я все еще любил эту женщину. Я бы умер за нее. И я умру из-за нее.

Я изо всех сил впился Изабелле в горло и сломал ей шею. К тому времени, когда Элизондо и начальник стражи схватили меня, она уже неподвижно лежала у моих ног.

Даже мертвая, она была прекрасна.

110

За мной пришли, когда было еще темно. Люди, которые вывели меня из темницы, не были тюремными стражниками. Они не стали мне ничего объяснять, а я не оказал им никакого сопротивления: было ясно, что мой земной путь уже завершился. Конечно, мне и в голову не приходило тешить себя иллюзиями насчет того, будто бы передо мной распахнутся райские врата, но в глубине души надеялся: может быть, дьявол все-таки найдет себе другого фехтовальщика и стрелка.

Снаружи, не сняв оков, меня впихнули в деревянную клетку, установленную на телеге. В таких клетках перевозили диких зверей, из чего не трудно было заключить, как власти ко мне относятся. Когда телега покатила прочь с тюремного двора, я обратил внимание на одну странность: никто из моих конвоиров не носил мундира. Судя по одежде и лошадям, четверо из них были креолами, а еще четверо – пеонами.

Когда они забрали меня из тюрьмы, во дворе которой обычно делала свое дело расстрельная команда, я решил, что мне предстоит кончить дни на виселице. Ну что же, этого и следовало ожидать. В глазах гачупинос смерть в петле менее почетна, чем смерть от пули, и, стало быть, мне уготовили именно такую судьбу. Но я не нахожу подобную кончину позорной, ибо прекрасно знаю себе цену. Ибо, пусть мне и неведомо, кем были мои отец и мать, зато известно, что в моих жилах струится кровь ацтеков. В компании ученого мужа Карлоса Гали я посетил заброшенные города некогда великих империй, а потом своими глазами увидел чудеса Испании. Мне довелось побывать на полях сражений двух континентов и стать свидетелем великого мужества безоружных креольских священников, что несли знамена, увлекая за собой в атаку простых пеонов. Пеонов, которые пытались остановить губительный огонь, затыкая жерла пушек соломенными шляпами.

И сейчас я вовсе не считал себя незадачливым носителем шпор или же сыном индейской шлюхи, но воспринимал себя совершенно иначе, ибо осознавал: отнюдь не принадлежность к гачупинос делала меня первейшим кабальеро в Гуанахуато. О мужчине судят не по крови, а по его деяниям. Через кровь и пламя я обрел возрождение: то была моя собственная Реконкиста.

Гачупинос не правы, утверждая, будто сама атмосфера колонии делает нас ниже тех, кто родился в Испании. Напротив, воздух, который мы вдыхаем, и земля, по которой мы ступаем, дают нам силы и способности никак не меньшие, чем всем прочим, обретающимся под солнцем. Падре, к великой досаде гачупинос, доказал это, сначала мирным путем – изделия ремесленников-ацтеков ничуть не уступали вышедшим из рук испанских мастеров, а потом и на поле боя, когда необученные, плохо вооруженные повстанцы бесстрашно бросались на мушкеты и пушки во имя свободы.

Ночь стояла темная, но порой из-за туч пробивался лунный свет, и в одно из таких мгновений я приметил, что креолы закрывают лица. Масок они, правда, не носили, но глубоко надвинули на лбы шляпы, а снизу обвязали физиономии шейными платками.

Я уставился на эшафот, мимо которого прогромыхала повозка, и по спине моей пробежала дрожь. До чего же странно... Меня везли на казнь, однако виселицы остались позади. И почему эти люди прячут лица? Ведь все равно очевидно, что они забрали меня из темницы, дабы предать смерти: это явствует из их мрачного молчания.

И тут в очередном проблеске лунного света я приметил на рукаве креола вышитую эмблему. Крест с горизонтальным мечом, украшенный маленьким крестом и короной. Hermanos del sangre, Братство Крови. Сообщество испанцев, которые самостоятельно, без санкции властей, объединились для того, чтобы поддерживать порядок и карать лиходеев, прежде всего bandidos. Пожалуй, этим людям правильнее было бы назвать себя Братством Смерти, ибо «суд» их был весьма скор и вершился в основном по обочинам дорог. Впрочем, дороги Новой Испании просто кишели разбойниками, так что существование братства являлось неизбежным злом, вызванным к жизни неспособностью вице-короля обеспечить элементарную безопасность. Можно сказать, hermanos выполняли его обязанности, правда, с жесткостью, которая, пожалуй, заставила бы поморщиться даже самого Венегаса.

Когда мы поднялись к холму у развилки дороги на Чиуауа, я вдруг понял, зачем они забрали меня из тюрьмы. Вовсе не для того, чтобы расстрелять или повесить. Внезапно открывшаяся страшная правда поразила меня, словно гром среди ясного неба. Расстрел или даже повешение являлись, можно сказать, почетными казнями, которых удостаивали бунтовщиков и заурядных преступников, но я-то, на взгляд hermanos, был далеко не обычным злодеем. Я был разбойником-ацтеком, убившим благородную испанскую маркизу. Всякий кабальеро в первую очередь с гордостью именовал себя защитником женщин, разумеется, женщин той же крови и того же сословия, что и он сам. Я же нарушил самую страшную заповедь: позволил себе любить – и убить! – женщину, принадлежавшую к их кругу. Поэтому hermanos придумали для меня не обычную казнь, а такую, которая должна была стать предупреждением для всех ацтеков и метисов страны: не прикасайтесь к нашим женщинам, иначе вам придется заплатить страшную цену.

Они собрались распять меня на кресте!

Я громко расхохотался, чем несказанно удивил возницу, остановившего повозку у подножия холма, и продолжал смеяться, когда меня вытащили из клетки. Мои конвоиры явно пребывали в недоумении.

А ведь все мои несчастья произошли из-за Изабеллы. Мое падение началось в Гуанахуато, после того как я поругался с Бруто, который был против того, чтобы я женился на ней. Из-за любви к этой женщине я был изгнан из Мехико и снова превратился в разбойника. И вот теперь, даже из могилы, Изабелла смогла дотянуться своими когтями до моей души.

– Она настоящее исчадие ада, сам дьявол в женском обличье! – закричал я. – Я казнил ее за убийство моей amiga! Эта тварь убила собственного мужа!

Hermanos не понимали смысла моих слов, да их это и не заботило. Сами креолы даже не прикоснулись ко мне, их подручные затащили меня на вершину холма, где с меня сорвали одежду и стянули сапоги.

Затем к стволу дерева прибили поперечный брус, развели в стороны мои руки и привязали меня к этой крестовине. Один из пеонов стоял поблизости с молотком и гвоздями.

Креол выступил вперед и начал зачитывать перечень моих преступлений. Некоторые из них соответствовали действительности, иные оказались вымыслом, но глубокое впечатление на меня произвел лишь один пункт: палачи мои не были уверены в том, являюсь я чистокровным ацтеком или же метисом. Эти слова, которые они использовали, чтобы презрительно именовать нас, уроженцев Нового Света, все еще звучали у меня в голове, когда пеон, державший в руке гвозди, подошел, чтобы приступить к своим обязанностям.

Я встретился взглядом с человеком, которому предстояло пригвоздить меня к кресту.

– Ты слышал этот постыдный вздор? Эти испанцы даже не знают, как меня правильно назвать. – Я улыбнулся ему: – Я мексиканец, amigo. Такой же, как и все вы.

РАКЕЛЬ

111

Гуанахуато

Ракель и донна Хосефа, супруга коррехидора, стояли возле одного из наружных углов alhóndiga de granaditas – похожего на крепость зернохранилища, того самого, которое стало в свое время местом первого великого триумфа революционеров. Обе женщины смотрели на висевшую над ними стальную клетку, в которой находилась голова Мигеля Идальго.

– Падре вернулся на хлебный рынок, – сказала Ракель, утирая слезы.

Остальные три угла зернохранилища были помечены столь же отвратительными трофеями – эти «почетные» места занимали головы Альенде, Альдамы и Хименеса.

– А что стало с Хуаном де Завала, человеком, которого ты так любила? – спросила донна Хосефа. – Где покоится он?

– Я похоронила его вместе с донной Мариной. Она тоже любила Хуана. А он, я знаю, на свой собственный лад любил нас обеих.

Женщина прочла надпись на вывеске:

ГОЛОВЫ ИДАЛЬГО, АЛЬЕНДЕ, АЛЬДАМЫ И ХИМЕНЕСА, ПЕЧАЛЬНО ИЗВЕСТНЫХ ОБМАНЩИКОВ И ИЗМЕННИКОВ, ВОЖАКОВ СМУТЬЯНОВ, ДЕРЗНУВШИХ НА РАЗГРАБЛЕНИЕ И ПРИСВОЕНИЕ ДОСТОЯНИЯ БОГА И КОРОНЫ, ПРОЛИВАВШИХ С НЕМЫСЛИМОЙ ЖЕСТОКОСТЬЮ НЕВИННУЮ КРОВЬ ВЕРНЫХ СВОЕМУ ДОЛГУ ЧИНОВНИКОВ И СУДЕЙ И СТАВШИХ ПРИЧИНОЙ ВЕЛИКИХ БЕДСТВИЙ, ПОЗОРА И НЕСЧАСТИЙ, ВЫПАВШИХ НА ДОЛЮ ОБИТАТЕЛЕЙ РАЗЛИЧНЫХ ЧАСТЕЙ НОВОЙ ИСПАНИИ.

ПРИБИТЫ ЗДЕСЬ ПО ПРИКАЗУ ПРОСЛАВЛЕННОГО ГЕНЕРАЛА ДОНА ФЕЛИКСА МАРИЯ КАЛЬЕХИ, ДОБЛЕСТНОГО ЗАЩИТНИКА АКУЛЬКО, ГУАНАХУАТО И КАЛЬДЕРОНА, ВОССТАНОВИВШЕГО МИР В АМЕРИКЕ.

– Ты слышала россказни о том, будто бы падре отрекся от своей мечты о свободе и революции? Что якобы он, по своей воле, без принуждения, собственноручно написал отречение?

– Разумеется, слышала. Вице-король распространил это лживое измышление по всей колонии. Та часть документа, где говорится, что падре сожалеет о гибели людей, правдива. Его сердце было полно великой любви к людям. Но слова о том, будто бы он отказывается от нашего права на самоуправление, – сущая ложь. И они написаны не его рукой.

– Коррехидор, мой муж, – шепотом проговорила донна Хосефа, – битый час бушевал возле нашего дома, обличая эту фальшивку. Он просто не понимал, как мог вице-король решиться на столь очевидный обман. Когда Венегас опубликовал отречение, люди стали требовать подлинник, написанный рукой падре и скрепленный его подписью. И знаешь, что он сказал в ответ? Заявил, будто подлинник находился у губернатора Сальседо и исчез, когда на того напали разбойники!

– Никакие уловки им все равно не помогут, – заявила Ракель. – Идеи, высвобожденные падре, уже распространились по всей Новой Испании. Мы ведем войну с гачупинос и не остановимся, пока не вышвырнем их с нашей земли.

– Ракель, а куда ты сама направляешься сейчас? Назад, в столицу?

– Пока нет. Хуан дал мне поручение, которое следует выполнить. Когда я посетила его в темнице, он шепотом сообщил мне, где находится золото маркиза. Ну не странно ли, Хосефа, – революция будет оплачена золотом гачупинос, которое похитил знаменитый разбойник?

Донна Хосефа кивнула на выпуклый живот своей подруги.

– Будем надеяться, что ребенок, которого ты носишь, вырастет среди народа, уважающего права человека.

– Хуан не знал ни своего отца, ни своей матери. Я же обязательно расскажу нашему ребенку, что его родители сражались за великую страну, в которой все люди будут равны и свободны, и что его отец отдал за это жизнь. И я не сомневаюсь: если мы потерпим поражение, он со временем продолжит нашу борьбу.

Примечания

1

Заговорщики (исп.).

2

Дорога Мертвых (исп.).

3

Клич Долорес (исп.).

Content

Гэри Дженнингс
Ярость ацтека
Роберт Глисон, Джуниус Подраг

ВЫРАЖЕНИЕ ПРИЗНАТЕЛЬНОСТИ

1

2

СЫН ШЛЮХИ

3

4

5

6

7

8

9

10

В ЗАТОЧЕНИИ

11

12

13

14

15

16

17

18

19

ДОЛОРЕС

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

LOS CONSPIRADORES

30

31

32

AVENIDA DE LOS MUERTOS

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

45

46

47

48

49

50

51

52

ЯЗВА НАПОЛЕОНА

53

54

ОДА ЛОРДА БАЙРОНА, ПОСВЯЩЕННАЯ САРАГОССКОЙ ДЕВЕ

55

КАДИС

56

57

58

59

60

61

62

63

64

65

66

67

68

69

70

71

72

73

74

75

76

77

78

79

80

EL GRITO DE DE DOLORES

81

82

83

84

85

86

87

88

89

90

91

92

93

94

95

96

97

98

99

100

101

102

103

104

105

106

107

108

РЕКВИЕМ

109

110

РАКЕЛЬ

111

Примечания