Оливер Харрис

Письма Уильяма Берроуза

БЛАГОДАРНОСТИ

Я хотел бы поблагодарить:

Джеймса Грауэрхольца — за всестороннюю редакторскую и просто человеческую поддержку; Уильяма Берроуза и Аллена Гинзберга — за бесценный материал; наследников Джека Керуака; Грегори Корсо; Дэвида Стэнфорда из «Viking Penguin» и моего агента Дебору Роджерс.

Благодарю Роберта Джексона, Джеймса Муссера и Гэри Нарги — за предоставленные копии рукописей писем из их частных коллекций.

Благодарю персонал университетских библиотек, предоставивших копии рукописей писем: Мэрилин Вурцбергер, главу Архива особых документов из университета штата Аризона (в городе Темпе); Бернарда Кристала, помощника заведующего отделом рукописей в библиотеке Батлера Колумбийского университета; и Синтию Фарар, сотрудника библиотеки центра гуманитарных исследований Гарри Рэнсома при университете штата Техас (в городе Остин).

Спасибо Рону Пэджетту и Анне Уолдман, редакторам издания «Письма Аллену Гинзбергу. 1953—1957 гг.».

Благодарю издательство «Grove Press» — за разрешение цитировать из «Голого завтрака»; издательство «City Lights Books — за разрешение цитировать из «Писем яхе»; издательство «Viking Penguin» — за разрешение цитировать из «Джанки», «Гомосека» и «Интерзоны».

И спасибо Алану Ансену и Люсьену Карру, Питеру Элвинсу, Теренсу Маккенне, Барри Майлзу, Роджеру Скаддеру и Тао Элвинсу Вольфу — за любезно предоставленную помощь и ценную информацию.

Отдельное спасибо Иену Макфэдьену — зато, что делился знаниями, энтузиазмом и поддерживал. Но больше всех я обязан Дженни, Элле и Мие: благодаря им тяжелая работа и бессонные ночи не пропали даром.

Оливер Харрис

Введение

Что делает письма Уильяма Берроуза особенными? Эпистолярное наследие раннего периода творчества писателя интересно по нескольким причинам. Во-первых, мы получаем некое подобие черновой автобиографии, своеобразный дневник начала литературной карьеры, массу сырого материала, отражающего опыт автора. Во-вторых, уже в этих письмах заметно, как формируется стиль, авторский голос.

Письма, включенные в этот сборник, ни по одному из пунктов не разочаруют. Голос Уильяма Берроуза узнается сразу: неспешная речь, глубокая мудрость и хипстерский юмор. Письма Берроуза чертовски смешны оттого, что весельем писатель глушит отчаяние, душевные муки. Хохма помогает ему найти упоение в наводненной бедами жизни. Его послания невероятно звучны, изумительны, богаты не столько объемом или числом, сколько чувствами. Почти каждое написано второпях, однако вместе они создают экзотический мир, где всякое событие, новое знакомство или обстановка — не важно, насколько они красочны или убоги, — отмечены авторской печатью исключительности. Берроуз драматизирует пережитые приключения — физические и эмоциональные, — позволяя узнать о собственной жизни. Тем самым он дает ключ к пониманию своих произведений. Однако содержание писем — не просто хроники событий, их стиль не просто впечатляет. В целокупности письма Берроуза — нечто большее, нежели сумма неизменно оригинальных и зачастую необыкновенных кусков мозаики.

Письма Уильяма Берроуза потому столь особенные, исключительные — как сама жизнь Берроуза или его творения, — что и в жизни автора, и в его творчестве сыграли центральную роль.

За полтора десятилетия (1945—1955) письма не раз становились участниками событий. В апреле 1949-го полиция Нового Орлеана перехватила инкриминирующие письма; десять лет спустя, в апреле 1959-го, письма того же рода достались полиции танжерской. В посланиях середины 1950-х Берроуз оттачивал изобретенную им технику «зарисовок» и позднее использовал эти материалы в своих произведениях. Он слал письма за океан, словно бы наводя дорогу жизни, превращая одиночество зависимости и изгнания в творческую мастерскую. Случалось творить и мертворожденные письма — те возвращались без ответа, и тогда Берроуз впадал в отчаяние. Временами только письмами он и жил, именно в них он становился литератором.

Письма не просто дают контекст, они сами по себе образуют полноценную прозу: в период с 1945 по 1959 год интенсивность написания писем отражает ход творческого процесса автора. Роман в письмах, который получался в середине этого отрезка времени (около 1953-го), воплощает стремительное слияние жизни, писем и литературы. Двумя годами позже, разбирая и редактируя письма, Берроуз обнаружил, что они уже содержат необходимую связность и прекрасно подходят в качестве каркаса текущей работы: «Забавно, как письма срастаются. Беру одно предложение, а оно за собой целую страницу текста утягивает», — пишет он.

В результате — любопытный парадокс. Сборник писем, пусть даже самого что ни на есть писателя, — это не книга как таковая; читатель видит перед собой разрозненные фрагменты, и последовательность событий не требуется. В случае с письмами Берроуза все не так: они привели к созданию фрагментарного антиромана, «Голого завтрака», помогли выработать технику, определившую методологию его безумия, «нарезок». И потому письма Берроуза просто необходимо читать в хронологическом порядке. Они рассказывают или, скорее, показывают историю того, как Берроуз начал с линейного повествования и пришел к нелинейному. Идя тропой Берроуза, понимаешь, сколько творческих сил он вкладывал в написание писем.

В середине этого тома есть обращение: «Однако может статься, настоящий роман — это мои письма к тебе…» Тогда Берроуз думал об одном конкретном читателе, теперь же обращается ко всем. Письма постепенно образуют линию повествования, принимая в конце концов собственную значимую форму. Редактор вмешался лишь однажды — решив, какое письмо станет последним. Что касается остальных писем — тут он себя не ограничивал, брал любое качественное и представительное (позволяя себе лишь изредка править некоторые фрагменты) [1]. Первым в сборнике стало самое ранее из доступных.

24 июля 1945 года Уильям Сьюард Берроуз написал из Сент-Луиса в Нью-Йорк Ирвину Аллену Гинзбергу, приложив к письму практически идентичное послание для Жан-Луи Керуака. Троица совершенно разных по возрасту и происхождению людей — тридцатиоднолетний американец со Среднего Запада, «белая кость», девятнадцатилетний еврей с Восточного побережья и двадцатитрехлетний католик, канадец французского происхождения — Берроуз, Гинзберг и Керуак к тому моменту были знакомы уже около полугода. Втроем снимали квартиру в Нью-Йорке, где Берроуз для друзей проводил сеансы любительского психоанализа, знакомил их с эзотерической литературой и романтикой уличной жизни. И хотя впоследствии этим троим никогда уже не доведется пробыть вместе дольше нескольких месяцев в пределах одной страны (не говоря уже об одном доме), они на всю оставшуюся жизнь сохранят узы дружбы. Остается целых пять лет до первой публикации, до того времени, когда Керуак наконец убедит Берроуза начать писать, а Гинзберг возьмет на себя роль литагента Берроуза (а заодно и его музы). Но уже в те дни втроем они заложили литературные основы того, что позднее назовут разбитым поколением.

Рождение этой дружбы стало началом карьеры Берроуза-писателя. Он все больше отдалялся от друзей, общаясь с ними только через письма. Потому-то момент расставания редактор и выбрал отправным пунктом для сборника: 24 июля 1945 года, менее двух недель до ядерной бомбардировки Хиросимы.

Написанное в 1945-м на грани перелома — личного и мирового, литературного и исторического — письмо к Гинзбергу на удивление сдержанно. Оба послания — и Гинзбергу, и Керуаку — высокопарны, почти формальны, а прощание на французском смахивает скорее на манерность, нежели является проявлением истинных чувств. В сборнике они единственные не подписаны «С любовью», «Всегда твой» или собственным именем Берроуза (в любом его варианте). Только в последнем письме, из Парижа, 29 октября 1959 года, Берроуз подписывается не признанием в любви или преданности; он подписывается полным своим именем — в строчных буквах: «уильям сьюард берроуз». Первое и последнее письма Гинзбергу — будто форзац и нахзац книги. Отстоящие далеко друг от друга, словно чужаки, они в то же время одинаковы в своей безличности и некоем стремлении заключить промеж себя период, освещенный в других письмах.

Неудивительно, что большинство писем адресовано Аллену Гинзбергу: до начала 1960-х, когда Берроуз активно обрывал связи с прошлым, именно Гинзберг оставался не только основным адресатом, но и самым преданным хранителем корреспонденции. Не прояви он подобной бережливости, не смотри он постоянно в будущее, многое из писем Берроуза просто-напросто потерялось бы в хаосе обстоятельств, при которых они рождались на свет. Писать Гинзбергу стало одной из двух постоянных привычек Берроуза. Половина единственного постоянного, стремительного потока перемен отражена в них. Вторым же спутником, тень которого преследовала Берроуза до самого конца, стал джанк, наркотики.

В предисловии к «Джанки» (1953 года) [2]

Берроуз описывает свою жизнь до 1945-го. Это рассказ об отсутствии мотивов, направления, желания — и о попытке отыскать их. Подростком Берроуз «отправился в одиночное плавание», рисковал, как многие юноши, ища приключений. Поступил в Гарвард на факультет английской литературы, потому что «интереса ко всему остальному не испытывал». Затем «около года колесил по Европе», «шатался по Америке, изучая психологию и дзю-дзюцу», «заигрывал с криминалом». В повествовании о середине 1940-х нет ни одного упоминания о литературе и писателях, о дружбе с Гинзбергом и Керуаком, об отношениях с Джоан Воллмер. Все сводится к поискам и обладанию одним-единственным: «Наркоманом становишься, если нет достаточно сильного интереса к чему-то иному […] Я ширялся, когда получалось достать дозу, и вот я на игле […] К зависимости не стремятся сознательно». Дни бесцельного блуждании по жизни завершились, цель была найдена, «особое желание» определено, и появилось направление — строго по наклонной вниз, — которому Берроуз и следовал.

Первые письма этого сборника относятся к периоду в жизни Берроуза, когда писатель уже пристрастился к наркотикам. Во втором письме (от 1 сентября 1946 года) он заверяет друзей, что завязал с дурманом, и завязал наглухо. Подобные обещания в письмах прозвучат неоднократно. С каждым годом, с каждым переездом — из одного штата в другой, потом с континента на континент, — они звучат все решительней и отчаянней. Через два года Берроуз придумает оригинальный способ завязать с привычкой: «…смотаюсь в другой город, и мне будут присылать дрянь по почте — с каждым разом все меньше и меньше». Идея лечиться по почте так же, как и мысль заработать на санаторий, выращивая морковь, в чем-то даже забавна, однако смеешься над ней сквозь слезы, как и читая о событиях 1954-го: Берроуз платил друзьям, чтобы они прятали от него одежду и не выпускали из дома. (Про этот метод, которым якобы пользовался Кольридж, Берроуз узнал из произведений Де Куинси.) Больше десяти лет пройдет до прорыва. И тогда зависимость станет уже не постоянной темой писем, а их матрицей.

Последние пять лет 1940-х показывают вынужденные (по причине конфликта с законом) перемещения Берроуза: из Нью-Йорка в Новый Орлеан, оттуда — в Восточный Техас, из Техаса, наконец, за границу, в Мексику. Из Мексики Джоан пришлет Гинзбергу следующее наблюдение, со ссылкой на приятеля: «Уж лучше наблюдать за этим со стороны, чем жить в самой гуще событий» [3]. Письма того периода написаны посторонним, оказавшимся в гуще событий: профессиональный фермер и семьянин, земле- и домовладелец, Берроуз в то же время держался особняком. «Интересных людей нет, а если и есть, я их не видел», — пишет он в 1948-м. Загадывая на будущее, желая посмотреть на «Центральную и Южную Америку или даже Северную Африку», Берроуз сверхъестественным образом предсказывает свой маршрут на следующие десять лет скитаний.

Тем временем разочарование в Америке приводит к конфликту с бюрократией и острому неприятию законов и культурных норм. Не обошлось без последствий. Берроуз активно и четко выражает жизненную позицию и политические взгляды, направленные против сложившегося порядка.

Наркотическая зависимость — грубый, но эффективный метод измерить степень социальной интерференции, однако Берроуз предпочел обозначить свою позицию, ссылаясь наличности противоречивые, скандально известные и, тем самым, обособленные. Он заимствовал и использовал постулаты Вильгельма Райха и Альфреда Коржибски, чьи психосексуальные и семантические открытия шли вразрез с общепринятым мнением. Именно их учениями Берроуз вооружался, когда ругал Гинзберга за взгляды на язык, социализм, этику, медицину и мистицизм. «Аллен, сделай одолжение — найди и прочти книгу Коржибски «Наука и здравомыслие». Каждый юноша, прежде чем поступить в колледж или еще куда, должен усвоить основные принципы общей семантики», — пишет он. Оспаривает опыт видений Гинзберга, настаивая на семантической ясности, конкретных примерах, знаниях, полученных на опыте и отражающих его собственную убежденность в необходимости экспериментального подтверждения всего: «Мистицизм — лишь слово. Мне же интересны факты, факты, получаемые из всякого опыта». Тон, с которым Берроуз поучает друга, типичен скорее для нетерпеливого учителя, наставляющего ленивого ученика. Но поражает еще и требование хирургической точности, четкости — оно пугает и смешит одновременно: «Смертный, Аллен, это определение; прискорбно, когда его используют в качестве существительного».

Берроуз не щадил друзей — пусть даже юных и неопытных, к тому же балансирующих над пропастью безумия — и осыпал их ударами словесных розог.

Но есть в броне неизменного цинизма и ранние бреши, особенно заметные в моменты, когда рядом с остротой пера соседствует мягкосердечие. Берроуз критикует поведение Нила Кэсседи, говорит, что «люди так не поступают», и одновременно с этим защищает «честную, добропорядочную, воспитанную евреечку вроде Хелен [Хинкль]». «Если б мне пришлось выбирать, я бы вышвырнул из дома Нила», — пишет он в письме Аллену Гинзбергу. Каким бы ни был Берроуз мизантропом, женоненавистником и антисемитом он станет позже.

Новое десятилетие, 1950-е, Берроуз встретил в Мексике, которая напоминала ему «Америку 1880-х», задавая дальнейший путь — в Центральную и Южную Америку. Углубляясь на юг, Берроуз словно бы уходил в прошлое в поисках более древних культур, тепла и мифического «славного фронтирского наследия». Хотя по правде, за границу вынудил уйти закон, а дальше двигаться побудила трагическая ошибка.

Поначалу Мексика была «прекрасной, свободной страной», где человек вроде Берроуза жил спокойно, как не мог жить в стране родной. По иронии судьбы статус Берроуза перевернулся с ног на голову: из неугодного обществу наркомана и гомосексуалиста он вновь стал представителем верхушки среднего класса — в стране, где «например, если ты прилично одет, то коп видит в тебе человека выше себя и уже не посмеет останавливать и спрашивать о чем-либо». Духом свободы, отсутствием страха (которые долго не продлятся) насыщено и первое серьезное литературное произведение Берроуза.

Из Мексики Берроуз только и пишет друзьям, что о покупке земли, о фермерстве, об открытии бара. Лишь в 1950-м, получив экземпляр книги Керуака, он заикается о том, что сам сел за роман. Берроуз сомневается в успехе книги (получившей название «Джанк»), особенно коммерческом: в ней он «обхаивает отдел по борьбе с наркотиками». Так и хочется разглядеть между строк симптомы писательского мандража и тщеславия. Берроуз если и выражает надежды на успех, то скромные. И с творческими планами не торопится.

Проработав год над рукописью, он сделал самое важное замечание о мексиканском духе книги: «Никого и ничего я не оправдываю. Моя книга — самый точный отчет о переживании кошмара наркозависимости из всех, что я видел […] В Мексике понятие «оправдания» бессмысленно! Хотя куда тебе знать, ты в Штатах живешь». Берроуз не защищается, не нападает, не ищет оправданий и не пытается отвратить от себя кого бы то ни было — его интересует сам рассказ. Переписывая роман, он решил изъять из него все теоретизирование, все внутрисемейные отношения, «держаться в рамках простого повествования», как солдат в скучном однообразии казарм. Через год Берроуз обрадуется, что издатели «хоть саму книгу не завернули» — за целую эпоху от того момента, когда, семь лет спустя, он с безумным восторгом «водилы этого в доску упитого и обкуренного вагона» встретит конец вынужденного простоя в создании «Голого завтрака».

В 1965-м Берроуз вспоминал: когда он только начал писать «Джанки», то «в принципе особой мотивации не испытывал […] Никто писать не заставлял. Просто делать было нечего». Писательский дебют пришелся на период полного отсутствия воли, которое, можно сказать, и определило наркотическую стезю. Двумя годами позже ситуация повторилась: Берроуз взялся за «Гомосека»: «Маркера нет, и нет вообще никого, с кем поговорить, поэтому я решил отвлечься и поработал над новым романом». В следующем письме эхом прозвучали те же строки: «Маркера нет, и вот я снова пристрастился к наркотикам», выдавая больше, чем хотел бы открыть друзьям сам Берроуз. На сей раз он подсел на другой наркотик. Перефразируя его же слова: «К зависимости не стремятся сознательно», можно сказать: «К писательству не стремятся сознательно».

Позже Берроуз говорил так: «Если «Джанки» написал я, то «Гомосек» уже сам написал меня». Переход от роли активной к роли пассивной совпадаете моментом, когда меняется и манера написания писем. Новый стиль поначалу незаметен, в переписке с Гинзбергом содержатся только отвлеченные намеки на подобное изменение, однако письма преображаются вместе с творчеством Берроуза: сухой, выверенный, безличный тон «Джанка» сменяется открытостью и беззащитностью «Гомосека». Перемена отражает и одержимость наркотиками, которая при этом не трансформируется в нужду сексуальную — как поверхностно предполагают заглавия книг, — а переходит в творческую зависимость.

В мае 1952-го Берроуз пишет по поводу одной из зарисовок: …я записывал текст, словно под диктовку. Тогда и понял: успех почти у меня в кармане. Не пробудись во мне такое безудержное веселье, каким наполнены зарисовки, Маркер и не подумал бы ехать со мной в Южную Америку». Еще один факт — якобы зарисовки Берроуз «записывал, словно бы под диктовку» — одновременно и подтверждается, и осложняет ситуацию в одном из эпизодов «Гомосека»: «Ли остановился. Зарисовку ему будто бы диктовали […] Мэри и Аллертон ушли, он остался в баре один. Монолог продолжался». Текст опубликован, и неудача становится важнее успеха, отсутствие — важнее присутствия. Зарисовка автономна, обрела независимость от автора и читателя, как и любой другой текст. Аллертон, то есть Маркер, — только предлог. Значит, настоящая потребность создавать зарисовки заключалась в чем-то ином.

Что разделяет «Джанки» и «Гомосека»? Почему Берроуз от романа, в котором изложил историю собственной зависимости, перешел к роману, написание которого само напоминало зависимость от наркотиков? Ответ: из-за убийства жены. Вклад Джоан виден лишь в одном из писем, написанных Берроузом незадолго до ее гибели, где она карандашом сделала приписку относительно сексуальной жизни мужа. Карандашом — «дабы он мог стереть мои комментарии, если сочтет нужным». Трудно представить жест, столь сильно обезличивающий и в то же время оставляющий неизгладимый след. Нельзя постичь более безнадежного входа и выхода одновременно [4].

До нас дошли только заметки о трагедии, которые Берроуз сделал три с половиной года спустя, находясь за тысячи миль от места убийства. Писал он о том, что значило это событие для него самого, и ни словом не обмолвился о юридической стороне дела. В предисловии к «Джанку» (изданному в 1985-м) Берроуз признавался: на написание книги его подвигло «трагическое событие, в книге никак не упоминаемое, скорее даже избегаемое — случайное убийство супруги, Джоан, в сентябре 1951 года».

До убийства жизнь Берроуза напоминает бухгалтерский отчет, в котором каждое новое событие систематически заносится в колонку «дебет». Гибель жены стала поворотным моментом, после которого жизнь Берроуза превратилась в роман — однако в роман, какой не каждый захочет написать, да жизнью такой никто, пожалуй, кроме самого Берроуза, жить бы не смог. Просто не выжил бы. Берроуз открывает для себя в письмах и в творчестве нечто новое, значимое: самостоятельность и взаимозависимость. На простейшем уровне он начинает предвидеть будущее. ^Письма мои сохрани, — писал он Гинзбергу в апреле 1952-го. — Может, получится составить из них книгу, когда стану матерым автором».

Двумя месяцами позже, не получив ответных писем от Маркера, Берроуз впадает в такое отчаяние, что спасение приносит лишь писательство: «Да, я практикую черную магию […] Я ему пять или шесть писем отправил — с зарисовками, самыми лучшими. Не отвечает […] Я написал Маркеру: ответа на каждое письмо не жду и письма мои — лишь способ общения, способ поговорить». Зарисовки в его письмах стали некой извращенной формой ухаживания, признаниями в любви и одновременно шантажом. Когда же уход Маркера показался окончательным, Берроуз всерьез решил забросить сочинительство. Но герой «Гомосека» добивается расположения Аллертона — анонимного слушателя внутри повествования — именно потому, что отказ неизбежен. Когда же Аллертон покидает книгу, Уильям Ли превращается в старого моряка из поэмы Кольриджа, который ищет своего слушателя — гостя, спешащего на свадьбу. И находит того, чье отсутствие принимается как должное. Зарисовки поступают как монолог, как письменное представление для читателя. Словно предваряя рождение «Голого завтрака», комедия навязывается зрителю, становится нежелательной и омерзительной: «Милый читатель, я бы и пожалел тебя, но перо мое обладает волей, какая вела старого моряка».

Через два года (а это середина сборника) Берроуз вновь впадает в отчаяние: адресат не отвечает и письма возвращаются невостребованными. И в таком состоянии он пишет. В апреле 1954-го умоляет Керуака: «Отказ от него еще больней, чем отказ от Маркера. Ломает — жуть, от абстяга спасет лишь письмо. Будь другом, заставь Аллена прислать мне эпистолярную дозу. Я будто умер, писать не могу, ничего не интересно». Да, в этот раз Берроуз писал Аллену Гинзбергу, и зарисовки для Гинзберга стали ранними эпизодами «Голого завтрака». Письма постепенно обретают уникальный эротический характер, в них любовь практически становится предлогом. «Когда я, влюбленный, не встречаю ответных чувств, — пишет Берроуз в том же письме Керуаку, — зарисовки остаются моим единственным прибежищем и утешением». Зависимый как от Гинзберга, так и от наркотиков, Берроуз превращает написание зарисовок в процесс жатвы — когда урожай собирает смерть его чувств и вожделения. Он посылает письма, словно вестников, к тому, от кого ждет признания, с кем он, как Уитмен, был братом, в кого влюбился, но выходило все как у мелвиллского писца Бартлби: «Посланные по заданию жизни, они неслись навстречу смерти».

В 1959-м, когда уже издали «Голый завтрак», Берроуз начал обрывать человеческие связи между писателем и читателем — посредством механического способа письма по методу «нарезки». Привычка писать Гинзбергу пройдет, однако привычка писать останется.

Важность писем Берроуза прежде всего определяется физическим расстоянием между самим Берроузом, Гинзбергом или еще кем-то, с кем писатель мог продуктивно общаться. Берроуз ни разу не выказывает сожаления о том, что покинул Америку, хотя признает: цену за это он заплатил немалую… намекая в то же время на неизбежное одиночество странника. Изгнание Берроуза, совпавшее с периодом творчества, лишь отчасти вызвано проблемами с законом, обществом, героином и сексуальной ориентацией. Конечно, случались исключения: Керуак, например, навещал друга в Мексике в 1952-м. Впрочем, Берроуз характеризует его как параноика и страшного гостя, крадущего у хозяина последний кусок хлеба. Визит друга не удался. Как, собственно, не удалось избавиться и от статуса «опасного иммигранта».

Бежав от мексиканского правосудия, Берроуз приезжает в Америку, но не в Нью-Йорк к друзьям, а во Флориду, откуда стартует дальше, в Центральную Америку, цитируя в письме Шекспира: «Не спорь, но предоставь самой судьбе осуществить ее предначертанья». Берроуз предпочел не встречаться с Гинзбергом. Напротив, отдалился от друга, описав события последующих шести месяцев в первой части эпистолярной новеллы «Письма яхе» (1963 г.), под названием «В поисках яхе».

При сравнении двух текстов видно: большая часть новеллы содержится в письмах сборника. Сравнение подтверждает, как мало изменил Берроуз исходный материал при создании рассказа о странствиях. Антропологические, политические и эротические случаи из его жизни во всей своей полноте и остроте на самом деле живут в письмах. И эти письма — наряду со многим из того, что еще будет создано, — не просто писательская корреспонденция. Они — часть самой работы писателя. Чем больше Берроуз углубляется в их написание, тем больше они напоминают повествовательную прозу. Письма и жизнь автора сливаются.

К поискам яхе — наркотика, якобы усиливающего телепатический дар, Берроуз готовится уже в заключительных строках «Джанки», где (еще неуверенно) говорит, будто бы яхе дарует «переломный приход». Переписывая путевые заметки, Берроуз кое-что удалил, пытаясь провести границу между приключениями и простой охотой за наркотиком. «Да, — писал он, — яхе меняет тебя капитально. Примешь его — и не быть тебе прежним. Буквально». Однако позже автор вырезал открытие из текста, потому как осознал: его ботанический Грааль не станет достойным заключением поисков преобразующего знания. Как пишет сам Берроуз, лозу яхе с собой никуда не возьмешь. Химическое просветление, к которому писатель так стремился в 1953-м, когда появились «Письма яхе», будет вытеснено процессом письма — посредством дополнительных текстов, намного радикальнее перепахавших тексты старые, проиллюстрировав тем самым метод работы Берроуза с «нарезками».

Также из оригинальных писем о поисках яхе были удалены параллельные, но неуспешные попытки Берроуза описать свои злоключения. Важность писем лежит в их отличии от предыдущих творений автора. Опубликованные «Джанки», «Гомосек» и «Яхе» следуют в строгой хронологической последовательности, что лишний раз подчеркивает их формальное различие. Первая книга написана от первого лица, вторая — от третьего, третья — вообще в форме писем. В бесплодных попытках найти то, что сам Берроуз называл «идеальным средством выражения мысли», он прибег к уже привычной методе — к письмам.

Взявшись за «Гомосека», Берроуз поначалу думал создать линейное повествование, как в «Джанки», однако понял: изменив рассказчика и соскочив с иглы, он дал дорогу безумным зарисовкам, которые ворвались в его творчество, сменив несловоохотливого, замкнутого в себе наркомана. Фрагментарная структура текста, обязанная своим рождением прорезавшемуся голосу Берроуза, сделала язык книги более разговорным, свойственным письмам. Повествование стало таким же эпизодическим. Живость новой внутренней аудитории «Гомосека» породила структуру «В поисках яхе», воспроизводившую условия создания самой книги: оторванность от далекого читателя, связь с которым поддерживалась через письма. Говоря словами Вольтера о Боге, если бы Гинзберга не было, его следовало бы придумать. Год спустя Берроуз неосознанно выдает поразительную фразу, поменявшую письма и творчество местами: «Может статься, настоящий роман — это мои письма к тебе».

Перечитывая послания Берроуза к Гинзбергу до августа 1953-го, поражаешься: ведь более шести лет их отношения строились по переписке. Когда же друзья наконец встретились в Нью-Йорке в сентябре того же года и в четыре руки начали редактировать «Яхе», Гинзберг описал результат как «великий союз душ»: «Его болтливость — это нечто, чего мне не дано, — говорил Гинзберг Нилу Кэсседи. — Билл раскрылся. Чувство такое, что он страдает — страдает ужасно и постоянно» [5].

Хочется верить, что выход страсти стал возможен не вопреки, но благодаря тому, что отношения Гинзберга и Берроуза столь долго продолжались на бумаге. На это намекают подписи. В апреле 1952-го после долгих размышлений Берроуз стал подписываться псевдонимом Уильям Ли. (Сам по себе этот шаг имел двойственную природу: Берроуз хотел скрыть от матери, в девичестве Ли, свое авторство, ему нравилось восточное, однако он не мог избавиться от англосаксонского имени.) В следующем году Берроуз подписывался просто «Билл». Билл Берроуз? Или Билл Ли? Неясно. Впрочем, с мая 1953-го половина его корреспонденции помечена псевдонимом «Вилли Ли». Можно бесхитростно предположить, что эти письма предназначались к использованию в романе. Впрочем, очень личное письмо от 17 августа, последнее, перед тем, как Берроуз приехал в Нью-Йорк, также подписано именем вымышленного персонажа.

Неизвестно, как отнесся Гинзберг к проблеме выбора имени, однако самого Берроуза она сбивала с толку определенно. Пройдет четыре года, прежде чем Керуак напишет: «…он, Берроуз (никаких больше «Ли»)» [6]. Как бы там ни было, в конце шестилетней географической разобщенности с Гинзбергом возникает лакуна, которая, как видно из этого сборника, длилась с августа по декабрь 1953-го, когда Берроуз, наконец, возобновляет письма, находясь на полпути в Европу. И тогда же союз его и Гинзберга умов прервался внезапным физическим разрывом.

Поток посланий продолжается из Рима: Берроуз, проклиная холод, сидит у себя в комнатушке и готовится отплыть в Танжер, читая «Человека-невидимку» Уэллса. Какой еще знак после отсылок к «Стране слепых» (в Перу) и «Машине времени» (при поисках яхе) мог бы стать более точным и зловещим в определении будущего? Как будто следующая глава жизни уже была написана, и Берроуз знал ее сюжет. В «Голом завтраке» говорится: «Испанские мальчики зовут меня El Hombre Invisible, «Человек-невидимка»…»

Сначала Рим, а затем и Танжер вызывают у бывалого путника бурные приступы отвращения, замешанные каждый раз на «обещаниях» других американских писателей: «поганого брехуна» Гора Видала, с которым Берроуз незадолго до того коротко пообщался в Нью-Йорке, и Пола Боулза («бесстыжего вруна»), чью книгу о Танжере «Пусть падет» он определенно читал. Девять месяцев спустя Берроуз по-прежнему жалуется, что «как-то его холодно принимают в Европе и Танжере», словно бы начинающего писателя везде предполагается встречать с красной ковровой дорожкой и салютом. Его суждение об иных краях, как и о людях, можно назвать капризным, если бы оно не являлось частью личности писателя. Определяя для себя позицию того или иного человека — по первому впечатлению или даже без него, — Берроуз неизменно жёсток. Хотя Боулз, например, при непосредственном знакомстве предстал перед ним совсем в ином свете. Случалось кому-то согрешить особенно тяжко — не ответить на письмо, и такого человека Берроуз проклинал. Некоторым, впрочем, удавалось пережить экзекуцию.

Приехав в Рим, Берроуз не застал там ни самого Алана Ансена, ни сообщения от него. Из Италии задумал ехать дальше в Африку и написал, открещиваясь от Ансена: «Что до него, то надеюсь, мы там — или еще где-нибудь — не встретимся […] Чья это идея — нам с Ансеном ехать вместе? Джека, да? Он всегда умел нечаянно обломать малину». Тремя днями позже Берроуз с Ансеном уже «помирились».

Жесткость, с какой Берроуз выносил суждения о людях, повлекла за собой многочисленные редакторские правки в материале предыдущего сборника. Читатель, знакомый с «Письмами Аллену Гинзбергу. 1953—1957 гг.» (где процитированное выше письмо появляется в выправленной форме), заметит, как много существенных упущений восполнено здесь. К тому же здесь исправлены ошибки, допущенные в предыдущих изданиях: неверная датировка или опечатки. (И, надеемся, новых ошибок мы сами не привнесли.) Кроме того, редактура писем Уильяма Берроуза — та еще задача для любого редактора, учитывая, в каких условиях они писались. Когда у Берроуза ломалась очередная пишущая машинка, то перо обязательно допускало промахи в руке одурманенного наркотиками писателя. Вдобавок, многие письма снабжены обильными примечаниями автора, где-то что-то вырезано, а статус некоторых, в виду привычки Берроуза составлять из них главы для романа, определению не поддается вовсе. Даже самые личные послания играли роль записной книжки писателя, дневника безнадежной зависимости и безнадежного лечения писательством, своеобразного «Дневника чумного года» XX века.

Когда Берроуз прибыл в Северную Африку под новый, 1954 год, Танжер был интернациональной зоной, свободным портом, и территорией Марокко не являлся. В то время, как остальную часть страны поделили между собой Франция и Испания, Танжер оставался уникален — колонизированный восемью завистливыми и в то же время безучастными державами. Этакий гибрид — ни западный, ни африканский город «со множеством лиц и потому безликий» [7]. Одновременно коллаж — и ничейная земля, привлекающая точно таких же неприкаянных людей «Нарики, гомосеки, алкаши. Прямо как в Мексике, — пишет Берроуз о товарищах по изгнанию. — Многим пришлось покинуть родину по очевидным причинам». На юге простирались пустыни Черного континента, но Танжер, лежащий так близко от Гибралтара и материка Европы, не относился к вотчине Иностранного легиона. Тем не менее Берроуз, в поисках обретенной и утраченной в Мексике свободы, отделил себя от Гинзберга Атлантическим океаном.

Спустя всего четыре месяца в Танжере Берроуз вновь сильно пристрастился к наркотикам. Он буквально завалил немногих друзей потоком писем лишь потому, что не отвечал один-единственный, самый дорогой из всех. Нил Кэсседи просил Гинзберга: «Бога ради, Аллен, напиши ты ему. Мне почти каждый день приходят от него послания, в которых он воет, будто ты бросил его. Поверь, Аллен, он в отчаянии» [8]. За день до того Берроуз, охваченный гневом короля Лира, зачеркивал — но не вычеркивал, не убирал совсем — в письме строки: «Невнимание Аллена заставляет меня мыслить нерационально. Дождется, что я совершу нечто страшное.

И это будет нечто, ужаснее всего, что видел свет». У Шекспира по тексту должен был «вздрогнуть мир». У Берроуза мир не вздрогнул, все обошлось. «Не волнуйся о Билле, — писал Гинзберг в ответ Кэсседи. — Он просто не получил моих писем, вот и завелся, навоображал себе всяческих ужасов. Он одинок или считает себя таковым, и потому у него временами едет крыша» [9]. По его словам, случился «ничем не обоснованный кризис», обычное стечение обстоятельств: потерянные письма и разрыв связи. Как бы искренне ни тревожился Берроуз за безопасность друга, он выдает свою боязнь за то, что может потерять единственного слушателя. Того, кому непрестанно шлет послания.

Двумя годами позже мало что изменилось: «За всю неделю я написал только одно это письмо. В сером аду наркозависимости нет больше никого, кроме тебя, на кого я мог бы положиться в страхе утратить связь с миром. Лишь к тебе я по-прежнему чувствую что-то». И, цитируя ответ Керуака на письмо от 22 апреля, Берроуз соглашается, что «в мире осталось не так уж и много дорогих людей», и ставит вопрос так: «Если я люблю Аллена, то отчего не вернусь и не заживу вместе с ним?»

В Танжере Берроуз оставался до сентября 1954-го, просаживая на наркотики двести долларов родительских денег ежемесячно, оставаясь на грани бедности и болезни. Крайность жизненных условий умножалась, находя отражение в письмах и зарисовках, словно перебивая реальность в жесткости. Отвлекаясь на свои комедии, Берроуз пытался найти лекарство. Июльский приступ болезни привел к головокружительному падению, начавшемуся с физических страданий и исчезновения старого друга, Келлса Элвинса: «…боль с каждой минутой сильней и сильней. И Келлс умотал, именно когда нужен больше всего. Эрик, впрочем, пережил втрое больше…»

Далее одна задругой следуют три истории о грубых врачебных ошибках, одна страшнее другой, которые почти дословно перекочевали в «Голый завтрак», отлученные, правда, от личностных страхов, их породивших, и вычлененные из родного контекста. Излишества в пародиях вполне могли служить упреком Гинзбергу, однако читатель, инстинктивно разделяющий злую иронию Берроуза, понимает: то была необходимая терапия, прописанная автором самому себе. «Продолжаю писать просто, чтобы погасить чувство собственного ничтожества, — говорит он в письме, датированном следующим месяцем. — Ведь стоит отойти от листа бумаги, и оно возвратится. Оно тут, караулит меня…»

Обычно романист создает новый мир и населяет его выдуманными персонажами. В Танжере Берроуз нашел готовую вселенную, готовых персонажей, однако противоречивые свойства города, искусственное наполнение культурными смесями делает его непригодным для помещения в роман. Столь многонациональный и в то же время небольшой, Танжер с легкостью лишал человека прошлого, не давая полноценного настоящего и не помогая строить будущего. Результат, доставшийся Берроузу, очень точно описывает Пол Боулз: «Это место — подделка, транзитный зал ожидания, пункт пересадки с одного пути бытия на другой, который в тот момент стать путем никак не мог» [10].

Тем временем, отвергнутый даже Боулзом, Берроуз — несмотря на визиты друзей — описывает ежедневную жизнь как череду разнообразных основных рутин, включая работу с самими письмами. По утрам он шел извилистыми улочками старого Танжера в дипломатическое представительство США, где забирал почту, если таковая имелась. Затем пересекал Сокко-Чико с ее переполненными кафе, отправлял письмо Гинзбергу в отделении испанской почтовой службы. Или же брал иное направление — через рынки Сокко-Гранде, к отделению британской почтовой службы, услуги которой были куда эффективней. Наконец, возвращался в дом, стоящий в конце кривой улочки, где соседи — кто умел — читали справа налево. Там Берроуз садился за пишущую машинку и писал или переписывал очередное послание Гинзбергу. А с ближайшего минарета зазывал на молитву муэдзин: его пение влетало в открытое окно с единственным и неизменным видом — на тупик.

В письмах Берроуз забывался. «Когда рядом нет порядочного, умного собеседника — это настоящая мука, лишение, — пишет он. — Я тут разрабатываю теории, а поделиться-то не с кем. Что ж, ладно, расписался я, надо заканчивать». Зарисовкам требовался немедленный получатель, человек, аудитория. И Берроуз, словно артист, отчаянно искал слушателя, выворачивая себя наизнанку, потому что, как он писал Керуаку в сентябре того года, не был «самодостаточен». Осенью 1954-го Берроуз возвращается в Штаты, но безрезультатно: Гинзберг вновь отвергает его — посредством письма. В октябрьском ответном письме Берроуз говорит о странной, замкнутой силе переписки: описывает, как, перечитав письмо, он увидел «невероятный сон», первая часть которого — о письмах. Сновидений, настойчиво требуя толкования, являет образ презрения к собственной гомосексуальности и страха за тайну переписки: письма вскрыты и перемешаны, сновидец ищет их окончания, подписи, но не находит. В кошмаре Берроуз не мог определиться, кто он, и заодно сбылись его опасения — переписка прервалась, а все вместе, по иронии судьбы, предсказало рождение метода «нарезок».

Вернувшись в Танжер, Берроуз пишет Гинзбергу: «Как ты мне нужен! Без тебя временами меня терзает острая боль. Не из-за секса, нет — дело в письме». Перенос эротического желания на бумагу делает агонию тоски еще острей, ведь она-то и необходима для письма. Осознав, что творчество — это одновременно и путь к излечению, и путь к награде, Берроуз решает уединиться еще на год, дабы избавиться от пагубного пристрастия. Неудивительно, что свой роман он составляет из писем — у них имеется свой читатель!

В письмах от октября 1955-го видно, что наступила кратковременная и в то же время результативная творческая ремиссия. К сожалению, точно определить последовательность написания писем, помеченных «А», «В» и «С», не представляется возможным. Отчасти — потому, что эти длинные послания активно перерабатывались и первоначальные тексты не сохранились. Отчасти — потому, что первое («А») недавно было издано в подборке и здесь не представлено. Ясно одно: масштаб собственной редакторской обработки не только обеспечивал Берроуза материалом для романа, но и помогал организовать структуру, развить творческую стратегию.

Описывая простенькую «фишку» в работе с текстом, позволяющую включить в роман все письма, «…даже любовные, …неполный материал — словом, все», Берроуз признает создание мозаичной композиции. Неизбежно возникают вопросы эстетического характера, потому как «мозаичная композиция свойственна больше живописи, нежели прозе» [11]. Берроуз в одной из картин Пауля Клее замечает то, что будто бы видел, «закрыв глаза, под приходом от яхе». Вспоминается письмо от 8 июня 1953 года из Пукальпы: «Эффект словами не описать […] Будь я живописцем, изобразил бы это на полотне». Галлюцинации, в свою очередь, относятся к «таинственному значению композиции», примененной к главе-подборке из писем; сюда же — фраза из «Голого завтрака»: «Так-с, место мы себе расчистили. Займемся Живым словом. Однако слово нельзя выразить прямо». Иначе говоря, Берроуз работал над тем, как посредством ссылок перевести словесное творчество в визуальное.

Обрабатывая письма, он создает коллажи, похожие на те, которые получаются при использовании метода «нарезок». В 1955-м эта линия творчества пресеклась из-за отсутствия художественного сырья и контекста. А еще — вернулись наркотики.

В 1956-м Берроуз приехал в Англию, где прошел курс лечения апоморфином, потому что понимал: эта наркотическая зависимость, своего рода смерть при жизни, должна прерваться. «Я дойду до конца, — пишет он, — даже ценой жизни». Лечение не убило его, напротив — возродило. Вернувшись в Танжер, Берроуз напишет: «Я не думаю, что мы поменялись ролями. Наши роли скорее расширились и изменились сами по себе. У меня сейчас период перемен, куда более значимый, нежели период созревания и раннего детства». Внезапно наступает прорыв по всем направлениям. Энергия бьет из Берроуза ключом, фонтанирует, рвется наружу, словно поток воды из пробитой плотины: «Интерзону» мне будто диктуют. Не успеваю записывать». К себе писатель больше не относится, как к изгою: Танжер становится городом мечты, а про себя Берроуз говорит, будто получил откровение. В следующей зарисовке, переняв динамичную хипстерскую манеру письма Лорда Бакла, Берроуз уничтожает религиозных лидеров, расчищая дорогу для «старика Ли, вашего друга-пророка Билла».

В то время как сам Танжер терял независимость (всего через несколько дней город утратит статус интернациональной зоны), Берроуз обрел свой «прекраснейший город на свете». Он пишет о Танжере: «По крайней мере, для меня он всегда будет юн и красив». Единственное, чего не хватало писателю — это его друзей, Гинзберга и Керуака. Они приедут к нему через четыре месяца, вместе с Питером Орловски и Аланом Ансеном.

С их визитом весной 1957-го в переписке Берроуза с друзьями возникает очередной перерыв. Вместе они работают над рукописью романа, на который Берроуз и нацеливает свой поток энергии.

Первым прибыл Керуак. Поселился в отеле «Мунирия», заняв комнату над Берроузом, и пустил в ход свои способности скоростной печати. Однако скоро ему начали сниться кошмары, поскольку поведение Берроуза, как и его письмо, сделалось чрезвычайно похожим на самопародию и в равной степени отталкивающим. Неудивительно, что Керуак затосковал по дому и покинул Танжер вскоре после приезда Гинзберга с Орловски, которые заняли освобожденный им номер в гостинице.

По шесть часок в день Гинзберг работал над хаотичными текстами: используя свое уникальное знакомство с материалом, он набирал дополнения из материала трехлетней переписки. Свою лепту добавил и Ансен, присовокупив к общему труду академические знания. В результате из мешанины текстов родилась двухсотстраничная рукопись.

Недолгое воссоединение с Керуаком и Гинзбергом вызвало эмоциональное напряжение: Берроуз признался Керуаку, что использовал его как передатчик в связи с Гинзбергом. Не могло не сказаться и присутствие юного любовника Гинзберга, Питера Орловски. Все же это воссоединение напомнило, о чем Берроуз тосковал в 1950-х и будет тосковать дальше. Сила битников росла, они захватывали все больше внимания общественности и получали все больше признания в литературе. Разбитое поколение поднимало в США свой флаг, но Берроуз не видел, как Гинзберг в Сан-Франциско читал «Вой»; не будет его и в Нью-Йорке, когда все газеты бурно обсуждали публикацию романа Керуака «На дороге».

Покинув Танжер, Керуак и Гинзберг поехали по Европе и после вернулись в Нью-Йорк. Берроуз, съездив в Европу, возвратился в Танжер.

Поначалу поездки в Лондон и в Копенгаген казались ошибкой, однако позже кусочки мозаики заняли положенные им места. Пересматривая свою работу, Берроуз понял: места в ней для писем и прочих эпистолярных форм не осталось. В сентябре 1957-го он довольно резко реагирует на предложение Гинзберга продолжить линейное повествование: «…Пробовать организовать материал в хронологическом порядке нечего и пытаться, дохлый номер». Берроуз отказался от точного хронологического единства частей романа, потому как искусственный, традиционный способ построения повествования с его литературными временем, историей и стилем ему не интересен. Требовалось воссоздать восприятие Танжера и одновременно с этим — процесс работы над романом: усиленное наркотиками восприятие странного коллажа из историй и культур, выливающихся во внезапное, обостренное пересечение в городе глюков и реальности; слияние и перестановка прошлого и будущего, фактов и вымыслов, приходящих из переписки, нарезки и подборки из массы фрагментарного материала.

Двумя годами ранее Берроуз писал, что «Джанк», «Гомосек» и «Яхе» воссоздают его прошлое. «Голый завтрак», с его резкими переходами и противоречиями, работал от обратного: время и стиль скачут сквозь процесс шизофренической деконструкции. Отсюда и важность развития в нем теории, дающей «ключ к пониманию зависимости, рака и шизофрении», помогающей если не объяснить, то организовать новый материал. Многие из размышлений Берроуза, медицинских теорий — из тех, которые не были лишены смысла, — предугадывали научные открытия. В «Голом завтраке» есть такие строки: «— Я это уже три сотни лет назад придумал. — Твои планы и тогда не работали, и сейчас бесполезны… Как чертежи летательной машины Леонардо да Винчи…»

На творческом уровне готовность писателя сделать неотъемлемой частью романа любую научную теорию, пусть и неприменимую на практике, позднее привела к сдвигу — к прорыву от содержания к технике.

После трех месяцев безумного процесса письма и самоанализа Берроуз зимой 1957-го в Танжере сбросил старую шкуру. «Я теперь совсем другой человек. Почти готов оставить Танжер». Обещание стать новым человеком предполагало смену обстановки, разрыв с прошлым. Как пишет биограф Берроуза, это был «первый раз, когда он покидал насиженное место добровольно, не из страха перед силами закона и порядка» [12].

В январе 1958-го Берроуз направился в Париж: надо было окончательно определиться в отношениях с Гинзбергом, который жил во Франции с сентября предыдущего года, и возобновить сеансы психоанализа. Гинзберг поразился новому Берроузу: «Старый сатанинский Билл предстал передо мной ангелом!» [13], — писал он. Именно такой встречи — как друзья — ждали они долгие годы. Тяжесть эмоций и травм Берроуз спокойно перенес на кушетку в кабинете доктора. Узнав об этом, Грегори Корсо написал: «Они убьют тебя. Впрочем, ты этого, наверное, и ждешь, потому что писать больше не хочешь» [14].

Чего бы ни желал Берроуз, нормализация отношений с Гинзбергом, столь необходимых для творчества, совпала с успешным лечением у психоаналитика и отвлекла Берроуза от написания писем и прозы. В октябре 1958-го он привязывает дальнейший радикальный прогресс в психоанализе с не менее радикальным прорывом в творчестве: «Психоанализ поднимает меня на сказочные высоты! Я жутко разочарован собственной писаниной и ремеслом вообще». Всего за месяц до того Берроуз объединил усилия с Корсо, желая создавать журнал, однако затея провалилась — и провалилась, среди прочего, по очень наглядной причине.

Проект был обречен на провал, потому что, как сам Корсо писал Гинзбергу, содержание планировалось «наимерзейшее, наигнуснейшее, наивульгарнейшее и наипошлейшее» — а эта тема для Берроуза уже устарела. За год до того, в Танжере, Гинзбергу и Керуаку снились кошмары от материалов Берроуза. А слова героя Булла Хаббарда из «Ангелов разрушения»: «Все дело в достижении катарсиса: я выдаю наигнуснейшие вещи, принимаю самую страшную, грязную, унизительную позу — а к тому времени, как закончу эту книгу, я очищусь и обернусь ангелом…» — становятся пророческими. В плане содержания Берроуз благополучно достиг предела. В следующий месяц, несмотря на огромные успехи в других областях жизни, он признается: «По-прежнему ни строчки не написал…» И в том же письме рассказывает о соседе по парижскому отелю, художнике: «В его картинах мне видится ментальный пейзаж моих собственных работ. Он пишет на полотнах то, что я пытаюсь изложить на бумаге». Соседа звали Брайон Гайсин.

Тем летом Гинзберг уехал из Парижа, а Берроуз сдружился с тем, кто холодно отнесся к нему в Танжере, и кого он сам окрестил «сучкой из сучек, параноиком» — с Брайоном Гайсином. Но прежде чем они достигли того, что сам Гайсин определил «душевным симбиозом» [15], Берроуз повстречал еще одного невероятного человека — Жака Стерна. Страстно восхваляя Стерна, Берроуз как будто бы готовился петь дифирамбы Гайсину, представляя Стерна то великим писателем, то мастером мистических техник терапии. К тому же Берроузу срочно понадобилось развернуть психологию и литературную сторону «Голого завтрака» за пределы своего наркотического опыта. Проще говоря, требовался новый источник идей, новая фокусировка. Стерн вскоре отойдет в сторону, а творческую потребность удовлетворит Гайсин.

Берроуз хотел писать «вещи столь же опасные и напряженные, сколь и коррида», чтобы во время создания он, как и Гайсин, рисковал «жизнью и рассудком». Сразу вспоминаются более ранние разговоры об отождествлении собственных целей с целями другого живописца: «Я, будто Клее, пытаюсь создать нечто, что жило бы само по себе, что угрожало бы мне — по-настоящему; эту угрозу я охотно бы принял» [16]. Ровно три года спустя оказалось, что возбуждение Берроуза, прямо и интуитивно отождествлявшего свои работы с работами Гайсина, имело и оборотную сторону: очевидный успех живописца только подчеркнул затянувшийся творческий кризис Берроуза, как и предполагало различие между ним и Гайсином. Гайсин уже «писал», а Берроуз еще только «пытался». Тем временем началась публикация отрывков из «Голого завтрака».

Есть некая доля иронии в событиях, приведших к выходу в свет самой известной книги Берроуза. В то время опубликовать ее могли только в Париже, и единственным издателем, которого она могла бы заинтересовать, был Морис Жиродье из «Olympia Press». Однако он отказал Берроузу еще до прибытия писателя во Францию, поэтому в апреле 1958-го пришлось обращаться в Сан-Франциско, в «City Lights». Хотя Берроуз и разрешил Лоуренсу Ферлингетти не «публиковать самых «грязных» моментов, дабы избежать в дальнейшем затруднений юридического характера», тот все равно отклонил роман. Только когда отрывки из «Голого завтрака» появились в американских журналах и привлекли внимание прессы, Морис Жиродье решился наконец на публикацию книги целиком. Из-за беспорядочной организации материала, ее части пошли друг за другом в том порядке, в каком попали к типографщикам. Этот финальный этап Берроуз позже окрестит «случайной сборкой» [17].

К моменту публикации «Голого завтрака» Берроуз двигался вперед, наполненный свежей «силой и уверенностью в себе», готовый войти в период новых кардинальных перемен. С конца 1958-го от письма к письму становится видно, как росла сила, копилась энергия преображения, назревала душевная буря… В последующих литературных текстах это предстает плодом воображения, однако письма предполагают обратное. Сразу после выхода «Голого завтрака» Берроуз писал: «Сейчас я поднимаюсь, а то, что излагаю на бумаге, отражает процесс. И ни фига это не продукт воображения, все описанное мною реально […] И потому, в самом что ни на есть буквальном смысле, моя писанина опасна».

Публикация «Голого завтрака» стала вехой, концом эпохи «грязи и поражений», вслед за которыми пришел успех. «Претерпев миллион падений и неудач, назад я не собираюсь», — писал Берроуз. Однако наш сборник этим не заканчивается, потому что всего через несколько месяцев Берроуз забудет старые связи, приведшие его в Париж, открыв новые, которые продержат его во Франции до 1959-го. Началась новая большая дружба, равная той, которую Берроуз оставил в предыдущем десятилетии, а заодно и новая форма терапии, долговременное сотрудничество с профессиональным психоаналитиком. Начало обоих знакомств совпало с переломным моментом в творчестве писателя. Берроуз одним плавным движением закрыл страницу своего прошлого и начал новую книгу.

В финальном послании Гинзбергу он пишет о создании «нового метода письма» — «нарезок», которые станут прототипом для целого ряда способов творчества, и Берроуз потратит на его активное изучение следующее десятилетие. В этом томе мы не станем раскрывать практического применения «нарезок», однако ключевой элемент их происхождения, обычно игнорируемый, здесь раскрыт. Когда Брайон Гайсин показал пробную «нарезку» Берроузу, он имел на то две причины: «Я-то думал, он разразится диким хохотом, как и я. Однако Билл снял очки, проглядел текст внимательней и выдал: «Брайон, ты создал прелюбопытную вещь» […] В моей пробной «нарезке» он отыскал нечто чрезвычайно для себя важное» [18].

Причина первая: Берроуз восхищался познаниями и опытом Гайсина. Тот изучал японскую и арабскую каллиграфию, присутствовал при создании военных фротажей Макса Эрнста, а в 1935-м Андре Бретон изгнал Гайсина из сообщества сюрреалистов. Гайсин был хорошо знаком с историей движений художников, использующих в работе несколько видов искусств, и с техниками таких парижских мэтров, как Марсель Дюшамп, Мэн Рей, Анри Мишо, Бенжамин Пере и Тристан Цара — с ними Берроуз (вместе с Гинзбергом и Корсо) познакомился в июне 1958-го. В Танжере у Берроуза и Гайсина общего нашлось мало, однако в Париже Гайсин открыл целую художественную среду, которую Берроуз знал весьма поверхностно. Общение с Гайсином — не говоря уже о методах дадаистов и сюрреалистов — в письмах не упоминается, но все равно заметно, как сильно повлияло изобразительное искусство Гайсина на Берроуза. Он ведь даже решил попробовать силы в рисунке. Как художник, Берроуз станет известен только через тридцать лет, хотя для первого издания «Голого завтрака» обложку нарисует сам. В апреле 1959-го Берроуз уверял, что его рисунки «определенно живые», а в мае советовал «накуриться», и тогда «смысл рисунков проявится сам собой». Это вновь напоминает о чувстве родства с Клее и его визионерскими работами и вытекающем из этого мозаичном построении подборки из писем. И все же, как бы ни желал Берроуз открыть для себя новый вид искусства, он не мог творить кистью Гайсина. Однако, вооружившись ножницами, он рискнул применить к своим текстам метод работы с графическим материалом.

Причина вторая: Гайсин не просто повлиял на открытие Берроузом нового метода работы, но и помог раскрыть его терапевтический эффект. Изначально метод «нарезок» у Берроуза относился напрямую к «науке об умственном здоровье» Рона Хаббарда, так называемой сайентологии — кардинально простому, если не сказать примитивному учению, которое, тем не менее, поставило крест на дальнейшем лечении у психоаналитика, приносившем очевидные плоды. Дианетика Хаббарда природу имела механистическую и потому позволила Берроузу развить новый метод, совместивший в себе художественный, терапевтический и научный уровни предыдущих работ. Прежде всего, дианетика предлагала самодостаточность. Следующей книгой Берроуза стал написанный в соавторстве памфлет «Уходящие минуты», который продвигал метод «нарезок» в качестве лекарства, средства творческого развития. Предлагался простой путь, как превратить пациентов во врачей, читателей — в писателей. «Сделай сам!» — призывал Берроуз.

Внезапное совмещение художественного и терапевтического направлений, выведенных из наработок Гайсина, должно было, по идее, отдалить Гинзберга от Берроуза. «Принципы этого метода объяснять тебе не стану, — пишет Берроуз, — пока ты не пройдешь обучения». Однако последние два письма дают понять: новые пути в творчестве сопровождались более глубоким, личностным отчуждением.

«Автобиографическая» заметка в предпоследнем письме предваряется ремаркой, будто бы Гинзберг стал путать Берроуза «с человеком, которого больше на свете-то нет». Берроуз начинает ее с отрицания своей прошлой жизни: «Прошлого у меня нет […] Помните?» — спрашивает он и сам же отвечает в манере писца Бартлби: «Я же хочу забыть». Отражая суть «его» биографической заметки, последнее письмо написано «нелично» Гинзбергу: «На вышесказанное внимания не обращай», — говорит Берроуз. Спустя столько лет, наполненных не просто желанием, а реальными попытками обрести аудиторию, Берроуз направляет энергию своих последних писем в сторону, противоположную предыдущим творческим усилиям, принимается нападать на всякий носитель письменного текста и отвергает самого близкого читателя как раз в момент «смерти автора», которая никогда еще не проявлялась столь буквально.

В последний раз, когда Берроуз составлял «автобиографическую заметку» — в апреле 1952-го, — он подписал ее новообретенным псевдонимом и глубоко личным признанием Гинзбергу: «Океан любви тебе от Вилли Ли — торчащего пейсателя Билла». Семь лет, начиная с 1945-го, Берроуз с Гинзбергом переписывались, сближаясь и сближаясь. И могли бы сблизиться еще больше. Следующие семь лет Берроуз подписывался одним и тем же безличным именем, заключающим «нарезанную» «биографическую экзегезу» от третьего лица. Ею же он заканчивает свое последнее в этом томе письмо к Гинзбергу. Автобиографическая, эпистолярная и творческая линии сходятся. Цикл писем, их круг замыкается.

Оливер Харрис, Англия, Оксфордшир Август 1991 г.

1945

Штат Миссури, Клейтон, Саут-Прайс-роуд, 700 [19]

24 июля 1945 г.

Дорогой Аллен!

Я только вернулся из деловой поездки в Чикаго и получил твою открытку. Очень приятно, спасибо.

Твое начальство, похоже, решило, что может проявить к тебе снисходительность. Или же посчитало, будто неправилен ты аж на физическом уровне [20].

Теперь скажи: где ты брал К. [21]? Мои запасы крайне скудны.

С работой в торговом флоте задержек все больше: требуют еще документ — заключение армейской медкомиссии, а его надо запрашивать в Центре хранения дел уволенных в запас, это в Северной Каролине. Quelle Blaguealors. [22] Посылаю через тебя письмо Джеку [Керуаку] — он же не додумался указать на конверте свой обратный адрес [23].

Veuilles acceptez mes sentiments de plus cordials. Je vive a te revoir [24],

Уильям Берроуз

1946

АЛЛЕНУ ГИНЗБЕРГУ

Штат Миссури, Сент-Луис, Конуэй-роуд, 10036 [25]

1 сентября 1946 г.

Дорогой Аллен!

Спасибо за письма, я очень рад получить весточку от тебя. Значит, соседствуешь с Гольдштейнами [26]? Понимаю, скука смертная. В Колумбийском тебя восстановят, даже не сомневайся, Макнайт просто выделывается, притворяется правильным [27].

Наркоту я забросил, и, ты знаешь, совершенно не хочется к ней возвращаться. С головой ушел в коммерцию, хочу продавать запатентованные лекарства и бытовую технику, есть куча планов. Но черт бы побрал санэпидемстанцию! Не дают продавать таблетки с фтором — от кариеса. «Лекарство для зубов и косточек от Билли из округа Здоровых зубов» [28]. Думал состряпать афродизиак, так его уж точно не пропустят. Не теряйся, пиши.

Всегда твой, Билл

Что там, кстати, по делу Люсьена [29]?

АЛЛЕНУ ГИНЗБЕРГУ

Штат Миссури, Сент-Луис, Конуэй-роуд 10036 [30]

10 октября 1946г.

Дорогой Аллен!

Спасибо, что рассказал о Джоан [31]. Я выслал ей деньги почтовым переводом на имя Гарвера [32]. Увидишь ее, передай: в Нью-Йорке буду ближе к концу месяца и, может, заберу ее с собой в Техас, где и перезимуем. Там деньги просто заработать — легче, чем фрукты на плантациях собирать. Этакие грейпфруты. За зиму надеюсь выручить тонн десять долларов чистыми на отправке цитрусовых почтой. Но сначала смотаюсь в Сент-Луис: разведусь с женой [33], возьму деньжат у родителей.

Люсьену от меня наилучшие пожелания.

Увидимся в конце месяца. И достань адрес Джоан!

Всегда твой, Билл

1947

АЛЛЕНУ ГИНЗБЕРГУ

Штат Техас, Нью-Уэйверли 19 февраля 1947 г.

Дорогой Аллен!

Получил твое письмо, рад за вас с Кэсседи [34].

Мнение мозгоправов, будто у тебя проблемы с головой, меня нисколько не удивляет. Им, козлам, лишь бы упечь кого-нибудь, вроде тебя, в психушку. Для них нормальный, угодный человек — это зачуханная кабинетная крыса, которой мерещится, что ее все ненавидят. Человек, абсолютно забитый, от кого не дождешься ничего, в чем мозгоправ найдет непорядок. Обратись лучше к ученикам Райха, они ребята клевые [35].

Мне бы немного ганджи. Прилагаю двадцать баксов. Аллен, это очень важно. Прошу, как прикупишь травы, посмотри, нет ли семян; если есть — сохрани. Обязательно. Если берете крупные партии, друзей попроси о том же. Да, и разузнай цены на семена. Те, которые я купил, похоже, стерилизованы. Вот низость, скотство! Ты представляешь! Клятые бюрократы! Присылай мне все семена, какие сумеешь достать. Тут Вики их собирает [36].

Присылай траву осторожно. На конверте имя и обратный адрес ставь фальшивые.

Гарвер отмазался, придумал вполне себе правдоподобную легенду, так что нас с Ханке почти не задело [37].

Всегда твой, Билл

АЛЛЕНУ ГИНЗБЕРГУ

Штат Техас, Нью-Уэйверли 11 марта 1947г.

Дорогой Аллен! Спасибо, что написал.

Гарверу я больше не доверяю. Попросту не могу. Гаденыш посмел оскорбиться, когда я засомневался в его «честности» и не высылал денег, пока он сам не отправил мне лекарства на те десять баксов, что я заплатил ему в последний раз. (В ответ на письмо с деньгами Ханке написал, будто высылает мне настойку [38], а сам хрен что отправил.) По-моему, чувак совсем плох.

Я не болен, честно, не волнуйся обо мне. Спасибо за заботу, но помощь не нужна.

Вряд ли семена мака стерилизуют, иначе не стали бы их поставлять прямо в садоводческие магазины. Только не надо их килограммами закупать. Идиотство, натуральное идиотство — эти бюрократы из-за ганджи бесятся больше, чем из-за опия. В Техасе хранение плана — тяжкое преступление, и светит за него годика два. Вообще много, что с планом связанное, считается преступлением.

Достать семян конопли ты, конечно, не сможешь. Жаль. Говорю ведь, мои семена пустые. Мак растет, а ганджубас не показывается. Уверен, что вообще не покажется. Я все-таки зависну тут, чтобы расходы оправдать, поэтому пришли мне семян, пожалуйста.

С ответом не затягивай. У нас самое настоящее лето; кругом здоровенные скорпионы ползают, тарантулы, от клещей и комаров спасу нет. Только вчера я убил десять скорпионов. И потом — крысы, кошмар, наводнили весь дом. Огромные, сволочи, как опоссумы. Подстрелил одну, самую жирную — все смылись, одна эта застряла в дыре, задница не пролезла. Да, крыс тут немерено. Не завести ли хорька?

Всегда твой, Билл

АЛЛЕНУ ГИНЗБЕРГУ

Штат Техас, Нью-Уэйверли 8 августа 1947 г. [39]

Дорогой Аллен!

Рад получить весточку от тебя. О твоих бедах узнаю с печалью, но нисколько им не удивлен. Посылаю тебе десять долларов на первое время [40].

Пришло два пустяковых письма, я перенаправил их тебе в Денвер. Еще письмо принесли сегодня — с ним поступил так же. Один конверт я вскрыл, подумал, это от Норманна [41]. Оказалось, от Чарли. Кто такой? На фига оно мне? Норман, боюсь, не ответит, очко у парня играет. Ладно, пусть, трава-то растет, и то, что я собрал на пробу — вовсе не дурно. Может, получится обойтись без очкуна Норманна [42], переживу как-нибудь.

Приезжали родители, и, прикинь, все хорошо. Даже помогли мне, очень неслабо.

Твоя поэма мне очень понравилась [43].

Пиши обо всем новом. Боюсь одного: как бы не случилось с тобой беды.

Всегда твой, Билл

P.S. Купил весы. Конверт с твоим новым адресом потерял, так что буду писать на старый, пока не ответишь.

1948

АЛЛЕНУ ГИНЗБЕРГУ

Штат Техас, округ Уид [44]

День кочующего нужника [45] 20 февраля 1948 г.

Дорогой Эл!

Я пару недель как вернулся и чувствую себя наконец хорошо. Лечился в Лексингтоне. Две недели там провалялся, а потом еще три больной ходил. К черту все, друг мой, к черту [46]!

Подсчитай, пожалуйста, сколько тебе понадобится денег на то, чтобы упаковать морфий и прислать мне. Затраты на упаковку и, может даже, доплату за срочность запиши намой счет. Как узнаешь, сколько нужно денег, — пиши, я пришлю.

А пока я успешно провел парочку опытов с концентратами травки. Могу еще похимичить, если достанешь селекционных семян. Нужна кварта, по двадцать пять баксов за пинту. Как узнаешь, сколько можно взять и по какой цене — дай знать. И будь осторожен.

Еще: не внушают мне доверия эти ребята из школы Райха, слишком они прямые, чересчур натуральные. Вспомни Бенни Графа. Говорят, если мужик слишком правильный, то значит, он извращенец [47].

Ты передал мой подарочек на Рождество Ханке и Филу [48], нет? Вот бы назад его.

Ну, и раз уж я в такой дыре обретаюсь, придется жестко экономить. Завел двух хряков — буду помоями кормить, пусть жиреют. Скоро думаю цыплят разводить. Волков, правда, здесь до одури… пришли из дремучего леса к северу от Пайн-Вэлли.

От Гарвера прибыл подарочек. Надо же. Передай ему привет и всего-всего наилучшего. И еще кому-нибудь того же передай, кого встретишь. Не скупись на приветы — они же стоят совсем ничего.

Честный свинопас, Уилл Берроуз

P.S. Пришли свой адрес, я потерял его [49].

ДЖЕКУ КЕРУАКУ И АЛЛЕНУ ГИНЗБЕРГУ

Новый Орлеан 5 июня 1948 г.

Дорогие Джек и Аллен!

Рад наконец получить письмишко от вас обоих, а заодно узнать, что роман успешно закончен [50]. Я послал письмо на старый адрес — Двадцать седьмая улица. Его мне вернут, уверен [51].

Новостей в вашем письме, конечно, кот наплакал, хотелось бы больше: про Гарвера, Карлоса, Ханке, Фила, Хэла, Люсьена и про самих себя рассказали бы [52].

Свое имущество в Нью-Уэйверли я распродаю и перебираюсь в Новый Орлеан, где купил фермочку в долине Рио-Гранде. Думаю срубить там немало деньжат, когда придет пора собирать хлопок. Только найду компаньона.

В Техасе за вождение в пьяном виде и аморальное поведение отобрали права [53]. Фигово в Техасе, скажу я вам. Вот получу гражданство луизианское и возвращаться сюда буду лишь за тем, чтобы проведать, как мои вклады. Из Уэйверли уезжаю, в гости никого принять не смогу — дома пока нет, хотя я начал общаться с нужными людьми по этому поводу. Ну, и надо же где-то пристроить своих спиногрызов [54]. А куплю дом — тогда и в гости приезжайте.

На ферме остается кое-какой урожай. Через недельку, наверное, приеду собрать, хотя это опасно. Ну ладно, пишите да с ответом не затягивайте! Мой новый адрес: штат Луизиана, Новый Орлеан, 20, Трансконтинентал-драйв, 111.

Пробуду здесь, пожалуй, еще несколько неделек.

Всегда ваш, Билл

АЛЛЕНУ ГИНЗБЕРГУ

Штат Луизиана, Алжир, Вагнер-стрит, 509

14 октября 1948 г.

Дорогой Аллен!

По поводу расходов на посылку я написал твоему брату. Ответа так и не получил [55].

Фермерство мое процветает. Я вроде даже писал тебе, как мы с Келлсом [Элвинсом] скооперировались, купили на пару нужные инструменты и наняли управляющего. Через месяц подоспеет первый урожай. Если цены хотя бы на полгодика останутся прежними, мы прилично наваримся: выйдет по пятнадцать тонн баксов на брата.

Могу прислать травки — скажи куда. От привычки я не избавился, но ничего — вот скоплю деньжат с первого урожая и лягу подлечиться. Джоан передает тебе большой привет.

Всегда твой, Билл

Ханке, по-моему, с Даргином в жизни не рассчитается [56]. Мои же потакания его слабостям все только ухудшат, причем очень сильно: опять этот жулик будет ныть и пытаться меня надуть.

АЛЛЕНУ ГИНЗБЕРГУ

Штат Луизиана, Алжир, Вагнер-стрит, 509

9 ноября 1948 г.

Дорогой Аллен! Рад, что ты написал.

С деньгами порядок. При нынешней инфляции лучшего и пожелать нельзя. Где-то через недельку подоспеет первый урожай гороха. С него получим тысяч пять грязными. Дальше ждем салат-латук и морковку. К Рождеству буду купаться в деньгах. Но то, что по-настоящему принесет нам прибыль (хлопок и помидоры), поспеет только весной-летом. Еще хочу замутить дельце с нефтью, на ней подняться можно очень быстро.

Условия жизни тут паршивые. В округе интересных людей нет, а если и есть, я их не видел. Пытаюсь придумать способ, как избавиться от зависимости. Родилась мысля: в Новом Орлеане опиум достать слишком легко, надо смотаться в другой город, и пусть мне присылают дрянь по почте — с каждым разом все меньше и меньше.

Может, уеду в Центральную Америку или Южную, а то и вовсе в Африку. Или осяду в окрестностях Нью-Йорка…

Да, работу найти — хоть за какую плату — сейчас дело гиблое [57]. Везде нужны техники, интеллигенция не в фаворе. (Это я про тебя говорю, мне-то работу искать не приходится.)

Посылаю тебе энное количество травки. Передай, пожалуйста, немного (косяков на десять) Бранденбергу [58].

К весне хочу вырастить дури для собственных нужд, потом — на продажу. Мой девиз: делай деньги на всем. Под посадку ганджи ищу дешевую землицу поблизости.

Гилмор пусть не возмущается, он и сам хорош чеки подделывать. Неужто думает, будто полностью излечился? [59] Салливан и вполовину не так хорош, как его Гилмор хвалит. Салливан прославился — чем? Только тем, что внес свою лепту в копилку зубодробильных терминов [60]. Салливан, по-моему, из породы наивных дураков, убежденных, будто человека можно подвергнуть «полному анализу» и на выходе получится покладистый либерал.

Ты сам-то как, походы к психиатру возобновил? Попытай счастья у спецов Вашингтонской школы. Я сам думаю провозгласить рождение новой философии под названием «фактуализм». Все вокруг нами командуют, но это же бред и бессмыслица. На всех уровнях существует лишь факт, и чем больше кто-то что-то доказывает, спорит, морализирует, тем больше притупляется его чувство факта. Само собой, никаких постулатов прописывать я не стану. Болтовня с фактуализмом несовместима.

Джеку надо познакомиться и сдружиться с профессиональным писателем, с тем, кто знает, что к чему, и умеет редактировать; кто сумеет подсушить писанину Джека до размеров продавабельной вещи.

Рад, что у тебя с Люсьеном все складывается. Всем привет.

Всегда твой, Билл

АЛЛЕНУ ГИНЗБЕРГУ

Штат Луизиана, Алжир, Вагнер-стрит, 509

30 ноября 1948 г.

Дорогой Аллен!

Рад снова получить от тебя письмо. Через пару дней уезжаю в Рио-Гранде проверить, как там ферма, и, может, заскочу в Мехико. Во время поездки планирую избавиться от привычки: беру с собой пинту Б.У. и большой запас колесиков, дозы которых буду постепенно сокращать [61]. Вдобавок прихвачу ширева на двадцать раз вмазаться и много-много травы. Кстати, о птичках — обещанное вышлю тебе до отъезда.

По-моему, слово «преступление» ты употребляешь неверно. Давай разберемся: преступление есть действие, поставленное вне закона культурой определенного общества. Связи между преступлением и этикой не существует; в действиях СС нет ничего преступного — ложь и нарушение законов не связаны. По сути, понятие «постоянной работы» вмещает в себя лжи больше, чем «преступление», оно требует притворства. Сильнее всего необходимость прятать истинную свою личность — во время радиопередач, в рекламе и, конечно, на телевидении. С точки зрения этики гонять джанк по вене намного безопасней и безвредней для окружающих. (Сам знаешь, я и «журналистом» работал, и рекламщиком.) Со времен войны граница между законным и незаконным стерлась: то и дело нарушают закон бизнесмены. Хоть на нас посмотри: мы — фермеры, и наше дело целиком зависит от труда нелегалов из Мексики. Они лезут к нам в страну с нашей помощью и с нашего попустительства. Их «гражданские права и свободы» ущемляются постоянно; хлопок они часто собирают под дулом ружья (хозяева их так поторапливают, ведь чуть промедлишь со сбором — и пропал урожай). Тех, кто думает бежать, убивают. (Я сам видел, не раз.) Короче, в этическом смысле, мой статус добропорядочного гражданина нынче еще более шаток, чем когда я вмазывался джанком. Сейчас я тоже нарушаю закон, однако продажные власти спускают мне подобное с рук.

Всерьез подумываю бежать из Штатов. Куда-нибудь в Южную Америку или даже в Африку. Надо бы осмотреться, приглядеть местечко. Если что глянется, переберусь туда и семью заберу.

Покупаю участок под дом на болоте возле Нового Орлеана. У Джоан все хорошо, она передает тебе огромный привет. Вилли уже разговаривает [62].

Вики, похоже, совсем опустилась [63]. Бить людей ради того, чтобы просто их бить, а не добывать себе средства к существованию — последнее дело. Насилие во имя насилия отвратительно и указывает на мелочный, невыдержанный характер. Передавай привет Люсьену, Бранденбергу и всем остальным. Надо бы чиркнуть пару строк Джеку.

Всегда твой, Билл

P.S. Передай, пожалуйста, Бранденбергу немного травы.

ДЖЕКУ КЕРУАКУ

Штат Луизиана, Алжир, Вагнер-стрит, 509

30 ноября 1948 г.

Дорогой Джек!

Прости, что так долго не отвечал на твое письмо.

Аллен говорит, что близится момент, когда ты продашь наконец свой роман [64]. Молодец, сделаешь себе имя, и дальше пойдет легче. Так держать. Используй все связи, и рано или поздно издатель отыщется.

Я тут развел хозяйство, дожидаюсь урожая. Горох поспеет со дня на день (его у меня сто акров). Следом должны подоспеть салат-латук и морковка. Скоро собираюсь съездить в Рио-Гранде, по пути, может быть, зарулю в Мехико. Планирую держаться от Нового Орлеана как можно дальше — пока не скину с плеч бабуина. (В смысле, завяжу с наркотой.)

Назревает натуральная войнушка с соседями. Окопались неподалеку чурканы, ни дать ни взять термиты в гнезде. По ходу дела, осталось недолго, скоро стреляться начнем. Ну и ладно, я-то готов, ружбаек хватит, осаду как-нибудь выдержу. В стрельбе тренируюсь постоянно, иначе время занять просто нечем.

Приезжай, когда захочешь, места в доме всем хватит. Строю себе еще один домик на болоте. Будет у меня типа охотничья хижина.

Если весь урожай поспеет точно в срок, то к началу сбора хлопка я буду купаться в деньгах. Помешать мне может только […] власти обязательно постараются отхватить жирный кусок от моего пирога, от того, что мы, дети земли, взрастили. Порядки в Штатах остопротивели, и я в любой момент готов сорваться в Южную Америку или в Африку вместе с семьей. Туда, где без гемора, по-человечески можно жить на свои кровные. В Штатах постоянно приходится жопиться, и не важно, сколько ты зарабатываешь. И куда деньги уходят? Тают на глазах. Ничего достать невозможно, работать никто не хочет. Либералы! Профсоюзы! Все из-за них, я тебе говорю!

[Письмо не подписано; возможно, не закончено.]

АЛЛЕНУ ГИНЗБЕРГУ

Штат Луизиана, Алжир, Вагнер-стрит, 509

2 декабря 1948 г.

Дорогой Аллен!

Из твоего письма я так и не понял, куда посылать тебе почту. «Йорк-авеню» — адрес не совсем конкретный [65].

Ну так что, тебе план прислать? Все упаковано, только адреса не хватает.

Туговато с работой, да? Понимаю, кругом одни техники нужны. Частный бизнес — единственный выход. Через годик, если все пойдет путем, смогу взять тебя в долю. Заодно вложусь в недвижимость, если удастся денег скопить. Помню, мечтал заиметь в Нью-Йорке многоквартирную хату и сдавать комнаты. Вот бы осуществить эту задумку. А ты мне поможешь, подыщешь местечко.

К письму прилагаю статейку о рынке труда в Техасе, почитай на досуге. Такое впечатление, будто дешевый труд сохранился исключительно в Рио-Гранде (бакса по два за двенадцать часов эксплуатации). Если не использовать его, остается механизация. Но надо ой-ой-ой как вложиться: оборудование дорогое, зараза, и возни — будь здоров. Одна хлопкоуборочная машина стоит триста тонн. Если б фермеры в Рио-Гранде платили работникам по-человечески, то разорились бы. Профсоюз фермерских работников — мой кошмар. Благородным рыцарям, мечтающим отдать жизнь за правое дело, прямая дорога в техасские фермеры. Вот бы Джерри Рауха на такую работу [66].

Всегда твой, Билл

Не подумай, будто мы с Келлсом сидим тут под навесом из пальмовых листьев с ружбайками наготове да отстреливаем нерадивых рабов. Нет, большую часть работы за нас выполняют специальные маклеры. Вот смотри: нужно мне собрать томаты — плачу трудовому посреднику столько, сколько стоит собрать помидоры и отправить их посреднику, который помидоры у меня купит. (Бывает, конечно, что овощной маклер нанимает собственных сборщиков.) Трудовой маклер тогда ведет грузовик в Рио-Гранде, на границу, а там уже и нелегалы подоспели, вплавь и вброд пересекают пограничную реку. Набирает маклер работников и везет ко мне вкалывать. Кто-то из маклеров с нелегалами обращается круто, прочие — нет. Один рассказывал, как при нем «бригадир кокнул двоих нелегалов», но сам я чист, правда-правда.

1949

АЛЛЕНУ ГИНЗБЕРГУ

Штат Луизиана, Алжир, Вагнер-стрит, 509

10 января 1949 г.

Дорогой Аллен!

Всю прошлую неделю у нас провела миссис Хинкль [67], как та жена — «храня сурово свой гнев, как пламя очага, чтоб мужа встретить, как врага» [68] (Р. Берне, «Тэм О’Шантер»).

Нет, лично ее винить не в чем. Но что за мужик такой этот Хинкль?! Бросил женушку без денег, не посвятив в свои планы! Не окажись меня под рукой, бедной женщине пришлось бы вернуться в Сан-Франциско. Какая безответственность, уму непостижимо! Люди вроде Хинкля всегда перекладывают заботы со своей больной головы на чужую здоровую. Миссис Хинкль пусть остается, я не против, к тому же она добросовестна и за постой платила, пока деньги не кончились. Только, черт возьми, Хинкль обязан вернуться за ней! Немедленно. Нет ему прошения, ведь он знал, что Нил и Джек уезжают надолго.

Первый урожай гороха вымерз — за пять дней до жатвы. Эх, пять штук баксов пропало. То есть пропало-то триста баксов, уплаченных за семена и за труд, но прибыль составила бы целых пять тысяч! Клятые заморозки…

С латуком повезло больше: продали восемь акров по двести пятьдесят зелененьких за акр, итого получили две штуки, из которых мне досталась половина. Неплохо. Сейчас хотим задвинуть еще четыре акра; выйдет по полторы тысячи на брата. Если, конечно, дело выгорит. Потом загоним морковку — ее у нас тридцать акров. А дальше хлопок и помидоры; вот на них-то мы и поднимемся.

Сидеть и ждать устал до смерти. Были бы свободные деньги, открыл бы лавку питейную. Запущу-ка пробные шары на местный рынок джанка. Его здесь много и никто его не давит, поэтому деньги он приносит большие и быстрые. Только в Новом Орлеане так много нариков. Они сами дешевле джанка, потому и завязать с ним не могут. Наркотик искать не приходится — он за наркошей приходит сам. Стоит убрать одного толкача (а такое часто случается, подсадные утки — на каждом шагу), как на его месте возникают двое. Такая вот наркогидра.

Очень прошу, напиши поскорей. И это, ты план получил? Если да — ответь обязательно. Если нет — тоже! Посылку я отправил на адрес по Сто четырнадцатой улице [69].

Всегда твой, Билл

АЛЛЕНУ ГИНЗБЕРГУ

Штат Луизиана, Алжир, Вагнер-стрит, 509

16 января 1949 г.

Дорогой Аллен!

Я отправил тебе телеграмму и письмо на адрес по Йорк-авеню. Ответа нет (а ведь послания очень срочные), и я так понял, что ты по тому адресу не живешь. Поэтому пишу сейчас через твоего брата.

Что с путешествием Хинкля — Керуака — Кэсседи? Этот Хинкль, похоже, думает оставить жену насовсем. Повесить заботу о ней на меня. Образец наглости! Мы с ним ни разу не виделись, но у меня накопилось много ласковых слов. Все ему выскажу! Не предупредил, не извинился перед женой — уехал и как в воду канул.

Миссис Хинкль у меня живет две недели. За это время ее благоверный ни разу по собственной воле с ней не связался. Жена тратит силы, нервы и кучу денег, лишь бы узнать, как он там — за три манды от нее! Выехал ли из Нью-Йорка?! Она неделю назад послала ему десять баксов (последних) в помощь на «добраться до дому». Хинкль обещал сразу вернуться, да только ни самого Хинкля, ни слуху о нем.

Не мое дело, как уживаются Хинкли, однако теперь миссис Хинкль у меня на попечении. Супруг бросил ее абсолютно без денег (мне она платила не из мужнина кошелька). Ждет, наверное, что о бедной женщине станут заботиться, пока сам он не упарится блядовать в Нью-Йорке. Тут я перестаю быть третьим лишним. Миссис Хинкль гость, бесспорно, каких мало: платила за постой, а сейчас помогает в хозяйстве. Ее мужа это, впрочем, не извиняет. Пиздюк безответственный!

Увидишь его, так и передай. Не вздумай смягчать слов, понял? Пусть он немедленно приезжает и сам заботиться о семье. Она — его, не моя!

Между прочим, наша троица не в беде ли? Нил, новая машина — наводит на мысли [70]. Дай знать о себе и с письмом не затягивай!

Всегда твой, Билл

P.S. Ты план получил, нет [71]?

АЛЛЕНУ ГИНЗБЕРГУ

Штат Луизиана, Алжир, Вагнер-стрит, 509

30 января 1949 г.

Дорогой Аллен! Спасибо, что написал.

Нил, Джеки Луанна уехали два дня назад. Направляются во Фриско через Таксон. Там хотят выцыганить бабок у Харрингтона [72]. Эл с женой пока остаются здесь, в Новом Орлеане, на месячишко-другой. Эл завтра выходит на работу.

Не могу не сказать пару слов о наших странниках. Они затеяли поход совершенно бессмысленный, и как тут не вспомнить исход индейцев майя… Пересечь континент, просто чтобы проводить Джека до Фриско, где он пробудет дня три, а потом снова в Нью-Йорк… М-да, «цель» выбрана с явным расчетом показать бесцельность похода.

Душа отряда — Нил. Ведет компанию в никуда. Он — Лидер, он решителен, убежден и готов пожертвовать семьей, друзьями, даже машиной ради банального переезда из одного места в другое. Жена и ребенок пусть голодают, друзья для него — источник бабла на бензин. Главное — двигаться. Если же без метафор, то дело обстоит так: Нил берет тысячу баксов (которых хватило бы на первичный взнос за дом) и вносит их в залог за машину, оставив жену с сыном без гроша. Подбивает еще двоих (Луанну, Керуака) внести энную сумму, как личный вклад в дело, тогда как сам и палец о палец не ударит (жене и.то письмо не напишет). Недавно заявляется ко мне и оборзело просит денег на продолжение треклятого путешествия. Случилось, правда, мне к тому времени быть на мели. Впрочем, купайся я в бабках, и цента не дал бы. Из принципа.

Увидев, что пользы от меня — как с козла молока, Нил тут же ко мне охладел. Да и так ясно: в Большом Странствии от меня проку мало. Эл тоже подвел командира, придержав тридцать баксов, которые семья прислала ему переводом. Джек, напротив, написал домой, чтобы прислали двадцать пять баксов (лучше б он их спрятал и в Новом Орлеане остался), и вот у отряда появились бензин и масло, и путь продолжился дальше. Далеко ли? Не знаю. Ездят они слишком долго, лихачат, машина уже вся разболтанная, а на ремонт уйдет баксов сто. Нил скорей всего машину потеряет, когда не сможет больше выплачивать по ней кредит. Он и так должен за нее две тонны, только вряд ли тачка стоит теперь таких денег. Эх, останется Нил без машины да еще на штуку баксов попадет.

Если я правильно понимаю, Эл (с подстрекательства Нила) женился на Хелен из-за денег, необходимых для странствия. Деньги, правда, им не достались или достались, но в меньшем количестве. Вот они и решили бросить ставшую бесполезной Хелен в Таксоне. Ужас, люди так не поступают. Честная, добропорядочная, воспитанная евреечка вроде Хелен уж точно подобного обращения не заслужила. Если б мне пришлось выбирать, я бы вышвырнул из дома Нила: все время, что Хелен прожила у меня, она честнейшим образом, пока могла, платила за постой, а как деньги закончились, стала помогать по хозяйству, сидела с детьми и выполняла нехитрые поручения. Сейчас, похоже, обеспечивать ее возьмется Эл (оказалось, он типок неплохой). Хелен ему даже вроде как нравится. Хм, приятный сюрприз.

Джек Керуак в этот раз мне понравился больше. Куда разумней стал, уверенней в себе. За полгода он сильно изменился — в лучшую сторону. Я и не ожидал.

За предложение погостить у тебя в Нью-Йорке спасибо. В Райкерс-Айленд предлагают (или предлагали) наркозависимым остаться в больничке на месяц. Там не лечат, но и наркотиков не дают, чисто отсидка: заехал — и раньше, чем через месяц, не выйдешь. Я думал, ты про эту методу знаешь, Берт [73] и Фил Уайт (и еще многие) с ней уже познакомились. Я сам подумывал лечь туда, однако попытаюсь в последний раз избавиться от привычки сам. К тому же денег в дальние края перебираться пока нет. О шести месяцах в Лексингтоне и речи быть не может, частные клиники чересчур дорогие — в неделю требуют от ста баксов и больше.

Творится какое-то вопиющие беззаконие, по улицам разгуливают толпы совершенно диких людей и нападают на безобидных прохожих (это я про случай на Шестой авеню). Приходится пистолет с собой таскать. Хотя бить-убивать я никого не намерен… Даже хулиганов сопливых. Джоан передает тебе большой привет.

Всегда твой, Билл

P.S. Получил письмо от тебя с посылкой для наших странников. Но я уже написал: они уехали. Луанна и Керуак — жуткие слабаки, раз позволили увезти себя во Фриско. Прибыли туда без единого цента и поняли, что надо как-то и где-то раздобыть денег на обратный путь. Если не проявят больше твердости, Нил так и будет доить из них бабки. Ты знаешь, он за машину еще не до конца расплатился. Если хочешь, дай мне их адрес во Фриско, я все перешлю туда. Хотя лучше будет, если напишешь им сам. Твой план с Ханке я, мягко говоря, считаю неудачным [74]. Если сумеешь заставить его найти честную работу, это будет чудом и памятный день отметят на календаре. Однако фокус вот в чем: чем больше Ханке становится кому-то обязан, чем больше кто-то помогает ему, тем скорей он обкрадет благодетеля или воспользуется им как-то иначе. Я даже алгебраическую функцию вывел: делаешь ему (X) добро + вызываешь (Y) чувство вины и обиды = у тебя воруется все ценное. Думай сам.

АЛЛЕНУ ГИНЗБЕРГУ

Штат Луизиана, Алжир, Вагнер-стрит, 509

7 февраля 1949 г.

Дорогой Аллен! Спасибо за письмо.

Сдается мне, что касательно фермерства у тебя в голове одни штампы. Простым незнанием предмета такое невежество не объяснить.

Думаешь, один-единственный январский заморозок нас разорил? Между прочим, в этой географической зоне урожай собирают два, а то и три раза в год. Объясняю: основная надежда на заработок — хлопок — не ляжет в землю раньше марта. У меня во владении пятьдесят акров лучшей земли в долине, и каждый акр сейчас может уйти по четыреста баксов, да при этом цены на землю постоянно растут. Нет, дорогой Аллен, вовсе мы не разорились: заморозки сработали нам на руку, спасибо моему партнеру Келлсу. Как только температура упала, он, не дожидаясь предупреждения Гидрометцентра (оно, кстати, на полдня запоздало), собрал работников-нелегалов и с ними выехал прямиком в поле. Там накрыл (в смысле, запахал) двадцать пять акров томатных посадок (всего их у нас пятьдесят). Так мы спасли вторую половину посадки томатов. Они теперь стоят столько же, сколько изначальные пятьдесят стоили бы, если бы не заморозки. А может, и больше. Кроме Келлса спасти помидоры успели всего несколько фермеров. Свои пропавшие двадцать пять акров засеем хлопком: он стоит от двухсот до четырехсот баксов за акр. Тридцать акров моркови не пострадали. Мы, по ходу дела, Божьи помазанники — заимеем аж полторы сотни акров хлопка.

С Нилом я бы разобрался по-люсьеновски, однако, из уважения к твоей чувствительности, не стал разрешать дело столь грубо. Его компашка давно уехала, да и времени порезвиться им тут не хватило бы. Я же писал: Нил приехал сюда в надежде развести меня на бабки. Фиг ему, а без денег быстро он отсюда смотаться не смог. Ха, еще обвинял, будто я заманил его сюда, ложно посулив помощь. Попытался, конечно, воззвать к моей «щедрой, человечной натуре», раскрыть для меня самого мои «чары». Напрасно.

Эл с Хелен [Хинкль] переместились в квартирку на Эспланейд-авеню. Оба устроились на работу и, вроде, поживают неплохо. Может, останутся вместе насовсем.

Насчет Луанны ровным счетом ничего не знаю. Говорят, она собирается назад в Нью-Йорк, с Джеком. Как по мне, так она ни за что не бросит Нила и Фриско.

Сегодня от Джека и Нила пришла открытка; адрес на ней: Фриско, Либерти-стрит, 109.

Рад, что у Люсьена все хорошо. Передай ему от меня привет и всего наилучшего. Ханке, я так понимаю, клал на твой ультиматум? Погоди, то ли еще будет, когда его из клиники выпишут.

Прикинь, меня судят сразу по двум делам [75]. Но ты будь спок: хрен им, а не старина Билл. Надо будет — слиняю из Луизианы.

Всегда твой, Билл

P.S. Утешься тем, что Нил разводит не только «разочарованных жизнью лохов» или влюбленных особ женского пола. Ему кто угодно сойдет. Он сильно опустился по сравнению с нашей с ним последней встречи в Нью-Йорке. Совсем стыд потерял и не скрывает своих устремлений. По-моему, он вообще не представляет, каким его видят окружающие. Для него мы, наверное, все глупее глупого. Иначе не скажешь.

ДЖЕКУ КЕРУАКУ

Штат Луизиана, Алжир, Вагнер-стрит, 509

15 марта 1949 г.

Дорогой Джек!

Спасибо за письмо. Я долго не отвечал, потому что очень-очень занят, а точнее переезжаю. Присмотрел местечко во Французском квартале: купил два домика с патио. В одном буду жить, второй — задний — сдам. Задний дом я отремонтировал, придал, так сказать, товарный вид. Где-то через месяц впущу постояльцев или продам, а сам переберусь в передний.

Интересную историю ты рассказал о Ниле. Что в нем особенного? Ведь ничего же. Если Нил не признает ответственности за других, то он просто-напросто эгоист. Не имеет Нил никакого права требовать чего-либо от людей на условиях, им самим выдуманных.

По-моему, Нил не понимает смысла «ответственности». Ему чудится, будто остальные связаны неким мистическим долгом помогать ему. Тот же бред исповедуют прочие закоренелые мошенники: сами не признают никакой ответственности ни перед кем («мы никому не обязаны», по Ханке), а от нас требуют всесторонней поддержки. Типа это наш моральный долг. Однако же «обязательство», как термин, подразумевает определенную форму человеческих отношений. Иначе оно теряет смысл — требуется добровольное выражение спонтанного чувства. Между «обязательством» и подобным чувством конфликта быть не должно. Принцип морального долга таков: делать надо то, что делать хочется. К тому же ведет психоанализ, хотя многие, кто практикует его, стараются избегать этого финального, неизбежного шага. Сделав его, люди начнут поступать так, как на самом деле хотят. В противном случае мы — человеческий вид — исчезнем, утухнем. В иное я просто не верю.

Как Ханке? Привет ему. Послание от Аллена, которое ты вложил в свой конверт, довольно странное. Честное слово, я сомневаюсь, здоров ли Аллен головой. Что там Нил? [76] Хинкль с женой наконец перебрались во Фриско.

У меня назревают проблемы с жильцами. В заднем домике у себя я поселил парочку настоящих козлов. Однако поразительно — и возмутительно — не это, а то, что я не могу выселить их, не перестав сдавать жилье в принципе. Говорю же, мы погрязли в болоте социалистической бюрократии.

Ладно, пиши, не забывай.

Всегда твой, Билл

АЛЛЕНУ ГИНЗБЕРГУ

Штат Луизиана, Алжир, Вагнер-стрит, 509

18 марта 1949 г.

Дорогой Аллен!

Я готовлюсь к переезду. Прикупил во Французском квартале участок с двумя домиками и патио. В переднем доме буду жить, а задний уже сдал двум придуркам. Поздравь меня: я теперь душой и телом домовладелец. Все бы хорошо, если б не сраные нормативы арендной платы… Моя собственность, что хочу, то и делаю. Социалисты душат Америку! Они бессовестно распахнули дверь в закрома государства, и красные шавки готовы скоммуниздить запасы Америки. Мои постояльцы разжирели и обнаглели, но погодите — придет тридцать первое марта, наступит ДОДНАП (День окончания действия нормативов по арендной плате), и я встану у их двери с секундомером, мол, платите больше или выметывайтесь!

Я этот домишко вылизал, покрасил, приготовил, будто старую шлюху, которую намереваюсь выдать за молодую и сексапильную. Рассчитываю срубить на нем тысяч девять.

Фермочка моя ничего, плодородит. Скоро поспеет тридцать акров морковки, за них думаю срубить две штуки как минимум. Потом на время отойду отдел и стану ждать, когда созреет настоящий денежный урожай — хлопок и томаты. (Только что звонили из Макаллена [77] — мне причитается пять сотен баксов. И то ладно. Моркови не везет: многим фермерам пришлось запахать посевы.)

Аллен, сделай одолжение — найди и прочти книгу Коржибски «Наука и здравомыслие» [78]. Каждый юноша, прежде чем поступить в колледж или еще куда, должен усвоить основные принципы общей семантики. Представь: доктор говорит, будто «твой мистический опыт — всего лишь галлюцинация» [79]. Ты автоматически начинаешь полагать, будто он сказал тебе нечто эдакое. Но задумайся: объяснил ли доктор суть этой галлюцинации? Нет! Он того сам не знает. И никто не знает. Твой доктор всего-навсего исторг вербальный шлак.

Если вкратце, то я сам сомневался (и по сей день сомневаюсь), в чем природа твоего мистического опыта, потому как характер его мне не ясен. Я с подозрением отношусь ко всяким там «силам Вселенной». Естественно, они существуют, однако познать их мы можем исключительно на конкретных примерах и через определенные операции. Взять, ради интереса, время… Телепатия независима от времени так же, как и от пространства. (Время и пространство, само собой, неразделимы.) Таким образом, всем и каждому доступна любая мысль, какую кто-либо когда-либо подумал или еще только подумает… Прошлое и будущее, получается, понятия чисто условные.

Нуда ладно, что там Герберт [Ханке] поделывает, кроме того, что объедает тебя? Если он и зарабатывает бабки, то будь уверен: ты их увидишь в последнюю очередь.

Малыш Джек — это, в смысле, Малыш Джек Мелоди [80]? Да, помню его. Несгибаемый тип. Кстати, как Вики [Рассел]? Все не завяжет? Я тоже. Думал отправиться в санаторий деньков на десять, расплатиться деньгами с морковки. Обломалась затея. В конце концов запасусь колесиками и Б.У., сяду на поезд куда-нибудь в захолустье. Отсижусь в далеком местечке, пока не слезу с наркотиков. Толкачи недавно выбросили на рынок типа лекарство; говорят, помогает при снижении доз. У меня зависимость не такая уж сильная… если лактоза эту зависимость не формирует. Может быть, вернусь в бизнес, хотя напрямую толкать товар не стану [81]. Бог видит, мне деньги нужны. А кроме наркотиков, еще надо бросить привычку покупать пистолеты.

Завтра вышлю тебе травы.

Дальше — про нас с Джоан. Безумие какое-то, я никогда в жизни не притворялся, будто мне нравятся только женщины. О какой лжи ты говоришь? [82] Я ни разу не обещал никому ничего подобного! Как мог я обещать то, чего дать не в состоянии? Я не отвечаю за сексуальные чувства Джоан, да и не отвечал никогда — с какой стати? И никуда мы с ней не влипли, хотя, если по правде, между нами есть и были с самого начала такие терки, от которых никак не избавиться.

Рад слышать, что у Джека возможен успех [83]. Герберт, кстати, написал отличную картину вселенной, сумел отразить собственную позицию — типа частица движется в пространстве, соударяясь с другими частицами. Люсьен поражает талантами, ему бы в цирке с животными выступать. Где он набрался такого? Он реально умеет разговаривать с лошадьми?

Всегда твой, Билл

P.S. Как обстоят дела с травкой в Нью-Йорке? У нас хороший планчик можно приобрести по тридцать баксов за фунт. Сможешь быстренько провернуть аферу? Мы бы с тобой недурно поднялись.

АЛЛЕНУ ГИНЗБЕРГУ

Штат Луизиана, Алжир, Вагнер-стрит, 509

16 апреля 1949 г.

Дорогой Аллен!

Я попал. Эти педрилы шьют мне хранение наркоты и хотят упечь в тюрьму штата в городишке Ангола, одну из самых страшных на Юге.

Копы перерыли дом и отыскали нашу с тобой переписку (письма, в которых упоминается ганджа). Письма достались федералам, и те меня кололи бог знает сколько. В конце концов, правда, доперли, что крупными партиями тут и не пахнет. Единственное — могут накапать нью-йоркской полиции, пробить тебя по адресам с конвертов. Но ты не тревожься: волей случая федералы не нашли твой нынешний адрес с последнего письма и о твоем толкачестве не подозревают. Однако держи руки чистыми. И помни: в любой момент может зайти Граф, если делать ему больше будет нечего. Кстати, объясни ситуацию Малышу Джеку [Мелоди], если он надумает оставаться в городе, — я не желаю ни за чью беду отвечать.

Сам я в жопе. Впрочем, мой адвокат требует остановить производство дела: копы — вот идиоты! — вломились ко мне в дом без ордера на обыск, и федералы теперь не хотят за меня браться. Пока есть способ отмазаться, свою судьбу присяжным я вверять не намерен. Если меня признают виновным, то сяду лет на пять, а тюряга в Анголе — это тебе не загородный клуб.

Но пока дело не закрыто, придется осторожничать. Один косяк, один чек — и все, засадят меня на семь лет как рецидивиста. (В этом штате прямо-таки накопительная система

сроков за наркотические преступления.) Опять дружу с зеленым змием — вроде бы отвык от ганджи, пока сидел в окружной тюрьме. (Врагу такого не пожелаешь — только агенту из отдела по борьбе с наркотиками.) Прилег еще на недельку в санаторий и теперь как новенький [84].

На ближайшее время планов стараюсь не строить, но здесь вряд ли задержусь — меня в покое не оставят. Копы имеют право всегда и по любому поводу допрашивать всякого, у кого есть приводы за наркотики. Тип, который проходил по делу вместе со мной, снова попался, и на него повесили еще больше обвинений. Меня могут обыскать и упрятать на трое суток в окружную тюрягу уже за то, что стою на углу. И не только меня — всех, кто окажется рядом.

А все знаешь, почему? Потому что ехал сраный коп в патрульной машине по улице и увидел, кто сидит со мной в тачке. Типчика легавый узнал, да только его отпустили без предъяв, и тот спокойно гуляет себе на свободе [85].

Передай Джеку мои поздравления. Я бы сам написал, если б мог.

Ответь мне поскорей. Всем-всем-всем — держите руки чистыми!

Всегда твой, Билл

ДЖЕКУ КЕРУАКУ

[Штат Техас, Фарр] [86]

27 мая 1949 г.

Дорогой Джек!

Получил письмо от тебя, очень рад.

Я тебе, как профессиональный фермер, скажу пару умных вещей о покупке земли [87]. Задачу надо ставить ясно с самого начала: ты ищешь (1) землю под дом? или (2) под бизнес? Если выбираешь вариант номер раз, то хорошую землю брать незачем. Если вариант номер два, то имей в виду: цены на труд, инструменты и всякое такое прочее постоянно поднимаются, а на продукты — падают и падают непредсказуемо. Закон спроса и предложения больше не действует; редкость товара цены не повышает. В будущем фиг я чего посажу из того, на что нет гарантированной государством цены. Деньги здесь можно заработать, только если пашешь на лучшей в мире земле и рабам своим платишь по пятнадцать центов за час труда. Но даже так в Рио-Гранде много кто разоряется, за последние два года куча фермеров бросили дело. Поэтому к бизнесу приступай и веди его осторожно. Хорошая земля стоит дорого.

Насчет скотоводства сказать ничего не могу, разве лишь это: скотину разводить под силу богатым и очень-очень богатым. Если планируешь начать с нуля и обзавестись в конце концов полноценным стадом, то ты играешь с судьбой в лотерею.

Хочется побольше (а лучше вообще все) узнать об «L’affaire Ginsberg» [88] и обо всех наших в Нью-Йорке или где они еще обретаются [89].

Мои-то дела постоянно в движении. Пробуду здесь (живу на съемной хате), пока не соберем хлопок (сбор начнется где-то первого сентября) и пока не получу денежки. Дальше — quien sabe [90]? Поеду по Мексике, через Центральную Америку, посмотрю на майянские руины. Может, на некоторое время зависну там, поживу задешево. А может, в Нью-Йорк вернусь или в Анголу отправлюсь. (В сентябре снова в суд.)

Очень тебя прошу, не затягивай с ответом. Скукота жуткая, и у меня даже тачки нет — арестовала ее налоговая в Новом Орлеане, и все тут. Сволочи, хотят конфисковать. Но мой адвокат, надеюсь, спасет машинку из их грязных, липких лап. Пока же я заперт и обездвижен в знойной долине смертной тоски.

Всегда твой, Билл

ДЖЕКУ КЕРУАКУ

Штат Техас, Фарр, 1-я магистраль

24 июня 1949 г.

Дорогой Джек!

Спасибо за письмо. Чего там Эл вещает о гневе Божьем? [91] Ему крышу сорвало? Пусть успокоится. Гнев Господень если на кого и пал, так это на нас: нагрянул пограничный контроль и увел все рабочие руки, да еще понабежали чиновники из министерства сельского хозяйства — учат, что, где и когда сажать. Просто мы, фермеры, называем вещи своими именами: если придурки-чиновники думают, будто мы станем сидеть сложа руки и тупо позволим гневу Господнему порушить наши дела, то хрен им, мы не либералы!

Будь я на месте Эла, я бы так и сказал: «Ага, вперед, обвиняйте меня, если есть в чем». Задрочат же парня. Представь, что над тобой трясутся старые соплежуи типа Луиса Гинзберга и Ван Дорена [92]. И вообще, непонятно, чего Ван Дорен высовывается? Сопливый либеральный лох. (Кстати, ты заметил, как эти жмуры-либералы начинают кусаться, когда им что-то не удается? Собаки паршивые. Мстительные и подлые крохоборы.) Из затеи с медцентром тоже ничего не выйдет, я думаю. Толку-то от неофрейдистов [93]… Я бы их не то что до мозгов своих не допустил — царапину бы не доверил осматривать.

Прочел «Биопатию рака» [94] Вильгельма Райха. Говорю тебе, Джек, из всей породы аналитиков Райх — точно в теме. Я по инструкции в его книге смастерил себе оргоновый аккумулятор, и знаешь что? Фигулина работает! Ни хера он не псих этот Райх. Он гений. Гений, мать его так!

Хлопок должен уродиться на славу. Числа первого июля начнем собирать. Мы бы наварились на пятнадцать кусков, да только говнососы-чиновники сдерут с нас шесть кусков, типа на нужды сельского хозяйства. Ага, надо же им на что-то кормить своих бюрократов…

Тачку так и не вернули. Адвокат давит на какую-то оговорку в законе об изъятии, судья назначил дату предварительного слушания и проч., и проч. Ублюдофные фукины дети [95]. Нарушают же конституцию! Будь у меня бабло, я бы обратился в Верховный суд. Подонки, порвали бы сразу конституцию в клочья. Безобразие на официальном уровне. Для Эла они, может, и гнев Божий, но по мне, так они кучка бюрократов, получающих незаслуженно уйму бабок. Раковая опухоль на теле страны, более не принадлежащей своим гражданам.

Впрочем, ладно, увидимся — либо в Нью-Йорке, либо здесь. Приезжай, когда хочешь, места в доме полно. Напиши мне скорее. И что там с твоей книгой?

Всегда твой, Билл

ДЖЕКУ КЕРУАКУ

Штат Техас, Фарр, 1-я магистраль, Келлсу Элвинсу

26 сентября 1949 г.

Дорогой Джек!

Рассказ о поведении Нила, признаюсь, шокирует. Чувак полностью соответствует идеальной модели абсолютной импульсивности [96].

Я только что вернулся из Мексики, где готовил к переезду снятый дом; хочу перебраться туда с семьей [97]. Мексика — страна дешевая. В Мехико можно жить на два доллара в день да еще спиртным заливаться; в любом другом городе — вообще на один бакс, прикинь. Публичные дома и рестораны — просто сказка! Тут огромная колония иностранцев. Хочешь — вот тебе бои петушиные, хочешь — коррида, в любом мыслимом виде. Обязательно приезжай. Дом у меня большой, и тебя поселю, и Нила. Он тоже пусть подгребает, если подкован. Мне бы только деньги поэкономней расходовать. В Мексике полно соблазнов, а я пить завязал.

Не пойму, чего Аллен присосался к либералам? Он вообще с головой дружит, нет? А как там Ханке, Гарвер и остальные? Что Люсьен?

Джек, я попрошу тебя об одном одолжении. Знаешь ведь, Райх придумал фигулину, аккумулятором обозвал. Выясни, пожалуйста — у Эла или еще у кого, — что она собой представляет? Особенно мне интересна форма, есть у прибора окошко или нет? И как внутрь забираться?

С ответом не затягивай. Если уеду в Мексику — твое письмо мне туда переправят. Аккуратней с тем, что пишешь, конверт могут вскрыть. Не вздумай писать о траве или джанке, усек?

Всегда твой, Билл

P.S. Что нынче с жильем в Нью-Йорке?

АЛЛЕНУ ГИНЗБЕРГУ

[Мехико]

13 октября 1949 г.

Дорогой Аллен!

Рад получить письмо от тебя и узнать, что с головой у тебя все в порядке.

В Нью-Йорк я бы приехал, но пока об этом и речи быть не может. С чего Джек вообще взял, будто мои хождения по судам в Новом Орлеане закончились? Ничего подобного, на двадцать седьмое число сего месяца назначено слушание, и скорее всего, закончится не в мою пользу.

С хлопком вышло недурно, однако расходы на сбор урожая и технику почти съели доход. Месяца через два подоспеют осенние овощи.

Мехико — сказочный город, цены тут — треть от штатовских. Жить бы здесь не тужить, да и смогу ли обитать еще где, не представляю… Раньше двадцать седьмого октября решение принять не получится.

Жизнь писателя, если наладить ее, без сомнений, идеальна. Жду не дождусь прочесть роман Джека. Вот бы его самого выдернуть из Нью-Йорка, если позже удастся сюда возвратиться. Уверен, Джека ждет успех во всех смыслах этого слова. Только пусть приготовится: скоро ему иметь дело с подоходным налогом (в Мексике — три процента).

Джоан поразительно легко пережила отказ от лекарства и чувствует себя лучше, чем прежде [98]. Я же плотно сижу на спиртяге. Достать могу все, что угодно, — просто не хочется, тем более надо бы экономить бабосы.

Гилмор по-прежнему в Нью-Йорке — недавно узнал о нем. Жаль Ханке и компанию, как-то плохо с ним вышло [99]. Кстати, ты получил мое предупреждение? Ну, я просил быть осторожней, сразу, как меня самого запалили. Я прокололся на том, что имел глупость хранить письма в доме, и бумаги достались властям. Ладно, приморгались, умнее будем.

Обратного адреса не даю, твое письмо может меня по нему не застать. Какое-то время писать тебе не смогу, а пока — привет всем-всем-всем.

Всегда твой, Билл

ДЖЕКУ КЕРУАКУ

[Мехико]

2 ноября 1949 г.

Дорогой Джек!

Спасибо за письмо. Эл уже написал мне, и я рад, что крышей он не поехал.

Дело мое в Новом Орлеане так безнадежно, что я решил в суд не являться. Отсижусь тут, в Мексике, пока его лет через пять не закроют — за истечением срока давности. Фермерствовать можно и здесь, а еще бар открыть — американский, да на границе. (С мексиканской стороны, конечно же. Американской стороны я no sabe [100].)

Здорово, что ты добился успеха, честно. Тусуешься теперь с мате-е-ерыми пейсателями […] Каков, кстати, из себя Видал?

Буду безмерно рад тебя видеть. Приезжай, не прогадаешь. Мексика — волшебная страна, где много всего и продается оно задешево. Редкое место, живи не хочу.»

Ты меня премного обяжешь, если выяснишь, где в Мехико получится достать те аккумуляторы. Никак не найду их. Ладно, всем привет, пишите письма — на адрес Келлса, в Техас, город Фарр.

Всегда твой, Билл

АЛЛЕНУ ГИНЗБЕРГУ

[Мехико]

24 декабря 1949 г.

Дорогой Аллен!

Сейчас буду ругаться. Чего ты мне Штаты хвалишь? В Америке все хуже некуда. Вы полным ходом несетесь к социализму, и будет у вас полицейское государство наподобие Англии. Или вообще как у русских. Я вовремя смылся и от души себя поздравляю: какая бы весть ни пришла из Америки, она еще больше укрепляет меня в моей правоте. В Мексике люди хотя бы не исповедуют дебильный культ «благосостояния», и чем дольше я тут нахожусь, тем больше эта страна мне по нраву. Я наконец-то расслабился, никто не лезет в мое дело и не пытается указывать, как вести его правильно. На улице ко мне не пристанет борзый коп. Борзые копы — только у вас, раздуваются пузырем от власти, на словах данной истеричными придурками из правоохранительных органов. В Мексике легавый — что трамвайный кондуктор: знает свое место и с него не сходит.

Насчет лидера профсоюза — надеюсь, ты пошутил? Знаешь, о лидерах профсоюзов я приблизительно того же мнения, что и Уэстбрук Пеглер, а свою точку зрения он выражает умело и живо. Пеглер, по-моему, единственный обозреватель, в чьих словах сохраняется зерно истины [101].

Кстати, то, что официальная медицина и психиатры там разные противятся открытиям доктора Райха — это, мягко говоря, не очень весомый довод. Если я снова прибегну к услугам психотерапевта, то ни часа своего времени, ни доллара из своих денег не потрачу на иного специалиста, кроме вегетотерапевта или схожего практика. «Слушай, маленький человек» [102] я не читал. Политические теории Райха и его полемики утомляют. Интересны мне только практические открытия Райха, особенно применение аккумулятора для лечения рака. «Биопатия рака», к слову, неизмеримо ценна. Я сам поэкспериментировал и убедился: многие выводы Райха верны.

Думаю купить ранчо или наладить какой-никакой бизнес. Не важно, просто хочу остаться в Мексике. В Техасе фермы поживают неплохо, но там проблемы с рабочими руками. Келлс и я хотим прикупить землицу здесь — поимеем выгоды двух национальных экономик. Надо будет еще оформить гражданство, иначе бизнесом не заняться.

Джек написал, будто сможет приехать сюда в феврале. Надеюсь, не брешет.

Я нашел общину хиппи. Она почти такая же, как и в Штатах. Встретил старого знакомого — знавал его, пока жил на Сто третьей, недалеко от Бродвея. Мне сразу подумалось: как Гарвер? Эх, ему бы сюда. Он прижился бы. Жалко, пальто мексиканцы носят нечасто [103]. Сейчас, например, почти лето, а весна начинается в середине января.

Как насчет тебя самого? Приезжай и ты ко мне в Мехико! Избавишься наконец от заразы социализма, подлечишь голову. Поверь, дружок, социализм и коммунизм — это синонимы, оба они — воплощенное зло. И государство всеобщего благосостояния — на самом деле троянский конь.

Всегда твой и только твой, Билл

1950

ДЖЕКУ КЕРУАКУ

[Мехико]

1 января 1950 г.

Дорогой Джек!

Каждый раз, получая новости из Америки, я все больше радуюсь, что слинял в Мексику. Законы о ниггерах, значит, да? Вот и расплата. А мы тут легавым пятки не лижем [104]. Застрелишь кого — тебе самое большее дадут восемь лет. Коп здесь приравнен к трамвайному кондуктору.

Надеюсь, ты точно приедешь в феврале. Тебе понравится, обещаю. Сейчас в Мексике настоящее лето. Я набрел на коммуну хиппи — живут себе и не парятся. Никто их не трогает. Вряд ли я когда-то вернусь в Соединенные Штаты. Говорят, вы полным ходом несетесь к социализму, и значит, не миновать гражданам вмешательства в частную жизнь. Ей-ей, задрочат бедняг. Что стало с нашим фронтирским наследием? Где принцип «живи и дай жить другим»? Покоритель Дикого Запада измельчал, усох до разрмеров бюрократишки-либерала, всюду сующего свой нос. Аллен пропал: либералы вывернули ему мозги, и теперь наш друг собирается стать лидером профсоюза, прикинь! Я-то высказал ему свое мнение о профсоюзах и либералах. Может, стоило выражаться помягче, но я человек прямой, как всем известно [105]. Аллен связался с раковой опухолью, которая задушит всякую свободу в Штатах. Заметил, как либеральная пресса рьяно поддерживает каждое нововведение, позволяющее вмешиваться в частную жизнь? (Типа законы о запрете на оружие, против секса, против драк.) Само слово «либерализм» становится синонимом тирании, самой ужасной и отвратительной — тирании сопливых краснобаев и бюрократов, социальных работников, мозгоправов и чиновников. Мир «1984-го» не за горами, меньше тридцати лет осталось.

Планы пока не оформились. Если бар открывать — то на границе, и значит, двигаю туда. Как бы там ни было, я еще в Мехико. Потом отправлюсь в тур по Мексике, присмотрюсь к разным местам, хочу решить, где осяду. Мехико — замечательный город, однако попробовать надо все. До сих пор ничего плохого не повстречал. Если конкретно говорить, то смотри: напился — падай прямо на тротуар, спи, копы не потревожат. Носи оружие — всегда и везде, это дозволено. Зашли как-то копы в бар, надрались и айда палить по завсегдатаям. Так их замочили местные отморозки. На лапу можно дать любому чиновнику; детей мексиканцы просто обожают — если при тебе бэбик, в комнате не откажут; подоходный налог на уровне плинтуса; лечение в клиниках бессовестно дешевое, потому что врачи конкурируют и цены периодически режут. Сифак лечится за два бакса сорок центов, или покупаешь пенициллин и вмазываешься самостоятельно — не возбраняется, иглы и шприцы продаются на каждом шагу. Вот тебе всего несколько примеров того, как здесь свободно дышится.

Как твоя книга [106]? Обязосом пришли мне авторский экземпляр. Передавай всем привет. Жду тебя в гости в следующем месяце.

Всегда твой, Билл

Пиши на адрес Келлса Элвинса в Техас, город Фарр.

ДЖЕКУ КЕРУАКУ

[Мехико]

22 января 1950 г.

Дорогой Джек!

Спасибо за письмо. До тебя мои послания, наверное, уже добрались?

Если хочешь достойно жить на деньги, что заработал, лучше Мексики места не сыскать. Одиночка живет здесь шикарно, плюс заливается любым алкоголем, который может позволить себе на сто долларов в месяц. На эту сотню даже Б. Гарвер с его-то запросами не жужжал бы. В Мексике удовольствие от жизни получаешь по полной программе, никто кайф не обломит. Признайся, в Нью-Йорке тебе явно недостает живой беседы со мной.

Когда пришлешь авторский своего романа? Я тут собираюсь в местный колледж по льготной программе для дембельнутых [107]. Ах, эта сладкая халява!

Джек, Джек! Поверь старине Биллу: дешевых билетов на корабли не бывает! Не дай развести себя как лоха и втянуть в опасную бодягу. Дешевые билеты на пароход — это подстава. Путешествие морем — самое дорогое из удовольствий.

Соседи нам попались зажиточные, респектабельные, не лезут в наши дела, и мы не суемся к ним. Кайфово. Любопытство не в чести, окружающие забивают на тебя, даже домохозяйке плевать, чем ты занимаешься. Вилли и Жюли вовсю играют с соседскими ребятишками — эти воспитаны хорошо, на европейский манер. В трущобы местные я не вселюсь никогда, ты что! Они сродни азиатским: те же грязь и нищета; тротуаров нет, люди срут прямо на улице и в дерьме же дрыхнут, мухи ползают по ним, как по говну. Торговцы (почти все — прокаженные) сидят на углах, разводят костры и куховарят; хрючило то еще, но его покупают.

Так когда тебя ждать? Чего тянуть вообще? Айда, приезжай прямо сейчас! Что тебя в Нью-Йорке держит?

Еще новости есть? Сколько лет схлопотал Герберт [Ханке]?

Я почти гражданин Мексики. Осталось уладить парочку формальностей.

Кстати, вот тебе забавная цитата из воскресного приложения одной газетенки, об отвратительном состоянии парка Аламеда (местный аналог Центрального парка в Нью-Йорке): «На газонах лежат, развалившись; злобные люди, пьют текилу и курят марихуану. Они выкрикивают ругательства в адрес проходящих мимо стражей порядка». В Нью-Йорке такого не встретишь, согласен?

Хочу купить себе ранчеро [108]. Может, на пару с Келлсом Элвинсом, моим техасским партнером и совладельцем бизнеса. Нужно местечко за городом, где получится спокойно охотиться и рыбачить. Надо, правда, держаться ближе к городу или к соседним ранчо (они объединяются в целях безопасности) — почти везде валандаются шайки бандитов, человек по тридцать-сорок. Позже планирую купить ранчо и дом в Мехико.

Хотелось бы прочесть новую книгу Селина [109]. Говорят, он очень достоверно описывает жизнь в Дании. Особенно в пассаже, где боится, будто легавые, завидев людей, спорящих из-за денег, умотают со станции. Ну, пиши.

Всегда твой, Билл

ДЖЕКУ КЕРУАКУ

[Мехико]

10 марта 1950 г.

Дорогой Джек!

Получил наконец твою книгу. Мне очень понравилось, вышло намного лучше, чем я ожидал. Гениальный ход назвать Гарвера «невзрачной личностью», а Дэйва лишить руки [110]. В Дэйве действительно было что-то от калеки.

Как соберешься ко мне — сразу напиши, потому что я могу дней на десять уехать в Масатлан. Мой адрес: Мехико, Лерма, 26. Только живу я на Реформа 210, дом 8 (Paseo de [la] Reforma, вот как). Или отправь письмо Бернабе Хурадо [111], он живет в Мехико на Мадеро, 17. Это мой адвокат.

Я почти уже гражданин Мексики. Наконец-то! Избавился от США и живу в прекрасной свободной стране! У меня есть лицензия на ношение оружия — с пистолетом мне никто не страшен. Впрочем, на меня здесь тоже всем чхать. В Мехико в баре нет быков-вышибал. С тех пор, как я сюда переехал, ни с кем не поссорился, не поругался. И чего я раньше в Мексику не слинял?

Собственность в Техасе продаю и покупаю дом в Мехико. За шесть косых можно приобрести кирпичный дом с четырьмя спальнями, в центре города. А за восемь — настоящий дворец.

Я начал писать роман о джанке [112]. Вместе, пожалуй, состряпаем нечто стоящее. Я знаю, в Мексике тебе понравится, здесь можно оттянуться, и недорого. Жду ответа, пиши.

Всегда твой, Билл

АЛЛЕНУ ГИНЗБЕРГУ

Штат Техас, Фарр, 1-я магистраль, Келлсу Элвинсу

1 мая 1950 г.

Дорогой Аллен!

Я прочел два твоих последних письма и, по долгу дружбы, обязан кое-что высказать.

Ты верно подумал, в Техасе есть движуха. Сам вижу. Всего нескольких техасских и мексиканских богатеев «обработали» нужных людей в. парламенте и теперь жиреют еще больше. Но в выгоде только они.

Перечисляю факты: (1) в Мексике работники-мексиканцы за полевые работы получают по два песо (двадцать пять центов) вдень. (2) Они пехом преодолевают сотни миль по суше, затем вплавь перебираются через пограничную реку, потому что в Техасе можно заработать от трех до семи американских долларов. (3) Нелегалов обманывать стали реже. Обращаются с ними намного лучше: фермеры обеспечивают им бесплатное жилье и медицинское обслуживание для всей семьи и берут на себя юридические издержки. Я сам лично отвозил мексиканских детишек к врачу, выплачивал из своего кармана залог за работников и заботился о семьях тех работников, которых государство всеобщего благосостояния депортировало.

Говоришь, государство всеобщего благосостояния всем выплачивает прожиточный минимум? Нуда, только фермеры — не государство. Если разорятся — новых денег не напечатают. Только нанимая работников за определенную плату, можно сделать деньги. Если денег нет, то ни за какую плату работников не наймешь.

Потом землю у фермера отнимает банк. А какой в Рио-Гранде банк? «Бенсон бразерс». Это — новый вид развода. У них ни энергии, ни ума. Они сидят и спокойно ждут, пока вся долина Рио-Гранде не окажется у них в руках. Пройдет несколько лет, и банк свое захапает. Из всех, кто в Америке получает выгоду от труда нелегалов, банки жиреют больше остальных.

Что твое государство всеобщего благосостояния делает для нелегалов? Пограничники их отлавливают, а тех мексиканцев, которых не успели «обработать», посылают в окружную тюрьму. Оттуда их депортируют назад в Мексику, где им разрешается вкалывать за два песо в день и умирать с голоду. Семьи таких работников никак не обеспечиваются. (На всякий случай поясню: приезжая в Штаты, нелегал обычно привозит с собой всю семью.) Когда же дело доходит до разборок с низшим сословием, государство всеобщего благосостояния использовать оружие не стесняется.

Кто выживет в подобных условиях? Жирный богач. Мелкие фермы загибаются только так.

Довольны американской политикой крупные мексиканские землевладельцы — им-то на руку, если:рабочая сила не утекает из Мексики.

Вы, либералы — наивные дурачки, не просекаете истинной сути того, как гнобят нелегалов. Коммунист или фашист сделает хитрый ход под ковром, и либерал ни фига не заметит.

Вы не знаете правды и метафизически неустойчивы. Каждая система этики имеет две базы: (1) аристократический кодекс и (2) религию. Либералы и то, и другое отвергли, оставшись ни с чем. Получается эгоизм, в котором «узлов» нет. Противопоставь этому кодекс поведения, если хочешь, или свою веру в некий космический порядок. Человек, не исповедующий кодекс религии, поставит чужие интересы над своими разве что из пустого предпочтения.

Зачем ему мыслить «шире во времени», выходя за пределы собственной жизни? Какое дело ему до «сложных проблем» или «падения человечества»? Отчего не пользовать других?

Не мое это. Я только рад буду поделиться плодами трудов со всеми, кто вложил в них силы — каждому достанется по заслугам. (Наши работники участвуют в прибыли.) Теперь же нам перекрыли кислород, и делиться попросту нечем — остались одни акры запаханных овощей. Приходится землю распродавать.

Государство всеобщего благосостояния готовится стать коммунистическим. Значит, скоро оно превратится в полицейское — под ярмом бюрократов.

В последнем письме ты пишешь, будто «к Райху относишься настороженно, потому как многие отзываются о нем отрицательно». Ты сам понял, что написал?! Подумаешь, кому-то Райх не понравился! Прислушайся к собственным чувствам и мыслям. Значит, если б ты жил в Германии, стал бы нацистом только потому, что за Гитлера проголосовало большинство?

Надо тебе прочистить мозги. Сходи на курс лекций по общей семантике, а то рассуждаешь о зле, будто бесполая матка, готовая родить плоды несогласия. (О как завернул!) Однако к сути: что, по-твоему, значит зло? Что оно по твоим стандартам? А что есть гармония и почему она предпочтительна? Что, кстати говоря, есть несогласие в политическом и экономическом смысле? Откуда возьмется «необходимость»? Что такое, прости, Господи, «мир без идей»? Это, наверное, когда кто-то отождествляет себя с устрицей,да?

Ты вещаешь мне, аки пророк, о «зле» и «необходимости», но на чем тогда в мире без идей ты хочешь построить свой моральный дискурс, если никому не приходится смотреть за пределы своей «не-сверхчувствительной реальности»? Я не глумлюсь, просто никак не пойму, о чем ты толкуешь.

И кто такие представители «низшего сословия»? Работники физического труда? Сантехники, плотники, маляры, каменщики и проч., проч.? Они, к твоему сведению, зарабатывают втрое больше среднего белого воротничка. Поконкретней, пожалуйста.

Вот ты говоришь, будто осознал себя смертным, как и все остальные. Смертный, Аллен, это определение; прискорбно, когда его используют в качестве существительного. К тому же подобное утверждение слишком пространно и потому бессмысленно: все смертные имеют общие черты, поскольку относятся к одному биологическому виду. Самая важная черта смертных, которую социальные планировщики часто игнорируют, это безграничное умение быть разными.

Моей собственной картине мира термин «не-сверхчувствительная реальность» претит. Я провел достаточно экспериментов и убедился: телепатия и предсказание будущего — вполне доказуемые явления, факты, которые может подтвердить любой, кто потрудиться поставить соответствующие опыты. И сии факты подтверждают возможность существования сознания вне тела, загробной жизни и жизни еще до рождения здесь. Телепатия — независима от времени и пространства. Я не согласен, будто данные факты бесполезны и не имеют «жизненно важного значения». Почему смотреть в будущее «бесполезно и ненадежно»? Чего ты боишься, Аллен? Откуда такая ограниченность «не-сверхчувствительной реальностью» и «осязаемыми предметами»? Откуда страх опыта, лежащего за пределами условных (и к тому же навязанных другими) границ?! Мистицизм — лишь слово. Мне же интересны факты, факты, получаемые из всякого опыта.

Сомневаюсь, будто преодолеть гомосексуальность поможет программа «тщательной, навроде профессионального обучения, работы». Не так все просто, поверь. Факт в том, что никто из ныне живущих не понимает сути нашего состояния. Понимают одни психиатры, да и то если им верить. Для понимания необходим некий архиважный факт, который отсутствует [113].

Надеюсь, ты поймешь, что это письмо — не шутка, и что я пишу на полном серьезе. Не говори мне больше подобных глупостей — ты для такого слишком умен. Чем дальше простирается диктат государства, тем ближе тоталитарный строй. Хуже бюрократии придумать ничего нельзя — она самый негибкий, а значит, самый мертвый из политических инструментов. Единственное решение проблемы — кооперативная система, но любая попытка ее установить пресекается производителями и профсоюзами. Сегодняшние профсоюзы — отростки государственной бюрократии, так же как и сами производители.

От Джека — ни слова, значит, в гости он не приедет.

Я все никак не получу мексиканское гражданство, местную иммиграционную службу будто Кафка сочинил. К счастью, мне помогает опытный адвокат, который к тому же разбирается в хитросплетениях иммиграционной бюрократии.

Как только продам собственность в Техасе, сразу куплю дом в Мехико — прелестный двуспальный домишко в центре города, из кирпича. Стоит четыре косых. Собираюсь поступить в колледж по программе для дембелей: мне оплатят учебу, дадут денег на книги и назначат стипендию — семьдесят пять баксов в месяц. Начал изучать язык майя и их кодексы. Да, Мексика — мой второй дом. Хочу жить здесь и детей вырастить. В США не вернусь ни за что.

Местная культура — восточного типа (восемьдесят процентов населения — индейцы). Здешние люди развили искусство не лезть не в свое дело. Хочешь носить монокль и ходить с тростью — пожалуйста, никто на тебя косо не взглянет. Мальчики и юноши ходят по улицам чуть ли не в обнимку. Нет, никому не плевать на мнение окружающих, просто мексиканцу в голову не придет, что кто-то осудит его. Сам он тоже никого судить не станет.

Пишу роман о джанке. Почти закончил и надеюсь выручить за него денежку. Хотя вряд ли кто-то опубликует его — в нем я обхаиваю Департамент по борьбе с наркотиками.

И само собой, аккумуляторы по схемам Райха я собрал. Три штуки. Поэкспериментировал и убедился: органы существуют. Атак называемые ученые крутят носом и талдычат, мол, Райх сумасшедший, и не думают рассматривать его открытия.

Кто-то обязан знать, куда делся Ханке. Джек-мелодия еще пожалеет, что попал не в тюрьму, а психушку [114]. Где Гарвер? Встретишь его — передай: на его пособие тут можно жить припеваючи.

Почему я встретил только один отзыв на книгу Джека в «Нью-Йорк таймс»? Роман же вроде имеет успех. Какие еще были отзывы? […]

Как дела у Гилмора? Давно не слышал о нем. И что там за книгу ты пишешь?

Джоан передает тебе большой привет. Она все так же заморочена по поводу атомных испытаний. Даже меня убедила, будто в ее дурости есть здоровенная доля истины [115]. Еще Джоан просит сказать: ко всему сказанному выше она присоединяется.

Всегда твой, Билл

ДЖЕКУ КЕРУАКУ

Мехико,

Керрада-де-Меделин, 37 18 сентября [1950 г.]

Дорогой Джек!

Ты молод, здоров и не имеешь вредных привычек. Почему не проявляешь больше активности? Вот что я имел в виду, когда писал о тебе Аллену [116]. Вмазавшись, я сижу дома, и жизни мне не хватает. В Мехико ее больше, чем в Штатах, потому как здесь никто тебе ни в чем не препятствует. Мне прекрасно известно, сколько жизни крадет джанк, и поэтому я стремлюсь завязать. Но ты-то — ты не сидишь на игле, так что живи, действуй! Сидеть на жопе и твердить, мол, «весь мир во мне» — такое себе могут позволить только тибетские буддисты, которые замуровывают себя в тесных кельях, куда еду им просовывают через щелочку в двери — пока не помрут. Так вот, знай: это не есть хорошо, не мой стиль.

Приезжал Люсьен [117]. Как ни крути, а он в хорошей форме. Было приятно повидаться с ним, жаль только, что гостил он недолго. По-моему, Люсьен познал суть прихода, на всех его уровнях. Люсьен знает куда больше того же Аллена, который намеренно от всего закрывается.

Мне совесть не позволила настоять, чтобы Люсьен взял с собой товар в дорогу. Я только предупредил его, что, мол, в дороге всего не предвидишь — вдруг машина сломается и проч., и проч. — а может, и ничего не случится. Решай, дескать, сам. Он сказал: нет. Ну да и денег у него было мало.

То, как Эл разделяет «обычную жизнь» и видения, не просто излишне, но и неточно. В смысле, деления вообще нет. «Либо… либо» — формула неточная. Есть бесконечное число уровней, на которых существуют факты, и ни один факт другого не исключает. Безумие — это смешение уровней. Видения безумцев не стоят того, чтобы выслушивать рассказы о них, потому как сами безумцы боятся жить. Они буквально помешаны на «обычной жизни», на процессах вроде: пожрать, поспать, поебаться, переварить съеденное, не заболеть да произвести на окружающих хорошее впечатление. Эти «жизненные факты» пугают безумцев, а человек не в состоянии отойти от своих страхов. Получается, видения сумасшедших невыразимо скучны и банальны.

Райх, кстати, установил, что оргоновая энергия прибывает и убывает волнообразно и что в последнее время наблюдается ее отлив [118].

Ты поступишь в высшей степени благоразумно, если поселишься в Мексике. Сам я в Штаты ни ногой. Ну, если только закончатся в США «грязные делишки», как ты говоришь. А пока пусть кого-то другого пропустят через «железные кольца».

Джоан и дети передают тебе большой привет.

Всегда твой, Билл

1951

АЛЛЕНУ ГИНЗБЕРГУ

Мехико,

Керрада-[де]-Меделин, 37 1 января 195[1 г.]

Дорогой Аллен!

Давно уже надо было ответить на твои письма, но я много работаю. Почтой заняться не получалось.

Я готов ехать на юг — в Панаму или Эквадор. Есть много стран, где только и ждут американцев, желающих заняться фермерством. Зачем сидеть в стране, которой американские иммигранты не нужны на хрен? Вернусь ненадолго в Соединенные Штаты за туристической карточкой, потом приеду снова в Мексику — подлечусь и тогда рвану, куда решу ехать.

Думаю, фермерство в тех странах — идеальное занятие: миллионы акров бесхозной земли, а еду ввозят из-за границы. Можно начать с нуля и подняться за парочку лет. Охота и рыбалка там замечательные: живя на ранчо, о еде беспокоиться не придется. Одна беда — с наличными туго. Собственность в Техасе я продал, вот только покупатель выплачивает причитающуюся сумму не разом, а частями. Похоже, мне, как истинному первопроходцу, дело предстоит начинать копеечное, без размаха.

Отправил Люсьену рукопись своего романа, попросил пристроить ее куда-нибудь, желательно за хорошие деньги. Было бы круто задвинуть книжку за штуку баксов, хотя, боюсь, продать ее не получиться вовсе. Кто знает…

Люсьен пишет, будто ты превратился в натурального сатира-полукозла из греческих мифов, которому постоянно хотца и хотца, а не в того, который Жан-Поль Сартр, экзистенциалист. Молодца, так держать и ни шагу назад.

Говорят, Ханке придется еще год сидеть, хорошего впечатления на комиссию по досрочке ему вряд ли произвести. Малыш Джек [Мелоди] — продуман, извернулся и уже на свободе.

С ответом, пожалуйста, не затягивай. В Мексике я пробуду еще месяц или около того.

Всегда твой, Билл

АЛЛЕНУ ГИНЗБЕРГУ

Мехико,

Керрада-[де]-Меделин, 37

11 января 1951 г.

Дорогой Аллен!

Спасибо за письмо. Делать дело с Petit Jaque [119] буду только рад. Смело давай ему мой адрес, если он того пожелает. В бизнес я возвращаюсь, но торговать стану оптом. Розничная торговля в Мексике? Увольте. Здесь либо работаешь на высшем уровне — с адвокатами, бизнесменами, шефами полиции и губернаторами штатов, — либо с пропойцами и бомжами без галстуков, пиджаков и носков. Последние сдадут тебя врагу за пятерочку баксов. Сейчас у меня на руках энное количество черного [120] — взял по сорок баксов за фунт; планирую сбыть в ближайшие дни.

В Нью-Йорк возвращаться не стану — куплю туристическую карточку на границе и вернусь сюда тем же днем. Если Джеку приспичит поговорить со мной — пусть в Мехико заезжает или хотя бы на границу. Лучше, конечно, в Мехико, там попрохладней, к тому же паровозом от границы до города съездить стоит всего пятнадцать баксов. Запросто могу наладить экспорт товара в Штаты, в любом количестве.

Устал я мотаться по инстанциям и выбивать себе гражданство, так что останусь в Мексике как турист. Вдобавок тут есть законы, ограничивающие иммигрантов в правах на владение землей. Правило, конечно, можно обойти, но я лучше осяду, где американцев ждут и готовы отдать им сколько угодно земли, лишь бы работали. (Я ранчо хочу, ранчо!)

Буду работать в стране, чье правительство меня не станет ограничивать и не заберет на законных основаниях ферму, когда развернусь хорошенько. Правда, из Мексики уехать я не готов. Нужны бабки, лечение, и дела тут закончить неплохо бы. Если подвернется денежная работенка — само собой, я уцеплюсь за нее.

Люсьена в долю возьму — на десять процентов [121]. Не хочу задаром грузить на него проблемы, тем более знаю, каковы они в таком деле.

Передай, пожалуйста, ему эти слова от меня.

Да, Бозо [122] я помню. Он, вроде, газом траванулся, или как? Тут у нас в колледже, ну, где мне стипендию выдают (семьдесят пять баксов в месяц), окочурился один профессор-гомосек из Миссури [123], декан факультета антропологии. Наглотался каликов. Утром его нашли в спальне, заблеванного. Сказали, самоубийство. Ага, как же. Передоз, самый натуральный передозняк барбитуратами.

Про фирму Вассермана [124] ничего не знаю, но за работу, если предложишь, возьмусь. Надеюсь, будет интересно, к тому же деньги к деньгам идут. Старый империализм уже ничего не решает. Сомневаюсь я, что твои работодатели заставят тебя делать нечто такое, что вызовет угрызения твоей либеральной совести. Если хочешь по-настоящему разбогатеть и жить так, как американцы не жили с 1914-го, поезжай на юг Рио-Гранде, юноша! Тут такие возможности, такая свобода! Эти страны (Мексика целиком и государства дальше на юге) напоминают Америку 1880-х. Сколько угодно назову тебе занятий, могущих сделать богатым любого, кто в Мексике усердно поработает лет эдак десять.

Лично я выбираю фермерство. Почти все страны Центральной Америки еду импортируют, а ведь у самих миллионы акров чудесной земли. Бесхозной! Просят два бакса за акр — такой земли в Штатах и по пять сотен за акр не купишь. Можно зарабатывать бабки и жить на ранчо, катаясь как сыр в масле. Охотиться, рыбачить, содержать фазенду, полную слуг, и расходы притом — нулевые […] Занимайся чем угодно, живи как угодно. Нет, если и покину я Мексику, то поеду только на юг. В Штаты вернуться? Хрен вам! Недолго пожил здесь и уже привыкаешь ко многим благам. Например, если ты прилично одет, то коп видит в тебе человека выше себя и уже не посмеет останавливать и спрашивать о чем-либо. Ничего не стоит купить разрешение на оружие, на наркотики… да на все! И за скромную плату. Как подумаю, с какой херней мирятся американцы, так поражаюсь: чего я раньше сюда не уехал?!

Всегда твой, Билл

P.S. Напишу Люсьену, чтобы выжал из страховой фирмы все до капли. Со страховыми компаниями иначе нельзя, они при любой возможности пытаются отмазаться от выплаты компенсаций. Компания — безликое существо, ведомое единственным принципом прибыли, а потому не имеет права рассуждать о морали. Любые действующие нормы поведения основаны на взаимоотношениях между людьми. Доверьте мне деньги, и я не украду их, даже если мне за это ничего не будет. Компания же всеми силами старается задушить в себе человека, не доверяя никому и ничему. Поэтому обманывать компании — дело честное, и я бы взялся за него без сомнений. На месте Люсьена я бы тряс страховщиков как грушу.

На мне ответственность не только за себя, но и за Джоан с детьми. Интересы семьи я ставлю превыше всего. С таким иском, как у Люсьена, я б страховщиков ободрал как липку — в противном случае считал бы себя виновным в преступной халатности.

У меня есть не только полное право, но и святая обязанность вооружиться и защищать себя и семью, дабы никто не лишил их полагающейся им поддержки.

ДЖЕКУ КЕРУАКУ

Мехико,

Керрада-[де]-Меделин, 37 28 января 1951 г.

Дорогой Джек!

Рад, что «Джанк» тебе понравился. Я уже писал Люсьену: там все на месте, и последняя строка действительно звучит так: «Хочешь заторчать?», и последняя глава действительно состоит из одной страницы. Поэтому ты прав.

Да, на две с половиной штуки здесь протянешь долго, а работу и правда трудно найти. Лучше искать сразу в Штатах. Большая часть американцев, работающих в Мексике, нанимались в Америке.

Венесуэла — единственная страна в Южной Америке, куда я ни за что не поеду. Дорого и людей слишком много. Лучше присмотреться к Панаме, куда и отправлюсь в ближайшее время. Если мне там понравится и если сумею раздобыть денег, то переберусь туда насовсем, ранчо куплю. Панама не особенно далеко от Мексики — временами смогу наведываться сюда.

Келлс тут, со мной. Может, войдет в долю и поедет в Панаму. Ну, а с рукописью, думаю, вы справитесь. Пристройте ее куда-нибудь; ты ж опытный, и я тебе во всем доверяю.

Да, о Бобе Бранденберге и Малыше Джеке Мелоди узнать буду рад. У меня завязалось несколько знакомств, и если в Штатах все выйдет на мази, то сумею неплохо подняться. Например, куплю черного по полторы сотни за фунт. Мне просто любопытно, что у них на уме. И как Джек сумел выбраться из дурдома? Так быстро! Пробкой вылетел!

Джоан и дети передают тебе всего наилучшего. Напиши поскорей.

Всегда твой, Билл

P.S. Просто не понимаю страсти Нила к путешествиям. При таких обстоятельствах-то, какие сейчас в Америке! На что он живет? Ему бы здесь пришлось неплохо. Многие американцы в Мексике работают гидами или бомбят, неплохо при этом зарабатывая. Нил бы с такой работенкой справился. Сто песо в день, верное дело.

ЛЮСЬЕНУ КАРРУ

Мехико,

Керрада-де-Меделйн 15 марта 1951 г.

Дорогой Люсьен!

Я вылечился по китайскому методу [125] и завязал. С письмом отправляю тебе главу, которую надо вставить в роман, а вместе с ней — главы, которые идут до и после нее, чтобы ты сориентировался. Ну, и кое-какие правки по мелочи, сточным указанием, куда их внести.

Я подумал, капелька секса не помешает, к тому же Лафлину [126] голубизна вполне может прийтись по вкусу. […]

Ответь поскорее. Джоан передает тебе большой привет.

Всегда твой, Билл

P.S. То, что я тебе посылаю — это лишь пример. В голове у меня дополнений еще больше. Секс и наркотики связаны неразрывно и к книге имеют самое непосредственное отношение. Оригинальная рукопись писалась, когда я употреблял. Можно даже было написать две книги: одну в период зависимости, а вторую — после соскока. Или так: половину книги — пока я сидел на игле, и вторую половину — когда завязал. Короче, высылаю этот отрывок в качестве образца, чтобы потенциальный издатель заценил, какого рода исправления и дополнения я готов сделать, если ему захочется исправленной версии. С дополнениями книга Лафлину может глянуться больше, ему отправь обязательно! Хотя, если издатель — сам трубочист, я могу перед ним и облажаться.

ДЖЕКУ КЕРУАКУ

Мехико,

Керрада-де-Меделин, 37

24 апреля 1951 г.

Дорогой Джек!

Спасибо за письмо. Люсьен куда-то пропал. Я отправил ему новую главу к роману, а он не ответил. Не знаю, дошло ли мое послание. Удачи тебе с новой книгой [127].

Я соскочил и, думаю, соскочил навсегда, потому как бросил ширяться, живя на улице, где наркотой можно затариться когда угодно и в любом количестве. Месяц пил, не просыхая, потерял два пистолета (конфисковали) и чуть не помер от уремического отравления. Вернулся к диете «по три коктейля в день».

Если говорить об отъезде из Мексики, то здесь все зависит от бабок. Никакой бизнес наладить не получается, так что сваливаю на юг. В Штаты хрен вернусь. От Малыша Джека ни слуху ни духу, а вот Боб Бранденберг письмецо чиркнул — насчет одного дельца, в котором все расходы и риски на мне. Письмо я убрал к прочим бумагам с пометкой «Забыть». Нью-Йорк в списке моих клиентов не значится. Американскую сторону границы я no sabe.

Спроси, пожалуйста, у Люсьена, получил он ту главу или нет. Я сам дописываю мексиканскую часть [128] для своего романа. В планах есть еще изменения: например, убрать всякую теорию, не имеющую прямого отношения к сюжету. Вырежу и все упоминания о Райхе. […] Хэл Чейз в Салина-Круз якобы строит лодку с золотистыми парусами, в тон своим волосам. Тошнотина, фу. Но чем скорей он отчалит в закат, тем лучше. Ты сам догадался, наверное: Хэл мне разонравился.

Джоан передает тебе привет. Напиши поскорее.

Всегда твой, Билл

АЛЛЕНУ ГИНЗБЕРГУ

Мехико,

Керрада-де-Меделин, 37

5 мая 1951 г.

Дорогой Аллен!

Спасибо за то, что помогаешь с книгой. Собираюсь дописать новую версию романа, из которой Райха исключу полностью. Мексиканская часть «Джанка» еще не готова. Ох, и намучаюсь с ней — там есть секс, его описывать труднее всего.

С джанком я завязал, причем завязал, живя на улице, где вмазываться можно когда и сколько угодно: доктора соблазняли бесплатными рецептами, а барыги совали ширево в окна и щель под дверью.

В общем, завязал я железно и снова сесть на иглу не получится. Даже если захочу. Когда бросаешь щиряться по собственной воле, к наркотику не возвращаешься. (Раз в неделю покуриваю О. От ширева он отличается: пользы больше. Риск привыкания почти никакой.)

Скажи на милость, с чего ты взял, будто в романе я «оправдываю себя и свою пагубную привычку»? Никого и ничего я не оправдываю. Моя книга — самый точный отчет о переживании кошмара наркозависимости из всех, что я видел. Ни оправданий, ни запугиваний, ничего в таком духе, только голая исповедь наркомана. Вроде доклада о путешествии. Начинается роман с моего первого знакомства с джанком и заканчивается моментом, когда наркотики я больше принимать не могу. Всю теорию, без которой можно обойтись, вычеркну, ограничусь прямым повествованием. Говорю тебе, нет в романе никаких оправданий. Где ты их откопал?

В Мексике понятие «оправдания» бессмысленно! Хотя куда тебе знать, ты в Штатах живешь.

Какого хрена было напоминать, что когда-то мне в голову взбрело пострелять копов! Удивляюсь тебе Припомнил ты это так, словно руки у меня до сих пор чешутся. Кто вообще додумается стрелять мексиканских легавых?! С тем же успехом можно отстреливать лифтеров в гостиницах. В Мексике копы — не символ власти. Но не для тех, кто безнадежно туп и закован в броню. Живя в Мексике, полностью расслабляешься, в смысле перестаешь отгораживаться от других.

Еще кое-что: в колледже со мной учатся студенты, которым неплохо удается писать на продажу. Хочу скорешиться с кем-нибудь из них, пусть отредактируют мой роман, придадут ему товарный вид. Вряд ли я сам сумею выдать нечто, способное продаваться.

Месяц не просыхал и чуть не помер от уремического отравления. Помнишь, как я раньше синячил, потри «мартини» после обеда, не больше? Сейчас я такой же калдырь. Если говорить о разнице между копами нашими и вашими, то вот пример: как-то в баре я разосрался с одним мужиком и направил на него пушку. Коп схватил меня за руку. Я возмущаюсь, говорю: «Че ты лезешь?!» Упираю ствол ему в пузо, и тут меня за локоточек придерживает бармен. Коп берет меня за свободную руку, вежливо так произносит: «Vamonos, Senor» [129], выводит и провожает до автобусной остановки. Пушку, естественно, отобрали. В другой раз легавый отнял у меня незаряженный пистолет и сразу вернул. А помнишь, как одна сволочь в форме на ровном месте вывихнула руку Люсьену? Получается, разница — большая и жирная. Если честно, то среди моих друзей имеются полицейские.

Хэл Чейз, когда вернется в Штаты — если вернется, конечно, — станет, наверное, трындеть, будто я пытался залезть к нему в штаны, будто он отшил меня, и я из-за этого страдал. Ну, первая часть сплетни — чистая правда. Намеки были, не скрою (на словах, ведь даже в какашку пьяный я не стану руки распускать, если согласие не получено), однако терзаться по поводу отказа не думал. Меня много кто из лучших друзей отвергал, ни на кого зла не держу. Чтобы я на Хэла обиделся, ему надо отпиздить меня по-черному (справедливости ради скажу: силенок у Хэла немало), в присутствии третьей стороны. Хотя вряд ли он быстро сыщет свидетеля. Мужик сам себя опускает, когда бьет кого-либо без причины. Становится вроде тех уебков с Сорок второй улицы: чувак лежит без сознания, а они — нет бы обшарить карманы да смыться — стоят и пинают его. Совершающий подобное — полный ноль, и физически, и психологически. Мне бы заранее догадаться насчет Чейза, да куда мне, я же не просыхал; по утрам и то просыпался пьянущим. Похмелье, ломка — они меня извиняют на грубом уровне физеологии. (Тьфу, словечко, все время забываю, как пишется.) В смысле, я могу найти себе оправдание, однако фактуализм такого не терпит. Оправдания, алиби — не мое. В принципе, за поиски алиби я и не люблю психоанализ. Как мог я действовать иначе, при всех-то моих травмах и комплексах? Пьяный ли, трезвый ли — я вел себя дурак дураком. Доказательство тому — длинный список неудач и провалов. Даже действуй я осторожно, по дебильным правилам соблазнения, результат не стоил бы затраченных усилий: с умом удалось бы провернуть дельце на холодную голову, без сердечного желания соблазнить. Зачем тогда вообще париться? Ладно, хватит, не стану утомлять тебя без нужды [130].

Кстати, у меня на тебя зуб, и давно. В одном из писем ты, зануда, писал: «На самом деле ты не хочешь, чтобы я излечился от гомосексуальности. Изучи психологию получше — сам поймешь» [131]. Если бы мой любимый начал спать с женщинами, я бы за него только порадовался, трахайся он с ними по-настоящему, не обманывая себя самого. Запомни: зависть или обида возникают, если не можешь определить собственного положения во времени и пространстве. Большинство американцев не видят собственного места в мире и потому завидуют окружающим. И зависть их — не универсальный закон, как сказал бы твой док (который будто бы изучил меня, за глаза). Мой же постулат и есть закон, исключений для которого я не встречал. Вот тебе наглядный пример: может ли человек в спасательной шлюпке завидовать кому-то, кто где-то попивает шампанское? Нет. Человек в шлюпке знает свое место. Всякая зависть сводиться к словам: «Почему не мне?» Я свое место во времени и пространстве вижу ясно, как вижу физические предметы, и не покину его — не могу и не хочу покидать. Нисколько не сомневаюсь в возможности обращения гомосека в натурала. Успешный анализ вполне может помочь. Я лишь хотел сказать, что знаю многих, которые твердят, мол, они теперь трахают исключительно женщин. Наделе же гомосеков они в себе не убили. Проблемы геев мне очень хорошо известны — гораздо лучше, чем тебе. Как ты говоришь, это «умножает проблемы». В том-то и суть: мой человек в спасательной шлюпке прекрасно осознает плачевность своего положения. Однако осознание себя в беде делу не помогает. Проблема вовсе не в твоем недовольстве собственной голубизной. Вопрос: получаешь ты от женщины то, чего хочешь, или нет? Пока не будешь готов — не отвечай. Впрочем, предполагаю, что ты уже здорово попотел над вопросом, и ответ мне бы узнать хотелось.

Спросишь, чего это я расписался? Да просто в лом работать над мексиканской частью романа. Надеюсь, не утомил тебя писаниной?

По ходу дела, в Мексику ломятся все. В августе на каникулы приедет Люсьен. Ты тоже хочешь приехать? Серьезно? Деньги за землю в Техасе я так и не получил. Они есть, по идее — земля-то продана, но свои башли я хочу видеть! Получу их — сразу рвану в Панаму или еще куда в Южную Америку. Мексика по мне, да только вдруг есть местечко, которое больше понравится? Не хочу спешить с выбором. К тому же возни в случае чего Предстоит — ого-го! Иммиграционная служба тут — сущий кошмар, все впечатление от страны портит. Пиши, не забывай и не затягивай с ответом. Переделанную рукопись, как закончу, пришлю. Меня осенило: соскочив, я решил, что больше не хочу джанка ни в каком виде. Дело не в совести или морали, нет. Если хочешь попробовать — пробуй, я так думал, и думаю до сих пор. Просто джанк не любит тех, кто бросает его. А если джанк тебя невзлюбил, то держись от него подальше.

Всегда твой, Билл

P.S. Малыш Джек пропал. Как я ответил Бобу Бранденбергу], что в Нью-Йорк больше ничего не отправлю (и не стану покупаться на дешевые уловки его дружков-макаронников, вроде поддельных чеков и проч.), так он больше писем не присылал. Говорю же: между мною и джанком все кончено.

АЛЛЕНУ ГИНЗБЕРГУ

[Мехико,

Керрада-де-Меделин, 37. Май 1951г.]

Дорогой Аллен!

После редактуры моя рукопись похудела на шесть страниц. Мексиканская часть так и недоработана. Если издателю рукопись не понравится, переписанная версия не понравится тем паче [132].

Ты никак не допетришь, в чем разница между мексиканскими и американскими копами. Не допетришь, к чему я веду. Ну конечно, выйти на улицу с пушкой и начать валить всех подряд — это такая национальная мексиканская забава: копы, военные и обыватели нажираются в зюзю и убивают всякого, кто просто имел глупость оказаться поблизости. Не надо ля-ля про символического отца. Мексиканский легавый, если напьется, теряет себя в винных парах и никакого отца для него не существует, даже символически; алкоголь у стража порядка разъедает все, кроме случайных частиц раздраженной протоплазмы. Так уж получается, что единственный действенный способ избежать укуса ядовитой змеи — застрелить ее, как только заметишь. Или ты знал? Пойми, в Мексике дешевле и безопаснее замочить копа, чем спорить с ним. Так практичней. Зачем тратить силы на того, кто практично мыслить не способен?

Определения типа «неврастеничный гетеросексуал с сильными гомосексуальными наклонностями» признавать отказываюсь [133]. Ха-ха! Трахнуть бабу еще не значит стать натуралом. Я пятнадцать лет трахаюсь с бабами и ни разу с их стороны жалоб не слышал (1). Просто сливал кислятину, когда яйца лопались, вот и все. Если мальчика не найти, то, по мне, и в рыбу кончить не западло. Перепихнусь я с одной, перепихнусь с тысячей — и что? Только сильнее уверюсь: женщины — не в моем вкусе. Да, лучше, чем ничего, однако в голод и тортильи — еда. Могу слопать их сколько угодно, и все равно хотеться будет стейка (2). А этот твой нормальный мужик, который якобы достигает полового созревания только к тридцати годам, — вообще байда. Он так и останется неполовозрелым, и это утверждение справедливо в отношении девяноста процентов американских мужиков.

Медленные перемены, говоришь? Бред. Любые базовые изменения спонтанны. Как у меня, когда я завязывал. Медленные изменения — отмазка аналитика, его алиби. Дело твое, однако признай: сказав, будто результатов тебе придется ждать лет семнадцать, доктор дал маху. Нет, ну если б тебе было всего лет двенадцать, и у тебя еще даже прыщи не полезли… Учти, я не на пустом месте возмущаюсь. Пять лет меня самого подвергали анализу. Не то чтобы совсем не помогает, просто сегодня я психоаналитику и полдоллара в час не заплачу. Пользу принесла лишь небольшая часть времени, проведенная на кушетке у доктора. И если бы пришлось повторить курс лечения, я бы сразу определил срок и спросил врача: «Поможете или нет?» Вот ты все анализируешься, анализируешься… Лучше в Мексику приезжай, и то проку больше. Ну ладно, решать тебе. Я, может, на месяц уеду из Мехико или переберусь за город.

С побережья вернулся Хэл [Чейз]. У него малярия и ипохондрия — тяжелей случая я не видел. С теми, кто сопровождал его в путешествии, Хэл, естественно, не разговаривает, зато меня кормит бесконечными байками о том, какие лохи эти его компаньоны, и еще более бесконечным перечислением симптомов типа: «Ой, Билл, давление у меня, давление…» Сейчас якобы обнаружил у себя тубик и обвиняет докторов во лжи. Короче, мы с Хэлом снова друзья, и, по ходу дела, он не помнит никакой ссоры. Ну, понятно, я тогда пьяный был, а пьяному мелкие ссоры дикими кажутся. С другой стороны, Хэл обидит человека и не заметит. Или забудет, если помнить об этом ему неприятно. В общем, прошлое дело закрыто. В какой-то мере Хэл подобрел, и в какой именно — я запомню (3). Буду тебе очень признателен, если не станешь упоминать нашей терки в присутствии тех, кто может передать разговор Хэлу. Мне оно выйдет боком. Джеффрису я, разумеется, ни о каких интимностях рассказывать не стал бы [134]. Хотя они с Хэлом и не общаются больше. Ко мне же Хэл относится вполне сносно.

Хэлен Паркер пробыла здесь всего полчаса, поэтому я ничего толком не понял [135].

Буду благодарен, если побольше расскажешь о Филе [136]. Кошмар прямо, я ведь всегда был о нем высокого мнения.

Всегда твой, Билл

P.S. Я вполне способен смотреть своей гомосексуальности в лицо.

P.P.S. Попался иммиграционной полиции — я, видите ли, в черном списке. Пришлось забашлять этим хапугам двести баксов.

(1) — Совершенно верно!

(2) — Числа двадцатого сего месяца пришлось затянуть пояса потуже и перейти на тортильи.

(3) — Если сможет. Продолжаю заглядывать через плечо.

Джоан

(Пишу карандашом, дабы он мог стереть мои комментарии, если сочтет нужным.)

ДЖЕКУ КЕРУАКУ

[Мехико,

Керрада-де-Меделин, 37 Май 1951 г.]

Дорогой Джек!

Вижу, о Мексике ты ничего не знаешь. Умел бы я рисовать, показал бы тебе, чем кончаются эти «идиллические долгие вечера за ужином в кругу семьи». Народ пьет и хавает с заката и до одурения, так что все выползают из-за стола отупевшие и в усмерть пьяные, и в таком вот состоянии с ножами, мачете и «розочками» забираются к соседям, где трех-четырех человек наверняка укокошат. Потом вломится пьянющий коп и шмальнет еще троих-четверых или больше, и только позже сообразит, что попал совсем не в тот дом, и убитые им — вовсе не те, кто когда-то увел у него шмару, уже пять лет как мертвую (вот так-то пьяным шататься по улице).

Мексика отнюдь не проста, не весела, и у нас не идиллия. Это тебе не Канада, это — восток: его правила вобрали в себя две тысячи лет эпидемий, бедности, деградации, маразма, рабства, жестокости, психического и физического угнетения. Мексика — мрачное место, похожее на бредовый кошмар. Мне она нравится, но нравиться всем она не обязана. Тут не Лоуэлл [137]. Люди в Мексике совсем не такие, как в Америке прошлого века — не спокойные и не мирные. Соседи друг о друге не знают ни духопера лысого. Если мексиканцу случается замочить кого-либо (а здесь самый высокий уровень смертоубийств), то замочит он, скорее всего, лучшего друга. Местные вообще жмутся к друзьям, а чужих боятся до усрачки.

Уеду в Панаму или еще куда, потому что здесь бизнес вести нереально. В недвижимость я бы не вложил ни гроша. Хурадо говорит: «Не доверяй этим подонкам». Вот пример: как-то в восемь утра стучат ко мне в дверь. Я в пижаме иду открывать, а на пороге — инспектор из иммиграционной службы. Говорит: «Одевайся. Ты арестован». Типа соседка стуканула на меня из-за пьяных дебошей, документы не в порядке, и вообще — почему я до сих пор не женился на мексиканке?! Или может, я двоеженец? Короче, кидают меня в тюремную камеру, как неугодного, ожидать депортации. Но, оказывается, все можно уладить за бабки, оказывается, инспектор этот — глава службы и жить он хочет достойно. Плати, говорит, двести баксов. Представляю, сколько он потребовал бы, заимей я тут собственность.

Еще пример. Трое моих знакомых американцев открыли в Мехико бар. К ним постоянно заходят перекусить полицейские, потом — санинспекторы, потом еще больше копов, дико голодных. Они хватают официанта, начинают избивать его. Мол, где вы спрятали тело Келли? А сколько баб изнасиловали в кабаке? Кто приносит траву? И проч., и проч. Келли ранили в этом кабаке полгода назад, но он поправился и теперь служит в армии Штатов. Ни одной женщины здесь не насиловали, траву не курят. И сколько вот так можно продолжать бизнес?

А рабочая виза вообще ничего не значит. Ты, должно быть, ни разу не имел дела с мексиканскими бюрократами, если советуешь обратиться к «правильному человеку». Так ведь нет его, правильного человека! Иммиграционная служба просто не хочет допускать до бизнеса иностранцев. Тебя гнобят изо всех сил, гоняют по инстанциям, пока сам не пошлешь все к чертям. Вот в Панаме американцы нужны. И в Эквадоре, и в Бразилии, и в Коста-Рике. Там сразу все документы выправят без вопросов. Негры в Панаме не заправляют — дискриминация в стране еще та.

С Дэйвом мы разошлись. Надеюсь никогда больше не видеть его наркоманской рожи [138]. Он, правда, прихватил триста песо моих кровных денег. Обещал купить разрешение на торговлю наркотой и продать мою половину товара за пять сотен песо. Пропал с концами. Ну и ладно, я все равно завязал, и Дэйв мне не нужен.

Внес поправки в рукопись: Райха удалил из романа совсем, он там не при делах. Итого текст похудел на семь страниц.

С Хэлом [Чейзом] все в общем-то гладко. Просто он возвратился с побережья и трахает меня в мозг своей ипохондрией. Про нашу с ним ссору я позабыл, и мы с Хэлом по крайней мере не враги. Вот если б он не выискивал у себя болячки и не приставал ко мне с ними!..

Не знаю, сколько еще пробуду в Мехико. Надо дождаться денег за землю в Техасе. Как получу их, сразу умотаю дальше на юг. А пока исследую окрестности Мехико; на следующей неделе пойду охотиться на ягуара.

Всегда твой, Билл

ДЖЕКУ КЕРУАКУ

20 июня 1951г. [139]

Дорогой Джек!

Я сменил адрес, теперь пиши письма на Орисаба, 210, квартира 8. Или лучше на имя Дж. Хили — Монтерей, бар «Баунти», 122.

P.S. Своего адреса я никому больше не оставил.

Билл

АЛЛЕНУ ГИНЗБЕРГУ

[Мехико]

Орисаба 210, [квартира 5 [140]] 5 ноября 195] г.

Дорогой Эл!

Мое дело еще не закрыто, но адвокат уверяет: больше гемора не будет. Келлс спросил, могут ли меня снова упрятать в тюрягу, и Хурадо [141] возмутился: «Что-о? Мистера Берроуза снова в тюрьму?! Моя репутация мне дорога!» Когда я сел за убийство, он вытащил меня в рекордные сроки, вот тебе наглядный пример его мастерства. Каждый раз при встрече адвокат угощает меня выпивкой и зовет своих будущих клиентов, хвастает: «А вот и Берроуз! Вышел через тринадцать дней! Быстрее всех в Мексике!»

Жалко, что ты не увидел дополненную рукопись, поправки небольшие, но очень важные [142]. Ладно, дай знать, если что-то на этом фронте изменится. Я пока причешу текст и начну рассылать его по журналам.

Хэл окончательно поддался своей ипохондрии и замучил меня. Какое счастье, что он отказался со мной поехать, я б тогда не выжил. Хэл убежден, что не обойдется без операции; все деньги спустил на врачей, анализы и больницы: однажды месяц провел в клинике, проходя тест за тестом по списку. Результат — нулевой. Зануда. Надоел! С Хэлом я больше не общаюсь, и вряд ли общается кто-то еще. Беспричинная злоба и бесконечный нудеж отвратили от него всех друзей и знакомых. Может, его засосало в новую компашку… Говорю же, я с ним больше не общаюсь — и не намерен.

Мальчик [143], с которым мы ездили в Эквадор, теперь повсюду со мной. Может, снова Эквадор вместе поедем. Познакомились поближе, и он мне нравится даже сильней. Надо было раньше от Хэла отвязаться. Я верно поступил, переключив внимание на этого паренька. Он безмерно помог, когда я попал в тюрьму. Если честно, то именно его показания освободили меня. Надо ли говорить, что Хэл не позвонил и открытки не прислал? Тюрьмы в Мексике режиму не следуют, к заключенным приходит кто угодно, и можно со спокойной душой присылать письма (почту не проверяют).

Кстати, Люсьен писал Джоан, будто переводом отправил ей деньги из Нью-Йорка, но ничего не пришло. Спроси его, будь добр, в чем дело, пусть он докопается до причины. Я вроде просил Люсьена об этом в прошлом письме.

Всегда твой, Билл

АЛЛЕНУ ГИНЗБЕРГУ

Мехико,

Орисаба, 210, квартира 5 20 декабря 1951г. [144]

Дорогой Аллен!

Я так понимаю, насчет рукописи все остается по-прежнему? Дохлый номер? Не хочу ругаться с тобой, но ведь ты писатель и должен понимать: даже малейшие изменения в тексте важны. Еще повычитываю текст и на следующей неделе вышлю тебе окончательный вариант. Если получится пристроить его в издательство, то хорошо — денежка мне пригодится.

Я Мексике пробуду самое большее месяц. Дольше и не получится — меня готовятся вышвырнуть из страны, как «опасного иммигранта». Я всех до ручки довел. Если буду продолжать в таком духе, то скоро окажусь в Тьера-дель-Фуэго.

Маркер — паренек, который ездил со мной в Эквадор, — лежит у меня в комнате с острой желтухой. Я тоже ею переболел. По ходу дела, эта дрянь заразна, только врачи понятия не имеют, как она передается. (Мы с Маркером, кажется, перепробовали все возможные способы передачи.)

Аллен, проблемы и трудности гомосексуальных отношений, на которые ты жалуешься, не являются неотъемлемой характеристикой гомосексуализма, а возникают в результате влияния извне, а именно воздействия социального окружения (наихудшего!), среднего класса США. В Мексике в чужое дело никто не вмешивается, здесь нет цензуры, и поэтому на «проблемы» я не жалуюсь. Хотя мой круг общения — вовсе не богема, не интеллектуалы, не отдельная группа людей, воплощающих в себе терпимость. Они бывшие армены, связисты, даже копы,несколько отошедших отдел бандитов, но больше всего — демобилизованных солдат, моряков военного и торгового флота. Мои друзья не «толерантны», просто им плевать на мою личную жизнь. Я два еда прожил в Мексике, и для меня дико, если кто-то лезет мою жизнь или, узнав о ней, меняет свое ко мне отношение. Само собой, кореша, или кто обо мне слышал, знают о моих наклонностях и зависимости.) Говорю тебе, тут ни на кого е давят, в чужие дела не лезут. У нас «проблем» нет.

В тюрьме поразила мягкость и обходительность полиейских. Достойные люди. Во время предварительного допроса подсказывали, что говорить: «Это отрицайте, признаете вот это». Сокамерник одолжил мне одно из одеял; поверь, по ночам на жестяных нарах жутко холодно. Мексиканским копам вообще не в кайф людей арестовывать. Они не добрые, если надо, могут очень сильно озлобиться, — росто им плевать на всех.

Какие планы на будущее? Как продвигается твоя нормаизация? Напиши о себе поподробней; я пока тут на пару недель задержусь.

Кстати, мне удалось вот уж полгода обходиться без джанка. В Мексике это проще, именно потому, что джанк здесь остать легче. Сам решаешь — колоться или нет, без давления верху, как у вас, в США. Нет, я, конечно, временами закидываюсь герычем или опием с кофе, курю ганджубас до потери пульса. В Панаме, кстати, ганджубасом и не пахнет. Хотелось бы узнать подробности о Филе Уайте, он был хорошим человеком. […]

Всегда твой, Билл

1952

АЛЛЕНУ ГИНЗБЕРГУ

Мехико,

210 Орисаба, квартира 5 19 января 1952 г.

Дорогой Аллен!

Спасибо, что написал. Всегда рад получить весточку от тебя. И тем более спасибо за очень интересное письмо!

Как такое могло произойти с Филом [Уайтом]?! Он ненавидел стукачей. «Откуда у стукача совесть?» — это же его фраза. Чистейший человек! Даже если он стучал и потому повесился, я своего мнения о нем не изменю.

Люсьенчик наш, похоже, как ушел в издательство, так и не выходит. Славно пристроился — прям семейная идиллия какая-то [145]. Поздравь его за меня. Я отослал ему окончательный, исправленный вариант рукописи моего романа, еще не зная о свадьбе. Сомневаюсь, что Лафлин примет «Джанк», поэтому нет смысла показывать ему переписанную версию. Если, конечно, он сам не захочет с ней ознакомиться.

Получил письмо от Гарвера. Ответил ему, что соскочил, закрылся для старых знакомых и вообще многого от меня ждать не следует. Он, наверное, сильно обидится. Сам посуди: мой связной, Дэйв, уже два месяца как исчез. (А соскочил я давно, восемь месяцев назад.) Я искал Дэйва в обезьяннике и повсюду, да только он, как солдат на войне — пропал без вести. Сам же я то и дело вмазываюсь; у меня полно знакомых врачей, однако все равно приходится бегать с рецептом до опупения. Бумагу легко получить (не как в Штатах), но трудно отоварить. Короче, сваливаю отсюда, и как можно скорее.

Мой мальчик уехал во Флориду к предкам [146], мы встретимся с ним где-то через месяц, уже в Эквадоре. Странно, разом пропали все, кто мне нравится. Умираю от скуки. Надо по-быстрому уладить все и смыться.

Напиши поскорее. Всем привет.

Всегда твой, Билл

P.S. Напомни, пожалуйста, Люсьену, чтобы он прислал мне ту стошку баксов. Противно напоминать, но деньги могут срочно понадобиться при отъезде.

АЛЛЕНУ ГИНЗБЕРГУ

[Мехико,

210 Орисаба, квартира 5 5 марта 1952 г.]

Дорогой Аллен!

Спасибо, что написал. Идея с карманным форматом для книги — отпад! Надо роман еще подрезать: двадцать седьмую главу удалить полностью, кроме нескольких абзацев в конце. Из главы двадцать девятой сохранить лишь первый абзац и перенести его в начало следующей главы. Смысл таков — оставить линейное повествование.

Хурадо установил рекорд, вытащив меня из тюряги так быстро. Рекорд, точно знаю — я перетер с легавыми в обезьяннике (меня двое сторожили), и все как один заверяли: сидеть мне два месяца минимум. Люди с деньгами и связями, совершившие куда менее тяжкие проступки, ждут решения по своим делам два, три, а то и все четыре месяца. Да, Хурадо берет дорого, но цену оправдывает. О нем слава ходит, что он, мол, три шкуры сдирает, да только другим адвокатам отстегивают гонорары втрое больше, а они так ничего и не добиваются. Один тут перебрал десять законников, истратил пять штук зеленых и до сих пор не вышел. Забашлил бы две штуки Хурадо и уже год гулял бы свободным. В посольстве моему брату [147] так и сказали: «Хурадо — лучший в Мексике, поэтому высокую плату просит оправданно. Хотите результата — нанимайте его». Заплатил я, кстати, по фиксированной таксе, лишнего получилось триста баксов — ушли на карман четырем экспертам по баллистике. Больше Хурадо не наварился бы. Болтают, мол, он с меня последнюю рубашку снимет. Достали! Я не лох и Мексику знаю. Если Лу [148] такой умный, пусть придумает способ дешевле.

В Эквадоре с фермерством, похоже, полный порядок. Лучшая земля простаивает без дела. Три года назад два дембеля приехали в Эквадор с двумя штуками баксов в кармане и теперь живут как короли: владеют огромной банановой плантацией и фазендой. Лесозаготовки, фермерство, импорт-экспорт, контрабанда — выбирай на вкус, заниматься ими легко, а риск практически нулевой. Если собираешься что-нибудь производить, то легко заручиться поддержкой правительства; в Эквадоре нет «предприятия номер один». Там живется дешевле, чем где-либо: в Пуйо (это на краю джунглей Амазонки) нам в день хватало семидесяти пяти центов на брата. Еще дешевле получится, если заиметь собственный дом.

О Хоффмане [149] не слыхал. Маркер сейчас во Флориде и на север не собирается; денег у него мало, к тому же холод он терпеть не может. Зато Маркер купил лодку, и мы, наверное, поплывем на ней в Эквадор. (Там так и так лодка нужна.)

Я не сумел найти яхе, Bannisteria caapi, телепатин, айяваска — как ни называй, наркотик один, и, похоже, его держат в глубокой тайне, засекретили. Русские ищут его, и Штаты, стало быть, тоже. Советы затарились яхе по самое не могу, проводят эксперименты по выработке у своих граждан «автоматического подчинения». Создают нацию рабов. Ну ничего, из следующей поездки без яхе не вернусь. А в джунглях, между прочим, поразительно прохладно (я был на высоте Две тысячи футов), невероятно красиво: лианы, мох, кристально-чистая вода в реках, деревья уходят на двести футов в небо…

От Гарвера — ни слова. Я поклевываю помаленьку вот уже с год, но прочно не подсаживаюсь. Достать дозу легко, а потому бросить или не колоться вообще труда не составляет. В любое время можно без рецепта вмазаться кодой.

Ты мог бы надыбать информации по яхе? Уолберг [150] искал и ничего не нашел, написав мне затем: «Вокруг этого наркотика слишком много тайны». […]

Люблю, Билл

АЛЛЕНУ ГИНЗБЕРГУ

Мехико,

Орисаба, 210 — квартира 5 20 марта 1952 г.

Дорогой Аллен!

Маркера нет, и нет вообще никого, с кем можно поговорить, поэтому я решил отвлечься и поработал над новым романом. Считай его продолжением «Джанка» (каковым он, в принципе, и является — от и до). Повествование — от третьего лица, но герой тот же — Деннисон [151]. В центре — его отношения с юношей по имени Аллертон (Деннисон — это я, Аллертон — Маркер, однако не считай их списанными с нас полностью; персонажи скорее созданы на основе наших с Маркером характеров). Сюжет линеен, как и в «Джанке». Думаю включить в новую работу какие-нибудь элементы из предыдущей, вдруг да станет интересно кому-то, кто прочтет «Джанк». (Само собой, те издатели, которые отвергли «Джанк» по причине аморальности книги, вряд ли загорятся купить права на нынешний труд. И все-таки в нем говорится о преображении: как и почему Деннисон соскочил.) Надеюсь, ты, как мой литагент, примешь свой проценте выручки, если удастся задвинуть роман издателю? В конце концов, работу ты делаешь немалую, и я ее очень ценю. […]

О Хоффмане никто не слышал. Кстати, симптомы отравления мескалином похожи на приступ полиомиелита.

«Джанк», если его когда-то опубликуют, посвящаю Филу Уайту (под его настоящим именем). Следующий роман, наверное, — А.Л.М. (Альберту Льюису Маркеру) [152]. Привет Лю.

Гарвер так и не объявился. Пусть уж не избегает меня, и покажется, хоть как. Поскорей напиши мне.

Я, кстати, пролистал книжку «Гомосексуализм в Америке» [153]. Меня чуть не вырвало; автор пишет, якобы гомосеки сносят унижение — получив удар по одной щеке, подставляют другую и на ненависть отвечают любовью. Он сам-то себе верит? Умник нашелся. Я никогда в ответ на удар не подставляю другой щеки и ненавижу козлов, которые лезут в мою личную жизнь. Сдохните, падлы, я и глазом не моргну. Мне есть дело лишь до немногих, остальные пусть катятся к черту. Умрут и ладно, как там в песне поется: «Со своею бедою справляйтесь-ка сами» [154]. Поэтому либералом я и не стану, разве что в обществе, практически целиком состоящем из милых моему сердцу людей. Но тогда не будет и проблем, возникающих по причине человеческой глупости и безвольности. (Мои аргументы не без изъяна, если вы не заметили, юноша.)

С любовью, Билл

ДЖЕКУ КЕРУАКУ

Мехико,

ОРИСАБА, 210 — квартира 5 26 марта 1952 г.

Дорогой Джек!

Не знаю, сколько еще здесь пробуду. Иммиграционная служба сочла меня «опасным» и готовится депортировать, однако формальности уладят не раньше, чем через три недели. Когда точно буду готов, то отправлюсь на юг — в Эквадор; может быть, мы с Маркером даже поплывем туда на его двадцатитрехфутовом шлюне [155] (что за хрень такая — шлюн?..) […]

Говоришь, твой роман прогрессирует? Отрадно, отрадно. Аллен пытается издать мою книженцию в карманном формате [156], а я, пока делать не хрена, строчу вторую — линейный сюжет, тот же главный герой, Деннисон, только на этот раз повествование ведется от третьего лица, и замут истории чисто о геях. Сомневаюсь, что твой издатель ей заинтересуется, однако, чую, эту книгу толкать выгодней, и читателю она будет интереснее. В ней больше чувств, хотя вторую без первой читать не стоит, ведь они связаны. Первая часть — о наркотиках, вторая — о жизни после соскока.

Позвольте попенять вам, юноша, я вовсе не «оставил своей сексуальности где-то на опиумной тропе». Ох, и задела меня эта фраза. Посему не могу не спросить заранее, введете ли вы меня в свой новый опус? И если да, то, смею надеяться, что введете должным образом экипированным? В смысле мужского достоинства.

Чувак, ну господи ты боже мой, везет же тебе на стервоз! Разумеется, я не солью твой адрес жене Келлса [157]. Мы с ней не разговариваем. Она вообще невзлюбила меня. Как и все замужние дамы. Ладно, пиши, не забывай. Определишься с планами — дай знать.

Привет Нилу.

Всегда твой, Билл

P.S. Что за имя ты дал мне в романе? Старик Бухало-Билл! Ты соображаешь, какие ассоциации возникнут в мозгу у читателя?! И вообще, какой я тебе старик? Билл Берроуз ни разу не старый! Давай, еще седым меня сделай.

В новой работе заменю имя Деннисон на другое. Видишь ли, моя мамуля прочла твою книгу и узнала сыночку. Так что Деннисон примелькался. Трудновато придется, от имени просто так не избавишься: хотел назвать героя Себертом Ли, но Себерт звучит как Сьюард, а Л и — девичья фамилия моей матери. Хотя сойдет, наверное.

ДЖЕКУ КЕРУАКУ

Мехико,

Орисаба, 210 — квартира 5 3 апреля 1952 г.

Дорогой Джек!

Даже не знаю, что с тобой делать. Ну не знаю я, когда и как уеду из Мексики. Определюсь — сразу напишу [158]. Сколько я еще пробуду в Мексике, тоже не мне решать. Как только иммиграционная служба уладит формальности, мне дадут пять дней собрать манатки и свалить из страны. Если задержусь, меня насильно вытурят в США. […]

Спасибо, что убил Старика Бухало-Билла и ввел вместо него Билла Хаббарда. Свой роман я почти завершил, осталось месяца два или три, потому как не получается высасывать сюжет из пальца. Коли уж писать — так просто записывать настоящие события. Отрывки из твоей книги обалденные [159]. Разумеется, стиль а-ля «Поминки по Финнегану» полностью оценить можно будет только в контексте целой работы, которая, в силу особенностей написания, будет выглядеть этаким амебообразным созданием.

Маркера нет, и вот я снова пристрастился к наркотикам. Ведь честно хотел подлечиться после желтухи, завязав на месяц с бухлом… Завтра же начну отвыкать по методу снижения дозы. Коды у меня хоть обколись, соскочу как не фиг делать. А что, за последние два года пять раз так соскакивал.

Насмотрелся на корриду. Офигенное зрелище. Сегодня вечером пойду на петушиные бои. Жестоко, кроваво, бесчеловечно… В общем, пальчики оближешь.

Тебе обязательно приезжать сюда восемнадцатого числа? Дурацкая дата. Айда прямо сейчас, не тяни. Пока Страстная неделя, как нарочно, суд не работает. Я еще спросил у секретаря, отчего так, и она мне запросто выдала: «Мы же христиане». (Не то что некоторые безымянные сволочи.)

В суд мне только в понедельник. Если эксперты-баллистики явятся, если судья не свалит в Акапулько и если Хурадо покажется, то примут наконец хоть какое-то решение: оправдают, посадят или еще что…

От Аллена ни слова. Нилу привет.

Всегда твой, Билл

АЛЛЕНУ ГИНЗБЕРГУ

Мехико,

Орисаба, 210 — квартира 5

5 апреля 1952 г.

Дорогой Аллен!

Ты прелесть, мой сладкий! Расцеловал бы! Нам с тобой надо за правило взять обращаться друг к другу «мой сладкий». Да, писатель с литагентом так и общаются, однако я говорю искренне и от всего сердца. Непременно оставь себе десять процентов от выручки, не то обижусь. Финансы полностью доверяю тебе. Хочу направить письмо Уину [160], только не знаю, как точно адресовать. А тебе вышлю доверенность — на всякий пожарный; знать бы еще, как ее составить. Ну ничего, в посольстве подскажут.

Касательно второго романа — он сложнее «Джанка», и мне трудно оценить его самому. Перед тем, как показывать рукопись издателю, прошу, глянь на нее сам. Повествование от третьего лица — на самом деле повествование от лица первого, то есть рассказ от имени Ли. (Деннисона больше нет, потому что матушка прочла книгу Керуака. Теперь фамилия главгера Ли, а имя — Уильям, хотя оно тоже узнаваемо.) Если кто-то выходит из помещения, в котором находится Ли, об этом персонаже речи больше не идет. Речи не идет ни о чем, чего Ли не видит, как при рассказе от первого лица. Временами так писать очень удобно, временами — просто необходимо. Например, в отрывке, когда Ли раздевается, готовясь переспать с индейцем: «И хотя лет ему было под сорок, фигуру Ли сохранил почти что мальчишескую».

Да, я сохранил в свои годы фигуру как в восемнадцать. Сам о себе такого не скажешь, глупо как-то. Но если скажу подобное о герое — выйдет неплохо. Впрочем, я еще поэкспериментирую с повествованием от первого лица.

«Джанк», конечно, закончен и без второй части, однако вместе они создают более полную картину. Насчет нового романа у меня есть опасения: трудно писать о сексе и любви. Критическая способность автора притупляется, и то, что интересно мне, может быть неинтересно другим.

Исправленная версия, которую я тебе посылал, мне самому нравится гораздо больше изначальной. Места, где я рассуждаю о Райхе и философии, вообще к сюжету не относятся и все путают. Их надо перенести во введение или в послесловие, в виде заметок на разные темы. Поступлю вот как: перелопачу вырезанные места и составлю из этого шлака постскриптум, разбавив последующими выводами. Потом перечитаю «Джанк», вдруг придется его дополнить или где-то подправить. Вот бы тебя сюда в качестве моего консультанта, твой свежий взгляд очень помог бы.

Рад за твои успехи в поэзии [161]. То, что ты прислал — великолепно! Жду еще. […]

Собираюсь поехать в Панаму и думаю там выращивать с Маркером свиней. Цены на еду как в США, но земля жирная, дешевая и ее много. Люди на фермах работать не хотят, все прут в город, желая стать сутенерами. Сам бог велел туда ехать. Куплю себе ферму, а ты будешь приезжать ко мне в гости. До Панамы морем добираться — всего пятьдесят баксов из Нового Орлеана, рейсовые пароходы из Эквадора. Или за тот же полтинник самолетом из Майями.

К письму прилагаю пока неофициальную доверенность для передачи Уину. Еще раз спасибо за помощь, Аллен. Я почти уже отчаялся, а ведь мне заботиться о Вилли. Хочу всегда видеть его рядом — ну, и Маркера тоже.

Люблю, Билл

ДЖЕКУ КЕРУАКУ

[Мехико,

210 Орисаба, квартира 5 Апрель 1952 г.]

Дорогой Джек!

Я пробуду тут до двадцать второго числа, так что можешь приезжать. Если мне придется отбыть раньше, то оставлю соответствующие распоряжения Келлсу Элвинсу в «Терф клаб». Завтра мне в суд. Как говорил Бессмертный бард: «Бесчисленные «завтра», «завтра», «завтра»…» [162].

По-моему, название «Гомосек» для второго романа — самое то. В яблочко. Я балдею. Скорее бы разделаться с «Джанком» и вплотную заняться новой книгой. Сделаю все, что потребует издатель. Говоришь, не давать им торопить себя? Хм, но чем скорей закончу книгу, тем выгодней смогу продать ее. Эти издатели знают: никто другой неизвестного автора, то есть меня, печатать не станет. Поэтому условия сделки — за ними. Аванса я все равно не требую, собачиться из-за парочки сотен зеленых не стоит. Ну ладно, все подобные дела передоверены Аллену, только бы дело выгорело. Аллен — замечательный друг. Знаешь, он ведь не хотел брать свою долю как мой агент, однако я настоял. И еще готовлю для него премию.

В последнее время живу очень тихо. Печень барахлит, да еще суд руки вяжет. (Меня отпустили под залог, но за мной никто не следит. Офицеров по досрочке в Мексике нет, однако стоит напортачить, и меня отправят обратно в тюрягу.) Даже на улицу выхожу без ствола. Черт бы побрал запреты. Хочу съебаться отсюда и начать все заново с девственно-чистой репутацией. Надеюсь, ты присоединишься ко мне. Заживем богато, по-султански; как в песне поется («Чай для двоих» [163]): «Тебе девочку, мне мальчика». Куплю себе дом в Панама-Сити или неподалеку от города и устрою в нем штаб-квартиру. Откроются пути на юг, в Центральную Америку и Вест-Индию. Если потом пригляжу местечко получше, то в любой момент смогу двинуть туда. Как бы там ни было, в Штаты я ни ногой, осяду где-нибудь на юге. Я никогда не чувствовал себя настолько счастливым, каким ощутил себя здесь. Будто смирительную рубашку снял. Америка — это трясина, она засасывает тебя, хотя ты сам того не поймешь, пока не вылезешь из нее.

Усиленно работаю над новым романом. Закончил черновой портрет героя, списанного с моего друга Хэла: «Смерть, опустошив Мура (так Хэла зовут в моем новом романе), оставила у него на лице дорожки тления, которые глубоко залегли в плоти, оторванной от заряда жизни. Он буквально жил ненавистью, и она двигала им, бесстрастная и безъяростная. Ненависть Мура походила на пресс — слабый пресс, медленно, но верно давящий на любое слабое место противника. Капли этой ненависти неспешно катились по лицу Мура, оставляя морщины тления. Он состарился, не ощутив вкуса жизни, будто позабытый и сгнивший в кладовке шмат мяса». И дальше — об ипохондрии Хэла: «Мур болел смертью… Он сочился зеленоватыми миазмами тлена. Ли (это я) даже подумал, не светится ли Мур в темноте?» [164].

К вопросу о плагиате: «В поспешности я совершил ошибку: позаимствовал из этой истории целый абзац, содержащий описание персонажа, которым наделил иного героя из романа моего же авторства. Тем не менее сей абзац я оставляю здесь, хоть мой шаг и наводит на мысли о краже идей у себя самого». (Ф.С. Фицджеральд, «Волосы Вероники», «Harmondsworth: Penguin», 1968.)

Фрэнк вернулся в Штаты. Наверное, хочет работать на Аляске. Туда еще умотало человек пятнадцать из колледжа Мехико-Сити. Слава богу, я человек творческий, писатель, и мне нет нужды подвергать себя невзгодам Крайнего Севера.

Хочу встретиться с тобой, подгребай ко мне поскорее. О, кстати, ты не видел жену Фрэнка. Господи-и, откуда такие стервы берутся! Она всем стервам стерва. Американская! Стервой живет и стервой подохнет. Фрэнку в гости никого не пригласить, в ресторан не сходить — жена его чуть не с ложечки кормит, по-другому жрать не дает. Ко мне ему и подавно нельзя. Если бедняга сюда и вырывается, у него такой затравленный вид! И как только американские мужики терпят подобное? Я, конечно, не знаток щелей, но у жены Фрэнка, этой сухопарой ведьмы, на лбу написано: «Траха не будет!» [165]. Уф, прости, господи, разошелся, как старая карга.

Ну ладно, надеюсь, скоро увидимся.

Всегда твой, с любовью, Билл

P.S. Хоть Лафлин и не принял «Джанк», я даже рад — попытаю счастья у чисто коммерческих издателей. Ты, кстати, с ним не знаком? Если да — то каков он? Крепкий орешек?

Последнюю вещь у Гора Видала не читал? «Суд Париса». Местами забавно. Чувак — ну настоящий сатирик, за философию и трагедии ему лучше не браться. И чего люди хватаются за дела, для которых не созданы? Блестящий прозаик может гнать откровенно поганые стихи. Слушай, Гор Видал, случайно, не гомосек? На обложке его последнего опуса напечатано фото — смотрю на него и прямо хочется познакомиться. Всегда приятно встретиться с писателем, а уж если он вдобавок молод, привлекателен и может оказаться доступен, мой интерес к нему, понятное дело, растет.

Ты не знаешь, как там программа Эла по становлению «нормальным»? Сам Эл не пишет, однако я искренне рад был узнать, что он вынырнул из болота «типа нормального общества» и перестал искать в нем «свое место». С этих мозгоправов станется бесповоротно вывихнуть человеку мозг и подстроить под собственную дебильную форму. Ну нет, наш Эл — все тот же старина Эл. У него «рецидив», как сказали бы дохтуры. Меня психиатры заанализировали, и я многое из своего опыта вынес — вынес назло попыткам врачей задушить во мне всяческие предосудительные устремления. Психоанализ — мощный инструмент и открывает большие возможности, но, как и многие другие инструменты в наше время, он сейчас в руках трусов, слабаков, глупцов и злодеев.

Привет Нилу.

АЛЛЕНУ ГИНЗБЕРГУ

Мехико, Орисаба, 210, квартира 5

14 апреля 1952 г.

Дорогой Аллен!

Отправляю тебе оформленную доверенность.

Закончить второй роман через два месяца? Трудно сказать, получится ли. Толком не знаю, как далеко я продвинулся; у меня куча сырого материала, и сколько потребуется времени перелопатить его, придав окончательный вид, — не представляю. Пообещать, конечно, могу. Пусть, значит, издатели запускают в работу «Джанк», а я пока доделаю «Гомосека», в котором думаю рассказать о нашем с Маркером эквадорском путешествии. Договорись с издателями сам; если сочтешь разумным пообещать «Гомосека» через два месяца — гарантирую, через два месяца роман у них будет. Есть уже десять страниц готовой рукописи и еще шестьдесят — черновой: кое-что и так можно включать в текст, без изменений, кое-что придется тщательно проработать. Поступай, как сочтешь нужным. Заняться мне больше нечем, поэтому целиком посвящаю себя работе — безостановочной! — над второй книгой. С концовкой, правда, не определился. Возможно, она еще не случилась.

Не важно, как издатели пытаются оправдать издание книги — в предисловии, в извинениях там, в комментариях… Не беспокойся. Спасибо, хоть саму книгу не завернули. Если с этими не выйдет, предложу рукопись Уолбергу. А так, пусть делают, что хотят.

Предисловие напиши, пожалуйста, ты. Мне некогда, я над второй книгой работаю. Пришлю только краткую информацию о себе, используешь, если понадобится. Предоставляю тебе полную свободу действий. «Гомосек», по-моему, название классное. Хотелось бы видеть его именно продолжением «Джанка», хотя под одной обложкой печатать оба романа не стоит. Но, как сказал маньяк-расчленитель, заметив отсутствие у жертвы и рук, и ног: «Будем работать с тем, что есть». Финансовая сторона контракта меня устраивает, подписывай его. Выполню все, обещанное тобою издателям.

Люблю, Билл

P.S. Включить гибель Джоан в книгу не выйдет. Попробуй отговорить издателей, а жену я «заставлю» исчезнуть. В «Джанке» мой быт не описывается, потому что это, как говаривал Сэмюэл Джонсон, к делу не относится.

Это письмецо отправляю тебе сразу. Через пару дней вдогонку пошлю автобиографический очерк. Прочту заодно твои стихи и прокомментирую. Ты, кстати, получил две вставки для «Джанка»? Ответь, пожалуйста, вопрос архиважный! Да, копию «Джанка» я получил […] Через несколько дней снова напишу тебе. Один дружок у меня накатал учебник по живописи. Не подскажешь, какой агент занимается изданием подобных вещей? Хочешь заняться им сам — валяй, но прибылью особой тут, по-моему, не пахнет.

АЛЛЕНУ ГИНЗБЕРГУ

[Мехико,

210 Орисаба, квартира 5 22 апреля 1952 г.]

Дорогой Аллен!

Я начинаю понимать, почему между издателем и автором возникает такая зияющая пропасть. Мне предъявляют требования не только раздражающие, но и попросту противоречивые. Например, не хотят печатать книги по отдельности и даже вместе; вопрос, от какого лица вести повествование — шедевр маразма. Цитирую: «Принципы мешают публиковать книгу, одна часть которой — от первого лица, а другая — от третьего». От какого же лица вести повествование в «Гомосеке»? И куда конкретно его намереваются вставить (он же не отделен и не совмещен с «Джанком»)? Чувство, будто я в неволе у нерешительных врагов: меня распиливают надвое и, передумав, зашивают обратно. «Гомосека» продолжаю от третьего лица. Если издатель захочет переключиться на повествование от первого — добро, сделаем. Уж с одним-то я согласен: книгу печатать надо и задержек быть не должно.

Насчет автобиографии: что им не нравится? Слишком общая? По-другому не могу. Может, сочинить опус вроде: «…Работал коридорным в борделе города Каламазу, лифтером в гостинице, проститутом и стукачом на полставки. Теперь живу в переоборудованном писсуаре вместе с гермафродитом и выводком котят. Писать для меня важнее, чем трахаться (вру бессовестно!). Основное хобби — мучить котят, особенно сиамской породы. Эти комки шелковистой шерстки так и просят облить их керосином и подпалить. Керосин — прикольней, горит медленней, чем бензин. Прос то поразительно, какие звуки издает кошка, стоит в воздухе запахнуть жареным…» (Порядок событий не хронологический.) Ну, издатель такого хочет? Как на обратной стороне обложки? Пожалуйста, сладкий, отпишись за меня, а? ЧМ-МММАФ-Ф! Смачно целую любимого литагента. И вот еще, передай [Карлу] Соломону: я не против, чтобы меня называли гомосеком. Гомосеками были Т.Е. Лоуренс да и многие другие с виду приличные мальчики. Но если он назовет меня гомиком, яйца ему отрежу! (НАЗВАТЬ ВТОРОЙ РОМАН «ГОМИК»! НУ БЛЯ!..) Ведь я чего добиваюсь: хочу провести грань, отделяющую нас, сильных, мужественных, благородных людей от этих крашеных клоунов-защеканов. Нам, девочкам, надо уметь постоять за себя, иначе издатели ка-ак облепят нас, ка-ак изукрасят биографическими предисловиями — жопы видно не станет.

Правда, сладкий. Надо работать, «Гомосек» ждет. Не могу отвлекаться на мозгоебские требования в духе Кафки, нет времени писать дополнения и автобиографические очерки, хуй знает о чем именно и на сколько страниц. Я писатель, а не престидижитатор: не печатаю на машинке пальцами ног и не пишу на грифельной доске каплями гноя из хера. Предпочитаю сидеть за машинкой и печатать пальцами рук или писать от руки в блокнот карандашиком (простым, № 2, фирмы «Винус», из плоской желтой коробочки. Может, об этом рассказать в очерке?). Одновременно сочиняю только одну книгу. Умоляю, прими меры, старик. Отправлю тебе кое-какой «материал», но он общий, сам понимаешь. Например, об андерсоновском периоде [166] (сейчас вспоминаю и сам себе поражаюсь!). Взял один случай и на его основе накатал историю (само собой, незаконченную. Кто я, по-твоему, проститутка?). К ней прилагаю кучу биографического шлака. Нужна конкретика, Эл. Может, написать о том, как я оттяпал себе последнюю фалангу мизинца? О том, каково лишить себя пальца? (Кровищи было — охренеть!) Так и быть, напишу. Передай Соломону: мой ракурс — отмечать самое яркое в махине биографии. Если меня просят наваять «автобиографический очерк», я теряюсь, как будто менеджер по набору персонала просит «рассказать о себе». Эл, заклинаю, вытряси из них конкретные указания или сваргань что-нибудь на свой вкус. Я же ради них стараюсь — пишу «Гомосека». Работы много, да еще отхожу от болезни. Сил нет, аппетит — никакой. Рядом — никого, кто принес бы хлебушка на зуб положить. То и дело, правда, забегает старик Дэйв [Терсереро] и ходит для меня в бакалейную лавку. Маркер написал, что на юг со мной не поедет. Хочет пройти альтернативную службу в Китае или где-нибудь в Европе. Попробую переубедить его. Выжми из этих вампиров, пьющих авторские таланты, хоть какую денежку и пришли мне. Чеком будет нормально.

Я снова на игле, и все благодаря умению Толкача и моей собственной глупости. Не понимаю, как человек, промышляющий избиением ближнего своего, может смотреть на себя в зеркало. Судя по небритости, он и не смотрится. Я ведь только хотел завязать с бухлом, чтобы печень восстановилась, как выпущенный на свободу зэк. Черт возьми, джанк губит ее хуже, чем алкоголь.

Отписался Уолбергу — ответа нет. Уверен, он ждет платы за услуги, и платы достойной. Нам, писателям, надо держаться вместе, иначе нас задарма и без мыла отымеют во всех семидесяти двух (число беру наугад) позициях.

Переведи меня на все языки, на какие сумеешь. Я тогда почувствую себя международным автором. Это же великолепно!

Какую бы болячку Хэл ни нашел у себя, желаю ему сгнить заживо. Он повел себя как последний петух, когда я — как настоящий мужик! — попытался залезть к нему в штаны. Сука он и сукой подохнет. Я ввел его в «Гомосек» под именем Уинстона Мура. Что называется, с любовью.

Привыкай, мужик, к ярим каликам мескалина [167], и дай уже мне свой постоянный адрес.

Твои стихи читаю с удовольствием. Сладкий мой, обязательно напиши рассказ о том, как ты баловался с тем уродцем в Дакаре, ну с тем, у которого еще заячья губа. Ты прямо за трумэн калотился. И тебе еще при этом отсасывал горбун?

Все, пора за работу. Три часа угрохал на письма тебе и Маркеру. А письма, пожалуй, стоит хранить — потом, когда сделаю себе имя, составим из нашей переписки книгу. Спокойной ночки, сладкий. К письму прилагаю рассказик, типа пример того, как я работаю с наиболее яркими моментами биографии. В конце концов именно яркие моменты и важны, ведь всем плевать, какой оттенок желтого принимает моя ссанина по утрам. Отправлю тебе до кучи всякого другого материала. Напишешь, чего издателю еще хочется.

Океан любви тебе

от Вилли Ли — торчащего пейсателя

Билла

P.S. История и «материал» во втором конверте.

АЛЛЕНУ ГИНЗБЕРГУ

Мех.,

Орисаба, 210, квартира 5 26 апреля 1952 г.

Дорогой Эл!

Получил ответ от Уолберга. Он этим делом заняться наотрез отказался, якобы он сам не торчал и не знает ничего о бытности торчком. Еще он типа занят собственной книгой и вообще думает, будто идея хреновая. Пусть издатели кого другого найдут. А то, что аванса не выплатят за «Гомосека», пока я текст не пришлю, — это уже через край. Да, автору без репутации надо мириться с подобным говном, но издатель-то обещал!

Над «Гомосеком» работаю день и ночь. Готовых есть двадцать пять страниц и еще семьдесят — черновиков, записанных от руки. Последние, пожалуй, сократятся до сорока или полтинника; выйдет текст страниц на семьдесят пять. Можно поступить иначе: приклеить эти семьдесят пять страничек в конце «Джанка», и получится единый роман… если издатель одобрит дополнения. Лично я думаю, переход к повествованию от третьего лица добавит изюминки. Принцип такой: когда ты на игле, то думаешь исключительно о себе, поэтому повествование от первого лица подходит как нельзя кстати; после соскока начинаешь заботиться об отношениях с окружающими, и потому переход к повествованию от третьего лица оправдывает себя всецело, помогая выразить мысль наилучшим образом. Плевать, что до меня никто в середине книги отправной точки не менял. Так до меня! «Гомосек» полюбас будет от третьего лица. Хотят изменить это — пусть, но тогда роман много потеряет.

От Джека — ни слуху ни духу. Его здесь заждались. Устал я пахать круглыми сутками. «Гомосека» пришлю через несколько дней; постараюсь в конечном варианте сохранить как можно больше задумок. Остальное объясню в сносках и синопсисе.

Люблю, Билл

P.S. В последнее время совсем расклеился. Энергии нет, аппетита — ноль. (Голод приходит, без базара, только не могу заставить себя сесть за столик в ресторане и схомячить ужин. Вся еда у меня — два сырых яйца с молоком.) Как мне не хватает Джоан! Еще Маркер причинил боль. Никак не удается расслабиться, не с кем поговорить. Злопамятность — бич писателей и слонов, надо избавляться от нее.

АЛЛЕНУ ГИНЗБЕРГУ

Мехико,

Орисаба, 210, квартира 5 15 мая 1952 г.

Дорогой Аллен!

Вчера отправил тебе авиапочтой шестьдесят страниц «Гомосека». Как получишь рукопись — сразу отпишись, ладно? […]

Ты ведь знаешь: Джек здесь. «На дороге» впечатлил меня несказанно. Джек сильно вырос как автор [168]. У него большущий талант.

Арестовали моего дружка Келлса — вместе с группой хиппи. За хранение ганджи. Траву, кстати, Келлсу подкинули. Пора двигать на юг, а то Штаты и сюда добрались: люди пачками поступают на военную службу, обыски и аресты проводятся без ордера, подкидывают наркотики на карман… В колледже Мехико-Сити назревает движение: престарелый профессор психологии, разочарованный в жизни гомосек, желает очистить свою альма-матер от геев и хипстеров. Одна баба стуканула на мужа в полицию, он типа курил ганджу. Вот дура. Кто ее теперь трахать будет, страхолюдину такую? Старой доброй Мексики уже нет. Покой ушел из нее. Америка нас прессует, всех увольняют, и разрастается болото бюрократии. Люди борзеют и суют нос не в свое дело!

Мы с Джеком, стариком Дэйвом и его бабой [169] собираемся на несколько дней в горы. Устроим небольшую фиесту. Заодно опробую новенький кольт — спецом прикупил его для эквадорских джунглей.

Хотелось бы узнать потребности насчет Жене. Надо организовать вооруженную спецкоманду, чтобы спасти его, иначе пропадет талант.

Маркера я обхаживать не бросил, надеюсь, он передумает и поедет со мной в Эквадор или еще куда.

Я не передавал тебе слова Уолберга насчет яхе? Он пишет: «Армия США проводит секретные эксперименты с этим наркотиком». Вот увидишь, дождемся, что по стране станут маршировать армии зомби, управляемых телепатами сверху. Яхе — штука невероятно сложная, и я хочу отыскать его. Напиши мне.

Джек передает тебе сердечный привет. Когда в любом кабаке можно без рецепта затариться кодой, то опиум заметно легче послать на хер. Раза три-четыре я так лечился, но теперь — херушки. Америка не даст человеку исцелиться самостоятельно. Она упрячет за решетку всех неугодных, то есть всякого, кто отказывается функционировать как заменяемый болтик в античеловеческой машине социоэкономики. Репрессивная бюрократия плетет заговор против самой Жизни.

Люблю, Билл

P.S. Помоги придумать имя для меня-персонажа. Ли — прикольно, но Билл Ли — выдает меня с головой. Родителям выдает, ну ты понял, ага?

АЛЛЕНУ ГИНЗБЕРГУ

Мехико,

210 Орисаба, квартира 5 23 мая 1952 г.

Дорогой Аллен!

Ты меня здорово ободрил, спасибо! Вижу, ты понимаешь, что я хочу сказать, ведь писательская деятельность — это попытка выражения. Вещь сама по себе и процесс на субвербальном уровне ускользают от писателя. Нет такого средства выражения мысли, которое бы мне подошло. Приходится создавать его на ходу.

Я еще раз прошелся по «Гомосеку», добавил, вырезал, изменил кое-что, и отправляю тебе завершенную перепечатанную версию на шестьдесят страниц. Ее и читай. Прими еще пару страничек с дополнениями для «Джанка», с ними — инструкции по тому, где и как внести изменения; этот материал пришлю через неделю.

Готовлюсь покинуть Мехико. Суд тянется и тянется, конца не видно… Какого хрена мне ждать! О возвращении денег, внесенных как залог, придется забыть, но ехать надо. Я должен отыскать яхе. Все, в джунгли! В джунгли Колумбии.

Зарисовки о Нефтяном магнате и Работорговце [170] — вовсе не пародии на сатиру Перельмана [171]. Ими герой пытается привлечь внимание Аллертона, удержать связь с ним. Работорговец пришел сам, я записывал текст, словно под диктовку. Тогда и понял: успех почти у меня в кармане. Не пробудись во мне такое безудержное веселье, каким наполнены зарисовки, Маркер и не подумал бы ехать со мной в Южную Америку. В этих моих фантазиях дух нашего приключения. Так и передай Уину, если решит, будто зарисовки не в тему.

Я на все согласен. Хотят приклеить эти шестьдесят страниц второй половиной к «Джанку» — пусть. Могу, впрочем, писать «Гомосека» дальше. Покажи Уину прогресс, как я создавал «Гомосека», начиная с нуля, по полочкам разложи. Хочу с Уином контракт — только потом накатаю еще что-нибудь. Не «в стол» же пишу.

Как у тебя со стихами? Развиваешься? Думаю разобрать присланное тобой строчка за строчкой, да некогда — надо отнести письмо на почту. Келлса и прочих выпустили, даже извинились. Небольшой такой скандал получился. Мексика симулирует борьбу с наркотой, настоящая война не для нее: федеральные агенты сами почти все долбят, а мексиканцы не в свое дело не лезут. Это же мексиканцы. Копы, когда приехали вязать Келлса, не вошли в дом, стояли снаружи, пока Келлс одевался. (Вот такой контраст с законами Штатов.) […]

Ты верно подметил, лучший момент в книге — на странице пятьдесят второй. В этом месте раскрывается тема.

Собираюсь в Южную Америку и — странное дело — тяжело как-то на сердце. Не знаю отчего; я словно бы из последних сил пытаюсь «изменить факт». Ну ладно, a ver (поживем — увидим).

Люблю, Билл

P.S. «Ричард Ли» — классное имя. «Эл» мне не идет. «Джеймс» — тоже недурно. Хочется, однако, чего-то старинного, чтобы звучало по-англосаксонски, вроде моего второго имени, «Сьюард». Будем искать.

АЛЛЕНУ ГИНЗБЕРГУ

Мексика,

210 Орисаба, квартира 5 4 июня 1952 г.

Дорогой Аллен!

Спасибо за письмо. С рукописью, думаю, тянуть не станем: пришлю тебе пересмотренный вариант «Гомосека» и заодно вставки для «Джанка»; с ними — указания, какие имена героев стоит изменить.

Вам бы, юноша, научиться слова правильно использовать! При чем здесь «глубина» и «опыт переживания»? Ни Мелвилл, ни его Ахав не заморачивались на том, глубоки ли их переживания. Если переживаешь, то ты уже на глубине.

Говоря «безумие», я имею в виду то, что вижу в психушке: сломленных, поблекших, пускающих слюни инвалидов. В них ни огня, ни глубины, ни жизни, только безумие и безумие, если тебе так понятнее. Безумие — это когда смешиваются слои факта. Мескалиновые глюки^есть факт, но они на разных уровнях с внешним миром материальных объектов. Безумцу не посылаются видения, он просто путает уровни фактов.

Да, я практикую черную магию — последний способ приворожить любимого, если ничто иное не помогает. (Проклятие — и то способ общения с возлюбленным. Я, впрочем, проклинать никого не собираюсь, это неправильно. Образ любимого ускользает; любимый говорит с кем-то другим, веселится, и для меня это невыносимо. Проклясть — значит из последних сил попытаться удержать.) Его любовь нужна мне, но еще больше я хочу, чтобы он принял мои чувства. Своим безразличием любимый не дает мне жить, не дает жить по-своему. Вообще жить не дает. Мне нужна простая человеческая любовь. Успешные попытки добиться любви нелепы, а безуспешные попытки добиться любви нелепы вдвойне. Однако есть шанс свершить подвиг, «достойный богоборцев древних» (лорд Теннисон, «Улисс»), ведь конец неясен. Есть шанс встретить любовь случайно, шанс изменить направление. Если сидеть на жопе и приговаривать: «У меня отношения не клеятся. Любовь — не для меня. Брошу-ка пытаться, смирюсь с реальностью и покорно, как скотина, приму в дар от нее путь наркомана и путь в никуда; или бабу, а у нее на ляжке, которую и мацать-то не хочется, четкий, яркий и нестираемый штампик «Одобрено социумом», то так и останешься ни с чем. Без балды.

Я не снобствую, Аллен, твою точку зрения уважаю, молодец, пиши мне и дальше. Я только проясняю свою позицию. Как ты сказал: «Важность — это преодоление реки факта». Трансцендентностью здесь и не пахнет, речь о реальных переменах идет. О новых и практических методах.

Просмотрел твои стихи. «Риверз-стрит блюз» понравился, особенно речной омут. Да и ужасную промышленную свалку ты описал очень живо, ее образ словно передается телепатически. Запоминается именно картинка, не слова. Единственное — от строфы о Ниле, там где «хочешь — бери меня, только многого не жди», на чисто вербальном уровне веет безысходностью; она страшна и в контексте, и сама по себе. Строка: «Грусть долгих магистралей» в «Кровоточащем рте» просто отлична.

В моих планах относительно «покинуть Мексику» возвращение в Штаты не значится. Вряд ли когда-то вернусь туда. Если говорить о планах вообще, то думаю осесть в Южной Америке. Хочу обзавестись хозяйством: землей, домом; буду выращивать все необходимое — для еды, лекарственные травы и всякое такое. Хочу лодку — рыбачить, хочу, чтобы Вилли был со мной и Маркер тоже. Хочу охотиться… Хочу жить по-королевски!

Знаешь, строки выше написаны как на духу. Перечитал их и думаю: «Во размечтался». Маркер не передумает и не придет ко мне. Дни проходят, а он все не пишет. Я ему пять или шесть писем отправил — с зарисовками, с самыми лучшими. Не отвечает. И чувство такое, будто унижаю себя. Я написал Маркеру: ответа на каждое письмо не жду и письма мои — лишь способ общения, способ поговорить. Надеялся, зарисовки придутся Маркеру по душе, ведь они ржачные. Ни на одно письмо он не ответил. На день рождения в подарок я послал Маркеру книжку и в довесок прикольные (как мне показалось) вырезки из журналов и газет. Не пишет. Похоже, наши отношения напрягают его, ион хочет со мной порвать. Пусть даже так, сцен устраивать не стану. Видимо, любовь моя Маркеру на хрен не нужна.

Хочу застраховать свою жизнь — в пользу Вилли и Маркера, разумеется.

В Южной Америке, может статься, отыщу яхе безо всякого риска (в аптеке). Не знаю… Кстати, попробовал мескалин. Странно. Будто кактуса хопнул — было больно, доза вышла из меня колтуном. Думал, вообще застрянет. Пищепровод (или как эта кишка называется) так схватило… Десять минут я пытался выблевать дрянь, чувствуя себя тюбиком, из которого давят пасту. Хоть бы яхе блевать не заставил.

Мы наткнулись на кучку американских хиостеров. Прикольные ребята, вчера почти все они смотались обратно в Штаты, кроме одного — нарика по имени Виг. Он, говорят, круто на контрабасе лабает [172]. При бабках, но живет в долг и клянчит дозу, мол, я же бросаю, зачем покупать — дай половинку. Натерпелся я от него. Разъезжает в нулячем «крайслере» за три штуки баксов и не хочет сам покупать себе джанк. И чего ко мне пожизняк тянет нариков-халявщиков? Уроды поганые.

Ситуация в плане бабосов вроде наладилась — похоже, внесенный залог мне вернут. Тем не менее, с деньгами или без них, в этом месяце уезжаю. Железно. Сразу в Панаму. Потом — quien sabe?

Люблю, Билл

P.S. Над «Гомосеком» я пока не работал, жду указаний от Уина. К тому же вдохновения нет, да еще надо с наркотой завязать. Хотя соскакивать воли тоже нет.

АЛЛЕНУ ГИНЗБЕРГУ

Мехико,

Орисаба, 210 — квартира 5 23 июня 1952 г.

Дорогой Аллен!

Как там дела, расскажи! Из Мексики я бы уже слинял, да судья смылся в отпуск на две недели, прихватив с собой мое дело. Если Уин таки публикует «ДЖАНК» и если надо сделать сноски или еще какие изменения — пусть скажет прямо сейчас. Уеду в Южную Америку, забурюсь в самые дебри, и хрен найдете меня.

Чего издатели тянут? Ведь договорились же, аванс выплачивается немедленно после подписания контракта. Нет, теперь просят прислать то, что я уже накатал, и говорят: «Получим, сразу вышлем аванс». Я чуть жопу не порвал, но за несколько недель подготовил шестьдесят страниц «ГОМОСЕКА», выслал… Месяц прошел, и ничего. Дальше — фиг что сделаю без аванса и контракта.

Получишь это письмо — сразу напиши, времени у вас почти не осталось. От Маркера два месяца ни слуху ни духу. Почему не пишет? Отправляю тебе стихотворение, которое я написал для него.

Пора мотать из Мексики, тут мне больше нечего делать. Джек первого июля возвращается в Штаты. В Южную Америку еду один. Маркеру я предлагал возместить все расходы на дорогу — не ответил. Забил на меня. По-прежнему хочу соскочить, да как-то в лом. Напиши обязательно, а то уже несколько недель от тебя писем нет.

Люблю, Билл

Посвящается М.

Я отдал тебе все.

И остался ни с чем.

Завязал с тобой.

Больше нет с тебя кайфа.

Мы идем с тобой по разным путям.

Не заторчать от тебя, даже если захочешь.

Я решился на тебя добровольно, как добровольно решился сесть на иглу.

Знал, что потом будет больно.

На боль я плевал.

Ладно. Не хочешь. Не можешь. Нечем болеть. Я завязал.

Не стану вечно хворать.

Сводит мышцы, но я борюсь.

Узел кишок распутывается, и они сокращаются.

«Жрать хочу»

Бывают привычки, от которых кишки напрочь выносит

Будто пулей дум-дум.

Но я излечился я соскочил.

Куда идти одному?

Что взять с собой?

Ведь все тебе отдано.

Хоть ты не желал того.

Хоть ты не просил того.

Я отдал все сам.

Говоришь, мне не в чем винить тебя. Может, и так. Не знаю. Я один во всем виноват. Может, и так.

Я случайный прохожий, бредущий по наугад выбранной улице,

И на башку мне падает кирпич.

Я не зритель, заставший на улице бой.

Я участвовал в нем.

Мне под конец ничего не осталось.

Не учи меня, прошу, хотя ты и счастливчик, а я вовсе нет.

Не делай мне больно, чтобы мне не хотелось сделать больно тебе.

Пожелай мне хотя бы удачи.

И позволь быть готовым помочь тебе чем смогу.

P.S. Вряд ли он пожелает мне удачи или хотя бы попрощается.

АЛЛЕНУ ГИНЗБЕРГУ

[Мехико,

Орисаба, 210, квартира 5 Начало июля 1952 г.]

Дорогой Аллен!

Получил сто восемьдесят баксов [173], за что премного тебе благодарен. Без твоего умелого акушерства дитя моего разума явилось бы на свет мертворожденным.

Прилетел тут Билл Гарвер (раскошелился на самолет!), а штаны — ну, там, где булавкой пристегнуто — все в кровище. Говорит: «Как будет спринцовка по-испански?» Ни капли не изменился. Еще пришло письмецо от бывшего дружка Билла, Джо Лукаса — просто шедевр: «Прочитав это письмо, вы поймете, что за афедрон ваш Билл Гарвер […] Я поддерживал его столько лет, а он кинул меня и еще остался должен полторы сотни». И в конце: «В моем письме — все правда. Гарвер — последнее чмо».

Я ненадолго перебрался за город — отдохнуть. Через пару деньков отправлю тебе список того, что еще надо выправить в «Джанке». Пусть Уин ознакомится, пока время есть. Пятнадцатое августа — крайний срок. Пятого числа того же месяца у меня последнее слушание в суде.

Билл уверяет, в США царит ад кромешный, за пипетку в Вашингтоне восемь лет дают. Законы о запрете наркотиков — только прикрытие для политических махинаций.

Люблю, Билл

P.S. Все останутся довольны, если Уин даст мне больше времени для работы над дополнительным материалом. А то гоню текст, будто петух жареный в жопу клюнул, и не по своей вине! Пусть отвечают за базар двухмесячной давности — и я бы не спешил, и они бы книгу на руках имели. Теперь как, спрашивается, избежать косяков? К тому же бросаю ширяться. Железно, бросаю! Нет, я, конечно, постараюсь не напортачить.

От Джека — ни слова. С него вообще-то письмишко причитается — за хлеб, масло, постой, травку, спиртягу и прочие мелкие расходы. Ты, кстати, получил последние двадцать пять страниц южноамериканской части «Гомосека»? Ответь и поскорей, пожалуйста!

АЛЛЕНУ ГИНЗБЕРГУ

[Мехико],

Орисаба, 210, квартира 5 13 июля 1952 г.

Дорогой Аллен!

Посылаю тебе рукопись в отдельном конверте. Надеюсь, издатели останутся довольны. Не изменили бы требований, предъявленных три месяца назад, я бы так не спешил и внес бы в текст больше поправок.

Ну ладно, роман вроде получился прозрачный. На всякий случай прилагаю главу с описанием мексиканского гей-бара — захотят, пусть используют. Вставить ее надо на странице сто пятидесятой оригинальной версии «ДЖАНКИ» (пометки я сделал). Если описание новоорлеанского гей-бара не вырежут, то мексиканский вариант прекрасно дополнит картину. Да, выписано наспех, ведь меня торопили, но я честно старался. Там и сям поместил жену — решился оставить ее. Правда, она проходной персонаж, упоминается вскользь; вот последнее место, где Джоан фигурирует: «В то время мы с женой жили порознь».

Если издатель настоит, введу аварию по пьяни и парочку тюремных сцен. Знаю, они к роману отношения не имеют и только нарушат художественную композицию, однако желание издателя — для меня закон. Все напишу. А нет — так пусть сами вымарывают всякие упоминания о моей женушке. В конце концов, смысловой нагрузки для книги ее образ не несет. Рукопись посылаю тебе авиапочтой; как получишь — дай знать.

Через месяц меня здесь точно не будет. По мексиканским законам окончательное решение по любому делу принимается в течение года; мой год истекает восьмого сентября. Скорей бы.

От Джека ничего не слышно. Он уехал, одолжив у меня последнюю двадцатку, и обещал вернуть деньги, как только вернется в Штаты. Два месяца прошло [174], и если честно, еще ни разу у меня в доме не гостил такой прижимистый говнюк. И я звал его с собой в джунгли! Если бы не аванс, жить мне на талоны.

Море благодарностей тебе за сведения про яхе. Именно их я и хотел раздобыть. Напиши поскорей.

Билл Гарвер здесь, я помог ему обустроиться. В новоорлеанской части «Джанка» есть персонаж Линди Сутенер. Пусть будет Лонни Сутенером; Линди — имя настоящее, а с именами надо поосторожней. Джонни Ирландец будет просто Ирландцем или Джимми Ирландцем. Прототип мертв, но вдруг у него остались наследники? Вот старина Барт пусть остается самим собой: он умер — от сердца — и родни у него не осталось.

Джек меня, честное слово, расстроил. Я купил травы и велел на случай шмона припрятать ее вне дома. Оставил бы Джек малость на «покурить» себе, не целый же пакет! Я ему сразу сказал: (1) я выпущен под залог и вообще нахожусь в жопе; (2) дом — мой; и (3) у меня, долбиться в рот, зависимость. Знаешь, что Джек сделал? Попросил Дэйва [Терсереро] принести пакет травы, хотел спрятать где-то в доме, тайком от меня! Дэйв, не будь дураком, тут же меня предупредил…

И это — лишь малый пример того, какой Джек долбоеб. Прожил у меня месяц, ни цента собственных денег не выложил, а потом смылся с моей заначкой на квартплату и даже открытки не прислал.

Со мной ужиться нетрудно, и сам я уживаюсь с любыми чудаками. Но с чудаком на другую букву, которого зовут Джек, уживаться отказываюсь. Если только он чудесным образом не переменится. До того пусть ко мне больше не приезжает. Кто-то обязан сказать ему правду. И вообще, пусть к врачу сходит: он параноик и считает, будто все вокруг пытаются его наиметь, поэтому бьет первым, на упреждение. Скажем, нет у нас денег, нет хавчика — Джек тут как тут, схомячит последнее. Лежат на столе две булки — две и схомячит. Помню, как я съел свою долю масла — Джек психовал! Попроси его выполнить половину работы или поделиться чем-то, он решит, будто его хотят кинуть. Безумие! Джек просто не видит истинных фактов.

Люблю, Билл

АЛЛЕНУ ГИНЗБЕРГУ

Мехико,

210 Орисаба, квартира 5 [18 сентября 1952 г.]

Дорогой Эл!

Просто хочу рассказать, как дела. Наконец-то мне написал Джек! Мол, видел Ханке и Бранденберга в Нью-Йорке, а сам сейчас в Калифорнии, вместе с Нилом. По словам Джека, мы хорошие друзья. Придется простить его, хотя нервы он мне попортил основательно, когда приезжал.

Вернулся Маркер, а я понять не могу: радоваться или нет. Наверное, все же следует радоваться. Хотя он пять дней пробыл тут и только потом пришел навестить меня. Уж я тогда не сдержался — устроил спектакль. Больно же было! Маркер сказал, что дружбу мою ценит. Может, и ценит, раз явился после такой-то разлуки. Сказал: «Давай просто дружить, без траха». Отвечаю ему: натерпелся я от тебя и видеться с тобой не могу, да и яйца лопаются, поэтому айда раз-два в месяц того самого. Согласился. Яйчишки все еще побаливают, но раз уж Маркер здесь — любуюсь им, пусть кишка при этом бьет кишку по башке, сон никакой и нервы звенят.

Билл Гарвер ведет себя по-старому.

На юг, на юг, уезжаю на юг. Все, железно и скоро. Детали судебного разбирательства излагать не хочу — ничего интересного, забей. Доходяга Билл Г. отравился левым герой и на два дня съехал с катушек. Пришлось ухаживать за ним, как монашке. Ужас, бля, ужас! Ну все, хватит писать, пора бежать к Маркеру.

Люблю, Билл

P.S. Как дела на издательском фронте? Что Уин? Я тут на Маркера поистратился, теперь меня Билл Г. кормит, но он и за десять песо готов удавиться.

Если надо, вот адрес Джека:

Калифорния, Сан-Хосе, Санта-Клара-стрит, 1047 Е, Кэсседи

АЛЛЕНУ ГИНЗБЕРГУ

[Мехико],

Орисаба, 210, квартира 5 6 октября 1952 г.

Дорогой Аллен!

Спасибо за чек. Над финальной частью романа я особо не думал, но если издатель доволен, то хорошо, это самое главное. Тем более «Гомосек» вообще книга случайная, так многие говорят. А раз ее готовы продавать, то я на все соглашусь.

Писать продолжение «Гомосека» даже не думаю. Я создал его ради Маркера, хотя ему наплевать — и на книгу, и на меня.

В Мехико мне осталось всего несколько дней — на этой неделе все и решится. Маркер недавно уехал с каким-то хмырем затрапезным (натуралом). Я с таким не то что обедать не стал бы — в одном поле срать бы не сел. Ладно, на вкус и цвет, как говорится, амиго нет. Надеюсь, когда Маркер вернется, меня здесь уже не будет.

Твой совет признать ну очень полезным отказываюсь. Знаешь, это как утешить нарика: мол, кумары, браток? не ссы, вот соскочишь — и пропадут.

Чую, интрижка с Маркером — последняя. Я много чего перепробовал и каждый раз терпел неудачу. Прежде имелся запас прочности, без траха я мог обойтись. Теперь же прочность на нуле, и сил терпеть попросту нет. Вряд ли у меня когда-то еще случится роман и уж тем более со взаимной симпатией. Бараться за деньги меня не греет — я даже не брезгую, я тупо этого не хочу.

С наркотой завязал. Ну, вмазываюсь децл кодой, и все. Впрочем, эту херню со следующей недели тоже начну хавать меньшими дозами. Забил на джанк и на выпивку. Теперь — ни в одном глазу.

Знаешь, я туг подумал: писатель всегда пишет ради читателя. За ради процесса не пишут. Просто автор редко узнает, кто его читатель, а если узнает — бросает писать. Вот как сейчас — мне неохота писать историю, которую я хочу рассказать. Рассказать Маркеру.

Планов на будущее никаких, кроме одного — смыться в Панаму и стричь там капусту. Как разбогатеть — не важно, я в этом смысле без предрассудков. Среди людей очень редко встречаю именно людей, и поэтому срать на всех. Любовь к ближнему — не мое.

Джек мне разонравился, пусть ищет другого посредника. Здесь со мной старина Гарвер — умираю с ним со скуки, но парень он сам по себе неплохой, к тому же при бабках. Вместе едем в Панаму делать бизнес. Почти постоянно Гарвер в отрубе, под кайфом, и можно притвориться, будто слушаешь его. Ему почти капец, говорит и то еле-еле, за пять минут двух слов связать не может.

Жаль, что тебе с твоей книгой никак не везет.

Люблю, Билл

P.S. Сегодня четырнадцатое октября 1952-го (сначала написал 1914-го, а ведь я тогда еще не родился [175]), Маркер даже открытки не прислал. Готовлюсь уехать из Мексики. Мне ничуть не лучше.

Как насчет перевести «Джанк» на французский? Попробуй. От Джека — ни слова. Почему Уин постоянно откладывает публикацию «Джанка»? Чем раньше издаст — тем лучше. Впрочем, его дело. […]

Твердую пищу мой организм не принимает. Могу только пить молоко, и то через силу. Я похудел на десять фунтов с тех пор, как Маркер уехал. Хотя, пожалуй, стоит сказать ему спасибо — преподал мне урок, умнее буду.

К писательству я все-таки не приспособлен. Я человек действия, мне б активности побольше.

Люблю, Билл

АЛЛЕНУ ГИНЗБЕРГУ

[Мехико],

Орисаба, 210, квартира 5 5 ноября [1952г.]

Дорогой Аллен!

Надеюсь, что пишу тебе из Мексики в последний раз. Числа седьмого-десятого ожидаю окончательного решения суда.

С Маркером мы помирились. Я съездил к нему [176] и за свой счет привез сюда, в Мехико. Все-таки он меня по-своему любит, да только мне известно, как это отличается от моего идеала… [неразборчиво] трахаемся, даже если он не хочет, вроде как одолжение делает иногда. Ты читал «В исправительной колонии» Франца Кафки? Там офицер шесть часов кряду при помощи особого аппарата вырезает надпись на теле арестанта; в изголовье лежака стоит миска теплой рисовой каши, и ни один осужденный во время пытки не отказывается хотя бы лизнуть кашки [177].

Что нового по поводу «Гомосека» или французского перевода «Джанка»? Как твоя книга? Меня самого недавно постигла неудача: стянули из кармана две сотни баксов. Гарахан встал в раскорячку — одной ногой за порогом, но второй еще в доме. Хаваю коду, калики, и настроения никакого. Хочу только поскорей убраться из этого холодного города. Вчера трахнулся с одним мексикашкой: приятно, аж сам удивился. Кайф на чисто телесном уровне, без глупостей. Пришел Дэйв [Терсереро], поднимает меня на ноги.

Вот, прожил здесь три года. Уезжаю — и никому «Пока!» сказать-то не хочется, только Маркеру. Люди дуреют, опускаются. Джек по-прежнему в Калифорнии, жопится на всем, копит денежку.

Отсюда я пилю прямиком до Панамы. А дальше… дальше quien sabe? Может, делишки наладятся. Скоро напишу.

Люблю, Билл

Гарвер заторчал и передает тебе кайфозный привет.

АЛЛЕНУ ГИНЗБЕРГУ

Флорида, Палм-Бич, Фиппс-плаза, 233 Коббл-Стоун-гарденз Лоре Ли Берроуз Мортимеру Берроузу

[15 декабря 1952 г.]

Дорогой Аллен!

Хурадо замочил кого-то и смотался из Мексики. Власти тут же захотели вытрясти из меня больше денег, и я решил последовать примеру своего адвоката. Съебался из Мексики на пару с одним бывшим коммунякой. На этом красном — обойное дело (в смысле, подделка чеков), за которое его ищут в Мексике, на Кубе и в Штатах [178]. По дороге несколько раз чуть не погибли, но в целом справились. На Рождество приехал к предкам; числа до первого ищи меня по означенному адресу. Пиши, не забывай. Джек в Мексике, на Орисаба, 210 [179].

Люблю, Билл

АЛЛЕНУ ГИНЗБЕРГУ

Палм-Бич, Фиппс-плаза, 233

23 декабря [1952 г.]

Дорогой Аллен!

Спасибо, что написал. Планы мои не изменились: уезжаю в Панаму где-то через недельку. Оттуда — к истокам Путумайо. Говоря словами Бессмертного барда: «Не спорь, но предоставь самой судьбе осуществить ее предначертанья» [180].

Хурадо пал и предательски бросил меня, однако финансы мои не пострадали. Потерял я только залог, внесенный за освобождение на период следствия. Зная мексиканцев, как знаю их я, нечего и ждать тех денег. Хурадо бежал с позором в Бразилию, убив семнадцатилетнего парнишку — тот нечаянно повредил задок его «кадиллака». Встречу старого вруна — все ему припомню.

Три года не был на родине, думал: приеду и поражусь. Ни-хре-на. Мне тут не нравится. Но и плеваться не буду. Все же мой дом — юг Рио-Гранде, а уютней всего в Мехико. Однако туда я с год еще не сунусь, меня скорей всего ищут.

Лечусь от зависимости. Сказал джанку «Нет!». Меня пичкают кортизоном, это последний писк медицины, херачит — просто ай-ай! Врач говорит, мол, со здоровьем у меня полный ништяк.

Издатель там охренел? Состряпать бутер из моей книги с мемуарами агента по борьбе с наркотиками [181]! Ладно, мне однохуйственно, лишь бы выпуск не стали задерживать.

Гарвер в Панаме, объедается морфием. Пишет мне, говорит, дела у него заебок, приглашает на пару с ним заняться свиноводством. Человек обязан в конце концов остепениться, осесть, так почему не на свиноводческой фермочке да в компании старины Гарвера, который сидит себе на веранде и кивает башкой сквозь туман морфийного опьянения?

Маркер все еще в Мехико. Думаю, хочет со мной в Панаму. Мой адрес там будет такой: посольство США; или сюда пиши — мне перешлют. Счастливого Рождества.

Люблю, Билл

АЛЛЕНУ ГИНЗБЕРГУ

Флорида, Палм-Бич, Фиппс-плаза, 233 Коббл-Стоун-гарденз Лоре Ли Берроуз Мортимеру Берроузу

[24 декабря 1952 г.]

Дорогой Аллен!

Отправил тебе письмо, а постскриптум забыл! На вот, лови.

(1) В США оставаться не собираюсь и в Нью-Йорк не поеду, хотя повидаться с тобой и Люсьеном хочу безумно.

(2) Пиши мне по адресу: Республика Панама, Панама, посольство США; или во Флориду — мне перешлют. Джеку, пожалуйста, передай: писать я ему не буду, письма к нему могут вскрыть. Старая уловка мексиканских законников. Если назовешь мой адрес, замаскируй имя так, чтобы мы с Джеком в одном письме не «встречались».

(3) Предки приехали ко мне в Палм-Бич. Все пучком; Вилли [182] — с ними.

(4) Статью Холмса прочел [183]. Ничего так, если подумать.

(5) Говоришь, устроился на совершенно поганую работу? Что за работа такая? Коридорным в борделе? Или на Сорок второй улице гондоны без лицензии продаешь? Колись! Чего краснеть? Ты взрослый человек — пора уж собственным кабинетом обзаводиться [184].

(6) Политика в США? Боже правый, на фиг мне это? Иногда, правда, приходят в голову мысли, типа: коммунистов и Россию придумали реакционеры, чтобы навсегда очернить левых. Неинтересна мне политика и все тут. Вот если б собрались, как прежде, бомбисты в движение — было бы прикольно.

Сюрреалистическая зарисовка: приходит в офис к Гуверу мадама в белой униформе; в руках — хромированный аппарат. Мадама: «У меня для мистера Гувера образец средства для глубокой промывки толстой кишки — с почтением от массажного салона «Фокс»». Тут она впиндюривает в анус Гуверу часовую бомбу. Впиндюривает по самые гланды.

1953

АЛЛЕНУ ГИНЗБЕРГУ

Панама

10 января 1953 г.

Дорогой Аллен!

Выхаживаю свою задницу, точнее то, что от нее осталось. Я же лег недавно в больничку удалять геморрой. Вырезали его, и док говорит: тебе теперь гемор до конца жизни не страшен. Я, в общем рад, подлечиться, правда, больно было… к тому же лег я в больничку на кумарах. Еще и труселя спиздили. Такое хреновое стечение обстоятельств; зато я соскочил и теперь поправляюсь. Но стоит присесть, и подо мной растекается лужица крови, будто не анус у меня, а щель в период менстра. Приходится таскать темно-красные слаксы.

Хватит дурью маяться, как только сил наберусь — дней через десять — поеду в Колумбию, яхе искать. Сначала — в Боготу за информацией, потом — в Путумащ. Пока оттягиваюсь на местном пляже; эти десять дней пиши мне по адресу: Республика Панама, Панама, посольство США. Потом пиши во Флориду, письма я получу.

Гарвер уехал, вернулся в Мехико. И ладно, я только рад был помахать ему ручкой, ведь он соскочивших на дух не переносит. Когда расставание уже близилось, я как-то принес Гарверу настойку опиума, за которой два часа гонялся по полуденной жаре. Гарвер сообразил, что пользы от меня больше никакой, потому что мы с ним вряд ли еще свидимся, и борзо так напустился на память о Джоан. Прежде при мне Гарвер язычило свой не распускал, мол, я — не я, «чист кристально». Ага. Порочная и грязная сволочь в любой момент времени.

Трусливый враг или сомнений полный друг, Желаешь ранить ты и нанести удар боишься, Когда б вину мою назвал ты вслух, Но сдержишь яд и с похвалой таишься [185].

Пиши, не забывай. Я совершенно один. Без наркотиков будто заново родился, честное слово! Ужасная вещь этот джанк, поверь. Люсьену привет.

Всегда твой, Билл

АЛЛЕНУ ГИНЗБЕРГУ

Колумбия, Пасто, отель «Ниса»

1 марта 1953 г.

Пасто — столица прокаженных Колумбии. Живут они здесь не на побережье, а высоко в горах. Они всегда живут в захолустье, трущобах. Их пристанище узнаешь сразу. Мелькает мысль: «Ужасное место».

Дорогой Аллен!

Возвращаюсь в Боготу — чтоб ей! — не прихватив собой ничего, кроме малярии в тяжелой форме. Такую подцепить можно лишь в Путумайо. В пути чего только не натерпелся: от врачей (знахарь в деревне — это обязательно самый старый козлина, тунеядец и врун; глаза б таких не видели), от копов, засадивших меня за решетку, от местного проститута (прикинь, отыскался такой в амазонских джунглях, наглый до одури; стоил мне двадцать баксов: десять за то, что его дрючил я, и еще десять за то, что он дрючил меня). И наконец, апогей — малярия, свалившая меня с ног.

Предприятие с самого начала не задалось. У клерка в консульстве руки росли явно из жопы: он неправильно датировал туристическую карточку. Вместо двадцатого января пятьдесят третьего года вписал тот же день пятьдесят второго! Видно же: очепятка и всякое такое, но ты попробуй объяснить это затрапезному колумбийскому чиновнику. Я сам ошибку увидел, когда достиг Пуэрто-Ассиса — в двух днях пути от Мокоа, столицы Путумайо (добираться надо автобусом и на каноэ). Придирчивые попались копы — они-то и заметили ошибку. В итоге я задержался на восемь дней в Пуэрто-Ассисе, а из Мокоа прибывали мрачнющие депеши, типа: «Дело иностранца из Флориды решим». С трудом я уболтал одного местного позволить мне ехать дальше, нашелся добрый человек, согласный провести меня в места, где растет яхе, а тут — очередная депеша: «Иностранца из Флориды вернуть в Мокоа». В Мокоа для меня уже приготовили камеру. Шеф полиции оказался человеком вменяемым и просек, в чем суть ошибки. Отпустил на второй день, и я — бац! — подцепил малярийного паразита.

Убитый, еду назад в Боготу, где меня, надеюсь, ждут какие-никакие башли. Если нет, то стану тем, кого в кругу бюрократов принято называть «иждивенцем». Хочу восстановить туристическую карточку и продолжить путешествие. Странствовать по Колумбии невероятно тяжело, даже имея на руках надежнейшие документы. Копы повсюду!

Привет Джеку и Люсьену. Как путешествие завершится, загляну, может быть, в Нью-Йорк.

Как мой «Джанк»? В книжные магазины поступил?

Всегда твой, люблю, Билл

3 марта 1953 г.

P.S. Вот я и в Боготе, ко мне на помощь примчались Институт (в лице дока Шульца [186]) и родное посольство. Карточку выправили, и теперь у меня на руках бумажка, подписанная и заверенная печатями министров и секретарей колумбийского МИДа. Вернусь, грозный и знаменитый, как генерал Макартур, и на этот раз все пройдет как по маслу. Богота не изменилась, все так же чудовищна. Чутье говорит: неудачи мои — неспроста, и потому предстоящая поездка смутно тревожит.

Спасибо за письмо. Издатели в своем репертуаре, мухлюют, скотины: я им две книги, значит, а они мне — аванс за одну? Передай: пусть запускают в печать «Джанк(и)» таким, какой есть. Больше я ничего не писал, да и куда мне — я же в дороге. Бог знает когда доберусь до нормальных условий и напишу о поездке, ведь сказать надо так много! По-моему, за новую книгу пусть платят отдельно. Пусть напечатают «Джанк» и вдогонку — переиздание с добавлением части о поисках яхе; не знаю, получится ли из дорожных писем к тебе составить полноценную книгу. «Джанк» надо издавать прямо сейчас, в том виде, в каком он существует. Я пока писать не намерен. Вот вернусь из поездки — буду говорить определеннее […] Родоки прислали денежку; они — мой туз в рукаве, прямо как в песне: «Пишут дети письма, просят дети денег, родоки — их козырь, тузик в рукаве» [187].

P.S. Доктор Шульц едет со мной.

АЛЛЕНУ ГИНЗБЕРГУ

Богота

5 марта 1953 г.

Дорогой Аллен!

Сегодня возвращаюсь в Путумайо. Присоединился к экспедиции — сомнительное удовольствие, замечу я тебе, — собранной для разных целей из разных людей: доктор Шульц, трое шведских фотографов, которые надеются запечатлеть на пленку живую анаконду, двое англичан из комитета по какао (что за хрень?) и пятеро «ассистентов»-колумбийцев. У нас грузовик, затаренный лодками, палатками, камерами, ружьями и пайком. Типа зыканскую команду собрали; правда, все прямые, как гвозди. (Шведы умчались вперед, и я их пока не видел. Носятся, поди, в шортиках по лесам Путумайо.) Шульц — единственный, кто в теме; любит пожевать коки за компанию с местными и не прочь поболтать на амурные темы с их бабенками. Англичане-комитетчики — ну очень редкие лохи и зануды. В Путумайо думаю оставаться месяц. Письма мне отправляй в Боготу, в консульство США.

Еще раз говорю: пусть издают «Джанки», хули ждать! Потом всегда можно напечатать вариант с дополнением о поисках яхе.

В этой стране как будто комендантский час объявили: копы шмонают всех при посадке и высадке из автобуса, поезда и самолета. Шерстят багаж, когда и где захотят. У меня в чемодане ствол, я из-за него чуть нервный срыв не заработал. Легавые дважды едва не нашли его, чуть-чуть не хватило.

Привет Джеку и Люсьену. Напишу, когда вернусь к цивилизации.

Люблю, Билл

АЛЛЕНУ ГИНЗБЕРГУ

[Богота]

12 апреля 1953 г.

Дорогой Аллен!

Вернулся в Боготу, миссия выполнена! У меня с собой целая корзина яхе. Знаю даже, как шаманы готовят отвар из лозы, три раза сам пробовал зелье. (В первый раз чуть не помер.) Не стану принимать его, пока не выделю экстракт, без рвотных масел и смол. В больших дозах яхе — чистый кошмар; я часа четыре валялся в полном беспамятстве и блевал каждые десять минут. Насчет телепатии ничего не скажу; когда тебя накрывает волнами тошноты, телепатировать трудно. Оказалось, что старая сволочь, которая меня едва не погубила, — дока в отравлении гринго, приходящих к нему в поисках яхе. «Ты верно пришел, к нужному человеку, — говорит он. — На вот, выпей до дна». Он не опустится до того, чтобы подсыпать тебе в питье дурман какой-нибудь или стрихнин. Нет, честно отмерить твою порцию. (У него самого, по ходу, выработался иммунитет к яду.) За месяц до меня шаман уконтрапупил одного доходягу из города. Я же потом принимал дозы поменьше: эффект — как будто травы покурил, да еще хер колом поднимается. Одна проблема: действенная доза выворачивает кишки наизнанку, валит с ног и озноб вызывает. Институт поможет выделить из яхе алкалоиды, и я тогда поставлю эксперимент с экстрактом.

Со шведами мы, к несчастью, расстались. Теперь в группе я, доктор Шульц, два англичанишки из комитета по какао и два колумбийских ботаника. В любой экспедиции случаются терки, наша — не исключение. И проявились терки довольно скоро: англичане и ботаники охладели друг к другу, и холодность эта росла. Ну что сказать… цели разные, темпераменты… да еще стороны меня стали подозревать в тайном пособничестве своему противнику. (Насчет комитетчиков я ошибался: ребята оказались прелестные и вовсе не лохи.) В дороге со мной обращались как с ВИП-персоной (то бишь, как с большой шишкой), я бесплатно летал на военных самолетах, ночевал в губернаторском доме и ел в компании офицеров. По ходу дела, приняли меня за кого-то другого, может, даже за представителя Техасской нефтяной компании, путешествующего инкогнито. (Техасская нефтяная компания реально приезжала к ним два года назад. Нефти ни фига не нашли, но возвращения нефтяников все здесь ждут как Второго пришествия Христа.)

Пять дней мы плыли на канонерке по реке Путумайо. Сказать, что колумбийцам на свой корабль плевать, значит не сказать ничего. Как заметил доктор Коуп (из комитета по какао): «Не удивлюсь, если кто-нибудь насрет на палубе и подотрется флагом». Наконец прибыли в самую горячую точку Колумбии — рукой подать до линии фронта. Военные отобрали багаж, взялись за письма. Я вспомнил про ствол в чемодане и подумал: «Ну все, допрыгался…» И как раз, когда добрались до моего чемодана, прибыл Шульц (я-то думал, он за мили от нас, где-то в Боготе) на государственной тачке. И мой багаж погрузили в нее, даже не открыв чемодан. (Говорю же: Шульца специально приписали ко мне для охраны.)

Читай «Лайф», там скоро появится моя фотоморда. Мы собрались уезжать, а тут прибыл их репортер, пишущий статью про яхе. По ходу дела, из меня сенсацию сделают — правда, в качестве гея, привлекательного, как корзина несвежего белья. По всей территории Амазонки меня — вежливо, но твердо — отшивали. (Один раз — солдат, с которым я напивался в будке часового.) Сейчас клеюсь к шоферу, он везет нас в Боготу на той самой государственной тачке, присланной «Четвертым пунктом» (нечто вроде местного Комитета по сельскому хозяйству), где Шульц работает [188]. Из Боготы уеду дней через десять, поэтому шли письма во Флориду: Флорида, Палм-Бич, Сэнфорд-авеню, 202.

Я пробовал убедить репортера из «Лайф» сделать репортаж об аука — кровожадном племени эквадорских индейцев. Тот их даже фотографировать не подумал. Пойду с ним в качестве проводника и переводчика; мол, местность знаю как свои пять пальцев, а на туземных диалектах говорю как на родном. (Нуда, соврал.) Можно же пробормотать какую-то хрень и отмазаться, типа: «Это вообще чикуа, племя с севера, их и местные не понимают». Думаю, репортера я заинтересовал, и он накатает статейку про Шульца — об исследованиях яхе и обрядах инициации с применением яхе у племен, живущих на берегах Ваупес. У паренька уже проблемы с желудком; поскорей бы он траванулся яхе — посмотрю тогда на его рожу.

Еще я предложил ему сходить на территорию, занятую либералами — пофоткать их, интервью взять. (Если либералы не подстрелят его на подходе, то на выходе подстрелят консерваторы.) Что там с «Джанки»? Привет всем-всем-всем.

Люблю, Билл

P.S. Ремарка в адрес расхлябанности колумбийского флота, звучащая из уст доктора Коупа, на самом деле моя. То есть она мне приснилась, причем с оборотами чисто из семнадцатого века: «А посланники же британские и французские на пол насрали и, Севильскую конвенцию на куски разодрамши, ею же зады и утерли. Послы гишпанские, узрев сие, ретировались с ассамблеи».

Наша экспедиция все больше приобретает характер плутовского романа и абнерески [189], уходя в сторону от ахавеска. Представь репортера, который на вертолете и с фотиком следует за капитаном Ахавом, пока тот гоняется за Моби Диком. Наш репортер тоже прибыл на самолете, но заметил я его, только когда он захотел щелкнуть меня.

Шофер, придурок, на свидание вчера не явился, продинамил. В общем, дохлый номер.

Что делать буду, не знаю. Можно смотаться в Эквадор; очень хочу в Перу, особенно в Лиму. В Штатах, думаю, окажусь месяца через два; тогда же и попробую придать материалам по поискам яхе какую ни на есть форму. Однако ты передай Соломону: не ждите меня, печатайте «Джанки»! Сами же поиски оказались плевым делом: здесь чуть ли не каждый выращивает яхе у себя на заднем дворе. Продается наркотик уже в Мокоа, куда можно допилить на автобусе. Покупай — не хочу.

Интересная деталь: бассейн Амазонки населен куда плотней, чем принято считать. От Амазонки ничего не стоит добраться до самого Атлантического побережья: на моторке спускаешься до Бразилии, оттуда — на пароходе. Единственно, куда цивилизация не дошла — территория диких индейцев. Кто бы дал денег на поход прямо к ним? Ищу спонсора. Ну ладно, a ver. Поживем — увидим.

Репортер из «Лайф» — говнюк еще тот. «Можем раскрутить вас двумя способами, — говорит он. — В хорошем свете и дурном. Вам какой больше нравится?» Бессовестно шантажирует намеками, чтобы заплатить за дорогу поменьше, а где-то и вовсе бесплатно прокатиться. Да я и сам хорош. Дорогой Аллен, я никогда не призывал к борьбе с Институтом, если только не было терок, разрешить которые не получалось.

АЛЛЕНУ ГИНЗБЕРГУ

Кито

22 апреля 1953 г.

Дорогой Аллен!

У меня истек срок действия визы, поэтому из Колумбии пришлось уехать. Вернусь туда через две недели. Пока суть да дело, познакомился с милым либералом — пожертвовал ему свою пушку, «надело революции» — и обещан ему помочь выехать из Колумбии. (Доходягу не выпускают из страны консерваторы, ищут предлоги пришить его и отнять кофейную плантацию.)

Хорошего о консерваторах сказать попросту нечего. Всякий умный, сострадательный человек в Колумбии — либерал. Доктора, лечившие меня от малярии, люди, вступившиеся за меня перед копами, немец, который помог мне в поисках яхе, даже мошенник, что кинул меня на десять баксов, — все либералы! Не говоря уже о моих прелестных юношах. Консерваторы — не просто сборище ушлепков, они уроды. Натурально уроды! Никогда таких не видел. Национальная полиция — костяк их партии — это скопище жутко отвратных парней. (Хотя мальчики-колумбийцы практически все милашки.) Смотришь на выродков (полицейских) и думаешь: «Так вот вы какие, мутанты ядерные!» В Колумбии их тысячи, и среди них я видел — честное слово! — всего одного приличного; бедняга явно терялся среди поганого сброда. Консерваторы вооружили армию городских хулиганов, и те у меня на глазах ворвались в кафе, где сидели либералы. Принялись бить посуду и хватать официанток, вопя: «Viva los Conservadores!» [190] Провоцировали на драку: мол, сунься к нам — застрелим. Алкаши, горлопаны и лодыри. Вроде пацанов с Таймс-сквер, если тех вооружить и дать волю.

У меня предчувствие, что по возвращении в Колумбию опять во что-то вляпаюсь. Но парнишку надо спасать, безучастным остаться я не могу. Для меня смекалку ради доброго дела проявить — раз плюнуть. Не удивлюсь, если окончу жизнь в либеральном партизанском отряде.

Даже док Шульц сочувствует либералам Колумбии, а ведь он настолько консервативен, что считает Сакко и Ванцетти виновными [191]!

Бабла на поход к индейцам так и не дали. Последнюю неделю в Боготе я провел без гроша. Опустился до того, что таскал спирт из университетской лаборатории, обустроенной для «приходящего специалиста». Это у меня самый дешевый трюк за весь год.

Я выделил немного экстракта яхе; результаты, правда, пока неясны. Шли письма на флоридский адрес — перемещаюсь я слишком часто. Деньги получу только в следующем месяце, а до тех пор остался полтос. Живу в ночлежках. Ведь мог же я продать ствол за полторы стошки… впрочем, ладно, пушка тому парню нужней, чем мне — деньги. В Колумбии хуже, чем я представлял. Многие там — бывшие офицеры армии Франко, напялившие рясы после шести недель зубрежки в семинарии. (И теперь жируют.) Почти все священники в Колумбии — испанцы, перебрались сюда, когда к власти пришел Франко. Я всегда говорил: ничего хорошего из Испании не приплывет. Вообще, в Южной Америке лучшие люди — индейцы;’они самые красивые. Мой мальчик — по меньшей мере на семьдесят процентов индеец. Чье семя добавило остальные тридцать — не знаю.

Люблю, Билл

P.S. Как видишь, мои поиски яхе осложнялись иными факторами. Сейчас пытаюсь завершить хоть что-нибудь. Яхе — это наркотик, усиливающий телепатические способности. Наверное… Есть вопросы, в которых я пока не разобрался. Сообщу больше, когда закончу опыты. Нужен помощник.

АЛЛЕНУ ГИНЗБЕРГУ

[Лима]

5 мая 1953 г.

Дорогой Аллен!

Пишу тебе из Лимы. Тут почти как в Мехико, отчего меня терзает ностальгия — но тоска берет не по Штатам, а именно по Мехико. Забавно. Мехико — мой дом, куда вернуться я не могу. Хурадо прислал письмо, говорит, меня приговорили заочно. Я будто римлянин, изгнанный из Рима.

Ситуевина: задержусь на две-три недели и потом пришлю тебе то, что наработал. Надо срочно вернуться в джунгли и минимум месяц прожить среди индейцев, принимающих яхе. Раньше из-за всяких задержек и нехватки бабла сделать я этого не мог. Не обязательно даже соваться к аука (это мне поначалу казалось, что именно они обладают набором характеристик, необходимых для исследования). Пришли денег, сколько — и если — сможешь, на адрес: Перу, Лима, консульство США.

Понимаешь, статья в «Лайф» про яхе станет прорывом. Бесплатной рекламой для нас. Как только номер с ней появится на прилавках, граждане США узнают о телепатине. И ты мне об этом сразу же напиши.

Всегда твой,

люблю,

Билл

АЛЛЕНУ ГИНЗБЕРГУ

Перу, Лима

«Гранд Отель Боливар» 12 мая 1953 г.

Дорогой Аллен!

Я переночевал в отеле и стащил у них энное количество писчей бумаги, и письмо тебе, сладкий, мой любимый агент, пишу на последнем листке. Как там дела? Меня уже продают? Если нет, то почему? А если да, то как раскупают?

Здесь пробуду еще с месяц; успел поработать над материштом по яхе. Муза вдохновляет слабо, однако что есть, то отправлю через недельки две. (Кстати, нужны бабосы — куплю себе хотя бы бэушную пишущую машинку.) Не уверен пока, но история про поиски яхе выйдет в итоге страниц эдак на тридцать-пятьдесят.

Лима — земля обетованная. Столько доступных мальчиков я не видел с тридцать шестого, когда ездил в Вену. Правда, с этими пиздюками надо быть всегда начеку, или стащат у тебя ценные вещи. (Я лично расстался с наручными часами и пятнашкой наличности.) Ну и хер с ними, с часами — все равно не ходили. У меня вообще часы быстро ломаются. Пока не встретил ни одного гей-бара (и, надеюсь, не встречу), хотя на Меркадо-Майориста — главной рыночной площади — все мальчики опытные и охотно продаются за монету янки. Прошлой ночью я снял номер в отеле, приведя с собой красивого индейчика, чем немало позабавил портье и его дружбанов. (В Штатах портье, увидев такое, вряд ли испытает веселье.) Да, за яхе ехать далеко не надо. Вот закончу оформлять рукопись и рвану на новые поиски.

Еще в Лиме есть большой китайский квартал, здесь хорошие рестораны, приятный климат, и жизнь стоит дешевле, чем где-либо в Южной Америке. Короче, я запросто осел бы в Лиме, но Мехико греет душу сильней. Напиши, как дела, поскорее. Привет всем.

Люблю, Вилли Ли

P.S. Ощущение, будто где угодно можно раздобыть джанк, но в Колумбии и Эквадоре о подобном слыхом не слыхивали. Да, на побережье негры иногда покуривают травку; индейцы жуют коку — в листьях — и все. Джанка тут нет.

Пиши мне на адрес: Перу, Лима, консульство США. В местных кафешках часто проливается кровь. Разбить бутылку и врезать кому-то по морде «розочкой» — обычное дело. Так все поступают.

АЛЛЕНУ ГИНЗБЕРГУ

[Лима]

23 мая 1953 г.

Дорогой Аллен!

Посылаю тебе шутку [192], сюжет которой мне приснился. (Честное слово, увидел ее во сне и пробудился от своего же хохота.)

Предки прислали мне двести семьдесят баксов дорожными чеками [193]. Как получил их, в ту же ночь снял мальчика… и в буквальном смысле проебал все ценное. (Кроме чеков, конечно: «Американ экспресс» возместит потерю, потому что пацану все равно их не обналичат без американского паспорта.)

Оправляюсь от приступа писконеврита. Сначала заболел какуетской малярией, потом желудочными коликами Эсмеральдас, теперь писконевритом. (Писко — это местный белый бренди. Похоже, отрава.) Ищу себе бэушную пишущую машинку, а вообще планы такие: неделю переждать, пока неврит не пройдет полностью, затем двигать дальше.

24 мая

В отдел жалоб: опять обокрали — стащили очки и перочинный нож. Нация клептоманов! Еще ни разу, сколько помню себя гомосеком, не становился я жертвой столь бессмысленного воровства — зачем, бля, красть то, что больше никому на фиг не нужно?! Очки! Дорожные чеки! На хуя?! Чувствую, наука не пойдет мне впрок. Я будто покойный отец Флэнаган, глава колонии «Город для парней», верю, что нет на свете плохих мальчиков [194].

Все написанное пришлю тебе, как обзаведусь машинкой — дней через десять обещали прислать из Нью-Йорка.

С бухлом надо завязывать, а то руки трясутся, писать не могу.

Люблю, Билл

АЛЛЕНУ ГИНЗБЕРГУ

[Лима]

Воскресенье, 30 мая [1953 г.]

Дорогой Аллен!

Проснулся сегодня в постели с честным мальчиком. Все ценное — или то, что от него осталось, — на месте. Между прочим, парнишку я без фонаря отыскал (ага, фонарь у меня неделю назад тоже стащили).

Как-то изучал я дзен-буддизм. По-моему, «вспышки просветления» — это то, к чему и стремится писатель, однако между нами и фактом всегда что-то стоит (слова, наверное). Суть битника — и в самом деле смирение, навязанная добродетель, которую, пока не припрет, никто не проявит.

Твоя поэма мне нравится [195]. Я сам думал написать рассказ о мудреце, вернувшемся с горы, о забулдыге и педофиле. Историю-воспоминание: мудрец томится в тюремной камере, жаждет раскрыть душу. Фишка в том, что старый извращенец, севший в тюрягу за совращение малолетних, может оказаться мудрецом. Quien sabe? Я точно не знаю. С возрастом, похоже, превращаюсь в ребенка: все меньше sabe, все меньше мудрости, осторожности, зрелости…

Вот, в памяти промелькнуло: показываю бой с тенью пареньку в перуанском кабаке («У тебя осталась хоть капля достоинства? Вижу, что нет»), заигрываю с тринадцатилетним мальчишкой на глазах у его же отца, братьев и дядьев, притаскиваю в дом двух юных оборванцев. (Совсем сопливых — это я помню.) Проснулся, а руки и вообще все тело пахнет юностью.

Слушай я своего психоаналитика, перестал бы гоняться за юными попками и работал бы старшим преподавателем в каком-нибудь универе, насиживая себе рак простаты (врач в Панаме толком не вылечил мне задницу; засужу гада) и принимая реальность.

Ну уж нет, доживу до восьмидесяти и буду показывать приемы дзюдо какому-нибудь пареньку в каком-нибудь перуанском кабаке. Как сказал Поэт: «Боже упаси меня от рассудочных дум» (Йейтс, «Молитва поэта» [196]).

Работаю над материалом по яхе и на этой неделе отправлю тебе страниц двадцать. Сколько растленных мальчиков в моем повествовании выдержит (и выдержит ли вообще) общественность, решай сам.

Джек сбрендил. Зажрался. Публикации с неба не падают! Если кто-то хочет издать «На дороге», он должен хвататься за эту возможность зубами, как голодная щука! […] Поздравь от меня Лю с предстоящим рождением первенца. А мне надо работать над письмами яхе.

Всегда твой,

люблю,

Билл

АЛЛЕНУ ГИНЗБЕРГУ

[Лима]

5 июня 1953 г.

Дорогой Аллен!

Посылаю тебе наработки по теме поисков яхе. Материал ужасно сырой, необходимо править и править. Коротко напишу об Эквадоре, Лиме и перуанских джунглях (если получится в них забуриться). Я будто превратился в живое наглядное пособие по тропическим болячкам. Гигиена, гигиена! Следить за ней надо. У меня какая-то странная форма дизентерии и хрипы в груди. Док сказал, последнее — повод провериться. Дожидаюсь теперь результатов рентгена.

Решай сам, сладкий мой, что показать или сказать издателю.

Последнее время живу тихо. А что ты хочешь, когда в теле столько болезней, да еще жопа раскурочена панамским докторишкой-чурканом.

Здесь я задерживаться не собираюсь. Сегодня спрошу дока: готов я или нет для подвигов, то бишь идти дальше в джунгли? Если нет — еду назад через Панаму, где скажу пару ласковых тому доктору и заодно подам в суд на компанию «Авианка» за ошибку в туристической карте. С этих чурканов-недоучек содрать планирую хотя бы баксов пятьсот. На обратном пути загляну и в Мехико. Да, Хурадо вышел сухим из воды, снова сподобился приземлиться на лапы, котяра жирный. Пацанам привет.

Люблю, Билл

АЛЛЕНУ ГИНЗБЕРГУ

[Лима]

6 июня 1953 г.

Дорогой Аллен!

К добру ли, к худу ли, но в джунгли я иду. Тубика не нашли, док говорит, причина хрипов — старые спайки, которые у меня еще с детства. Меня преследует призрак Билли Брэдшинкеля [197]. И ностальгия по Штатам замучила, накрывает воспоминаниями: как я был самым дешевым воришкой в Нью-Йорке, как мы с Филом Уайтом сперли ключ от кладовки у паренька-матросика, притащили его грязное белье к себе домой, и я нюхал его носовые платки, пытаясь определить, обструханы они или нет, и вспышки похоти при этом сверкали у меня в мозгу сквозь туман опьянения джанком. Ah ma folle jeunesse! [198]

Эквадорский альманах:

Эсмеральдас

Жарко и влажно, будто в бане. Стервятники поедают тушу свиньи на главной дороге; куда глаз ни кинь — ниггеры чешут себе яйца.

Полиция Лас-Плайяса

Ты, наверняка, помнишь, как меня в Лас-Плайясе арестовали, когда увидели на берегу в момент швартовки пробкового плота. Полиция заподозрила во мне перуанского шпиона. При мне были мальчик и зубная щетка. (Путешествую налегке, беру только самое необходимое.) Иссушенный лик диктата, изъеденного раковой опухолью. Эквадор погибает. «Довольно мне следовать за меркнущей звездой» [199]. Пусть победит Перу, облагородит тюрьмы, так чтобы заключение сделалось приятным.

Гуаякуил

Каждое утро по улицам разносится крик мальчуганов, продающих сигареты: «Лу-у-укиз, лу-у-укиз!» [200], что значит: «Кому «Лакиз»?» Переживаю истинный кошмар застоя. И через сто лет мальчуганы будут ходить по улицам, вопя: «Лу-у-укиз!» Боюсь застрять в этом месте, и страх пристал ко мне, как трусы к вспотевшей жопе. Ужасное, болезненное чувство окончательного упадка.

Перу

В небе над Перу кружат стервятники и опускаются на крыши домов. Небо вечерами здесь необычного фиолетового оттенка, а сам вечер длится несколько часов. У всех местных активный тубик либо же старые спайки.

Я живу в брошенной лавке на окраине города, среди развалин.

В любое время суток местные срут подменами. Сортиры, судя по всему, тут не в чести. Говно, размазанное по стенам; огромные парки; открытые пространства; стервятники кружат в фиолетовом небе; юноши харкают кровью на улицах. Интересные монументы; первый — какому-то Навезу, голые мальчики с крылышками гуськом вьются вокруг поставленной торчком елды… Ну вы даете, мистер Чавез! На перекрестке одиноко стоит на пьедестале бронзовый мальчик лет пятнадцати, в полный рост, играет в шарики. Каждый раз, как проезжаем мимо него на автобусе, у меня колом встает.

Смотрел перуанскую корриду. Тупая бойня: быка пять раз ткнули шпагой, животное ослабло и свалилось — вот и все. Даже грифы, что кружили над ареной, разочарованно хлопали крыльями.

Видел копа, ведущего юношу за руку. Арестовал? Или просто за руку вел? Если вы разделяете мои вкусы, то загляните в местную баню: от вида обнаженных тел индейских мальчиков дыхание перехватывает. Они — само бронзовое совершенство!

В аптеках продают коду в таблетках, как в Мексике. Гарахан, прочь от меня!

Отправил рукопись писем яхе. Ответь, что думаешь, как тебе?

На этот раз, пожалуй, к аука соваться не стану. Жопа не в порядке, а ведь мне, может статься, придется пожертвовать ради дела своей добродетелью. Кульминацией для Реджи из «Гомосека», наверное, сделаю потерю кишечника. Он скажет так: «Жаль, что за родину я могу отдать только одну жопу» [201].

Люблю, Вилли Ли

АЛЛЕНУ ГИНЗБЕРГУ

Пукальпа

18 июня 1953 г.

Дорогой Аллен!

Написанное про яхе в печать не сдавай! Материал еще править и править, к тому же я не собрал всех нужных сведений. Яхе не похож на марихуану. Он вообще не похож ни на что мною опробованное. У шаманов все-таки имеется некий секрет, и яхе в чистом виде отличается от яхе, приготовленного колдуном — в отвар добавляют всяких корешков и листиков. Я, словно Дороти Томпсон [202] в штанах, прошвырнулся по джунглям и через две недели думаю накатать историю про яхе.

Этой ночью местный шаман приготовил мне порцию. Я выпил отвар — ощущения не передать словами, но я все же попробую и как можно скорее. Хотя бы черновик набросаю.

Я и еще шестеро индейцев уселись в кружок на опушке джунглей, возле хижины колдуна (я хорошенько намазался цитронеллой). Пили яхе, или айяваска, как зовут его местные. Хранили молчание. Наступило ощущение ясности, безмятежной мудрости, и было в кайф просто сидеть на земле. Продолжение прихода описать невозможно. Меня словно одержал голубой дух. (Умел бы я рисовать — изобразил бы.) Точнее, пурпурно-голубой. Тело наполнилось голубым веществом, я видел узоры, характерные для острова Пасхи или народа маори. А еще древнее лицо, оно ухмылялось. Захотелось секса, секса… с женщиной! Нет, дискомфорта я не испытывал, однако челюсти сжались, будто тиски, руки и ноги судорожно тряслись, и потому я решил принять фенобарбитал и кодеин. Чувство меры отказало, и я закинулся десятью гранами фенобарбитала и тремя гранами кодеина, уделав покойного Фила Уайта. Через пару минут конвульсии прошли. Немного, правда, в сон клонило. Похолодало, налетели москиты, и очень захотелось спать. Тут же ведун сказал: «Мистер хочет уйти». Ну не мог он меня видеть в кромешной тьме! Я отправился домой, зашел по пути в кофейню (хотя, закинутый таким количеством фенобарбитала, обязан был свалиться и лежать без сил), сделал кое-какие заметки и уснул — через два часа после того, как принял феников. Это, похоже, антидот для яхе, они друг друга нейтрализуют. В первый раз, когда я принял яхе, мною тоже овладел голубой дух. Правда, из-за жуткого передоза случилась психологическая амнезия, и ничего не запомнилось.

Через несколько дней сплавлюсь вниз по реке, наведаюсь в гости к другому шаману — у него в округе отличная репутация. Отсутствовать буду недели две, не больше. Надо испытать настоящий приход, выяснить, на что похоже.

Меня достало притворяться добреньким и послушным, достала полиция, достали военные, священники и — мать их три раза за ногу через забор! — протестантские миссионеры, губернаторы и мелкопоместное дворянство. В Мехико хочу, в Мехико! И в Нью-Йорк. В Нью-Йорк даже лучше, скоро приеду.

Следующая экспедиция — к племени индейцев, поживу среди них и свалю наконец! Само собой, прихвачу яхе, но голубых духов не обещаю. Для отвара нужна свежая лоза и прочие листья по рецепту. Экстракт духов не содержит. Привезу и растение, и экстракт.

Люблю, Билл

P.S. У меня глисты. Пиздец, одним словом.

АЛЛЕНУ ГИНЗБЕРГУ

[Лима

Начало июля 1953 г.]

Дорогой Аллен!

В блокноте у меня куча заметок — месиво жуткое, написано в спешке. Хочу все перепечатать, а блокнот выбросить.

Заметки идут без порядка. Эсмеральдас

Самый ужасный из богом забытых тропических городков. Здесь жарко и грязно. Повстречался мне турок, никак не отвяжется — продает-покупает. Пытался обуть меня, и я битый час прособачился с гадом. Я уплыл из города на грязном корабле, куда посадил меня грек-экспедитор — босой, в засаленной шелковой рубашке. Отплыл корабль на семь часов позже. В порту Манты какой-то бомжара в свитере принялся копаться у меня в чемодане. «Оборзевший ворюга!» — подумал я и отпихнул его. Оказалось, это был инспектор местной таможни.

«Ла Азия», китайский ресторан в Гуаякуиле, похож на ордель образца 1890 года. Притон для курильщиков опиума. Пол изъеден термитами, фонарики с кисточками засалены, балкон из тикового дерева прогнил насквозь.

Мокоа

Губернатор уверен, что под городом — нефтяной бассейн радиусом в восемьдесят миль. Готовится, типа у него скоро начнут строить железнодорожный вокзал и аэропорт. На самом же деле область давно загибается: добыча и продажа каучука резко сократились, посадки какао загублены гнилью; земля бедна и не родит. Просто у губернатора типичная для руководителей маленьких городков психофрения. С жиру бесится. Эдак и мне начнет мерещиться, будто сочные мальчики сами пробираются ко мне в дом: роют подкопы, протискиваются в щели. Администрация маленьких городов, похоже, не способна смотреть фактам в лицо. Я пару раз надрался и проорал кому-то: «Нету здесь нефти! Техасцы вас кинули, не вернутся! И сам я не их человек, не ищу нефти!» (Местные, кстати, еще заподозрили во мне представителя [фармацевтической компании] «Скуибб». Приготовились к буму яхе.) «Послушайте, док Шульц разговаривал с геологами, и они сказали: тут нефти нет. Понимаете?» — распинался я перед ними. Меня не слушали, просто не верили.

Тинго-Мария

Комфортный, добротный отель, будто на горном курорте. Здесь прохладно, джунгли растут высоко. Во время ужина случился приступ страха застоя. Чувство пребывания в одном месте, в одной точке пространства и отсутствия движения невыносимы. Они преследуют меня по всей Южной Америке, и мне вспоминаются места вроде Пуэрто-Ассиса, Пуэрто-Умбриа, Мокоа, что б его так, Эсмеральдас, Манта… Не дай боже вернуться хоть в одно из них. Особенно в Путумайо.

В отеле остановилась кучка богатых перуанцев. Орут и орут, горлопаны. Особенно один, то и дело выкрикивает: «Сеньор Пинто!» Шуткуют латиносы. Если кто-то укажет на пса и закричит «собака», все тут же хохочут. Что взять с придурков?..

Поболтал со слегка шизанутой школьной училкой — она жевала с раскрытым ртом. Пока я был в Тинго-Мария, туда приезжал президент. То же случилось и в Колумбии. Достало. К девяти часам не подали ужина, и я устроил горничной сцену, потом целую милю протопал в город, подхарчился в какой-то забегаловке и вернулся обратно в гостиницу.

В Пукальпе пересекся с офицером флота, коммивояжером, продающим мебель, и старым немцем, который выращивает африканские масличные пальмы. Это новый бзик среди бизнесменов, и многие планируют на нем подняться. Неудачники. Вся страна в пролете: каучуковая промышленность погибает, какао тоже, «Барбаско» (инсектицид) провалился, так что и пальмы башлей не дадут. Старик немец беспрестанно трындел про какое-то золото, зарытое по дороге в Арикипу. Сорок тонн золота. Я поначалу решил, будто он жулик, потом понял: старик умом тронулся, как и все здесь. Карта ему досталась от одного мудака, которого он якобы вылечил от падучей — в судорожном приступе благодарности доходяга и задарил немцу карту. Немец в компании саперов отыскал нужное место, но все умерли, и сокровище одному вывезти не получилось. Типа проклятие помешало. Немчура все перепечатывал сведения о мнимом сокровище и полоскал мне мозг за каждой трапезой.

Последние пять дней в Пукальпе превратились в натуральный кошмар. Хотел свалить оттуда, но пошли дожди, и дороги сделались непригодными. Все, кого я;видел, словно бы разбирались на составные части: в морском офицере вскрылся не слишком разборчивый гомосек, за каким-то бананом трахнувший официанта. В торговце мебелью раскрылась мечта уйти в кокаиновый бизнес, разбогатеть и купить себе «кадиллак». Господи боже, ну почему люди думают, будто теневой бизнес махом решит проблемы с деньгами?! Любой бизнес — теневой ли, законный — напрягаться заставляет всегда одинаково.

Меня сводили с ума их плоские испанские шуточки и глупейшая трепотня. Я чувствовал себя, будто Руфь посреди чужого поля [203]. Когда же мне сказали, что английская литература бедна, а литература американская не существует вовсе, я ответил, дескать, испанской литературе вообще место в нужнике. Меня трясло от гнева, и только тогда стало ясно, как сильно изводит меня это место.

Познакомился с одним датчанином, и на двоих мы сообразили порцию яхе. Датчанина моментально вырвало, и впредь он старался меня избегать. Решил, что я хочу его травануть, и спасла его исключительно быстрая реакция нордических потрохов. Ненавижу датчан, все они скучны до мозга костей. Мыслят чисто практично.

На автобусе вернулся в Тинго-Мария, где напился в хлам, и в постель меня укладывал помощник водилы грузовика. На два дня я завис в Гуанако, в этой клоаке. Бродил по округе, фотографировал, пытался добраться до сухих голых гор. Смотрел, как ветер колышет ветви белых пыльных тополей, бродил по паркам, где стоят одинокие статуи генералов и купидонов, а индейцы лежат себе на земле и не делают ни хрена в типичной южноамериканской манере, жуют листья коки (правительство продает их в подконтрольных аптеках). В пять часов я зашел в китайский ресторан и выпил там, пока хозяин, ковыряясь в зубах, просматривал счета. С виду нормальный мужик, не ждущий много от жизни. Но мне показалось, что он законченный джанки; китаезы — загадка, все они по натуре своей наркоманы. В помещение вошел лунатик и принялся нести какую-то хрень. Показал мне надпись у себя на спине — «семнадцать миллионов баксов» — и отправился донимать хозяина заведения. Тот сидел себе, ковыряясь во рту, и смотрел на лунатика равнодушно: ни презрения во взгляде, ни смеха, ни сострадания — ковыряет себе зубочисткой во рту, периодически разглядывая добычу.

Проезжали через самый высокогорный городишко в мире. Выглядит очень забавно; экзотичный такой стиль построек — не то монгольский, не то тибетский. Жуткий холод.

В Лиме склеил мальчика и пошел потанцевать с ним в дешевое заведеньице для натуралов. Там, при свете ярких ламп, посреди танцплощадки, мальчишка начал мацать меня за хер. Я ответил ему тем же, и никто нас не замечал. Потом он распустил ручонки, пытаясь отыскать у меня в карманах, что бы стырить, но я предусмотрительно припрятал бабки за лентой шляпы. Ну, мальчишка просто соблюдал формальности, я тоже; без обид. Наконец мы выбрались на улицу, поймали таксо. В салоне он поцеловал меня и уснул на моем плече, как ласковый щенок. И уговорил при этом ехать именно к нему.

Учти, это типичный перуанский мальчик-натурал. Еще ни у кого я не видел брони характера [204] ничтожней. Для таких, как он, естественно посрать или поссать где придется. Чувства свои они выражают открыто — виснут друг на друге, держатся за руки. Спать с мужчиной — все они спят с мужиками за деньги — для них, кажется, в кайф. Гомосексуализм — всего лишь выход из положения, почти везде то же самое утверждает тюремная практика. Южноамериканцу ничто не чуждо и не противно. В нем течет кровь индейца, белого и бог знает кого еще. Менталитет у него не восточный, как думаешь поначалу, но и не западный. Вообще непонятно какой. Его подавили проклятые испанцы и римская католическая церковь. Тут нужен новый Боливар, который сумеет завершить миссию предыдущего. Ведь отчего случилась гражданская война в Колумбии: надо было освободить потенциал Южной Америки от тирании испанских броненосцев, прячущихся под панцирем от страха жизни. Никогда еще я не болел так яро за одну сторону, не в силах отыскать прощения другой.

В Южной Америке намешано столько пород… и все необходимы для выражения потенциальной формы. Им нужна белая кровь — тут в дело вступает миф о Белом Боге, — но получают они наигадейшие отходы западной цивилизации, этих чушкарей испанцев. Хотя у них имелось преимущество — слабость. Закоснелые англичане отсюда бы никогда не выбрались. Построили бы ад, известный как Страна белых.

Ну вот, немного облегчил блокнот. Планирую купить переносную пишущую машинку. Кстати, лекарство от глистов меня уболтала принять одна христианская морда из миссионерского корпуса. Выпендрежник и лицемер, загубил два дня моей жизни. Процедура оказалась из тех, когда борьба с глистами идет не на жизнь, а на смерть. Тебя спасают только размеры тела. Вот дети — они, случается, от такого лечения дохнут.

Поправляюсь и хочу смыться отсюда самое большее через три дня.

Люблю, Вилли Ли

АЛЛЕНУ ГИНЗБЕРГУ

Лима

8 июля 1953 г.

Дорогой Аллен!

Через два дня отправляюсь на север, так что больше мне писем не отправляй. Потерпи пару неделек — и свидимся. Прикинь, у меня, оказалось, нет глистов. И нет за мной хвоста, копов я к тебе на хату не приведу. Продолжаю набивать на машинке кое-какие заметки, пробую их упорядочить. Поэтому могу прислать и то, что уже присылал ранее.

Тинго-Мария

Застрял тут до завтра по ложной наводке: приехал к одному чуваку, который вроде знает про яхе, а он свалил отсюда пять лет назад.

Здесь живут и трудятся фермеры — колонисты из Югославии и Италии; работает «Четвертый пункт», Американская экспериментальная сельскохозяйственная база; Кучка зануд, занудней которых я в жизни не видел. Фермерские поселки ужасны. Подумать только, и я мечтал стать фермером! Это место будит во мне страх застоя. Кто знает, вдруг мне пришлось бы здесь поселиться?..

Ты не читал «Страну слепых» Г. Дж. Уэллса? Великолепная повесть о единственном зрячем в стране, где люди столько поколений рождались слепыми, что в конце концов забыли, каково это — видеть. Герой однажды выходит из себя и вопит: «Вы не понимаете! Вы слепые, а я зрячий!» [205]. Местным не хватает чего-то очень для меня важного, сродни пище. Им никогда не понять смысла написанного мною. Страх застоя не терзает меня лишь в Мехико, Нью-Йорке, Лиме. Я вижу их, словно под кайфом от яхе, как районы единого Города.

Пукальпа

Приятнейший из южноамериканских городков, стоящий в конце дороги. А дорога выдалась просто ужасная — четырнадцать часов в машине, и все время на мне висли две блядоватые сестрички. Клеились так откровенно и пошло, что натурал во мне умер совсем.

Перу — богатая страна, на порядок лучше Эквадора и Колумбии. Нет национализма, замешанного на комплексе неполноценности маленьких стран. В Перу живут почо — те, которые не любят коренных перуанцев. В Пукальпе в ресторанах и магазинах обслуга всегда расторопна, обладает мозгами. Почти ни в одном мелком южноамериканском городишке не найдешь искомого — в жарком месте в душный день тебе не нальют ничего холодного. В городе на реке не сыщешь рыболовных крючков. Там, где москиты жрут тебя поедом, о цитронелле слыхом не слыхивали. Это все как будто нарочно придумано, как будто люди намеренно становятся идиотами, враждебными дураками и корят себя в чем-нибудь. Но в Пукальпе есть все. Администратор отеля представил меня одному миссионеру. Ну и уроды — он и его братия! Взрослые люди, а верят в геенну огненную! В ад, наполненный горящей серой. Бред! Каким кретином можно быть, поражаюсь. Один местный заразился проказой в городе Контамане, скорее всего через еду, приготовленную поваром-прокаженным в лепрозории. Дебил христианишка придумал вот чего: мол, бедняга имел аморальную связь с тем поваром и проказа — кара небесная за грехи. Надеюсь, Господь накажет ублюдка местной болячкой пострашнее, вроде бразильской язвы. Про нее мой друг-перуанец говорит:

«Если в нос попадет — пятак отвалится». Миссионер обозвал меня антихристом и отказался общаться со мной дальше.

Вместе с администратором отеля мы пошли к мужику, который вроде как знает про яхе. Оказался брехун еще тот: шаман, мол, принимает отвар, сблевывает взрослую гадюку, и эту же гадюку пожирает. И еще — дескать, если шаман принимает яхе, к нему являются духи и сотрясают всю хижину.

Я познакомился с одним шаманом — скромным таким, низкого роста. Он приготовил мне отвар из яхе, и тогда-то я впервые познал настоящий приход айяваски. Он не похож на глюк от травы, на глюк от чего-то иного (хотя эффект от курения ганджи — самое близкое из сравнений). Яхе — мощнейший из наркотиков. Полностью перетрахивает восприятие, и видеть начинаешь под особым галлюциногенным углом. Будь я живописцем, написал бы картину. Тело словно бы меняется; я обратился ниггером. Потом явился голубой дух, и я сдрейфил, сожрал кодеина с нембуталом. Тотчас вернулось обычное восприятие. (Барбитураты — самое верное противоядие, без них яхе принимать нельзя ни в какую. Начнутся конвульсии, можно скопытиться на месте.)

Я принимал яхе еще четыре раза, приобрел просто фантастическую устойчивость к его ядам. После второй дозы я спокойно мог выпить порцию, от которой меня в Колумбии десять раз выворачивало наизнанку и нападали судороги.

Повторюсь: приход от яхе ни на что не похож. Это не подъем на химии кокаина, после которого кишкоправ не заводится; не ужасный сознательный джанковый стасис; не кошмар мескалина, когда превращаешься в овощ. От яхе не ржешь дебилом, как бывает под ганджой. Яхе безумным насильником трахает все твои чувства. Парочка заметок о приходе.

Интерьер приобрел черты ближневосточного стиля: голубые стены, красные фонарики с кисточками. Я будто обращаюсь негритянкой, ощущаю себя на все сто женщиной, со всеми прелестями. Содрогаюсь от необузданной похоти и в то же время не могу никому вставить. Вот превращаюсь в ниггера и пилю негритянку. Бедра округляются, как у полинезийки. Все вокруг движется, словно пропитанное скрытой жизненной силой, как на картинах Ван Гога. Во мне теперь и мужчина, и женщина, они чередуются — то сами по себе, то подчиняясь моей воле. Комната выдержана одновременно в ближневосточном и полинезийском стилях, выглядит одновременно и знакомо, и незнакомо. Приход усиливается, и комната приобретает больше ближневосточных черт. Однако чем приход сильней, тем больше становится полинезийских деталей.

Есть гипотеза филогенетического толка — о миграции с Ближнего Востока в Южную Америку и Полинезию. Я говорил, будто приходят духи яхе и сотрясают хижину… на самом деле ее сотрясает иное восприятие времени и пространства. Будь я художником, все передал бы на полотне. Под приходом от яхе общаться не прет, это не шмалью убиться. Единственное — тянет на секс. Никогда под кайфом так сильно не пробивало на трах.

Провел опыты с вытяжками, настойками, порошками из яхе, и — полный ноль. Вряд ли удастся придать им потребную форму. Вставляет только отвар из свежей лозы и листьев, а свежесть они хранят всего несколько дней. Постараюсь придумать что-нибудь, но мне нужен в помощники химик. Есть в яхе некий летучий компонент, а экстракты — яхеин или гармин — его бледное подобие. Дух настоящего яхе не сохранить. Лозу в Штатах не вырастить, слишком холодно. Хотя можно попробовать в теплице.

Яхе — это вещь. Единственный наркотик, дающий то, чего ждут от других. Он один способен сломать рамки общества и морали. Представь, как в небольшом городке президент местного банка вдруг превращается в негритянку, мчится в черный район и там умоляет какого-нибудь негрилу выебать его. Он навсегда забывает такую нелепость, как самоуважение.

Ладно, скоро увидимся. На этот раз точно скоро. Я спешу убраться отсюда.

Люблю, Билл,

P.S. Будь жестче со своим поэтиком [206]. Все они одинаковы — твари неблагодарные. Послушай, милый, старого гомосека.

Сдается мне, что прежние отравления яхе — эффект перехода в то особое состояние. Уэллс в «Машине времени» рассказывает о неописуемом, головокружительном путешествии во времени и пространстве. На мой взгляд, Уэллса мало кто понимает и ценит по-настоящему.

Бога ради, не вздумай покидать Нью-Йорк именно сейчас, ведь я уже еду к тебе! Теплый же ты прием мне устроишь!

АЛЛЕНУ ГИНЗБЕРГУ

Надеюсь, ты разберешь все эти вставки.

[Лима

10 июля 1953 г.]

Дорогой Аллен!

Яхе остается загадкой. Я сварил энное количество зелья для перевозки, но не успел и пробную чашку допить, как меня вырубило, будто снотворного принял. (Вспомни: барбитураты — антидот к яхе.) Все, эффектов больше никаких. Сам собой напрашивается вывод: в свежих листьях и лозе яхе содержится некое летучее вещество, вроде эфирного масла. От вытяжек, извлеченных мною из яхе в Колумбии, прихода не было ни разу, однако наутро наступал запоздалый эффект — глюки, иллюзия реального телепатического контакта.

Пример: захожу я в колумбийскую забегаловку, вижу мальчика. Думаю: «Ага, либерал, продаст за меня мою пушку». И оказывается: он либерал и точно пытался продать за меня пушку, которую я в конце концов ему подарил. Сегодня меня, подобно первому ознобу проклюнувшейся малярии, охватило предчувствие, что надо писать. Оставалось много дел — таких, которые отнимают кучу времени, как то: оформить визу, купить билеты на самолет и узнать в Институте научные названия растений, добавляемых к яхе (у меня есть засушенные образцы). Поразительно, но на все про все ушло не больше часа. В Институте мне встретился не кто-нибудь, а старый друг дока Шульца (причем именно у него, у ботаника, надо было узнавать наименования растений). Затем я отправился в кафе, где стал писать как под диктовку. Вот рукопись:

Яхе — это средство путешествия во времени и пространстве. Комната оживает и содрогается, вибрирует. По телу протекает кровь — суть — многих рас: негров, полинезийцев, горных монголов, пустынных кочевников, многоязычных жителей Ближнего Востока, индейцев; кровь — суть — новых рас, еще не рожденных; смешение кровей — сущностей — еще не познанных. Мигрируешь, совершаешь невероятные переходы сквозь джунгли, пустыни и горы (в закрытых горных долинах наступает застой и смерть, из члена прорастают растения, и прямо сквозь плоть вылезают огромные ракообразные), пересекаешь Тихий океан на каноэ на пути к острову Пасхи. Мой Единый город яхе, Ближний Восток, монгольская степь, Океания, Южная Америка: их народы — это все крупицы человеческого потенциала, разбросанные по гигантскому тихому Рынку.

Минареты, пальмы, горы, джунгли. Стоячая река, из глубин которой на поверхность выскакивают плотоядные рыбы; огромные, заросшие ганджой парки, где мальчики лежат на траве и играют в таинственные игры. В городе ни одна дверь не запирается, всякий входит, куда пожелает. Шеф полиции — китаеза — ковыряет в зубах зубочисткой, пока лунатик его отчитывает. Китаеза то и дело вынимает зубочистку изо рта и разглядывает добычу. В дверях, привалившись к косякам, хипстеры с гладкими лицами оттенка бронзы покручивают сушеными головами на золотых цепях И глядят на все равнодушными глазами жуков.

В проемах, за хипстерами, виднеются столы, палатки, бары, комнаты и кухни, люди курят опиум и гашиш, едят, болтают, смеются и срут, пропадая в клубах дыма и пара. А за игровыми столами играют на безумные ставки. Не на деньги. Время от времени кто-нибудь из игроков вскакивает на стол с отчаянным нечеловеческим криком, утратив юность и став стариком — или латахом победителя. (Латах — это состояние, в которое, случается, впадают жители Юго-Восточной Азии. С виду нормальный, латах не может не выполнять приказов того, кто окликнет его по имени или прикоснется к нему.) Есть, однако, ставки повыше, нежели юность или рассудок. Знают о них те, кто участвует в игре всего для двух игроков во всем мире.

В городе все дома соединены. Дома из дерна: в окутанных дымкой дверных проемах щурятся высокогорные монголы. Дома из бамбука и тика; дома из глины и красного кирпича; хижины маори; дома в сотню футов длиной, в которых уживается целое племя; крытые соломой дома; дома из картона и рифленого железа, где старики сидят на заплесневелых коврах и бормочут себе что-то под нос, готовя еду в консервных банках. Ни хрома, ни красной кожи, ни стеклоблоков. Для скандинавов условия совершенно особые: им положено пройти испытательный срок, прожив в грязнейших кварталах Города и целый год не мыться.

Экспедиции отправляются неизвестно куда, неизвестно зачем. На плотах из старых ящиков, связанных гниющей бечевкой, приплывают чужеземцы с распухшими от москитных укусов лицами; они выходят из джунглей, на высохших кровоточащих ногах идут по горной тропе, через пыльную окраину города, где люди присаживаются в ряд у глинобитной стены посрать, а стервятники дерутся из-за рыбьих голов; они высаживаются десантом в парк на лоскутных парашютах. Их забирают копы и ведут в гигантскую общественную библиотеку, где чужаков регистрируют. Бумажки с данными накалывают на гвоздики и относят в сортиры.

Над Городом разносятся запахи с кухонь, висит в воздухе дымка опиума, гашиша и смолянистый красный дымок из котлов с варящимся яхе; ароматы джунглей, морской воды, стоячей загнившей реки, засохшего говнеца, пота, запревших бабьих радостей и бабьих совестей. Поют высокогорные флейты, играют джаз и бибоп, звучат однострунный монгольский инструмент и цыганские ксилофоны, арабские волынки-гайта. На Город обрушивается эпидемия жестокости; стервятники поедают беспризорные трупы. Кладбища закрыты, хоронить воспрещается.

Альбинос щурится на солнце, мальчишки сидят на деревьях и лениво мастурбируют; больные, съедаемые неизвестной болячкой, плюются в прохожих и кусают их, позволяя вшам и прочим паразитам перебираться на здоровых. Стоит вусмерть упиться и проснешься наутро в одной кровати с одним из зачумленных безликих уродов, который всю ночь изощрялся, пытаясь заразить тебя своей хворью. Правда — в том, что никто не знает, как болезни передаются, и заразны ли они вообще.

Да, яхе меняет капитально. Примешь его — и не быть тебе прежним. Буквально. Откуда берется терпимость к ядам наркотика, которая длится и длится? Стоит любому иному препарату — кроме джанка — выйти из организма, как приходится все начинать сызнова (устойчивость сохраняется максимум тридцать шесть часов). От яхе же устойчивость длилась два месяца с того момента, как я принял его в Колумбии. Потом, когда я убился яхе в Пукальпе, меня ни разу не вырвало. И почему я задрых, приняв вытяжку алкалоида? Тут нужен химик, он поможет шире копнуть и не запутаться.

Продолжаю разбирать записи в блокноте:

Мокоа

Сколько ни сопротивляйся, а местные вызывают отвращение подобно тому, как ипохондрик вызывает болезнь. Однако со временем их контроль над тобой пропадает.

Манта

В луже коричневой загнившей воды валяется туша хряка. Стервятники пируют.

Перу

Военные офицеры здесь джентльмены старой закалки. Как-то у нас застряла в канаве машина; мимо проезжал грузовик с солдатами в кузове — остановился. К нам вышел пожать руки офицер (не шофер!). Он лично проследил за тем, как нам помогли выбираться, затем еще раз пожал всем руки, залез в грузовик и был таков. То же самое случалось и в прочих местах, когда доводилось общаться с военными. В Эквадоре у офицеров повадки легавых.

Южная Америка не принуждает человека к аморальному поведению. Можно быть гомосеком, употреблять наркоту и при этом никто не мешает подниматься по социальной лестнице. Если ты, конечно, хорошо образован и прилично воспитан. Здесь высоко ценят образование и хорошие манеры. В США приходится себя вести аморально, иначе рискуешь загнуться от скуки. Оппенгеймер [207] — и тот преступник, но его терпят, потому как преступник он полезный. Не ошибетесь, если любого интеллектуала в Америке назовете преступником.

Полиция никого не гнобит, не унижает, не пытается воздвигнуть пропасть между населением и собой. То же самое я наблюдал в тюрьмах: охрана запросто пьет кофе с зэками, смеется с ними и шутит, в общем, даже не пытается отличаться от заключенных. Тюремщики знают: они — не зэки, и того им хватает. В Южной Америке заключенные чуть ли не свободнее наших «свободных граждан». И не потому, что охрана их не избивает. В американских тюрьмах — особенно в южных штатах — царит такое насилие, какого здесь не ведают.

Средний перуанец — почти всегда бывалый гомосек, воробей стреляный. Однажды в порту Пукальпо я повстречал мальчика-итальянца — гомосека, но не явного. У него был младший брат: брутальный, эдакий мачо. Старший признался, что голоден, а есть нечего. Я же ответил: «Давай позже съедим по сэндвичу в Акапулько. И братишку приводи — вдруг он тоже от сэндвича не откажется». Пацан пришел без брата, зато принес Библию с посвящением от своего «друга, шефа контаманской полиции». Продавец мебели нежно погладил мальчугана по затылку и подметил: «Друг-то особенный, э?»

Перуанцы видят, на кого ты смотришь. Глядишь на мальчиков — враз подмечают.

Пукальпа

На дереве сидят два пацаненка и следят за шлюхой в розовом платье. Сколько в них жизни, сладкой невинности.

Гуанако

Местечко ужасное, хотя в нем нет абсолютной безнадежности, присущей маленьким городкам Техаса, Оклахомы или Огайо. Здесь можно разжиться мальчиком, джанком и, конечно, коксом.

Прошлой ночью на рынке учуял запах травы. В путь отправляюсь послезавтра. Привезу с собой экстракта, но суть яхе не в нем. За настоящим приходом надо забраться в самые джунгли, однако в Южной Мексике лоза прижилась бы.

Люблю, Вилли Ли

АЛЛЕНУ ГИНЗБЕРГУ

[Мехико

3 августа 1953 г.]

Дорогой Аллен!

Огромное тебе спасибо, что прислал экземпляр «Джанки»! Прежде я не писал, да и возможности не было, но Маркер, как я убрался из Мехико, ни разу не откликнулся на мои письма — десять штук отправил ему на домашний адрес во Флориде.

Похоже, он исчез при загадочных обстоятельствах, и на следующей неделе я планирую разобраться, в чем дело. Пока я здесь, сортирую и перепечатываю заметки. Отправляю тебе то, что уже наработал.

«Агент по борьбе с наркотиками» [208], оказывается, не так плох. Я ожидал худшего, типа ругани предвзятого тормоза. Как книга продается? Отправлю тебе еще готовых заметок, скоро увидимся. Привет Джеку и Люсьену.

Всегда твой, Вилли Ли Билл

АЛЛЕНУ ГИНЗБЕРГУ И ДЖЕКУ КЕРУАКУ

Флорида, Палм-Бич, Фиппс-плаза, 233 Коббл-Стоун-гарденз Лоре Ли Берроуз Мортимеру Берроузу

7 августа [1953 г.]

Дорогие Аллен и Джек!

Вот, вернулся на побывку домой, надолго не задержусь. Через недельку стартую в Нью-Йорк, оставайтесь на связи. Пишу просто за тем, чтобы вы знали: я еду. Скоро свидимся! Аллен, есть одно дельце к твоему братцу-юристу: хочу подать в суд на панамскую авиакомпанию, они же запороли мне туристическую карту, помните? И мне же в наказание за ошибку пришлось торчать десять дней в колумбийской тюрьме, где меня неслыханным образом унижали дебилы тюремщики. Я все бумаги собрал, не уйти гадам. Иск подадим на двадцать пять штук баксов, а там посмотрим, сколько получится с них содрать. Хоть на штуку да наваримся. Передай Луису [209], пусть ждет меня в полной готовности.

С любовью, Вилли Ли

ДЖЕКУ КЕРУАКУ

С борта торгового судна «Неа Геллас» под греческим флагом, пароходная компания «Дженерал стим навигейшн»

14 декабря 1953 г.

Дорогой Джек!

Сколько ни путешествую по миру, а такого сервиса еще не встречал: в яичнице длинные сальные волосы, горячей воды нет, каюты грязные, посуда немытая. Это самый говенный пароход во всей индустрии, и я на его борту уже двенадцать дней. Осталось еще три.

Мне приснилось, будто Аллену кто-то врезал по морде, и он валяется с забинтованной челюстью на кровати, в доме 206 по Восточной Седьмой [улице] [210]. Это я гак, для протокола упоминаю.

Аллену я писал на адрес Кука в Мехико; сам Аллен из Нью-Йорка, похоже, свалил [211]. На ближайшие несколько недель мой адрес такой: Италия, Рим, консульство США. Черкни пару строк.

Всегда твой, Билл

АЛЛЕНУ ГИНЗБЕРГУ

Рим

24 декабря 1953 г.

Дорогой Аллен!

С Аланом [Ансеном] я все уладил [212]. Сегодня вечером встречаемся с ним.

Итак, Рим. Сколько ни путешествую, а такого убогого места еще не встречал. Да я бы лучше в Боготу возвратился, ага, или в Кито.

Отыскал наконец термы — оказались закрыты. Во всем городе ни одной бани. Думаешь, поди, здесь полно баров типа «Сан-Ремо»? Ну-ну, хрен тебе. Живу в Латинском квартале, излазил весь город — ни одного не нашел. Римский «бар» — это дырень в стене, нора, где продаются мороженое-пирожное и содовая; ни сортира, ни стула, где бы жопу пристроить; дверь не то чтобы не открывается-закрывается — ее может не быть вообще. Хватаешь бокал с пойлом холодной синюшной рукой и опрокидываешь его в себя махом. Холодно, как в Нью-Йорке зимой, а согреться не получается. Тепла нет нигде. Цены выше, чем в Нью-Йорке. Сижу, запершись у себя в комнате и кутаясь в пальто (пальто в Риме снимать не приходится), прячась от жуткого дубака, читаю «Человека-невидимку» [213].

Хочу смотаться из Рима двадцать восьмого — прямо в Танжер. Хорошо еще, Келлс не приехал сюда, когда я позвал.

Люблю, Билл

Самое теплое местечко в Риме — это, похоже, кофейня возле «Ремо» (называется, вроде бы, «У Риенци»). Противно там; на стене висит совершенно бездарная мазня, внутри тусуются страхолюдины-лесбы в свитерах, кучка уродливых геев и еще какие-то бородатые хмыри режутся в шахматы. Официант — очень привлекательный парень по имени Кики. Однако владелец — его папаша, значит, на эту попку придется забить.

И что мне в Мехико не сиделось?

1954

АЛЛЕНУ ГИНЗБЕРГУ

(от Уильяма Берроуза и Алана Ансена)

Рим

Суббота, 2 января [19]54 г.

Дорогой Аллен!

В понедельник отплываем в Танжер через Гибралтар. К моменту приезда у меня останется полтинник баксов. Должно хватить до первого февраля.

Чем дольше остаюсь в Риме, тем меньше этот городишко мне нравится. Он намного, намного дороже Нью-Йорка да к тому же холодный, никак не согреюсь, потому что тепла практически нет. Хватит мне здесь торчать!

Я навел справки, и подозрение, что в городе — капитальная чистка, подтвердилось. Бани закрыты. Нарков ловят, и они дрожат на кумарах у себя в каморках. Алан [Ансен] думал снять комнату, но хозяин, как услышал, что я собираюсь три дня у него перекантоваться, взбесился. Мы пролетели. Вот же бред: хочешь принять кого-нибудь хотя бы на ночь, надо оформлять его по всем правилам! Нет, ты представляешь! Да Колумбия — королевство свободы по сравнению с этой дырой. Не важно, сколь уважаем твой гость, ты его к себе даже выпить пригласить права не имеешь. Оформляй, как полноценного постояльца. Гор Видал, поганый брехун! Встретить бы его — все выскажу про вранье насчет того, как Италия великолепна, как все в ней прекрасно, и того, что в стране сейчас второй Ренессанс. Ложь! Италия много кому уступает, по всем статьям. Франция, кстати, ничем ее не лучше и вдвое дороже.

Все больше убеждаюсь: нет на свете места лучше Мексики. Господи, и что я в Калифорнию не поехал? Но нет, двигаюсь дальше, в Северную Африку. Алану, впрочем, здесь весело: он-то гуляет по кафедральным соборам да к тому же неплохо переносит холод. И еще умудрился провернуть парочку affaire de coeur [214] в холодных подъездах (средняя цена — десять баксов и какая-нибудь безделушка в довесок).

Пиши, не забывай. Алан шлет тебе большой-пребольшой привет.

Всегда твой, люблю, Билл

Дорогой Аллен!

Ни фига подобного, плата — всего три доллара двадцать центов, но можно получить «премиальные», если отсосешь не в подъезде, а в тачке. Фонтаны чудесны (даже наш колючка Билл расчувствовался при виде Треви). Да, есть мелкие недоразумения, однако в целом Европа прекрасна. Приятной тебе поездки на Юкатан и привет Нилу.

С любовью, Алан

P.S. После этой недели на аптеки я смотрю иначе. Болеутоляющее — и впрямь вкуснотища.

АЛЛЕНУ ГИНЗБЕРГУ

Танжер

26 января [1954 г.]

Дорогой Аллен!

Танжер мне совсем по нраву. Нет здесь никакой колонии писателей, или же все они хорошо спрятались. Каждый тут лезет в твое дело; вот, например, подходит ко мне какой-нибудь хмырь и говорит: «Твой друг Али — на Сокко-Сико. Гони песету». В итоге трахнуть Али так и не получается, нет места для этого: Танжер — страна нецивилизованная, в дешевый отель не впишешься. Если мальчик видит, что может хорошо навариться, то цену заламывает, как в лучших борделях. К тому же Али беспокоится о своем статусе среди чистильщиков обуви, боится, как бы кто не заподозрил, что я его е…у (ох, надо бы без мата в письмах). Али бьет себя в грудь и заявляет: «Ведь я мужчина». Боже правый, прямо как в Клейтоне, в штате Миссури.

Трава у них поганая, дерет глотку, будто смешана с конским навозом. И вставляет не сильней кукурузных рылец. Искал, где бы раздобыть О. — так один типок впарил мне сушеные головки мака. Ладно, раз уж приехал сюда, придется осмотреться и акклиматизироваться. Может, мое мнение еще переменится. А так, дай бог мне вернуться в Мехико. Или в Перу.

Религия у мусульман — сплошные дебри. Я одно понял: день и ночь мусульмане ни хера не делают: сидят, пыхтят дурью и режутся в какую-то дебильную карточную игру. Не вздумай принимать всерьез рассказы Боулза [215] (бесстыжего вруна) о загадочной душе Востока. Я вижу исключительно лентяев, болтунов и дебилов.

[Письмо не закончено.]

АЛЛЕНУ ГИНЗБЕРГУ

Марокко, Танжер 9 февраля 1954г.

Дорогой Аллен!

Жду Келлса, он должен объявиться с минуты на минуту. Этот город — настоящий памятник минувшего бума. Отели, бары пусты. Разваливаются гигантские недостроенные дома с розовыми стенами. Пройдет всего несколько лет, и на их месте расселяться арабские семьи, приведут с собой коз и кур.

Живу я в самом лучшем районе за пятьдесят центов в день [216]. В местном квартале поесть можно на двадцать центов. Однако мальчики и сладкий опиум разоряют меня. Мальчика, конечно, можно снять за один бакс и даже меньше, а вот ауреномицином для профилактики смазаться — стоит дорого. (Жопа, кстати, снова в рабочем состоянии.)

Я тут написал кое-что, пришлю тебе наброски, как только раздобуду пишущую машинку.

У города, по-моему, несколько измерений; мне довелось пережить пару случаев в духе Кафки. Переживи такое Карл, он бы снова загремел в дурку [217]. Например: я снял араба в европейском прикиде, переспал с ним. Через пару дней в дождь (и наевшись хашика, его тут подают в виде кексов к горячему чаю) встречаю араба в национальной одежде и уединяюсь с ним в бане. Теперь мне кажется (да, кажется), будто я два раза имел одного и того же араба. Как бы там ни было — я его потом ни в том, ни в этом наряде не видал.

Когда иду по улице, арабы приветствуют меня с неслыханной фамильярностью, словно мы знакомы давно (или познакомимся в будущем). Одному арабу я высказал: «Слушай ты, я не знаю тебя. Отъебись, понял!» А он ржет в ответ: «Увидимся позже, мистер». И что ты думаешь? Позже я переспал с ним… если не ошибаюсь. Получается, с момента прибытия я прочистил зад трем арабам, если только все трое не оказались одним и тем же — просто каждый раз он вел себя лучше, стоил дешевле и проявлял больше уважения. (Усек, наверное, что есть предел, дальше которого я не поведусь.) Я в самом деле уже ни в чем не уверен. На следующем свидании сделаю ему зарубку на ухе. […]

Пиши мне на адрес: Танжер, дипломатическое представительство США.

Привет Нилу.

Всегда твой, люблю, Билл

P.S. Пол Боулз здесь, но предпочитает уединение в компании арабского мальчика — жуткого ревнивца, который к тому же практикует черную магию. Я, может, отправлюсь в Дакар. Там много работы.

АЛЛЕНУ ГИНЗБЕРГУ

Танжер

1 марта [1954г.]

Дорогой Аллен!

Дела в Танжере идут в гору. Встретил я тут экспатриатов: наркоши, гомики, пьяницы. Прямо как в Мексике. Почти всех из них покинуть родину в свое время заставили обстоятельства.

Пример танжерского ноктюрна: заявляюсь в «Мар-Чика», ночной бар, куда приходят только после полуночи. Со мной — ирландский мальчик, покинувший родину после череды неприятностей, и португалец, которому путь домой заказан. Оба геи, оба бывшие нарки. Оба закидываются долофином [218] (рецепт на него в принципе не требуется). Оба на мели. Португалец разводит меня на бабки, мол, давай откроем студию порнофильмов, да к тому же подначивает вернуться в Дело. Владелец заведения похож на бывшего боксера-чемпиона из года эдак 1890-го: слегка полноват, но силен неимоверно и злой, как сто чертей. За барной стойкой — миленький мальчик араб, двигается вяло, с животной грацией; на лице — мрачноватая улыбка. В Танжере всякий гомик успел предложить ему перепих, однако мальчик не ведется.

За одним столиком напиваются две лесбы с контрабандистского корабля. Испанские рабочие, гомосеки, английские моряки…

Тейлор (стукач, как пить дать, стукач) хватает меня и утягивает к стойке. Там обнимает за плечи и держит мертвой хваткой, не давая мне освободиться; смотрит в лицо и заводит обычную задушевную бодягу:

— Жизнь — говно, Билл. Говно. Танжер — этой край света, его конец. Разве не чувствуешь, Билл? Надо держаться за что-то, за цель… А где ты живешь, Билл?

— А… ну… недалеко от Плас-де-Франц [219].

— Билл, ты в деньгах просекаешь? Расскажи, а? Что делать, Билл? Ну скажи. Мне тошно, Билл. — Сжимает мне руку. — Мне страшно. Я боюсь будущего, боюсь жизни. Понимаешь? — Тейлор вот-вот заберется мне на колени, словно ребенок, сотрясаемый жаждой прощения. Нет, какой из него стукачок? Он, может, и хотел бы стать таковым, да кишка тонка. Конкуренты сожрут его. Арабы — все они стукачи (даже милый мальчик за стойкой). Никогда не видел лица столь неправильного, как у Тейлора: бледно-голубые глаза как будто не могут поймать фокус, потому что хозяин пытается придать им вид наивный и искренний; рот, обезображенный заячьей губой, ввалился, словно кто-то врезал по нему молотком. Шмотки затасканные, голос ноющий.

Освобождаюсь из лап Тейлора и бухаюсь за стол к лесбиянкам и мальчику-ирландцу. Одна лесба окидывает меня мутным взором, будто алкаш-ирландец с Третьей авеню.

— Хули тебе надо?

— Не знаю.

— Ну так сдристни. — Она принимается плакать. Цепляется за подругу и причитает: — Детка моя, деточка. Ах ты, блядь старая.

Как видишь, Танжер — чуть ли не столица доступного секса. Возрастного ценза на мальчиков нет. Один мой знакомый американец держит при себе тринадцатилетнего пацаненка. Тут даже поговорка бытует: «У меня не стоит, если мальчик уже начал ходить». Одна беда — арабы страшны, как смертный грех.

Я снова сел на иглу. Повстречал сынка доктора — ему нужны деньги, а доступ к бланкам на рецепты он имеет неограниченный. Дал мне одну бомбу, эвкодал [220] называется. Ничего лучше по вене я не гонял. Через пару дней начну лечиться долофином.

Недалеко есть горы, где обитают красножопые бабуины. Жуткие твари, презлые. (На Пола Боулза одну натравили, так он еле ноги унес.) Организую-ка новый вид спорта: моторизированную охоту на бабуинов — с пиками, на мотоциклах.

Немного поработал, но результатами недоволен. Надо искать новый метод, совершенно иной подход к писательству. Протирая штаны в кафешках, я только время трачу. Получил письмо от тебя с Юкатана. Уин пускай отсчитывает мне гонорар, так и напиши ему. И мне не забудь написать; [редки о тебе хорошо отзываются.

Всегда твой, Билл

НИЛУ КЭССЕДИ

Танжер

12 марта 1954г.

Дорогой Нил!

Ты не знаешь, что с Алленом? Я получил от него письмо с Юкатана и все — пропал чертяка. Я пишу и пишу ему в Мехико, но письма возвращаются.

Если Аллен в Мехико — передай, пусть напишет. Если в городе его нет, то где он тогда? Как это письмо получишь, сразу же мне ответь, я сильно волнуюсь! Джек с тобой [221]?

Этот город тебе бы понравился. Абсолютный лигалайз, кури где угодно.

Напиши мне!

Всегда твой, Билл Берроуз

Пиши на адрес: Марокко, Танжер, дипломатическое представительство США.

АЛЛЕНУ ГИНЗБЕРГУ

[Танжер]

7 апреля [1954 г.]

Дорогой Аллен!

Это письмо к тебе я писал и переписывал, так что, будь добр, ответь.

Работа для меня — что наркотик, без нее жизнь напоминает хронический кошмар, серый ужас захолустья па Среднем Западе. (Когда я жил в Сент-Луисе, случалось мне проезжать мимо полей голой глины, поделенных на жилищные участки: тут и там виднелись дома на бетонных фундаментах, залитых прямо в грязь, какие-то детские площадки… Сами дети резвились, как будто счастливые и здоровые, но в ясных серо-голубых глазах застыли пустота и ужас, паника. Меня словно били под дых, и я ощущал крайнюю степень одиночества и отчаяния. Это часть истории о Билли Бредшинкеле. Не знаю даже, пародия получилась или нет.)

Нужен читатель — для моих зарисовок. Если я не читаю, не дарю никому зарисовку, она ополчается на автора, словно заблудившееся проклятье, рвет меня на куски; доля безумия ней так и множится (множится буквально, подобно раковым клеткам) и становится совершенно невыносимой, бьет куда придется, будто оживший и взбесившийся электрический бильярд. А я кричу, умоляя: «Хватит! Остановись!»

Пытаюсь писать роман. Организация материала — процесс столь болезненный… я и не думал. Ширяюсь каждые четыре часа полусинтстической дрянью, называется эвкодал. Один Бог Знает, что у меня теперь за зависимость. Когда я вмазываюсь, то кажется, будто в мозгу вот-вот перегорят предохранители и черная кровь польется из глаз, ушей и носа, а я стану метаться по комнате, словно зарезанный император.

Заметки о коксе

Стоит вмазаться в вену — иной способ не катит, кайф не тот, — и в мозг ударяет волна чистого наслаждения. Не успеваешь промыть иглу, как оно пропадает. Кайф не трогает потрохов, не гасит жажду, не поднимает настрой, чувства благополучия не дает, восприятие не меняется и сознание не расширяется. Кокс — это электрический импульс, замыкающий в мозгу нервные узлы удовольствия, познать которое можно лишь с коксом. (Вроде как когда ученые втыкают иголки прямиком в мозг — сам по себе он боли не чувствует и стимулируют центры наслаждения и боли. Эй, Брэдбери [222], лови сюжет для рассказа: ты, словно телеприемник, подрубаешься к кабелям-электродам и получаешь в мозг передачу чистого удовольствия вместе с политической установкой.) Если раскачать каналы коксового наслаждения, жутко хочется гонять по ним кайф снова и снова; боишься его потерять. Ощущение длится, пока коксо-каналы возбуждены — час или около того, потом оно пропадает, потому что не соответствует ни одному из обычных наслаждений. Мыслей типа: «Не вмазаться ли коксом?» не возникает. Кокс — совершенно особенный, доставляет уникальное наслаждение. Оно замкнуто в себе и очень разрушительно. Если хочешь его, о прочем не думаешь. Даже от секса ублажения никакого. Только от кокса. Если отказаться от кокса, ломки не будет. Жажда сидит в мозгу, в буквальном смысле. Жажда мозга, не тела, не чувств, жажда, похожая на привязанного к смертной юдоли призрака. А раз у жажды нет тела, то нет унес и границ. Кокс — изменение естественного хода, потока чувств от внутренностей к мозгу, который ничего уже не воспринимает.

Под коксовым кайфом мозг похож на взбесившийся электрический бильярд, сверкающий голубыми и розовыми искрами в электрическом оргазме. (Заметка для НФ-рассказа: механический мозг испытывает кокаиновый приход, выдавая тем самым зачатки автономности.)

[Письмо не закончено.]

ДЖЕКУ КЕРУАКУ

[Танжер]

22 апреля [1954 г.]

Дорогой Джек!

Использовав тебя энное количество времени, как официального передатчика писем, я пришел к такому умозаключению: ты заслужил отдельной беседы.

Дела идут настолько по-танжерски — говорят еще: «Ой, в Танжере случается что угодно», — аж блевать хочется. Кто-то пустил слух, будто мне шьют дело из-за наркотиков… или меня самого надурили; может, просто хотят припугнуть, выкурить из Танжера. Да только теперь Тони [223], старый голландец, содержащий бордель, в котором я обитаю, поглядывает на меня с упреком, вздыхает: «Ах, тринассать лет я тут, и еще ни рассу не забредали ко мне такие образцы. Два чисто английских джентльмена, моих старых знакомых, две недели как у меня обретаются. Вот с кем бы я раскрутился, да жаль, теперь на домик мой так косо смотрят». Но я по-прежнему его клиент номер один, и Тони не выкинул меня на улицу. Ну ладно, кипеш прошел, будто и не было ничего, кроме брехни в танжерском духе. Мать моего мальчика стучит легавым, и встречаться с ним приходится тайно. Докатились. […]

Жду моего мальчика [224], а он запаздывает. Не нравится мне это. К тому же Аллен себя странно ведет. Не понимаю…

Нет более причин, по которым ты не мог бы мне писать. Получишь это письмо — сразу ответь, если еще не отправил свое послание. Как там в песне поется: тряхни уже стариной. Застряну я здесь или нет, зависит оттого, что вы мне с Алленом напишете. А писем от вас я ожидаю с большим нетерпением.

Всегда твой, Билл

P.S. Мой мальчик только что ушел. Я опорожнил чресла и пишу тебе с кристально ясной головой. А заодно — познав мудрость Востока, спустившуюся ко мне в желудок в образе четырех колесиков долофина. На него даже рецепт не требовался, пока Брайан Говард [225], приятель Одена и Ишервуда, не выжрал все подчистую в городе. К долофину пристрастил его я, однако не сразу понял, что создаю монстра. Брайан врывается в аптеку — в «фармацею», как он ее называет, — и требует: «Четыре пачки Л., быстро!» Говорит, Л. — «забавней», чем долофин. «Самое странное — утро не утро, пока я лекарства не приму», — объясняет он. Называет долофин «лекарством». Благородно, а? Обычный чувак приходит в аптеку и говорит: «Мне плохо. Одышка замучила, и ломает меня что-то», но Брайан-то не таков. Он выдает: «Мне нужно лекарство».

Брайан — когда не пьян — очень даже,мил и утешает меня. Ивлин Во, представь себе, включил Брайана в парочку своих романов [226].

Аллен не пишет мне, и я сильно расстроен… поразительно, сколь мало людей понимает, о чем я толкую. Короче говоря, люди в большинстве своем — безмозглые. Мне срочно требуются читатели, ведь когда я, влюбленный, не встречаю ответных чувств, зарисовки остаются моим единственным прибежищем и утешением. Брайан завтра уезжает, и останусь я один посреди пустыни с красивыми мальчиками, которые смотрят на меня нежными карими глазами, словно озадаченные олени, мол: «Что это мириканец там лопочет? Мне смеяться? Может, он добрый и заплатит сверху еще четвертак?»

Невнимание Аллена заставляет меня мыслить нерационально. Дождется, что я совершу нечто страшное. И это будет нечто, ужаснее всего, что видел свет [227].

Ты просто обязан мне помочь, переубеди Аллена. Не думал я, что он поведет себя подобным образом (ни строчки за четыре месяца!), и уж тем более не представлял, как больно будет, если он отколет такой номер. Последнее предложение несколько смущает, какое-то оно запутанное и противоречивое. В общем, сам поражаюсь, как сильна моя зависимость от Аллена. Отказ от него еще больней, чем отказ от Маркера. Ломает — жуть, от абстяга спасет лишь письмо. Будь другом, заставь Аллена прислать мне эпистолярную дозу. Я будто умер, писать не могу, и ничего не интересно.

Кстати, с реального джанка я слезаю. Попутно меня достает один пассажир — прямо-таки португальский вариант Ханке [228]. Похоже, слух, будто мне наркодело шьют, пустил он. Вот, приперся с новой версией сплетни, а стоило указать ему на логические нестыковки, как он взбеленился, заорал:

«Ну вы, американцы, болваны! Ни хрена не понимаете… больше говорить об этом не стану. Зачем на дураков время тратить?» Ага, американец проявил великодушие, и европеец спешит обвинить его в тупизме. Когда же поймет, что ты просек его разводку — взбесится. Поверь мне, за последние несколько месяцев я Старый Свет от и до изучил. Гнилой он.

Раз уж Малапарте [229] пишет антиамериканские романы и зарабатывает на них состояние, то я накатаю в ответ антиевропейский роман. Чем я хуже? Чего ради смотреть с обожанием на этих затрух — только потому, что они якобы представляют «культуру»? Им полагается быть зрелыми, воспитанными, остроумными, ну и так далее, а они, коряги, юмора не понимают. Например, тот самый чмошник, обзывающий американцев варварами, происходит из рода с семисотлетней историей, однако вынужден терпеть наши идиотизм и грубость. Вот вместо денег я и забросал его зарисовками. Тогда он понял: континентальный шарм не даст ничего и денег ему не видать. Воздух в комнате моментально наэлектризовался от напряжения, созданного невысказанными оскорблениями. Хер с португальцем, он завтра уезжает. Ах да, забыл сказать, за каким лысым он разводит меня: думал напугать, чтобы я смотался из Танжера, прихватив его с собой в Испанию, куда он и ломится. Только хрен ему. С какой стати?

Ну, Джек, будь уже другом и разузнай, что за дела с Алленом. Передай: он причиняет мне боль. Беспричинно. Я не домогаюсь его. Не прошу писать каждый день! Он кинул меня и не пишет больше трех месяцев; попросил в последнем письме: «Пиши в Мехико». Мое письмо вернулось невостребованным. Я, в принципе, не против — если Аллен желает немного побыть без общения со мной, пусть не пишет какое-то время, но ведь мог же он избавить меня от страданий (неподдельных страданий, которые много хуже, чем я пишу ему), просто черкнув строчечку (каковую он, видимо, черкнул тебе): мол, так и так, какое-то время буду без связи.

Если можешь повлиять на Аллена, повлияй немного и ради меня, ага? Мне нужен Адвокат, который представит меня Суду в выгодном свете.

Джек, у меня совершенно нет сил. Чтобы закончить это письмо, я убиваюсь ганджой, скоро мозг сварится. Кажется, будто ради друзей я истязаю себя, а они в ответ шлют меня на хуй, будто упыря, добивающегося их подарками, деньгами, зарисовками или отрезанными пальцами. Убью себя ради друга, и он скажет: «Ну вот, пытается купить меня за свою дряхлую жизненку».

Скажи Аллену, что я прошу прощения. Да, может, я и вампирил, грешил против жизни, но я люблю его. Любовь все перевешивает.

Сцена с португальцем вышла ужасная. Жаль, у меня не оказалось при себе магнитофона. Мы принялись поносить друг дружкины страны, оскорбления становились все более низкими, личными. Когда же я назвал Португалию выгребной ямой Испании, ситуация дошла до предела.

Португалец, словно Ханке, ненавидит меня за то, что я многое для него сделал, не любя по-настоящему. Он невыносим. Не может наиметь меня, словно сосунка, а я не могу принять его полностью другом. Как винить его за ненависть?

Ладно, жду письма. И поговори с Алленом, прошу.

Всегда твой, Билл

Марокко, Танжер Консульство США

P.P.S. Плевать, что скажет мне Аллен. Хочу знать, и точка, понял? Если решишь, будто его слова причинят мне боль, не таи от меня. Передай все как есть. Нестерпимо сидеть вот так, день за днем ожидая письма, которое не придет. Маркер — и тот мне написал. Больше так не могу.

Джек, все серьезно. НЕ ПОДВЕДИ!

НИЛУ КЭССЕДИ

[Танжер]

2 мая [1954 г.]

Дорогой Нил!

Мне пришло письмо от Аллена, датированное девятым апреля. Аллен просил выслать денег — ну, я и выслал, в дорожных чеках. А так он рассказывал, будто живет в финке (типа плантация) с какой-то археологичкой [230]. Короче, ни фига Аллен не пропал, и то, что деньги тебе на почте возвратили — это бюрократы где-то прокололись и чего-то напутали. Попади Аллен в тюрьму, он уже наверняка бы связался с американским консульством в Мериде; если бы умер, о его смерти давно бы сообщили, иначе на что еще дружбаны: американка-археолог да владелец отеля в Чиапасе.

Короче, меня терзает смутное подозрение, что все у него заебок.

Впрочем, беспокоиться причина есть. Надо было писать отцу Аллена, спросить, не получал ли он весточки от сына. Или вовсе обратиться в американское консульство в Мериде или в посольство в Мехико. Проверить именно в нашем консульстве, мексиканских чиновников — по боку.

Сегодня же напишу отцу Аллена, а ты, как что разузнаешь, сразу мне напиши [231]. Книги, которые ты посоветовал, я посмотрю.

Всегда твой, с любовью, Билл

Пиши на адрес: Марокко, Танжер, дипломатическое представительство США.

ДЖЕКУ КЕРУАКУ

Марокко, Танжер

Дипломатическое представительство США 4 мая 1954 г.

Дорогой Джек!

От Нила я узнал, что ты вернулся в Нью-Йорк.

Что с тем эпистолярным потоком, который я просил переслать Аллену? Если письма все еще при тебе — сохрани. Адрес в Чиапасе, оказывается, неверный, не дай бог кто-то получит мои послания и прочтет их. Там столько глубоко личного!

Мы с Нилом сильно тревожимся о судьбе Аллена. Он просил Нила срочно выслать денег, и тот просьбу выполнил (шестого апреля); однако бабки вернулись невостребованными. И никаких вестей от самого Аллена.

Он прислал письмо мне (от девятого апреля), говорил, что ждет денег от Нила. Я тут же отписался предкам, попросил отправить баксов тридцать дорожными чеками Аллену, удержав эту сумму из моего ежемесячного довольства. С тех пор от Аллена ни строчки. Боюсь, его упрятали в тюрьму без права переписки. Приняли за коммуняку — и все. В местах, где оказался Аллен, по его же словам, для американцев начинает попахивать керосином; он срочно хотел съебаться оттуда, потому и просил денег.

Нил понятия не имеет, что дальше делать. Предлагает послать письмо шефу полиции Чиапаса. Боже правый, вот идиот! Я написал отцу Аллена, пусть свяжется с правозащитным отделом нашего посольства в Мехико, попросит узнать, где Аллен и как у него дела. Еще я написал Люсьену, пусть обратится к друзьям-журналистам в Мехико.

Будь я в Штатах, махом бы сорвался в Мексику и выяснил, что случилось. Ты, надеюсь, докопаешься до сути дела, свяжешься с братом Аллена, с Люсьеном, и дашь знать обо всем. Из-за решетки в той глухомани освободиться можно только под давлением извне.

Будь добр, объясни брату Аллена, как важно действовать быстро и жестко (пока не удостоверитесь в целости и сохранности Аллена). Если кто-то просит срочно выслать деньги, ты их ему высылаешь, а деньги возвращаются невостребованными — это серьезный повод задуматься. Прошу, не теряй времени. Не знаешь, как связаться с братом Аллена, так свяжись с его отцом. Он мог не отреагировать на мое письмо, но, может, послушает тебя и поверит в серьезность ситуации. Помню, как видный мексиканский политик завалил американца, и дело замяли. Джек, я на тебя полагаюсь. Сделай все возможное и поскорей.

Не знаю, как быть, если с Алленом что-то случится. Ты, наверное, просмотрел мои письма к нему и понимаешь, сколь много он для меня значит. Джек, будь другом, выручай. Пиши обо всех изменениях в деле, ладно?

Всегда твой, с любовью, Билл

P.S. Если ты не в курсах, вот последний адрес Аллена: Мексика, Чиапас, Сальто-де-Агуа, отель «Артуро Уи».

АЛЛЕНУ ГИНЗБЕРГУ

[Танжер]

11 мая [1954 г.]

Дорогой Аллен!

Я договорился с одним разорившимся англичанином: он присмотрит за моими вещами, будет носить мне еду и разделит запасы долофина на десять дней, выдавая мне дрянь по порциям. Его зовут Гиффорд [232], и я плачу ему полтинник баксов. Парень неплохой, к тому же здесь нет санаториев, поэтому помощь Гиффорда — единственный способ лечиться от джанка. Раньше я вмазывался каждые два часа; сегодня второй день соскока — жестянка та еще.

Вчера спер шмотки у одного постояльца, прошмыгнул на улицу и купил себе эвкодала, утолил жажду. Гиффорд прознал обо всем, отобрал оставшиеся ампулы и теперь, когда он уходит из моей комнаты, другой постоялец запирает дверь. И еще — Гиффорд отжал у меня бабло. Вот я влип. Лучше б ты следил за моим лечением. Гиффорд — кремень, у него лишней дозы не допроситься. «Ей-богу, — говорит он, — ты мне за это платишь, вот я и работаю, как условились».

Гиффорд принес длинное письмо от тебя из Чиапаса. Жаль, ты не получил моих денег. Я очень старался помочь. Боюсь, правда, поднял кипиш с твоим «исчезновением»:

Нил написал, что ты не то в тюрьме, не то загнулся где-то на горной тропке [233]…

Пошлю тебе еще два письма. Ты всего не знаешь, всего не читал: несколько писем я уничтожил, сочтя их чересчур экспрессивными.

Только что думал, как бы заманить к себе в комнату араба (проще простого, ведь они частенько сами стучатся в окна), раздеть и в его шмотках выйти на улицу, мол, надо забрать с почты деньги, а мои тряпки пока в прачечной.

Здесь можно построить дом. Место хорошее, к тому же участок обойдется всего в две с половиной сотни долларов. Стройматериалы дешевые.

Отправляю тебе начало романа, зацени. Рад, что у нас мысли сходятся — либо ты приезжаешь ко мне, либо мы как-нибудь вместе едем куда-то. Достало ездить в однеху, мне нужен слушатель, кому я стану читать свои зарисовки. А без тебя просто скучно. Ну да ладно, потолкуем еще об этом.

Люблю, Билл

PS. В роман, между прочим, вошло то, что я писал тебе в письмах.

ДЖЕКУ КЕРУАКУ

Танжер

24 мая [1954 г.]

Дорогой Джек!

Аллен жив-здоров и, кажется, едет во Фриско. Слава богу, все обошлось. Не знаю, что бы я без него делал.

Ты как всегда зришь в корень. «Если я люблю Аллена, то отчего не вернусь и не заживу вместе с ним?» Ты прав. Вернусь, если только он в скором времени не приедет ко мне самолично. За время странствий я уяснил для себя один ключевой факт: без тех немногих друзей, которые у меня остались, не обойтись. Для настоящей дружбы одной страны мало. В этом мире так немного симпатичных мне людей.

Знаешь, много лет назад я увлекался йогой. Тебе советую: изучи тибетский буддизм, дзен и дао — до кучи [234]. Конфуция смело пропускай — он всего лишь старый пердун, морализатор. Читаешь его и кругом одни: «Конфуций то… Конфуций се…» От зевоты челюсть ломит.

Сам я нынче нацелился на диаметрально противоположное буддизму. Точнее, на выведенное, наверное, из него направление. Короче, мы пришли в этот мир в человеческом облике, дабы учиться посредством человекоглифов любви и страдания. Нет чистой любви, как нет чувства, которое не грозило бы покалечить. Наш долг — любить, понимая и принимая сей риск, не закрываясь от него, отдаваясь чувству без остатка. Концепция — моя. Твои нужды могут отличаться. Однако, по мне, в отказе от секса мудрости нет. Кстати, всегда говорил: бабы — зло.

Что ты сейчас пишешь? Я работаю над романом. Отправляю тебе зарисовку на основе твоего «металлоломного» глюка о гигантских перенаселенных городах будущего [235]. За последние несколько месяцев я пережил кое-что в плане веры и смею утверждать: в строках этого текста чувствуется почти религиозная надежда. Точно знаю: жизнь сильнее зла, гнета и смерти, она дорогу найдет, а вот силы мрака погубят сами себя.

Как Люсьен? Мы с тобой, наверное, скоро пересечемся в Нью-Йорке.

Посылаю зарисовку о красножопых бабуинах и прочих танжерских прелестях.

С любовью, Билл

АЛЛЕНУ ГИНЗБЕРГУ

[Танжер

16 июня 1954 г.]

Дорогой Аллен!

Нейлоновые рубашки, фотоаппараты, наручные часы, секс, опиум, который продают прямо за барной стойкой… Город напоминает конец света. В полной свободе таится нечто глубоко ужасное. Новый шеф полиции там, на Холме, собирает и копит досье. Фетишист, наверное, страшно подумать, что он с бумагами вытворяет.

Аптекарь, продавая мне дневную порцию эвкодала, ухмыляется, будто я клюнул на приманку и сам вошел в западню. Весь город — западня, которая скоро захлопнется. Даже не захлопнется, а закроется — медленно. Успеем увидеть, как исчезает путь к отступлению, но бежать не получится.

Аллен, никогда прежде я не садился на иглу вот так плотно. Ширяюсь каждые два часа. Эвкодал — синтетика, все из-за этого. Если надо сварганить настоящую смерть, доверь дело немцам. Эвкодал ударяет прямиком по нервным центрам и больше похож на кокс, чем на морфий. В череп бьет волна удовольствия, а пройдет десять минут — и хочется повторить. Кокс я контролировать еще мог, но это говно держать в узде не получается. Между вмазками просто убиваю время. Морфий управляет собой сам, как система пищеварения. Вдуешь себе, и колоться больше не хочешь, как не хочешь хавать на полный желудок.

От частых вмазок на вене образовался колодец. Теперь ввожу иглу прямиком в вену через эту гноящуюся язвочку, похожую на вечно раскрытый, наглый, разбухший рот. […]

В Штатах эвкодал запрещен, как и гера, хотя он в восемь раз слабей белого. Непонятно, почему ученые до сих пор не создали наркотик в восемь… в сотню раз убойнее белого? Какой-нибудь джанк, к которому привыкаешь с первой же вмазки, и если не колоться каждые два часа этим в охуенной степени трахучим наркотиком, подыхаешь от гиперчувствительности. Бьешься в конвульсиях, и каждую секунду, непрерывно усиливая агонию, в теле полыхают вспышки удовольствия.

[Письмо не закончено.]

АЛЛЕНУ ГИНЗБЕРГУ

[Танжер]

24 июня [1954 г.]

Дорогой Аллен!

Письма к тебе я пишу не сразу, люблю придержать их незавершенными, вдруг удастся впихнуть еще пару-тройку симпатичных идей. Получается нечто вроде живого дневника.

Я тут размышлял над зарисовками, как формой творчества, и о том, что же выделяет их среди прочего. Ну, во-первых, они совершенно символичны, то есть имеют склонность огорошивать «настоящим» действием (типа отрезания пальцев и проч.). В каком-то смысле фашизм — это такая не обремененная юмором зарисовка гигантских масштабов в исполнении Гитлера. Сечешь? Ладно, я сам не во всем уверен. И какой-то гомосек еще думает зарабатывать на жизнь писательством!

Ночью с Келлсом [Элвинсом] ходили в необычайный арабский ресторан. На вид он как будто состряпан из автобусного вокзала: дверь голая, оцинкованная, а посреди этого не то амбара, не то ангара растет банановая пальма; столики расставлены как попало. Обслуживал нас сопливый арабский пидорок, утративший вежливость, как только мы заказали одну порцию кус-куса и две тарелки. Кус-кус — арабское рагу из цыпленка, орехов, изюма и кукурузной муки. Намнятина. Я, правда, успел убиться ганджой и по вкусу блюдо не всосал (прости за каламбур). Не оценил то бишь.

Потом мы переместились в бар «У Дина», где я наткнулся на стену враждебности: Брайон Гайсин хотел меня опустить, но я-то воробей стреляный, с таким отребьем справляться умею [236]. Мышился от него в толпе. Дин поначалу не захотел обслуживать, только закатывал глаза, мол, вали-ка отсюда. Ладно Келлс — клиент постоянный, на хорошем счету. (Дин прослышал, что я торчок; он жопой чует угрозу, издалека видит во мне дурной знак.) Так я и сидел, балдея от выкуренной травки, поплевывая на бессильную злобу окружающих и смакуя отличный сухой херес.

Я, правда, бросаю ширяться, и во мне сто-о-олько секса. Вечерком зайдет Кики. […] [Одна или две страницы письма отсутствуют]

Пришло письмо от моего португальского Ханке: его бабулю за неуплату отключают от искусственного легкого, кредитная компания изымает у жены искусственную почку. Грейпфрут ему в жопу… Да, с попрошайками я становлюсь жестким. Не фиг жалеть их, они только требуют, а взамен — ничего, особенно мне. Так уж устроены попрошайки: низа что не помогут тому, кто помог им. Теперь буду тратить деньги на себя, самых близких друзей и приятелей: Кики, Анджело [237] — они были ко мне справедливы.

Самый верный способ обезопаситься — дружить с теми, кто помогает тебе безусловно. Я поделюсь с тобой всем; если мне есть где жить, значит, и ты не лишен крова. Такое не купишь, Аллен. Да, приятно знать, что в этом наши с тобой мысли совпадают.

Давай же дальше работать над романом. Однако может статься, настоящий роман — это мои письма к тебе…

Люблю, Билл

Оригинал письма я где-то посеял. Тебе отправляю это [238]; в день буду присылать по странице.

АЛЛЕНУ ГИНЗБЕРГУ

[Танжер.

3 июля 1954 г.]

Дорогой Аллен!

Я попал. Заболел хуже некуда: суставы опухли и охуенно болят. Спросил Капитана [239], что за беда такая. Он говорит: «Ой-ой, надеюсь, не костоеда».

— Косто… что?

— Воспаление кости, инфекция такая. Видишь шрам? Однажды я подхватил эту дрянь, и врачам пришлось кость зачищать… Ну, вполне может быть, что у тебя совсем не то. Может, артрит или еще бог знает какая зараза.

— В жизни артритом не страдал. Вообще никогда костями не маялся.

— Ну, надо же когда-то начинать… Ладно, будет, ничего серьезного. Хотя, с другой стороны, все может оказаться серьезнее некуда.

Вот и лежу — больной, ни вздохнуть, ни пернуть.

Келлс утром смотался в Мадрид. Боже, не дай меня тут выебать. Пора мотать из Танжера и лучше всего — сразу в Данию [240]. Или же подыскать работенку в Мадриде. Танжер тянет на дно, словно якорь. Решил я проветриться, поискать кого-нибудь, кто не откажется побеседовать и подмогнуть. Двое типов сразу от меня отвернулись. Ну и пусть, оба — как один, дегенераты. Потом пересекся с Эриком [Гиффордом]. Вот уж поистине человек невезучий. Не стану сейчас пересказывать сагу об Эрике Доходяге. Ему полтинник; ни денег, ни работы, ни перспектив, только восьмидесятилетняя мать на попечении… Таких людей в Танжере полно.

После встречи с ним меня снова пригнуло. Врать себе бесполезно: боль с каждой минутой сильней и сильней. И Келлс умотал, именно когда нужен больше всего. Эрик, впрочем, пережил втрое больше. Однажды случился у него нарыв в животе, пошло заражение, и беднягу поместили в сирийскую больницу… Он уже бредил, и жить ему оставалось считанные часы, когда его перевели в военный госпиталь. Но тогда Эрик работал на госслужбе, помогли связи… Хирург ему попался — грек, который накачал пациента наркотиками и зашил в него живую макаку… Затем Эрика выебла куча арабов-санитаров… Надменный врач-англичанишка думал: сифак, и поставил Гиффорду горячую клизму серной кислоты… Немецкий хирург удалил бедняге аппендицит ржавым консервным ножом и ножницами по металлу, говоря при этом: «Инфекция? Нонсенс!» Разгоряченный успехом и зеленым змием немец стал кидаться с режущим инструментом на все подряд. «Человеческое тело, — вещал он, — это самая паршиффая машина. Оно наполнено множестфом ненужных деталей. Можно прожить без одной почки — так зачем иметь дфе? Йа-йа, дело — в почке. Негоже внутренним органам располягатся так близко друг к другу. Им нужно лейбенераум, каждому сфоя вотшина…» Херр Пидохтор практикует нечто, что сам называет технологической медициной.

Пока я писал письмо, стало еще хреновей. Двигаться почти не могу.

Со мной Кики. Если назавтра не полегчает, придется искать путевого врача. А врачи в Танжере паршивые. Кики… милый, милый мальчик. Действительно сладенький, страсть в нем постоянно растет. К тому же он помогает мне перед сексом раздеться.

С трудом удается перемешаться по комнате, так сильно ноют лодыжки. Надо найти врача. Иду искать завтра же. Собачья смерть — подохнуть в Танжере! У своего смертного одра видеть я хотел бы немногих, и тебя — среди них. Н-да, отмочил комплимент. Утром напишу еще — о самочувствии.

Утро. Ходить по-прежнему получается плохо, если получается вообще. Но врача найти все-таки постараюсь. Письмо отправляю через Капитана.

Люблю, Билл

P.S. Почему ты не сказал, что Нил ударился в спиритуализм [241]?

АЛЛЕНУ ГИНЗБЕРГУ

(Письмо закончено в среду, 22 июля)

[Танжер]

Четверг, 15 июля [1954 г.]

Дорогой Аллен!

Я по-прежнему не покидаю пределов своей комнаты и почти постоянно сплю.

Силы пропали, я не написал ни слова для книги. Во всем теле тяжесть и жуткая слабость. Чувство, будто эти несколько строчек я пишу уже пять минут. Пойду посплю. Письмо закончу попозже.

Приходил врач, сказал, что сердце в порядке, но в правой лодыжке вторичная инфекция. Будут откачивать из нее гной. Руки опускаются, а ведь надо приготовить для лодыжки горячую припарку. При одной мысли о движении силы уходят. Отложу-ка до завтра — придет Кики и все за меня сделает.

Утро пятницы, 16 июля

Приходил врач и откачал у меня из лодыжки стакан гноя. Из-за вторичной инфекции придется колоть пенициллин. Ревматизм, похоже, прошел. Повезло, неделю страдал им, никак не лечился, но осложнений на сердце болезнь не дала. Между тем она многих оставила инвалидами; я типа охуенный счастливчик по жизни.

Кики сгонял в посольство и принес длиннющее письмо от тебя. Оно-то и выдернуло меня из апатии. Значит, предлагаешь писать ответ сразу после прочтения письма? Недурная идея, поможет избавиться от смешения мыслей и приблизиться к идеалу эпистолярного диалога, то есть разговора на расстоянии. В будущем обязательно последую твоему совету на практике.

С твоим письмом пришло уведомление (обычной почтой! А раньше-то, раньше уведомления приходили авиапочтой; теперь я, наверное, такой роскоши не стою. Похоже, есть особый вид почтовой связи, при котором письмо доходит — если доходит вообще — с опозданием на год, вскрытое, прочитанное и прокомментированное каждым, кто его в руках держал; пересылка, предполагающая все возможные задержки и непотребства) от дебилки из Англии, она там «Джанки» в издательство пропихивает. Дура пишет мне: «Получили письмо […], из которого следует, что между вами и издательством «Эйс букс» существует контракт, согласно которому издательство получает исключительные полномочия распоряжаться правами на публикацию вашей книги за рубежом». Цитирую свой ответ: «Напоминаю, что я предлагал вам прислать копию моего контракта с издательством «Эйс букс». Если бы вы приняли мое предложение и ознакомились с условиями контракта, нам удалось бы избжать данного недоразумения».

Сдается мне, Аллен, что «практичные» люди — вроде литагентов, издателей, юристов — страдают некой клинической формой дурости. Той бабе перво-наперво надо было прочесть мой контракт с «Эйс букс», узнать, сохранило ли оно за собой какие-то права, списаться с «Эйс букс» и напрямую с ними перетереть. Так нет же, она отказалась читать контракт, типа не обязательно его присылать, потому как «положение дел достаточно ясное». На основании каких фактов она подобной ясности достигла, я даже не представляю. Есть, наверное, в мире бизнеса какие-то свои ухищрения, и понять их нам, мечтателям, нечего и надеяться. […]

А Филлис Джексон, дурища, потеряла рукопись романа Джека [242]. Да что у них с головой вообще?! Если когда-нибудь открою собственное дело, то на работу стану принимать исключительно тех, кто не имеет опыта в бизнесе, потому как не желаю бороться с кретинизмом персонала.

Дальше — твое письмо. Проведу эксперимент. Я только что курнул и буду писать как на духу. Трижды затянулся нефиговым косячком и вот меня вштырило, заколбасило…

Поехали. Твои афоризмы о любви… согласен. От всей души согласен. […] Пожил я на свете и допетрил: спасение — не в том, чтобы быть любимым, а в том, чтобы самому любить. Почти все совершают типичную ошибку, типа: «Я спасусь, если меня кто-то полюбит». Не спорю, однако есть непонятки: где здесь общие наблюдения Феноменов? (Господи, я сказал Феномены? Любовь — Феномены? Я, будто великий писатель, строчу лукавые и тошнотворные письмишки [243].) […] [244].

Тибетский буддизм — интересный, зараза. Обязательно почитай о нем, займись, если еще не пробовал. Когда-то — лет пятнадцать назад — я проводил мистические эксперименты, изменившие мой взгляд на мир. Практиковал йогу (мы с тобой еще не познакомились). Практиковал, практиковал и пришел наконец к выводу: йога — не для человека Запада, и ни к чему нам нео-буддихизм. (Каждый раз пишу это слово по-разному, может, как-нибудь угадаю. Я учился в школе для мальчиков, где правописание почему-то не преподавали.) Йогой заниматься надо, не спорю, но не ставить же ее во главу угла, как исключительное средство спасения. Нет, йогу изучать следует как историю и сравнительную культурологию.

Занимательна метафизика дзю-дзюцу, она корнями уходит в дзен. Если во Фриско есть секция дзю-дзюцу — вступай [245]. Занятия им очень полезны, одни из лучших, потому что основаны на принципе расслабления, не напряжения. О Кейси разузнать прямо не терпится, и сведения искать я буду, только позже.

Опухоль в лодыжке не проходит. Врач говорит, двигаться свободно какое-то время я не смогу, а может, не смогу до конца жизни. Все потому, что инфекцию запустили, хотя от нее и от ревматизма избавиться вроде удалось. Предлагаешь лекарства прислать? Вот спасибо, но в Танжере с этим дело обстоит хорошо. (Не то что в Греции. Там, говорит Кики, даже самое распространенное лекарство трудно достать.) Скармливаешь врачу симптомы, и он выдает все возможные причины, могущие их вызвать. Например, доктор Пероне даже не подозревал о ревматизме: симптомы почти не просматривались. Теперь вспоминаю: суставы уже тогда побаливали.

Я написал Керуаку, попросил дать адреса его парижских знакомых. Если даст, отправлюсь во Францию в ближайшие две недели; наверное, кораблем до Марселя (оставив за бортом Испанию). Танжер меня никак не вдохновляет, здесь почти нет писателей. Те, кто есть — почти все друзья Боулза, которые дел со мной иметь не хотят. Видимо, сам Боулз избегает меня, наркомана [246]. Не хочет проблем с таможней и властями вообще. Точно не знаю, однако Танжер — маленький городишко, и Боулз избегает меня откровенно. Он, Брайон Гайсин, этот художник, да и вся их тусовка. Короче, танжерская интеллигенция прекратила общаться со мной. […]

[Письмо не закончено.]

ДЖЕКУ КЕРУАКУ

[Танжер

18 августа 1954 г.]

Дорогой Джек!

Спасибо, что назвал адреса своих парижских знакомых, уже отписался Бобу Берфорду [247], спросил, можно ли его навестить. Ответа нет. Возможно, он по тому адресу и не живет вовсе, однако и в Европе, и в Танжере меня как-то холодно принимают. Боулз при первой встрече не проявил никакой теплоты, теперь и вовсе прячется. (Он здесь живет знает, кто я. Значит, прячется сознательно.) Танжер — город аленький, но Боулз, забыв обо мне, приглашает на чай самых жутких гомиков. Отсюда вывод: не приглашают меня злонамеренно. Похоже, Боулз боится проблем, типа его увяжут со мной и тут же — с наркотиками. Ну конечно, Теннеси Уильяме и [Трумэн] Капоте у него в друзьях, а я, разумеется, не могу пообщаться с ними, когда они сюда приезжают. Сейчас я полон решимости ехать домой, но билетов нет до октября Вообще никаких. Мне помогают несколько турагентов, однако дело по-прежнему плохо. Я-то думал поехать с тобой во Фриско, пересечься там с Алленом и Нилом, поработать на железной дороге, скопить бабосов и смотаться в джунгли Южной Америки. Теперь уже как только — так сразу.

Кики всерьез вознамерился отучить меня от наркотиков и забрал всю одежду. Один хороший врач (беглый жид из Германии) прописал кое-какие колеса для снятия ломки. Надеюсь, поможет. Когда накроет абстяг, Кики придется подмывать меня, ведь в штаны (хотя штанов-то, как нарочно, и нет) хлынут говно и ссанина… Одна радость — на кумарах, бывает, так скрутит, что аж кончаешь, без секса. И не один раз: может не отпустить, пока, как пацан, не салютуешь трижды, а то и четырежды.

Жалко, сил нет выйти на улицу и отыскать себе «объект любви», как говорят аналитики. (То есть начисто пропадает желание трахаться, когда слезаешь с наркотиков.) Фу, преснотень! Прикинь, если скажу: «Вчера нашел себе милый «объект»». Я ревную Кики — его осаждают похотливые гомосеки, а меня опутали сети Майи [248]. Кики — милый мальчик, с ним так приятно валяться в постели, покуривать травку и спать, заниматься любовью, позабыв обо всем, ласкать руками его стройное, крепкое тельце, дремать, обнявшись, прижимаясь плотно друг к другу, погружаясь в сладостный сон жарким полднем в прохладе комнаты, в сон столь отличный от прочих; приходят сумерки, и я, отдавшись чувству невесомости, упиваюсь дремой и близостью молоденького тельца Кики; как сладко незаметно погружаться вместе в сон, сплетая ноги, обвивая руками тела друг друга и потираясь бедрами, когда члены напрягаются и тянутся к горячей плоти.

Джек, на твоем месте я бы дважды подумал, прежде чем полностью отказаться от секса [249]. Секс — самый главный кайф в жизни, основной, от природы! И если тебе хорошо, как только может быть хорошо после траха, это ведь хорошо! К чему литературный брак а-ля Гертруда Стайн и Хемингуэй? Хм, до меня дошло: Боулз не педик-ханжа, не чистоплюй и не боится наркотиков. Он сам замешан в каких-нибудь аферах — как и многие честные жители Танжера — и просто не хочет, чтобы кто-то левый привел к нему в притон хвост. Понятно, отчего он боится меня с моей-то репутацией. Сразу видно, когда торговец валютой прокручивает (даже слегка) незаконные махинации: он как прокаженного сторонится всякого, к чьей одежде пристали мельчайшие частички дурмана. И если я прав, то Боулз записал меня в наркоторговцы, хотя от них я, в нынешнем-то состоянии, честно стараюсь держаться подальше. Нет ни времени, ни желания заниматься делами, связанными с риском, какой я на себя больше брать не хочу. Вдруг они помешают моим исследованиям и писательству (они-то интересуют меня по-настоящему!). Вообще о криминале слышать ничего не хочу, если только всем нам не придется перебраться в подполье.

Не могу отделаться от чувства, что с совершенным целомудрием ты дал маху. К тому же мастурбация ни фига не про целомудрие, это лишь суррогат секса, никак не способ решения проблемы. Ты знаешь, я изучал и практиковал буддизм (в своей галопической манере, естественно) и пришел к заключению: вовсе не претендуя на сан просветленного, но хотя бы того, кто отправился в странствие без должного инструментария и знаний (как обычно, ведь и по Южной Америке я так путешествовал), совершая все возможные ошибки и подвергаясь всем существующим опасностям, теряя ход и направление, поднимаясь над всем** тропами на голые вершины гор, где до мозга костей продирает холод поднебесных ветров, я спрашивал себя: «Что я, сломленный чудак, здесь делаю?» Пивнушный евангелист, черпающий знания по теософии в общественной библиотеке (старый оловянный сундук в моей нищей квартирке на Ист-Сайде полнился листками с заметками), воображающий себя тайным диктатором мира, телепатически связанным с тибетскими ламами… Разве мог я узреть беспощадные, холодные факты, сидя зимней ночью в кафешке под вывеской, сияющей белым светом операционной «НЕ КУРИТЬ»? Могли я тогда узреть факты и себя будущего, старика, оставившего за плечами вслепую потраченные годы и видящего путь впереди, благодаря познанию Фактов? Увидеть, как сундук с заметками пропадает под грудой хлама на свалке Генри-стрит?

Так вот, мой вывод: буддизм хорош для человека Запада лишь в качестве науки типа истории, в качестве предмета понимания, умственного труда. И йогу практиковать с выгодой можно в тех же пределах. Однако суть их — не для Запада. Ответ не есть Решение. Нам учиться надо путем действия, накапливая опыт, живя, то есть — прежде и превыше всего — Любя и Страдая. Когда же человек прибегает к буддизму, дабы изъять из своего существа любовь и тем самым избежать страдания, то совершает он кощунство сродни кастрации. Тебе дана свобода любить, не важно, какую боль при этом ты переживаешь. Буддизм часто превращается в наркотик духа… От калифорнийских ведантов [250] я не услышал ничего, кроме потоков бреда, и безо всяких там придирок и субъективности объявляю их кучкой жалких мошенников. Мошенников, впрочем, убежденных и впадающих в самообман. Они убоялись жизни человеческой и дезертировали с пути. Бросили странствовать. Я убежден: человеческая жизнь есть направление, дорога. Даже если принять циклическую концепцию Шпенглера [251], то конец линии жизни все равно не замыкается на начале и цикл не повторяется.

Ну ладно, хватит, не то уподоблюсь зануде немцу, философу, без конца толкующему о жизненном пути, направление которого заложено в самих клетках организма странника во времени и пространстве, то бишь человека. Когда же потенциал, упрятанный в глубины клеточной памяти, истощается, наделенный им живой вид впадает в застой (такое происходит со всеми, и с млекопитающими, и с рептилиями, и многими прочими «формами жизни»). Человек тем и отличен от всего животного царства, что он никогда не впадает в застой. «Ег muss streben oder untergehen» (цитирую сам себя в ипостаси немецкого философа), то есть: «Он либо развивается дальше, либо же гибнет». Калифорнийские буддисты думают отсидеться в сторонке, пока прочие несутся вперед. Не выйдет, обочины нет, и те же буддисты из Калифорнии обязаны лететь вперед вместе со всеми. Я себе не могу позволить такой непотребщины, как уход от страданий. Если ты жив, то страдания достаются тебе по законному праву, принять их ты обязан. Повторяю: буддизм — не про нас. Мы сами должны находить решения в жизни. А если тебе секс не нравится, обратись к аналитику, среди них спецы толковые есть. Я бы и сам не отказался от анализа по Райху. Вдруг серьезно поправишься, встретишь телочку, влюбишься, будут у вас одновременные оргазмы и всякое такое прочее.

Ну ладно, хорош рассуждать об абстрактном. У меня конкретные проблемы с романом. Говорю тебе, роман, как форма, совершенно мне не подходит для выражения мыслей. Сомневаюсь, получится ли вообще найти подходящую форму. И будет ли публикация? Я не ты, Джек, мне нужен читатель. Пусть его будет мало, какой есть сойдет для развития. Без публикаций никак. Да, успех губит писателя, но и недостаток успеха тоже губителен.

Перечитываю письмо от тебя и уже сомневаюсь, что смогу связаться с парижанами. Берфорд до сих пор не ответил. Поездка по Европе удачи не принесла: ни одного нового знакомства. Такое чувство, будто меня нигде не ждут и нигде я не нужен; потому и сомневаюсь насчет парижан. Не поеду, наверное — слишком дорого. Связей не добавилось, поездка с самого начала — как я ступил на борт той греческой калоши — была отмечена просто фантастическими неудачами… Фишка не легла.

И Танжер еще называют колонией художников и писателей! Мне общаться-то не с кем, кроме Кики… ах да, есть два пассажира, которые думают, что мне самое место на телевидении.

Кики потихоньку лишает меня одежды. Ему мои шмотки так нравятся, а мне так плевать на них.

Что за человек этот Берфорд, откуда ты знаешь его и как хорошо? Если он получил мое сообщение и не ответил, то он определенно персонаж равнодушный или характер у него наплевательский — настоящее дитя богемы. Я лишь упомянул тебя, мол, ты мой старый друг, поинтересовался, нельзя ли к нему заглянуть, если я буду в Париже проездом (проездом, честно), потому как хотелось бы пообщаться. Поездка в Париж вообще зависит от того, удастся ли с кем-то наладить контакт. Я также упомянул о своем авторстве «ДЖАНКИ», о нескольких неопубликованных работах, с которыми Берфорд, возможно, хотел бы ознакомиться. Не разоряться же только ради развлекательной поездки в дорогущий город и осмотра достопримечательностей. Мне еще в Нью-Йорк надо, жопу лечить…

Уже сомневаюсь в мудрости идеи съездить в Париж. Все билеты на корабли в северном направлении забронированы, а до Парижа билет стоит семьдесят баксов… Короче, жду, когда Берфорд соизволит расстелить передо мной красную ковровую дорожку или хотя бы побитый молью половик. Может, твои парижане вообще дружили с тобой, только пока ты был в фаворе у подонка Жиру? Если так, то меня они никак не воспримут [252]…

Всегда твой, Билл

АЛЛЕНУ ГИНЗБЕРГУ

[Танжер]

26 августа [1954 г.]

Дорогой Аллен!

Я скопил деньжат, хватит на билет, чтобы итальянским пароходом смотаться отсюда в сентябре, через Гибралтар. Париж — побоку, на него денег нет. Берфорд так и не ответил. До середины октября в северном направлении уплыть нечего и надеяться.

Прилагаю копию предыдущего письма, увидишь, как изменилось мое состояние.

Кики — чуть ли не единственная причина, по которой я мог бы здесь остаться. В последнее время не хочу отпускать его от себя ни на секунду, а прошлой ночью понял: люблю пацана. Он пришел очень поздно, разбудил меня, и я не сразу понял, о чем он толкует. Оказалось, расписывает в страшных деталях наколку, которую хочет сделать у себя на груди, на плечах и руках, испортить великолепную бронзовую кожу. И я руками принимаюсь ласкать эти места, пока он лежит и мурлычет, как кот.

Я впал в истерику, зарыдал, принялся целовать Кики, умоляя не делать наколку. «Это как если бы ты проколол губу или нос, выбил передние зубы, заменив их золотыми (арабы, случается, так поступают). Это… это же святотатство!» — молил я. Кики в конце концов мои рыдания впечатлили, и я отдал ему последний джемпер и еще пару брюк (у меня почти ничего не осталось, только военная куртка, слаксы да дешевый коричневый пиджачишко из ультрамодного магазина на Ворт-авеню, в Палм-Бич). Оторвал от сердца десятку баксов, лишь бы Кики не портил себе тело ужасной татуировкой. Я сам поразился, осознав, что вроде люблю его.

Теперь-то знаю: не стоило поддаваться чувствам, потому как сам Кики не понимает их и смотрит на меня очумело, стоит обнять его в порыве страсти.

Я как на иголках. Приблизиться к мальчику не могу: погублю себя, заставляя его любить меня. Будем просто любовниками, без обязательств, без риска разбить сердце друг другу. Только это так скучно. Секс намного приятней, когда занимаешься им с человеком, которого хоть сколько-то любишь.

Обидно слышать, что с Нилом у тебя туговато, особенно досадно, если ничего нельзя поделать в этом тупике души [253]. Жаль, меня нет с тобой, я бы предложил всю посильную помощь и тепло сердца. Однако, сдается мне, ты намеренно ищешь в любви недостижимого. Неужто не можешь обрести счастья с кем-нибудь вроде Кики? (И вовсе у него брови не колосятся, густые — и только. Идеальные, симметричные и прямые, какие бывают у южноамериканских индейцев. Уж не знаю как, но брови Кики достались индейские.) Милый, страстный и тем не менее мужичок? Ну, в тебя-то он с ходу не влюбится. Ясен пень. Да и милым он не всегда остается: бывает смурной ходит, а иногда как начинает гнать, и тогда кажется, будто передо мной злой чужак, не любимый. Однажды вообще довел до слез… порой я боюсь, что близкие на самом деле ненавидят меня. Как бы не пришлось изведать их гнева. Правда, Кики потом всегда отшучивается.

Я прекрасно понимаю, каково тебе с Нилом, которому проще пойти сыграть партию в шахматы с каким-нибудь лохом, нежели провести вечер с тобой, с тем, кто не просто любит его, а может многому научить, и с кем ему никогда не придется скучать [254]. То же самое я переживал с Маркером — и он любил шахматы. Нет, дело вовсе не в шахматах, дело в том, что Нил и Маркер не заметили в нас нашей изюминки. Или же разглядели ее, однако не приняли? Испугались и/или возненавидели?

Ты что-нибудь знаешь о шахматах? Над ними размышляют порой в течение жизни, но как им удается поглощать всю энергию человека, силу мысли? Ведь это же трата времени, побег от жизни на всех ее уровнях. В них нет созидания. Шахматы — не игра вовсе, и если их теорию когда-то поймут до конца, она попросту исчезнет… Надеюсь, мы сможем поселиться под одной крышей, когда я приеду. В смысле, было бы лучше, если бы ты вообще переехал, при теперешних-то обстоятельствах. Не за себя говорю, о тебе беспокоюсь.

Я переписал историю об аварии с Джеком Андерсоном [255] — стало гораздо лучше, ближе к совершенству. Возможно, рассказ даже согласятся печатать — отправил две версии: одну (урезанную) для публикации в журнале и вторую, содержащую пошлую шуточку, которую, вероятно, все равно вырежут. В центре — салон машины, создающий иллюзию защищенности, пока авто несется навстречу неминуемой катастрофе. Эту историю я вообще написал в четырех вариантах, различным стилем — отправляю тебе все, рассуди. У меня уже глаз замылился. Для публикации в журнале выбираю номер четыре. Рассказ вполне продавабелен, поэтому попробуй пристроить его куда-нибудь.

С любовью, Билл

P.S. Заглянул Кики и так сильно меня обидел, что я до сих пор весь дрожу. Он вернется, не сомневаюсь — ему нужны деньги. Страшно подумать, будто они — единственная причина, по которой Кики приходит сюда, и в то же время я рад иметь подобное преимущество. В голове и сердце полное смятение, относиться легко к подобным вещам не могу; если же научусь, то не любовь получится — мастурбация; если оставить все как есть — терпеть мне и дальше боль, как сейчас. На опыте не учатся ничему, кроме осторожности, да и то, если хотят. Я этого не хочу, потому как только сам себе нанесу поражение, подменив удовольствие болью и сделав отношения бесполезными. Да, я пытался убедить тебя найти своего Кики. Теперь сам запутался. Устал быть мудрым, устал относиться к любви по-гандийски, ведь она для меня — ужасное стечение, мешанина обстоятельств, в которой проглядывает лишь одно направление: боль и разочарование. Ох уж мне эти бредни, якобы любовь не пропадает, дари ее и воздастся тебе сторицей, словно где-то есть добрая фея, собирающая любовь в накопительный фонд, и проценты растут как на дрожжах…

Продолжаю писать, чтобы погасить чувство собственного ничтожества, ведь стоит отойти от листа бумаги, и оно возвратится. Оно тут, караулит меня…

По-моему, он зашел слишком далеко в своих играх…

[Письмо не закончено.]

ДЖЕКУ КЕРУАКУ

[Танжер]

3 сентября [1954 г.]

Дорогой Джек!

Приплываю в Нью-Йорк шестнадцатого сентября, в восемь утра на «Сатурнии» (итальянское судно). Время неточное и может еще измениться. И уж конечно, я буду рад, если ты встретишь меня на борту. Телефона твоего нет, и где остановлюсь в Нью-Йорке, пока не знаю. Если не получится встретиться на борту, то знай: в «Сан-Ремо» я буду в пять пополудни шестнадцатого числа. Думаю в Нью-Йорке лечь на операцию — подлечить жопу, затем децл засветиться во Флориде. Потом — во Фриско к Аллену. Да, он писал, как его турнули из дома Кэсседи [256]. С чего удивляться? Ты же баб знаешь: только притворяются, будто широко смотрят на жизнь и все понимают, а сами… Я знавал одну телку в Чикаго, немку, так она брехала, типа позволит мужу гульнуть налево, пока он действительно не гульнул. Она бросилась на него с разделочным ножом, вызвала колов и чуть себя не зарезала. Ну, значит, у Кэролайн теперь есть все, чего ее душа желает. Чего желает душа каждой американской сучки — мужик под каблуком и никаких друзей, угрожающих браку.

Переться в Калифорнию нет ни тени желания. Штат кишит копами, у которых есть законы на все случаи жизни: не колоться, не трахаться, не жить вообще. Еду туда из-за Аллена; ты мои письма читал и знаешь, что он для меня значит. Если Аллен решит оставаться во Фриско — я с ним.

Без Аллена мне никак, за полгода разлуки я это окончательно понял.

Надеюсь, и ты присоединишься ко мне. Поработаем во Фриско, скопим бабла и двинем до Мексики. Только давай все обсудим в Нью-Йорке.

И вовсе я не горю желанием перетирать с Боулзом. Просто он верит, будто места вроде Танжера, Капри и проч. — рай земной. Вот мне и загорелось самому это увидеть, но стоило здесь показаться, как здешние лохи и зануды учуяли во мне нечто странное и исключили из своего круга. Лошары, что еще скажешь. Все эти Боулзы, Теннеси Уильямсы, Капоте — тоже лошары, вроде завсегдатаев сент-луисского загородного клуба, среди которых я рос. Они чуют во мне странность и отчуждают. Боулз и иже с ним правильные до мозга костей, и правильность заставляет их бояться изгоев. Но я не могу без читателя, свои зарисовки я пишу для кого-то. Будда мне ни хера не помог, мне скучно и тоскливо. Да, Боулз и прочие — не мой читатель, однако больше здесь никого нет.

Ладно, до встречи шестнадцатого. Привет Келлсу, если увидишь.

Аллен вдруг заговорил о сексе с женщиной. Поверить не могу, быть не может! Если я выберусь во Фриско, а там Аллен с телкой пупками трется, мне останется сразу ехать обратно [257]. Ты ведь знаешь американских телок — они мужика к ногтю прижимают. Значит, Аллена мне не видать вовсе. Видеть его и не иметь с ним секса — для меня слишком.

Всегда твой, Билл

АЛЛЕНУ ГИНЗБЕРГУ

[Начало письма отсутствует.]

[Нью-Йорк

Начало октября 1954 г.] Среда, вечер

Операцию сделали. Днем обещал прийти Ритчи [258], снабдить меня чем надо, — не пришел. Шесть часов после операции я терпел такую боль, какой не знал ни разу в жизни: катался по кровати, кусал простыни и колотил в стену, пока наконец медсестра не вдула мне демерол. Боль — поверь! — была невозможная. Сам удивляюсь, как дотерпел до укола. И тут появляется Ритчи… чтобы одновременно доставить мне и обломать самый долгожданный кайф в жизни. Если б не демерол, я испытал бы облегчение в чистом виде, однако демерол меня уже наполовину забрал, игла вошла мимо вены, так что я вроде вмазался джанком… результат — ни в голове, ни в жопе.

Джек обещался прийти — не пришел. Назавтра надо выйти отсюда, как бы там ни было. Я сел так плотно, что просто хуею. В Милуоки и Висконсине нариков не преследуют по закону, совсем как в Мексике. По ходу, наше дело живет и процветает. Вот если б достать кодеинитов, то и с кайфом можно не париться, но здесь покупаешь либо геру, либо хорь с таком. Долофина нет вовсе. Легавые прижали всех, кто его прописывал. Оставался долофин у Джоржии и Уолтера, однако пришли федералы и забрали все. Мол, хер вам, а не законное ширево! Еду во Флориду, лечиться у семейного доктора. Во Фриско пробуду две-три недели, с порезанной жопой-то не разъездишься. К чему тебе друг-инвалид?

Четверг, вечер

Вышел из больницы [259]. Джек так и не пришел и даже не позвонил, вот и приходится ему только писать. Порой кажется, что у него напрочь отсутствует банальное чувство самодисциплины. Ведь можно же было позвонить в больницу. (У меня телефон в палате стоял.)

Меня еще качает, и кровь идет, но операция прошла тип-топ. Док говорит, что в первый раз врачи облажались и не вырезали наросты, из-за которых кишка-то и сузилась. Зато теперь у меня жопа так жопа, работает — комар носа не подточит. Перед самым уходом я отлично натаскал медсестер: стоило им увидеть ужасное и искреннее представление, в котором я зубами терзаю простыни, как они тут же мчались за демеролом.

Почему мои «строгие требования» к любви невыносимы и выдают кретинизм?! Время от времени перечитываю твое письмо [260]. Лег спать, зная, что увижу наконец Сон. Проснулся в три, укололся немного; проснулся в семь — видел невероятный сон. Запишу его: я вернулся в Северную Африку несколько лет назад. Встречаю глупого гея, который каждое высказывание обращает в непристойность, извращенную фразу. Под этой маской пустого выпендрежа — чистое зло. Гомик увязывается за мной, и дома меня рвет, будто к телу присосался отвратительный похотливый клещ. На улице нам попадаются две лесбиянки, приветствуют нас: «Привет, мальчики», как лесбы приветствуют геев. Меня тошнит от этой мертвой ритуальной фразы, и я отворачиваюсь. (Просто балет какой-то!) Гомик отдает мне почту, которую забрал из посольства. Письма вынуты из конвертов и сложены в пачку; понять, от кого какой отпечатанный на машинке лист, невозможно. Проглядываю их, ищу окончания писем, подписи… не нахожу.

Шагаю по высохшей белой дороге где-то на окраине города. Чую опасность — воздух напряженно гудит, будто наполненный шуршанием жучиных крылышек. Прохожу мимо деревни, где люди спят, живут под холмиками фута два в высоту. Холмики — из тряпок, намотанных на проволочный каркас, похожи на гигантские ульи. Снова в городе. Всюду — то же гудение. Оно и не звук вовсе, а колебание волн, исходящих от башнеподобной конструкции, обмотанной тряпками. На самом верху — черноликий Святой. Он-то и производит гудение. Требует мзду с горожан. Восстают против него всего два араба; кроме них, все кажутся мертвыми. Первый — сильный, решительный мужчина лет сорока; второй — мальчик. К мальчику меня сразу начинает тянуть. Подхожу испрашиваю: «Сколько дадите за убийство Святого?» Торгуемся, хотя знаем: деньги не главное. Хвастаю перед мальчишкой снайперским умением, подмечая при этом, что «и ножиком могу обойтись». Мальчишка смеется — все понял. Тогда мне дают сертификат, по которому в оружейной лавке меня снабдят снайперкой. Со мной отправляется Друг и твердит, мол, Святой прав, и мы обязаны принять его. Хочу рассказать о винтовке и тут же передумываю.

— Не скажу тебе ничего.

Друг отвечает:

— Правильно. Иначе я все Ему передам. Глупыш! Ведь Он ведает о твоих замыслах! — Друг хватает меня за руку и кричит: — Ну как убедить тебя, что затея твоя безнадежна?!

Говорю ему:

— Это… — и чуть не раскрываю план с винтовкой, но вовремя успеваю одернуть себя, — …только показуха. Моих истинных замыслов Ему не дано знать, потому что я сам их не знаю. Это — жизнь, а как может Он предсказать Жизнь? Никак. Предсказать Он в силах лишь смерть.

— Нет, и жизнь тоже.

— Ошибаешься! Врешь! Проваливай и не показывайся мне на глаза до скончания веков!

Мышусь от Друга в цветочной лавке под ящиком с цветами. Друг стоит над ящиком, будто над гробом, и плачет, заламывая руки, умоляя бросить затею. Я тоже плачу, и слезы падают в желтую пыль. Но я все равно убью Святого, не сдамся.

На основе этого сна можно написать вещь и побольше, даже каркас для романа создать. Друг из сна — Рекс Вайзенбергер, выкрест-католик [261]. Я его давно уже не видел. Он мне должен десятку баксов, которые здорово пригодились бы — оно и понятно, куда Рекс пропал. Я тебе отправлял десять баксов — они бы мне тоже пригодились, я вчера так подумал. Получается, Друг — еще и ты. Забавно, я и не собирался олицетворять с Другом тебя, только Рекса, и в первую очередь вспомнилась десятка баксов. Во сне Друг выглядел именно как Рекс, пропавший десять лет назад.

Говорят, он осел в Японии и деньги свои оставил миссис Келли, матери Джона Келли; у нее деньжищ немерено. Ладно, отправляю тебе это письмо.

Люблю, Билл

Пиши мне на адрес: Флорида, Палм-Бич, Сэнфорд-авеню, 202.

АЛЛЕНУ ГИНЗБЕРГУ

Флорида, Палм-Бич, Фиппс-плаза, 233 Коббл — Стоун — гарденз Лоре Ли Берроуз Мортимеру Берроузу

13 октября [1954 г.]

Дорогой Аллен!

Дела все хуже. Сомневаюсь, что смогу вернуться в Танжер. У меня постоянно домогаются, мол, какого лысого я возвратился в Штаты.

Маркер в Майами, ищет работу. Сегодня же поеду к нему. Неплохо бы и самому озаботиться поиском работенки.

Пойми, то письмо я тебе прощаю, но для протокола скажу: прощать есть что. И мнение свое насчет общего жилья и проч. лучше б ты изменил до того, как я покинул Танжер. Сидел бы я сейчас там и не маялся. Может, скажешь, как мне быть? Есть идеи? На ум приходит одно: вернуться в Дело на парус Ритчи или в воры податься. Нет, я не ленюсь работать по-честному. Просто работы для меня нет. Впрочем, поискать-то я поищу. Попробую даже наехать на предков, чтобы назад меня в Танжер отфутболили. А то, понимаешь, не хотят видеть меня в Палм-Бич; я в отеле живу, родоки говорят, типа свободных комнат в доме нет, и вместо моей кровати телевизор поставили), пять баксов в день плачу. Ну ладно, a ver. И это чтобы расставить все по местам: в Америку я приехал к тебе.

Так. Теперь, надеюсь, ты в курсе того, как мои дела и как у меня все перевернулось с ног на голову. Больше туда-сюда мотаться не получится.

Нет, я не жалуюсь, но ситуация, харить меня в туз, паршивая.

Люблю, Билл

АЛЛЕНУ ГИНЗБЕРГУ

Палм-Бич, Сэнфорд-авеню, 202

12ноября[19]54г.

Пятница

Дорогой Аллен!

Спасибо, что написал. Все никак не отойду от выходных у Бетти Джонс [262]. Вот мы загасили! Ни разу так не колбасило. Только на улице кайфовать я больше не стану.

В субботу двадцатого ноября отплываю. Прости, старик, с тобой не увидимся. Если просижу здесь еще месяц — капец, екнусь мозгами.

Читал все подряд об амазонских джунглях. Теперь знаю точно: затерянный город инков — это факт. Независимые исследователи помещают его примерно в одной и той же точке (где пропал Фосетт [263] и где больше всего опасностей: кровожадные индейцы и проч., проч.). Похоже, в 1900-м его населяли светлокожие потомки инков, но они покинули город, наполненный золотом. Как только скоплю достаточно денег, поеду на поиски.

Поправки в рукописи? Ну конечно, все сделаю, просто сейчас у меня творческий кризис. Я же снова наркоша, а в США с наркотой строго… Предвкушаю день, когда снова буду в Танжере. Если надумаешь двинуть в Нью-Йорк — там и свидимся. Или в Европе. Судя по твоему рассказу, во Фриско — натуральный ад. Американский.

Ты разузнал о Брубеке [264] и проч., о новом телепатическом джазе? До этого месяца я и не представлял, как ужасно в Америке. Господи, жить здесь — наказание! (Нью-Йорк — само собой, не Америка.)

Алан [Ансен] рассказывает, что горничная застукала их с любовником, и в результате ему отказали от квартиры. Нет, Италия по-прежнему не для меня. Пиши мне по адресу: Италия, Венеция, филиал «Американ экспресс».

Любопытно узнать мнение Рексрота [265].

Суббота

У меня абстяг. Будь я в другом месте, снял бы ломку кодой или демеролом, но здесь я лимит анаболиков исчерпал.

Если вдруг встретишь кого-то, кто ищет затерянный город инков или их золото, а заодно готов вложить в дело тыщу-другую баксов — дай знать.

Люблю, Билл

ДЖЕКУ КЕРУАКУ

Танжер

7 декабря 1954 г.

Дорогой Джек!

Решил черкнуть тебе пару строчек, чтобы сообщить: я вновь на земле обетованной, где в изобилии достает джанка и мальчиков. Поездка выдалась жесткая, но всю дорогу от Гибралтара я чистым усилием воли заставил себя захрапеть, просыпаясь лишь время от времени заморить червячка. По пятнадцать-двадцать часов провожу в постели с Кики: воздаю должное сексу. Кики, мой сладкий мальчик, он просто клад. Такой милый, страстный и в то же время стопроцентный мужчина.

В городе по-прежнему все всем доступно, и никто не собирается ничего запрещать. Хо-хо! Я вернулся, опять живу у Голландца — бордель у него симпатичный, чистенький. Если б кто-то согласился жить со мной, сняли бы дом в туземном квартале — большой, с тремя спальнями и гостиной, за который берут всего двадцатку в месяц. Домик поменьше обойдется в десятку. Вот если б вы с Элом приехали ко мне, мы зажили бы втроем, платили бы семь баксов в месяц с носа, готовили бы сами… Устроили б себе рай за бесценок.

Я конкретно засел за бестселлер, роман о Танжере, за который меня примут в клуб «Автор месяца». Вот начало:

«Единственный местный в Интерзоне, кто мало того что сам никого не пялит, так еще и не доступный, это шофер Эндрю Кейфа; Кейф и не притворяется, будто любит его, просто использует, дабы отбрить всякого, с кем не хочет общаться, мол: «Прошлой ночью ты глаз положил на Арахнида. Больше ко мне не приходи». (В Зоне можешь и не синячить, но наутро все равно позабудешь, что делал ночью.)

Хуже, чем Арахнид, водителя в Зоне не сыщешь. Случилось ему переехать беременную женщину, которая спускалась с гор с корзиной угля на спине. Женщина родила прямо на мостовую окровавленное мертвое дитя. Набежала полиция и ну Арахнида допрашивать. Кейф сидел на поребрике, ковыряя палкой в луже крови, пока наконец легавые не закончили — обвинив во всем женщину» [266].

Как такое печатать в «Космополитене» или «Гуд хауски-пинг», не представляю. Что ты, Джек, это безнадега. Я не попсюк. В общем, копи деньги и приезжай, буду рад тебя видеть. Как твой «На дороге»? Как мой «Джанки»? Напиши поскорей.

С любовью, Билл

P.S. Эндрю Кейф, разумеется, списан с Пола Боулза.

АЛЛЕНУ ГИНЗБЕРГУ

Танжер

13 декабря 1954 г.

Дорогой Аллен!

Каждый раз мне хочется сказать столько, что письмо — единственный способ излить тебе душу. Но и в нем высказать всего не удается. Как не хватает тебя рядом.

Без пишущей машинки я как без рук, однако сумел-таки написать первую главу романа, в котором соберу все свои зарисовки и разрозненные заметки. Место действия — Танжер. Я, кстати, не говорил тебе, что это будет за книга? Она начинается со сделки по продаже «задержанной Минздравом Тьерра-дель-Фуего партии смазки, изготовленной из натуральных отходов китобойного промысла в Северной Атлантике». (Отходы китобойного промысла — то, что остается после разделки кита. От них на многие мили несет тухлой рыбой, и применения им не находят.)

Как видишь, работаю в полную силу своего таланта. И работу собираюсь довести до конца. Боюсь только, что печатать ее никто не станет, но это уже costumbre [267].

Кстати, из Вашингтона вернули анкету, которую я отправлял в торговый флот — вернули с указанием на пунктик в своде правил приема на гражданскую службу и с формой для заполнения, типа: «Принимаете ли Вы или принимали ли Вы когда-либо наркотические препараты?» и тому подобная хрень. Тактично, однако. Будто по плечу похлопали. Заполненною форму надо отослать обратно в Вашингтон. Безнадега.

Местная аптека щедро снабдила меня кайфом: продали десять коробок, и Кики выдает мне ампулы по расписанию. Заебись. Ведь дело как обстоит: я увеличивал дозу, а интервалы, наоборот — сокращал; глюки пошли паранойные. Иду по улице. Мимо — стайка арабов, и один будто бы говорит: «Опаньки, Уильям Берроуз». И так — куда ни зайду, чудится, будто все на меня пялятся, обсирают, смеются. И в то же время я эти глюки переживаю. То есть понятно, что они — глюки, результат паранойи, наркотиков, кайфа, и потому мне не страшно. Они же не настоящие. Зато чувство — ничего себе, любопытное, когда видишь галлюцинацию и просекаешь, в чем суть.

Если есть хоть какая возможность опубликовать «Голый завтрак», то в нем должны быть кокаиновые заметки — они входят в раздел «Джанк» [268]. Не уверен, стоит ли опускать «Джанк» (помнишь ведь: я перенес в него кое-какой материал из «Гомосека»). Впрочем, ладно, суди сам. Я по уши зарылся в работу над новым романом плюс еще бросаю ширяться. К тому же законченной рукописи нет, ну да ее у по «Гомосеку» нет.

Зарисовка о Рузвельте смешная, не пытайся меня переубедить. Похоже, Рексрот в зарисовках — ни в зуб ногой. Дзен-буддизм не изучают, чтобы потом писать научные труды. Боже ж ты мой! Зарисовки, работы — абсолютно спонтанны, пишутся на основе содержимого головы. По сути они фрагментарны, в них нет логики. Всесторонними зарисовки не бывают. Создаются не по-научному.

Ну все, пока, надо мне за работу браться. Долгие письма изматывают. Пиши, не забывай.

Люблю, Билл

P.S. Пока я гостил дома, со мной случилось ужасное: я спал и ел от пуза. Ничего больше не делал и начал жиреть. Плоский живот — гордость моя и отрада — покрылся дюймовым слоем жирка, стал мягким и рыхлым. Как херово мне было. Ни энергии, ни жизни. В США я бы умер. Жить бы смог только в Нью-Йорке или во Фриско.

Теперь энергия во мне бурлит, я — пружина, и живот у меня снова как стиральная доска.

В США я задыхаюсь, особенно в пригородных зонах. Палм-Бич — сущий кошмар: ни трущоб, ни грязи, ни бедности. Господи, за что караешь ты людей жизнью там? Мужики умирают молодыми, бабы переживают супругов, жиреют за счет их страховок. Власти Штатов мужской пол никак не поддерживают: мужчина толстеет, лишается жизни по капле и мрет от духовного голода. Заметь, в других культурах (в исламской, к примеру) мужчины живут не меньше, а то и дольше баб. В Штатах наоборот — женщины буквально выживают мужчин.

Но я в Танжере, чему рад безмерно. Блаженствую. В голову закралась ужасная мысль: что если джанк сохраняет меня, консервирует, и когда — или если — я слезу с него, тотчас растолстею? Дилемма — страшная! Но я, пожалуй, подчинюсь нарциссизму и предпочту сохранить плоский живот любою ценой.

Я тут подумал: не смешать ли трах с зарисовками и смехом — беззлобным, расслабленным, чистым смехом, сопровождающим творение зарисовок? Смехом, дающим на мгновение забыть боязливость, брюзжание, старость, страх и вес плоти? Райское получилось бы наслаждение! (Заметь, секс и смех, по общему признанию, несовместимы. Типа секс — дело серьезное и очень ответственное. Что сказали бы райхианцы! Однако смех по природе своей рамок не признает.)

Зарисовки душат меня, я тону в них, потому что читателя нет. Я чуть было не кинулся в ноги Полу Боулзу, спасителю, так сказать, но он сорвался на Цейлон со всем своим антуражем: женой-лесбиянкой, которая из штанов не вылазит [269] и любовником, талантливым живописцем Ахмедом Якуби [270]. (Юноша, которого я защищал своей магией от порчи со стороны соперника. Оба — молодые, смазливо-симпотные, конфигурации у них… м-м, аппетитные; ублажать готовы оба пола, отдавая предпочтение старым, обрюзгшим богатым мохнаткам… Короче, соперники обслуживают всех и каждого, сам понимаешь. Тут я плавненько — оп-оп-оп — перевожу базар на мамбу следи Джейн, всегда готовой прийти на подмогу! Представляю: «Отказ»! Танец-отшив, то есть мамба по сути своей; вот она обретает графическое воплощение: у мужика встал, и он тянется к бабе; только присунул и — ап! — стояк пропадает. Гениталии поддельные, из папье-маше сделаны. Чем дольше пара танцует, тем реальнее письки и сиськи. Причиндалы становятся совсем натуральные. Бабенка исполняет дразнящий пассаж, вертится-кружится, то пилотку покажет, то жопу, будто бы говоря партнеру: «Тебе-то зачем это все, ты однохуйственно Чушкарь. И навечно». Тогда мужик — типа начхать ему на партнершу — мрачно полирует его восставший писюн. Ну и так далее…

Путей исполнения — туча. Типа охрененный балет «Отшив, порча и подавление жизни». В идеале он будет невыносимо подавлять и лишать духа, если не создать ему антипод. Надо подумать. В голову только что пришла полная концепция шоу.)

Так вот, соперник задумал навести порчу на Якуби, лишить живописца таланта, и я не смог не вмешаться — ударил на упреждение, и злодей получил в репу своим же заговором. Забавно, однако Якуби всерьез убежден, будто мое вмешательство помогло: на следующий день в газетах появилась статья, в которой работу его конкурента назвали «жалким подобием работ Якуби».

Короче, Боулз смылся со всей своей свитой. Мне же поговорить не с кем.

АЛЛЕНУ ГИНЗБЕРГУ

[Танжер]

30 декабря 1954 г.

Дорогой Аллен!

Отправляю тебе первую главу нового романа. Перечитал ее сам и ощутил, будто под поверхностью в ней кроется нечто ужасное. Что это точно — не знаю, просто чувствую. Вторая глава включает материал, написанный прежде, и ты его наверняка видел. Дальше планов нет. Отпущу-ка я книгу, пусть сама себя пишет.

Возьму в обработку материал писем из Южной Америки; будут изменения — дам тебе знать. Работу над романом пока отложу, всего себя посвящу письмам. Затея с журналом — просто отлична, надеюсь, выгорит [271]. Помогу чем смогу, рассчитывай на меня.

Люблю, Билл

P.S. Слышал, будто Рексрот передал слова Одена о Джеке: мол, Джек гений, но друзья погубят его. Что это значит? Мне так Джек написал. И еще — будто Оден и меня назвал гением.

У Джека, по ходу, натуральная паранойя. Говорит, его нашли копы и вчинили иск за неуплату алиментов [272]. Говорит, из-за твоей неосмотрительности во Фриско у него появились подражатели. И еще говорит, что у тебя во Фриско есть мальчик [273]. Объясниться не хочешь?

1955

АЛЛЕНУ ГИНЗБЕРГУ

Танжер

6 января 19[55] г.

Начинать можно откуда угодно. Хоть с середины — и читай насквозь. С любого места.

Дорогой Аллен!

Отправляю тебе случайную подборку заметок и набросок плюс еще наработанный материал по Южной Америке: готово новое введение к повести о поисках яхе. Оно круче и лучше подготовит читателя к основному действию.

Перечитал кусочек о своей остановке в Майами — прикольно, думаю, стоит включить его. Он пойдет сразу после нового введения. Но если тебе не понравится — пропустим.

Только что придумал способ, как. исполнить задуманное, не дать энергии распылиться при написании фрагментов, несвязанных зарисовок. Возьму и стану записывать впечатления Ли… Фрагментарность будет главной изюминкой, новым методом работы, так что проблема разрешится сама по себе. Роман о Танжере — впечатления о городе самого Ли, им же записанные, что избавит автора от необходимости непосредственно контачить с персонажами и ситуацией. Я автора поселю в роман! Мне бы по ноздри зарыться в работу, а я пишу это. Но говорят: «Ничто не теряется»… (Представляю, как утопну в моче и кале, как меня накроет заусенцами, выпавшими ресницами и соплями, исторгнутыми моей душой и телом, скопившимися, словно ядерные отходы. «А-а, да ради бога же, исчезните вы!») Я уже составил роман из писем. Письма всегда можно засунуть куда-нибудь, заткнуть ими дыру. Ну, ты врубаешь…

Недавно произошел странный случай — дурное знамение. Пару дней назад в баре кто-то коснулся моей руки. Оборачиваюсь — мужик, легавый, как пить дать. Мужик спросил, не Максом ли Густавом меня зовут. Само собой, я сказал: нет. Паспорт этого Густава коп показал бармену. Решил с какого-то хрена, будто я похож на фотографию этого типа. По мне, так ни малейшего сходства. Сегодня в газете читаю: Макс Густав найден мертвым в канаве — загнулся. Скорее всего, от передоза вероналом. Говорю же: дурное знамение, ведь я ни капли не похож на Макса.

Работаю над письмами — тут и там подправляю, где надо. В основном вырезаю то, что к делу никак не относится или просто скучно. Можно еще проработать «металлоломную» зарисовку по мотивам сна и про кулачника [274] бывшего, помнишь? Попробую включить зарисовку об исправительной колонии.

Как только все закончу — пришлю тебе изменения.

Люблю, Билл

P.S. Если в жизни у тебя все на мази, я бы не отказался от скромной материальной помощи. Поиздержался, знаешь ли, па новую хату переехал, там и сям деньжат просадил [275].

На восемь часов задержался в Майами. Стоял в дверях дома Уолгрина; дверь открылась и снова закрылась, отчего охлажденный воздух оторвал прилипшую к спине рубашку. Я не видел Вора, Джанки, Гомосека, Ходячего Трупа. Лица нечеткие, размытые, без следов воли. Они — будто вне фокуса, загорелые безымянные пятна, идущие навстречу случайной судьбе и сходящиеся без касаний.

Мужчина встал на углу и золотым ножиком принялся срезать кончик сигары. Густые, блестящие черные волосы на пальцах прикрывали кольцо с массивным алмазом. Роста человек был высокого, веса объемного, и глаза у него оказались бледно-серые, мертвые.

Майами — неорганическая chambre de passe [276]. Массажист, голубые глаза у которого поблекли на солнце, а яйца безжизненно отвисли аж до самых колен, вкатывает Жирдяя в баню с номерами — на массаж с маслом и глубокий массаж прямой кишки. Вот он выскакивает из тостера (камеры ускоренного загара), готовый к главному пункту программы. Вкатили операционный стол с вибрирующим манекеном из губчатой резины. Это фигура женщины, подключенная к звуковому устройству, она поет мягким сухим голоском, задыхаясь от хочки. Жирдяй вынимает сигару изо рта, на бледные глаза ему стекают капельки пота. «Мальчик мой, солнышко, — зовет он, и массажист помогает ему перекатиться на девушку. Плюх! — Порядок, Джордж. Жми на рычаг».

Насчет последней зарисовки, Эл, решай сам. Она к «Поискам яхе» никак не относится и родилась совершенно случайно. Посмотри, достойна ли она жизни. Ведь мне — да и любому автору — трудно оценить свой труд объективно. Если ввести этот пассаж в текст про яхе, он нарушит непрерывность моего странствия из Мехико в Южную Америку и обратно.

АЛЛЕНУ ГИНЗБЕРГУ

Танжер

9 января 1955 г.

Дорогой Аллен! [-]

Тошно сидеть сложа руки, когда эти сволочи, упрятавшие души глубоко под броней ненависти ко всему живому, сотрясают землю у нас под ногами и травят воздух, которым мы дышим. Я будто в кошмаре. Прогремело еще тридцать взрывов, и хоть бы одна мразь попыталась сократить число своих драгоценных экспериментов [277].

Люблю, Билл

P.S. Представляю, что за ад устроили тебе копы. Не понимаю, как они вообще получили столько свободы. По мне, так у них абсолютно нет права лезть в мою — или в чью-либо — жизнь. Какого хрена вообще? Я зол, я вне себя от злости. Хезальники! В Калифорнии только из-за шрамов на руке могут впаять полгода. Потому я и смылся из Штатов, не хочу больше тратить время на пререкания с копами и обществом, которое они представляют. Вот в Танжере копы — молорики, просто охраняют порядок, выполняя законные функции. Здесь на душу не давит груз мнения «прочих», «людей», нету здесь Общества, и нету обид.

АЛЛЕНУ ГИНЗБЕРГУ

Танжер

12 января 1955 г.

Дорогой Аллен!

Как ты мне нужен! Временами меня терзает острая боль. Не из-за секса, нет — дело в письме. Чувство такое, будто мне предстоит не рыскать по берегам на отмели, а прыгнуть прямиком в озеро. И ты нужен, нужна твоя помощь на этом критически важном этапе. Может статься, новый роман мы с тобой напишем на пару.

Позволю себе заглянуть слегка в будущее и покажу аннотацию. В ее форме для меня открылась тема романа:

«Ученые спят и видят, как уничтожить наш мир. И в руках у них — сила начать атомную войну. Не знали? Тогда читайте этот роман, в нем сей ужасный вопрос и раскроется».

«Книга хватает за горло, — говорит выдающийся критик Л. Марлэнд. — Прыгает с вами в постель и вытворяет неслыханные вещи. Потом вонзает в позвоночник длинную холодную иглу и впрыскивает ледяную воду. Иначе описать страх, испытанный мною по прочтении этих страниц, я не могу. За ширмой юмора, зарисовок, пародий (временами очень острых и ядовитых) проглядывает смертельное отчаяние, пустынный пейзаж и руины под зонтиком черного гриба от взрыва последней атомной бомбы».

«Отчаянная борьба горстки людей — чужаков» без места, без голоса в существующей системе мира — с силами и посланниками Разрушения творится скоро, молниеносно, как драка в баре: пинок в пах и тут же «розочкой» в глаз».

«Эту книгу должен прочесть каждый, кто желает понять больную — смертельно больную! — душу атомного века».

Таков роман, первую главу которого я прислал. Могу включить в него все зарисовки, весь материал по теме Танжера, собрать его из писем к тебе.

Если нет вдохновения для романа — халтурю, пишу статью о Танжере… Может, сойдет для «Нью-Йоркера», назову «Письмо из Танжера» [278]. Через несколько дней закончу ее и пришлю; продать, думаю, получится. Потом еще накатаю статейку по теме яхе — наверное, небольшую книжицу с фотками. Док Шульц снимал меня с лозой яхе; снимки вышли удачные, и он прислал мне их, пока я был во Флориде. Письма в конверте не нашлось, но я сам отписал доку, мол, спасибо, и заодно вложил в конверт несколько образцов перуанского растения, которое и придает силу яхе (тогда еще дополнительных ингредиентов зелья ботаники не знали) для коллекции Гарвардского ботанического музея. Ну, и рождественскую открытку до кучи. В ответ — ни строчки. По ходу дела, Шульц прознал о моей книге, и его консервативная бостонская душа воспротивилась общению со мной. А жаль. Док Шульц здорово помог, да и сам по себе парень он славный. Всегда обидно терять друзей. Вот интересно, какая именно черта моей личности отпугнула его? Гомосексуальность? Воровское прошлое? Наркомания? Если вновь отправлюсь в экспедицию с натуралами и педантами, замаскируюсь от и до. Имей я степень в антропологии или другой науке, работалось бы проще.

Теперь у тебя все исправления для повести о яхе. Нет только окончательной версии ее концовки и частей о Городе яхе и Баре. Пиши мне, не забывай и не прерывайся. Порой так хочется оказаться во Фриско.

Люблю, Билл

P.S. Рядом нет никого, с кем можно поговорить о литературе или прочих вещах, по-настоящему мне интересных. Как тошно!

АЛЛЕНУ ГИНЗБЕРГУ

Танжер

Понтия не имею, какой сегодня день. 21 января [19]55 г. [279]

Дорогой Аллен!

Почему не пишешь? У меня наебнулась машинка, а нести ее в ремонт далеко и неудобно. Это тяжелая, исключительно настольная модель.

Я в депрессии, в глубокой депрессии, в какую ни разу еще не впадал. Во мне крепнет убеждение, что мой талант — какой-никакой — взял и иссяк. Могу часами сидеть и пялиться в чистый лист, не написав ни слова. И не с кем поговорить. Какого хера я здесь и ширяюсь эвкодалом?.. Из-за депрессии ширяться стал чаще. Чего я во Фриско не смылся?! Если б только ты сумел выдержать меня чуть-чуть дольше.

Не знаю, что со мной, но мне это не нравится. Всякая идея, приходящая в голову, кажется глупой, вроде той темы насчет атомной войны. Напишу строчку — и сразу блевать от нее тянет. Приехал в город какой-то немецкий уебок и покончил с собой. Теперь на все препараты наложили запрет, даже на обезболивающее… Скучно — капец. Приходится ждать в аптеке, пока аптекарь бегает для меня за рецептом.

Пару недель назад приезжал паренек из Дании. Он был здесь еще в прошлом году и просрал все бабосы; я его тогда выручил. Ситуевина повторилась, но в этот раз я ошибки не повторяю. Говорю датчанину: обратись к консулу, пусть отправит тебя обратно. Он и топает в консульство, его сажают на датский корабль, который — хопа! — тонет со всем экипажем в Северном море. Скучно, да? Сам не знаю, зачем рассказал. Датчанин подарил мне на прощание будильник, хотя часы не звенят ни хрена (и время неверно показывают) [280]. Еще год назад меня доставал один попрошайка из Португалии. Говорят, и он умер — в Мадриде, хрен знает как [281].

Мне плохо, действительно плохо. Ощущаю себя опустошенным на все сто процентов. Машинка у меня — хлам тот еще.

Люблю, Билл

P.S. Копию части про Город яхе я не получал. Вообще писем от тебя нет вот уже три недели.

Перечитал написанное вчера. Страх божий. Накатал статью о Танжере, но смотреть в нее тошно. Совершенно обыкновенная статья получилась, любой бы написал. И все же пошлю статью тебе, вот только сделаю кое-какие поправки, когда руки дойдут. Не знаю, может, пристроишь ее куда-нибудь.

Приобрел дом. Не могу, правда, собраться с силами, чтобы навести порядок, и вокруг копится Грязь.

Вот пришлют мне дробовик, убью что-нибудь — может, тогда полегчает? Все это время мне не дают разрешение на оружие.

АЛЛЕНУ ГИНЗБЕРГУ

Танжер

7 февраля 195[5] г.

Дорогой Аллен!

В последний раз пытаюсь написать хоть что-то продавабельное. Весь день старательно избегал работы: почитал журналы, почистил дробовик, вымыл посуду, потрахался с Кики, собрал мусор в небольшие свертки, выставив их потом на улицу (если вынести хлам в мусорном ведре или контейнере, контейнер обязательно стащат. Я даже пробовал как-то приковать корзину цепью к порогу, но решил: оно такой возни не стоит, поэтому сейчас просто выкидываю мусор в свертках), прикупил еды на ужин, забрал рецепт на наркотики. В конце концов пришлось сдаться и сказать себе: «Садись давай работать». Закурил травки, присел за текст, и вот чего получилось, вышло единым куском — или комком, словно мокрота из горла [282].

«Невероятные пошлости, едва прикрытые купюрами, проскальзывают в фильмах категории «В»; двусмысленности, извращения и садизм попсовой эстрады; постукивания и бормотания полтергейста в гниющем бессознательном Америки, которое набухает как опухоль и взрывается — пр-ррр! — словно в теле прорезался дополнительный анус. Пердеж получается злобный, бессмысленный.

О, кстати, я не рассказывал историю человека, который научил разговаривать собственную жопу? Он месил в брюхе газы, чтобы выперднуть членораздельную речь. Никогда я не слышала ничего подобного (помните, мистер, я же девочка-припевочка). «Некоторые мужики думают, мол, кто девушку ужинает — в «Горячей Точке у Засранца Дэйва», — тот ее и танцует». «Дорогая, это зал ВВО (Второсортных внутренних органов) золотушных херов». (Отрезаю себе длинный кусочек печенки, не взятой на трансплантацию из-за копошащихся в ней глистов и проч., проч. Далее следует раздел о глистах и иных паразитах.)

И эта самая жопошная трепотня как будто звучала на определенной кишечной волне. Перданет жопа, и вам сразу приспичит. Знаете, как бывает: прямая кишка заурчит, внутри похолодеет, и остается только присесть и расслабиться. Ну вот, здесь так же: жопина речь била в ответственную за сранье точку. Бурлык-гурлык… убойный звук, который можно было прямо унюхать!

Мужик этот выступал в цирке с номером типа новейшего вида чревовещания, ну, вы понимаете. Поначалу ничего получалось, даже забавно. Ржачно. Номер назывался «Рупор задних мыслей». Чесслово. Я почти все запамятовал, но жопа-то была умная. Мужик ей: «Ты как, приятель? На месте?»

А она ему: «Не-а, пойду-ка облегчусь». Чуть позже жопа надрочилась разговаривать сама по себе. Артист выходит на сцену без подготовки, заводит разговор, и жопа в ответ остротами сыплет.

Потом у жопы выросли зубы — такие маленькие, загнутые крючки, которыми она стала хватать еду, жрать, в общем. Мужик поначалу обрадовался и даже организовал новый номер. Но жопа проела дырку в штанах и начала разговаривать прямо на улице, орать, требуя равноправия. Она напивалась, как любой человек, рыдала, как мы, и просила, чтобы ее полюбили и целовали, как и всякий нормальный человеческий рот. Жопа не умолкала даже ночью, и на целые кварталы разносились крики мужика, когда он месил ее кулаками, орал и вставлял в нее свечи, приказывая жопе заткнуться. Не помогало ничего, а жопа лишь говорила:

«Э не, сам ты заткнешься. Я же останусь. Ты нам больше не нужен. Я одна могу и врать, и жрать, и говно метать».

Когда мужик просыпался, по губам у него растекалась прозрачная слизь, похожая на хвост головастика. И слизь эту ученые обозвали ННМ — неизвестная науке мерзость, — и могла она впитаться в любую часть человеческого тела. Мужик стирал ее со рта, и слизь въедалась в ладони и пальцы, как горящий бензин; впитывалась и прорастала везде, куда попадала хоть капля. Наконец рот у мужика зарос, и голова сама собой отвалилась бы (а вы знаете, что в Африке бывают случаи, когда у негров — только у негров — отваливаются пальцы на ногах?), если бы не глаза, потому как их-то жопа не имела. Она в них нуждалась. Мозг перестал управлять телом, нервные каналы забились, связь с конечностями пропала, и разум оказался заперт внутри черепушки, отрезанный от всего. Какое-то время в глазах еще можно было увидеть, как страдает умолкший и беспомощный разум, но он затух окончательно, глаза вылезли из орбит на стебельках, как у краба, и осталось в них человеческого не больше, чем в зенках у того же краба.

Итак, о чем я? А, да, о сексе — о сексе, что умудряется проскакивать мимо цензоров, миновать комиссии сквозь щели в популярных песнях и фильмах категории «В», выдающих коренную гнилость Америки. Она лопается, как перезревший нарыв, брызжа каплями ННМ. Слизь падает, где придется, прорастает, превращаясь в ядовитые раковые наросты отвратительной формы: восставшие члены, едва покрытые кожей потроха, пучки из трех-четырех глаз, перекошенные рты и анусы, части человеческих тел, словно бы перетасованные и сброшенные в беспорядке.

Конечная форма развития клетки — рак. Демократия канцерогенна, и всевозможные комитеты, бюро — ее метастазы. Стоит какому-нибудь бюро укорениться где-нибудь в государстве, как оно обретает зловещую форму, вроде Бюро по борьбе с наркотиками, и начинает расти, расти, выпуская все больше и больше щупалец метастаз, и если не урезонить ее или не вырезать, то носитель задохнется. Все бюро чистые паразиты и без носителя жить не могут. (Однако есть другой способ, как обойтись без государства. Наладить сотрудничество. Создать независимую единицу и пусть она удовлетворяет потребности граждан, помогающих ей выжить. Бюро действует от обратного — изобретает потребности, дабы оправдать собственное существование.) Бюрократия разрастается подобно раковой опухоли и уводит человечество с пути эволюции, раскрытия безграничного потенциала, индивидуальности и свободного интуитивного действия, превращает нас в паразитов наподобие вирусов. (Есть гипотеза, будто вирус некогда представлял собой более сложную форму жизни, но деградировал, утратив способность жить вне носителя. Теперь вот ни живой ни мертвый, балансирует на грани, а жить может исключительно в чужом организме, пользуясь его жизненной силой.) Опухоль заставляет отрекаться от самой жизни, превращая людей в неорганические, утратившие гибкость машины, в мертвецов.

Стоит обрушиться государству, как всевозможные бюро умирают. К самостоятельной жизни они приспособлены не больше червя-паразита или вируса, убившего носителя.

В Тимбукту мне довелось повстречать мальчишку-араба, который попкой умел играть на флейте. Гомосеки уверяли, мол, в постели этот мальчик неповторим. Он мог сыграть и на кожаной флейте, двигаясь вверх и вниз, находя самые чувствительные места, а ведь они у всех разные. У каждого любовника — своя музыкальная тема, под которую тот достигает пика блаженства. Мальчик был настоящий мастер импровизации, особенно когда доводилось открывать новые мелодии, сцепляя ноты в неизвестной цепочке, в совершеннейшем, казалось бы, беспорядке; ноты взрывались, пробиваясь через друг друга, сталкиваясь, одновременно ошеломляя и услащая».

* * *

Вот это я и собираюсь продать. Ты понимаешь, в чем суть? Текст написан как под диктовку, словно в голове у меня сидит злобная разумная тварь, а за текстом, который она наговаривает, звучат слова: «Писать будешь то, что нравится мне». В то же время стоит заставить себя организовать фрагменты, навязать им порядок или писать линейно (как в обычном романе), и меня тут же заносит в такое безумие, где доступен лишь самый исключительный материал.

Катастрофа. Сломалась машинка, и в этом месяце новую не купить. Я неумолимо качусь под гору. В новый месяц вошел с долгами, прозакладывал все; деньги боюсь даже считать… посчитаю, наверное, с утра в понедельник. Осталось баксов шестьдесят: по два бакса в день на месяц. А я не могу обходиться без джанка, на который как раз два бакса в сутки и уходит. Еще надо по полбакса в день Кики на карманные расходы, да и кормить его тоже надо. Он устроился на работу, но пробыл на ней всего три недели — контора закрылась. Мать Кики заболела и трудиться не может; приходится сыну о ней заботиться. Вот мои полбакса на нее и уходят, а Кики требует еще столько же, сходить на футбол или в кино. Ну все, хватит, завелся я, о долгах да о долгах. […]

Я начал писать линейную историю в духе Чандлера. Жесткий детектив о супергероине — одна вмазка, и ты на игле. Что получится в итоге, не знаю. Начинается история с того, как меня приходят арестовать два детектива. Хотят использовать в опытах с супергероином. (Детективы не догадываются о моей осведомленности.) Дабы спастись, убиваю обоих. Вот, тут я остановился. Мой герой спасается бегством; ждет, когда можно будет затариться половинкой унции джанка и скрыться с ней. Полиция тем временем бьет тревогу: оповещаются все участки, патрульные тачки и проч., проч.

Не спрашивай, что будет дальше, сам не знаю. Может, история превратится в аллегорическую, может, в сюр какой-нибудь. A ver [283].

Читаю об одном деле. Занятно: Англия, два морских офицера (лейтенанты), два добрых друга Первый — меткий стрелок, с расстояния в шесть футов попадает выстрелом из пистолета в рюмку. Второй берет шляпу на руки и просит: «Попади в нее». Первый лейтенант стреляет, и — в яблочко. В шляпе дырка. Потом второй надевает шляпу и говорит: «А теперь — слабо?» Первый тщательно прицеливается в самый верх тульи (есть свидетели) — и попадает в голову другу. Впрочем, друг еще может выжить. Поразительно, как все сходится. Ведь я тоже метко стреляю, рука у меня набита, да и с пистолетами я на ты. И метился я тщательно — в самую верхушку стакана, и стрелял с расстояния в шесть футов!

Знаешь историю Майка Финка [284]? Он весь день стрелял по стаканчикам, пока его юный друг не поставил себе один стаканчик на голову и не попросил сбить посуду. Финк промахнулся и убил паренька. Бармен, который знал, что Финк — стрелок отменный, не поверил в случайность и сам застрелил Финка. (Был еще случай в Дуранхо, в Мексике, когда один политик в борделе попытался с расстояния в шесть футов сбить стакан с головы шлюхи. И убил ее.)

Странно все это. Лейтенант, совсем как и я, поражается: «Как можно было промахнуться с такого-то расстояния?!» Сам в ахуе.

Может, ты напишешь рассказ или какой-нибудь очерк о смерти Джоан? Я сам не могу, и не потому, что с моей стороны это дурной тон, нет. Просто боюсь. Не боюсь, будто вдруг раскрою в себе подсознательное желание грохнуть жену. Боюсь, если вдруг всплывет нечто более сложное, глубокое и ужасное, как если бы мозг Джоан притянул пулю. Я не пересказывал тебе сон Келлса, который он видел в ночь гибели Джоан? Спит Келлс и видит меня: мол, готовлю в котелке какое-то варево. Спрашивает: «Чего это у тебя?» Отвечаю: «Мозги!» Открываю крышку, под ней — «гадость белая, словно в котелок червей набили». Я, правда, забыл спросить Келлса подробности: ощущения там и всякое прочее…

В общем, вот тебе совет из моей личной коллекции мудростей: «Ни активно, ни пассивно не вздумай участвовать в забавах типа стрельбы или метания ножей, где мишень — твой друг или близкий. Ни за что не участвуй ни в чем подобном, а если тебе случится оказаться рядом — всеми силами попытайся остановить игру».

Помнишь, в тот день у меня случилась депрессия, на меня напал страх — все как в кошмаре. Я думал: «Господи, да что со мной творится?» Еще деталь: идея сбить выстрелом стакан с головы супруги мне на ум даже не приходила. Сознательно я не думал об этом. Идея… сама втемяшилась мне под шляпу, где сгустились винные пары, разумеется, и я ляпнул: «Не пора ли сыграть в Вильгельма Теля? Джоан, поставь стакан себе на голову». Откуда только мысль взялась? Я тщательно прицелился — в самую верхушку стакана. Был предельно осторожен, как настоящий Вильгельм Телль. Чем осторожничать, лучше б отказался от забавы совсем. Лучше бы отказался! Понимаешь теперь, чего я боюсь? Почему не желаю углубляться в мысли о том происшествии?

Когда ты получишь это письмо, я буду остро нуждаться в деньгах. (Прости, забыл, что уже говорил.) Однако прошу: вышли мне сколько можешь. Беда — сломалась машинка; если придется потерять и фотоаппарат… Нет, не хочу. Составлю схему расходов и постараюсь ее придерживаться, чтобы снова не угодить в долг…

Люблю, Билл

P.S. Именной чек сойдет, у меня здесь есть приятель, у которого банковский счет имеется. С международным переводом денег не заморачивайся — недели три потеряю на клиринг. Если не проблема, то можно и банковским чеком прислать.

ДЖЕКУ КЕРУАКУ

Танжер

12 февраля 1955 г.

Дорогой Джек!

Я купил себе дом в туземном квартале. Живу так близко от дома Пола Боулза, что, будь я в настроении и обладай талантом плевания на большие дистанции, то мог бы просто высунуться из окна и плюнуть ему на крышу. Сам Боулз на Цейлоне, а в хате живет мой друг и дает мне почитать его книги [285].

Месяц назад совсем закончились деньги, и я полтора суток провел без еды и без джанка, продал машинку. Написал Аллену, прося выслать денег, которые он задолжал мне. Ну, дело-то срочное. Стоит надолго прерваться в работе, и наверстать упущенное становится офигительно трудно.

Пашу по-галерному, но результаты хреновые. Не чипато, знаешь ли, оставаться без инструмента, а писать от руки я ненавижу. Опробовал нечто похожее на твой метод набросков — когда записываешь то, что видишь и чувствуешь в данный момент, приближаясь постепенно к чему-то конкретному, то есть непосредственно передавая факт на всех уровнях [286].

«Сижу перед «Кафе Сентраль». Льет дождь, светит солнце, будто весна пришла. Ломает. Жду эвкодал. Мимо проходит мальчик, и я оборачиваюсь, глядя на его чресла точно так, как ящерица следит за муравьем».

Шутка про Пола и Джейн Боулзов, только здесь его зовут Эндрю Кейф, а ее — Мигглз Кейф:

Взглянув на мужа, Мигглз Кейф резко втянула носом воздух.

— Опять копался в мертвечине? — строго вопросила она. (Собаки, например, копаются в мертвечине. Знают, гады, что нельзя, и все равно копаются.)

— Ну да, — ответил муж неспешно и самодовольно. — Копался. Однако — хочешь верь, хочешь нет — но копался я в трупе женщины! Добрый знак, не находишь?

Как и многие гомосеки, Кейф порой верил, будто хочет «исправиться» и вести «нормальную жизнь». К тому времени его обследовали: один фрейдист, представитель Вашингтонской школы, хорнист (зацепите, как ловко он избежал помощи юнгианцев и адлеристов) [287] и, наконец, женщина-райхианка. Последняя на приеме прикрепила к пенису пациента электроды, в жопу ему вставила оргоновый распылитель и сказала: расслабьтесь, отдайтесь «оргазмическому рефлексу». В итоге — смещение позвоночного диска и долгие-долгие хождения по хиропрактикам. Тогда Кейф решил: пусть его дама подождет, пока мужескость в нем настрадается и проклюнется, когда будет готова».

Тут включается воспоминание об охренительном случае в Мексике — о том, как Кейф нашел под камнем огромную многоножку: «Все тело охватили самопроизвольные спазмы.

Ток побежал по хребту — волной несказанно противной и обольстительной, — врываясь в мозг и опаляя его, словно раскаленная добела ракета. Согнувшись пополам, Кейф упал на колени, как будто собираясь вознести страстную молитву. «Да! Да! Да!» — крики срывались с его губ, один громче другого. Он выпростал вперед руки с побелевшими от напряжения сухожилиями, схватил многоножку и, исторгнув нечеловеческий вопль, разорвал отвратительное создание. Оно, извиваясь в предсмертных муках, впилось лапками Кейфу в пальцы. А он вопил и рвал многоножку на части, втирая себе в грудь ошметки плоти, окропленные желтыми и зелеными соками. Постепенно окровавленные пальцы ослабли, члены налились тяжестью, веки сами собою закрылись, и Кейф повалился на бок. Проспал до заката».

Мой роман постепенно обретает форму. Ученые открыли антиглюковый препарат, который убьет в человеке всякую волю, сочувствие к ближнему, способность понимать символы, обрубит связь с мифом и лишит творчества… Мы — группа сопротивленцев — сами ищем формулу препарата, чтобы уничтожить ее. Кровь, стрельба, пытки — в комплекте. Собственно, уже в самом начале я убиваю двух копов, пришедших увести меня в лабораторию, где меня собирались использовать как морскую свинку в опытах с антиглюковым препаратом. Они-то думали, что идут по обычному заданию забрать в участок обычного джанки, но: «…Я резко выстрелил в живот Хаузеру. Дважды. Прямо туда, где жилетка чуть приподнималась, обнажая клочок белой сорочки… О’Брайен уже выхватывал из наплечной кобуры пистолет, рукоять которого сжимал сведенными от ужаса пальцами, во я пальнул ему в лоб. В высокий, багряный лоб — на дюйм ниже белобрысого скальпа» [288].

Ну?

Не знаешь, кстати, как у Аллена с журналом? Если напишешь ему, передай: в день я питаюсь всего один раз, да и то кое-как. Меню примерно такое: жареные яблочные кожурки с испанским беконом — жирный, зараза, — хлеб без масла и чай без молока. Короче, нужны бабки! Привет Лю и Чессе [289].

Всегда твой, Билл

АЛЛЕНУ ГИНЗБЕРГУ

Танжер

19 февраля [19]55 г.

Дорогой Аллен!

От всей души спасибо за чек, который эффектно прибыл, как раз когда посольство закрывало свои двери. Ты спас и меня, и мою фотокамеру…

Утром того дня, не сказать как, приятно удивил Алан Ансен — прислал чек на пять тысяч лир (пятнашка баксов). (А ведь я всего-то упомянул, в какой финансовой жопе оказался, но о деньгах его не просил и даже не намекал!) Представь мой шок, мое разочарование (мои активы составляли в тот день шесть центов, две вмазки и полбулки черствого хлеба), когда в банке сказали, мол, чеки подобного образца обслуживаются только в Италии. Я принялся просить денег в долг, но те, кто мог дать, ничего не имели, а те, кто имел, давать не желали. У меня ни сентаво. Что делать? Продать фотик, больше нечего. Несу его в лавку к индусу, который отвечает: «Приходи через два часа, я назову свою цену». Сразу дать денег он отказался, и я бегу в посольство проверить — вдруг пришло письмо от тебя. И вижу — есть чек! Бегу обратно и вырываю камеру из лап недовольного индуса.

Теперь в тратах себя ограничиваю и в будущем постараюсь избежать подобных жопей (или жоп?). Твой чек я сумел обналичить л ишь благодаря знакомому, у которого есть счет в банке, иначе бы ждать мне неделю. Деньги еще можно посылать чеками «Американ экспресс», выписанными на мое имя. В их офисе тебе объяснят, что да как. Комиссия — номинальная. Международные денежные переводы — бодяга долгая, забирает три недели на клиринг. Поэтому лучше всего отправлять либо именным чеком, либо через «Американ экспресс». «Американ экспресс» даже лучше: боюсь, мой приятель изменит нашей с ним дружбе.

Мой роман обретает форму. Тема — нечто более страшное, нежели атомная война, а именно создание антиглюкового препарата, который разрушает в человеке способность понимать символы, создавать мифы, начисто вырубает интуицию, сочувствие к ближнему и телепатический дар. Человек становится послушной машиной, и его поведение легко предсказать методами, зарекомендовавшими себя для материалистических наук. Если коротко, то препарат удаляет из уравнения человеческой личности глючную, ненужную переменную — спонтанную, непредсказуемую мысль.

Я уже рассказывал, как при легкой ломке возникает чувство ностальгии, похожее на сон; все из-за того, что чувствительность резко обостряется. Собственно, отсюда ученые и плясали, когда разрабатывали антиглюк. В романе действуют масштабные кафкианские заговоры, зловещие станции телепатического вещания. Корень конфликта — между Востоком, представляющим спонтанную, рвущуюся на свободу жизнь, и Западом, представляющим диктат извне, броню характера, смерть… Очень трудно понять, кто на чьей стороне, особенно ты сам. Противники постоянно засылают во вражеский стан агентов, которые выдают себя излишней преданностью делу; если точнее, то они сами не знают, за кого бьются.

Тем временем ученые разрабатывают антиглюковый препарат. Сами глюки прорываются в трехмерную реальность. Рождаются вещества, способные усилить способность читать символы и телепатический дар; отныне каждый отошедший от нормы поведения угрожает Диктаторам, на стороне которых, казалось бы, все преимущества: они располагают средствами контроля той самой трехмерной реальности (полиция, армии, атомный арсенал, ядовитые газы и проч., проч.). Однако массивная броня душит Диктаторов, как душила она динозавров. (Впрочем, исход противостояния пока даже мне неизвестен.) […] [290].

Скажи, я избрал неверный подход к тебе? Правда, в этом все дело? Ну так ведь дело можно поправить. Я стану питаться маслом пшеничных зародышей и практиковать Позитивное мышление, пока не лопну от переизбытка жизненной силы, оставив по себе легкий душок озона. Вот встретимся, я пронжу тебя орлиным взглядом и без лишних слов заключу в могучие объятия. Сопротивление бесполезно, ты мой — от и до. А если серьезно, Аллен, то мне нужны отношения равных мужчин, благородных и сильных; желательно на фоне романтических приключений. Жаль, что в нашей культуре слово «приключение» неотрывно связано с понятием криминала: влюбленные рвутся преступить закон ради любимых. Однако в Южной Америке приключение раздельно от криминала, и я зову тебя с собою туда. В экспедицию. Иными словами, к черту жалость к себе и зависимость. Если и случается мне снова впасть в зависимость, то лишь потому, что не могу получить желаемого. Преступление во имя любви — не столько доказательство преданности, сколько демонстрация мужества и благородства. «Лишь храбрый справедливость заслужил» [291]. Ну ладно, basta (хватит).

У твоего мальчика [292] действительно травма. Во сколько лет с ним это случилось? Он вспомнил сам или память вернулась к нему на приеме у аналитика? Ему правда нравится спать с телками? Говоришь, ему двадцать два? Поздновато для первого нырка в пилотку. Почему бы тебе не сфоткать его? У тебя же есть тридцатипятимиллиметровая камера, разве нет?

Спасибо тебе большое за разбор моей работы, очень помогло. Думаю, всякий писатель боится когда-нибудь исписаться, потому что талант — вещь такая, он приходит извне, и ты им не управляешь.

Жаль, очень жаль, что затея с журналом не удалась.

В городе живет клевый американский тореро по имени Так Портер [293]. Чувак что надо. Убивается травкой, джанк не хавает. Знает Стэнли Гулда [294]. Три года провел в Мексике; в Перу встречался с одной женщиной, от которой и узнал про яхе (хотя зелье не пробовал). Отправляю тебе остатки старого материала. Будет иллюстрация подросткового понятия о гомосексуальной любви. (Соплей оказалось немерено, и я их подчистил.)

Когда в следующем месяце получу свое денежное довольствие, прикуплю машинку. Переносные модели здесь стоят полтинник. Бэушные — от двадцати пяти до тридцати пяти. За месяц не влез ни в один долг, так что я чистенький. С худобой придется поработать, но это дело поправимое. А пока все, бегу на почту и отправляю письмо тебе. Еще раз спасибо огромное за спасительный чек!

Люблю, Билл

P.S. Рад, что история с пальцем тебе понравилась. Вот куплю машинку, набью на ней статью и пришлю тебе [295].

АЛЛЕНУ ГИНЗБЕРГУ

Танжер

20 апреля [1955] г.

Дорогой Аллен!

В любом настроении повидайся с леди Джейн, и она углубит его. Потому-то в последнее время и опасаюсь заглядывать к ней на огонек. Хотя она всегда дома и рада гостям.

Получил чек на пять долларов — спасибо большое!

Пытаюсь завязать. Надежд, впрочем, мало. Мало их было с того момента, как я вернулся в Танжер. Я, считай, даже и не слезал. Недели во Флориде, еще неделя в пути морем, и в Танжер я приплыл на диких кумарах. Нет бы на зиму залечь в Лексингтон… Надо либо завязывать, либо искать место, где есть джанк подешевле. Тягу к эвкодалу унять не получается. Не то чтобы он такой заебательский, просто вмажешься им — и остается чувство легкого голода, будто недокололся чуть-чуть. Будто ложишься в горячую ванну, которая не так горяча, как хотелось бы, сам понимаешь. Да еще непонятно, где достать следующую дозу… Я как абориген австралийский. Все деньги уходят на ширево, и на еду не хватает. Думаю, не перебраться ли на Ближний Восток? Говорят, Бейрут утопает в наркотиках. Он — словно земля обетованная для меня.

В три ночи проснулся, и в уме созрел образ: человек, пишущий «огромный, мрачный, обжигающий сердце гомосексуальный роман. Шесть сотен страниц, наполненных душевной болью, одиночеством и разочарованием». Заглавие — «Армии невежд», это из «Берега Дувра» [296].

Герой — Эдриан Скадцер: «Лицо смотрелось как фотография, несущая отпечаток сломленного духа, неспособного любить с полной самоотдачей ни мужчин, ни женщин. Впрочем, Эдриан старался по мере сил изменить положение, научиться любви. Обычно выбирал себе того, кто заведомо не мог ответить взаимностью, и аккуратно (как будто шел по тонкому льду, рискуя, однако, не провалиться, но уцелеть) перекладывал бремя неспособности любить на партнера.

Те, кого угораздило стать причиной сомнительных воздыханий Эдриана, вынужденно объявляли о своем нейтралитете, словно угодившие в эпицентр войны злобных намерений. Нет, прямой угрозы они не испытывали, просто боялись оказаться на линии огня, потому как Эдриану оставались чужими… А Эдриан происходил из необычного, древнего клана или же, напротив, основал новый. Как бы там ни было, он оставался человеком без собственной среды, без класса, без своего места».

И вот еще потрясающая сцена попытки самоубийства, когда Эдриан, замочив Марка, сует голову духовку. Он обсирается, блюет (от бытового газа люди часто блюют и дрыщут. Было дело, в Чикаго я по просьбе домовладелицы выломал дверь в квартиру одной дамочки, пытавшейся отравиться газом — та лежала в куче собственного говна […]), а потом, уже теряя сознание, решает выбраться: «Эдриана охватила паника, какая случается у заживо погребенного. Он попытался выпрямиться и ударился головой об угловатую крышку духовки. В голове волчком пронеслась боль, отчего случился новый приступ блевоты. Эдриан видел перед собой высокую стену, в ней — маленькую металлическую дверь. Надо как-то добраться до нее. Открыть и выйти… Нет, нельзя исчезнуть вот так запросто, как человек, сбегающий со скучного вечера, наскоро пожав приятелям руки и выцепив взглядом того, с кем наверняка предстоит увидеться позже… Словно бы демоны, воплощенные в теле — в этом боязливом, стареющем, перепуганном теле, — которое он хладнокровно удумал измучить и погубить, восстали у самого порога смерти. Обдав его скверной, потащили за шкирку к двери — упирающегося, ревущего, исходящего мочой и калом, словно перепуганная обезьяна».

Господи, Аллен, нуты посмотри: напыщенно, как жабья морда! Отчего я постоянно скатываюсь в пародии? Что в жизни, что в литературе я могу быть искренним — как и Эдриан из моей книги — лишь в пародии или в моменты глубокого упадка […] [297].

Я ввел в роман несколько новых героев. Например, любителя розыгрышей и сюрреалистических каламбуров. Его спрашивают, нет ли у него комбайна (ну, понятно, для кухонный целей), а он берет и вынимает из-под широкого черного плаща визжащего и извивающегося бисексуала, который тут же выдает номер с нескончаемой трескотней и кувырканиями… Вот герой в дурном ресторане (с покушениями на приличие), в каком и мне случалось побывать и пожаловаться на стейк, и официант (не глядя на тарелку) ответил: «Ахну что вы, мясо отменное, из достойной лавки». Столкнувшись с подобным безобразием, мой паренек издает оглушительный крик, и в зал вбегает — троп? труппа? ну ладно уж, группа огромных, грязных свиней. Им-то — похрюкивающим и повизгивающим — герой и скармливает свою порцию. (Ты видел когда-нибудь, как кличут свиней? Поразительно, но стоит свинопасу издать такой странный протяжный крик, и поросята сбегаются к нему даже с очень далекого расстояния. Свинья — отнюдь не тупое животное.) Еще мой герой держит на поводке красножопого бабуина, которого иногда прогоняет, хлеща кнутом, через толпу в залах кафешек. (Хотя стоит, наверное, ввести слепого с бабуином-поводырем. Тебе кто больше нравится?)

Твоей депрессии я сочувствую полностью, понимаю суть битников, мол, наше поколение уже знавало лучшие времена. Но ты-то хоть можешь заработать себе на жизнь, и заработать неплохо. Не удивлюсь, если ты найдешь высокооплачиваемую работу. Я же в пролете, покуда речь идет о поисках заработка в Штатах. Одна надежда — джунгли Южной Америки. Или надо написать книгу, которая станет продаваться, однако это — как выиграть в лотерею. […]

Я запасаюсь демеролом и паракодиной (таблетки кодеина а-ля мексикаин, доступный в Танжере — не всегда, правда; поставки нерегулярные.), надеясь наконец завязать. Да, нас опять душат ограничениями, однако Танжер по-прежнему остается фантастикой по стандартам Америки. Представь: здесь можно свободно купить демерол в ампулах. Вообще-то для меня его открыл один аптекарь. Я знаменит на весь город, и он достает мне самое лучшее из того, что можно продать без рецепта. Вхожу к нему в лавку, и он говорит: «Виепо… fuerte», классная дрянь, мол, жарит. Он и его брат — твари бесстыжие, постоянно пытаются содрать с меня побольше, но лучше меня пусть так вот сношают, чем иметь дело с говнюками за прилавками американских аптек, век бы не видел их кислых пуританских морд. В Нью-Йорке — захожу в аптеку с рецептом на кодеин, протягиваю бумажку сухостою за прилавком. Он читает, и пенсне падает у него с носа. Этот мудак хватает телефонную трубку и пытается вызвонить моего доктора — безуспешно. Задает мне вопросы и в конце концов ни хера без подтверждения доктора не отпускает. Кодеин не дал! Кодеин! Тут коду продают за одну десятую американской цены, и на этикетке английским по белому сказано: «Отпускается без рецепта».

С того дня, как Алан вернулся в Венецию, мне больше не с кем общаться. Я уже говорил о Чарльзе Галлагере, который пишет историю Марокко для Фонда Форда [298]. Он просто очарователен и к тому же блестящий лингвист. Говорит, слово «ghazil» может означать все, что угодно. Сейчас он, правда, в Рабате, зарылся в архивы и вернется, к сожалению, только летом. Когда рядом нет порядочного, умного собеседника — это настоящая мука, лишение. Я тут разрабатываю теории, а поделиться-то не с кем. Что ж, ладно, расписался я, надо заканчивать.

Люблю, Билл

ДЖЕКУ КЕРУАКУ

[Танжер]

9 июня [1955г.]

Дорогой Джек!

Прости, что не писал, я на две недели лег в больницу. Потерял в весе целых тридцать фунтов. Делать сейчас что-либо в лом; на этот раз я намерен довести лечение до конца. Джанк видеть больше не хочу.

Пока лежал в больничке, прочел твой «Город город» и на какое-то время даже забыл о боли [299] — две недели, проведенные в клинике, превратились в кошмар, мне сделали всего два укола. Сил по-прежнему нет, словно я поправляюсь от затяжной болезни…

Есть замечание по поводу «Города»: выделяй конкретных героев и ситуации, в которых они появляются. Не сомневаюсь, ты точно так и поступишь, а то, что ты мне прислал — всего лишь черновик. У меня самого родиось столько идей: диктат через вещание чувств и проч. Когда закончишь свою работу — обязательно хочу ее прочитать.

Аллена на работе заменили машиной «Ай-Би-Эм» [300]. (Машина, оказалось, работает лучше, чем люди. Зачем нанимать делопроизводителей, склонных ошибаться, если машина выполняет их работу гораздо быстрее, лучше и дешевле?) Представляю: следит босс за работой Аллена и думает: «А паренек работает четко, ну прям как машина… машина? Хм-м-м…»

Теперь, когда я свободен, думаю отправиться путешествовать. Хочу повидать весь Марокко, Испанию и, может даже, Ближний Восток. Хотя насчет последнего сомневаюсь — там опиума выше крыши, и я могу соблазниться, сорваться. От наркотиков хочу отойти — окончательно. Если сейчас этого не сделаю, то не сделаю уже никогда.

Слышал, твоя джазовая история появилась в «Нью райтинг» [301]? Поздравляю! Давненько ни у кого из наших не было публикации.

Боулз вернулся из Индии. Правда, я с ним еще не пересекался.

Не ахти письмецо получилось, но я уже говорил: слабость жуткая. Просто пишу тебе, чтобы ты знал: я вроде жив.

Всегда твой, Билл

АЛЛЕНУ ГИНЗБЕРГУ

[Танжер]

5 июля [1955 г.]

Дорогой Аллен!

Писать у меня не было ни сил, ни терпения. Беда в том, что я покинул больницу, недолечившись. Двух недель оказалось мало, а ведь раньше соскок удавался за десять дней.

Но это мелочи, я бы справился, если б не свалился с охуенной болью в спине. Думал, камни в почках. Никогда так больно не было, и я сорвался — вколол себе демерола, сраной погани. Две недели адской лечилки — и все коту в задницу. Но соскочить я намерен как никогда, даже если придется пройти курс лечения заново. На сей раз получится. Если не выйдет — значит, не завяжу вовсе…

Жаль, что тебя нет рядом. Мне самому противны свои оправдания, когда покупаю свеженький пульман демерола — мол, беру последний, точно последний! Эти «последние» пульманы я три недели покупаю себе каждый день. Размазня. Тряпка. И в то же время больше всего на свете хочется завязать с наркотой. Поэтому завтра перейду на кодеин и попробую быстрый соскок. Не выйдет — вернусь в клинику. Все говорят, это занятие безнадежно. Я бы с радостью сел за решетку — верный способ сразу и полностью отказаться от джанка.

Возможно, стоит подписать Кики. Пусть заберет мои шмотки и кодеинки, будет выдавать мне определенную порцию в определенное время. Но ведь и раньше я так пытался соскочить… Что ж, надеюсь, в следующем письме я уже напишу тебе, как здорово жить без наркотиков. К этому же посланию прилагаю отчет по моему гонорару от кровопийц-издателей: они, гады, вычли из него текущую прибыль, а надо прибавить! Как говорится, опечаточка по Фрейду. Сможешь помочь? Они должны мне пятьдесят семь долларов.

Я, кстати, пообщался с Полом Боулзом. Очень приятный человек. Ну, если учесть, что общаться здесь почти не с кем.

Детали распишу позже. Все, несу это письмо на почту.

Люблю, Билл

P.S. Отчет по моим авторским можешь показать своему брату, пусть свяжется с издателем. Впрочем, делай, как считаешь нужным. Мне смысла писать Уину нет никакого, он на письма чихать хотел, а меня самого явно недолюбливает, и очень сильно.

АЛЛЕНУ ГИНЗБЕРГУ

Танжер

10 августа 1955 г.

Дорогой Аллен!

[…]

Со мной творится нечто ужасное. Какое-то время назад я — совершенно против собственной воли — познакомился с одним местным «чудаком» [302]. С этим пассажиром, арабом, я впервые столкнулся, когда прогуливался по бульвару, а он окликнул меня, типа «мой дорогой друг», и попросил пятьдесят центов. Я довольно резко ответил ему, мол, никакой я тебе не «друг дорогой», и денег, естественно, не дал. Ни песеты. С тех пор я пересекался с ним время от времени, и его собственный мир кажется мне все более и более загадочным. Этот араб, по ходу дела, живет в некой закрученной бредовой системе, в которой посольство США — корень зла. И я — агент, тварь из посольства. Он псих и, возможно, псих опасный. (Параноики на свободе — жуткое дело.) Общаться с ним стараюсь как можно короче, всегда держусь настороже: пусть только рыпнется — пробью в дыхалку или сразу ебну стулом по башке. Или бутылкой. Однако он и не думает рыпаться, напротив — ведет себя мило. Любопытной странно. Есть в нем какая-то веселость, будто мы были когда-то знакомы и он шутит именно с тем, кого тогда знал. Страшно, аж жуть.

В понедельник первого августа у этого араба случился приступ амока, и он с бритвенно острым мясницким ножом вылетел на главную улицу — зарезал пятерых и еще четверых успел ранить, пока легавые не зажали его в угол: ранили выстрелом в живот и повязали [303]. Араб поправится и, если не сумеет доказать невменяемость, будет расстрелян (такую здесь практикуют меру наказания, хоть и редко). Вот и думаю: не меня ли он готовился зарезать? Ведь мы разминулись всего на десять минут. Город лихорадит — стоит кому-то пробежаться по улице, как лавочники тут же запираются у себя изнутри и баррикадируют двери.

В Западную Африку поездка не состоялась. Денег у компаньонов нет, да я и сам не поеду — они же контрабандой вывозят оттуда алмазы, а это очертеть как опасно. Здесь хранение незарегистрированных алмазов — хуже, чем хранение джанка. За такое пятеру впаяют. (Эти бандюги одинаково легко могут припрятать добычу в моей каюте и меня подставить.) Как бы там ни было, типы они опасные, кинуть партнера — им как два пальца обоссать. С утра нажираются и ведут себя как грязные животные. Если коротко, то процитирую Дж. Б. Майерса: «Соглашусь с отказавшимися» [304].

Месяца два уже ни весточки от Алана Ансена, а ведь он обещался писать. Напишу ему сам, прямо сегодня.

Может, стоит организоваться вот так: я жду тебя здесь до следующего года, и мы на пару едем по Африке и Европе, потом — в экспедицию по Южной Америке. Что скажешь? Конечно, надо научиться разбираться в финансах. И толковый спутник мне пригодится. Всегда лучше путешествовать в компании, чем в одиночку. С другой стороны, плохой или безразличный к делу компаньон — это обуза. И не подумаю брать с собой лишний багаж или людей, если они зануды или брюзги, даже если таковые готовы вкладывать деньги. Они испортят поездку, устроят терки с туземцами и проч. Ученые чистоплюи и неженки тоже без надобности. В моем предприятии случиться может все; дело я делаю новое и огромное. Бапласт — за борт!

Я писал тебе, как сильно меня впечатлило стихотворение о гибели Джоан [305]. Оно такое мощное, аж внутри все болит.

Обязательно напиши о своих планах. Что намерен делать, когда перестанешь получать пособие [306]? Вернешься в Нью-Йорк? Что сталось с третьим яйцом Нила [307]? Пропало, надеюсь? Над каким из моих писем Нил рыдал?

Люблю, Билл

АЛЛЕНУ ГИНЗБЕРГУ

Танжер

21 сентября 1955 г.

Дорогой Аллен!

Твои два письма получил; прости, что не ответил сразу. Слишком занят, избавляюсь раз и навсегда от зависимости. Попробую лечиться здесь — лягу в больницу до тех пор, пока полностью не излечусь. Пройдет месяц. Может, все два. Как бы там ни было, мне нужно полностью от всего отгородиться, чтобы никто не мешал работать. Посвящу книге все время, которое пробуду в лечебке.

Еще пару ночей назад у меня было несколько ампул — по одной шестой грана долофина и одной сотой грана гиосцина в каждой. Теперь же одна сотая того адского говна для меня уже много. Но я подумал, долофин сможет его перебить, и вколол себе в вену сразу шесть ампул.

Отставной капитан нашел меня в коридоре сидящим на стульчаке (который я свинтил с законного места) в чем мать родила. Я бултыхался в ведре с водой, напевая «В самом сердце Техаса» и одновременно жалуясь на высокие цены… «Все на лезвия уходит». Еще я пытался выбраться в таком виде на улицу, в два часа ночи! Кошмар! А если бы удалось? Если бы я очнулся посреди туземного квартала нагишом? Я разорвал простыни, раскидал по полу комнаты бутылки. Искал что-то. Само собой, Дэйв и старый голландец-сутенер, владеющий этим борделем, перепугались насмерть, решив, будто я веду себя так все время. Каково же было их облегчение, когда следующим утром они застали меня одетым и в здравом уме. Сам почти ничего не помню, только обрывки: ходил и удивлялся, чего это люди так странно смотрят на меня и разговаривают такими скучными, успокаивающими голосами. Чокнулись? Или пьяные… Тони я так и сказал: воняет от тебя, мол, спиртягой.

Твое стихотворение постоянно перечитываю, и сдается мне, это лучшее, что ты когда-либо создавал. Как продвигается книга [308]? Я скорешился с Полом Боулзом, однако все еще побаиваюсь показывать ему рукопись. Не так уж и хорошо я его изучил.

Персонаж, который трахает и сына, и дочь, выглядит весьма заманчиво. Какие у тебя планы на следующий год? Джек написал мне из Мехико [309]. Умер Дэйв [Терсереро]. Я писал Гарверу: мол, что ж ты, дурень, не переедешь не Дальний Восток или в Персию? Там же опиум продают прямо с лотка — нечего прозябать на ничтожной диете из кодеиновых каликов. Совсем он из ума выжил. Для него сесть на корабль или самолет (которые, к слову, вполне себе дешевы) уже чересчур сложно. Из Танжера до Нью-Йорка долететь можно за триста долларов. Хотя, если я правильно понимаю, подобные места «слишком далекие». И вроде опасные. Если б я на месте Гарвера решился остаться на игле, то с таким доходом и прямолинейным мышлением, как у него, завтра же купил бы билет до Тегерана или Гонконга. Поехал бы туда, где легко, законно и дешево разживаются качественным товаром.

Любопытные идеи тебя посещают, особенно про цветы [310].

На твоем месте я проявил бы больше твердости в отношении брата Питера и его аппетита [311]. Ему в буквальном и фигуральном смыслах надо дать пинка под зад. С чего кланяться перед этим отморозком? Привет Джеку, если он уже приехал. Надеюсь, дня через два лягу в больницу.

Люблю, Билл

АЛЛЕНУ ГИНЗБЕРГУ [Начало письма отсутствует.]

[Танжер

6 октября 1955 г.]

Я от руки написал рассказ, который позже перепечатаю и пришлю тебе. Накатал и статейку по теме яхе. Но самое главное — сейчас надо погрузиться в работу над романом об Интерзоне. Если зароюсь достаточно глубоко, есть шанс избавиться от зависимости, хотя никогда еще не было у меня так мало творческих сил.

Брат Питера охуел, какого лысого ты его терпишь?! Если паразиту не давать есть того, что он хочет, — сам уйдет. Проверено на крысах.

Арабы совсем озверели: высокомерны, злы и несносны как никогда. Только что ко мне в окно постучался мальчишка и попросил сигарету. Велю ему отвалить, а он все стучит и стучит. Тогда я схватился за трость и пошел к двери. Ей-богу, поколотил бы засранца, если б поймал… Ненавижу этих трусливых, плаксивых дегенератов. Они ведь еще и банановую кожуру на порог дома подкидывают.

7 октября [1955 г.]

Только что вернулся со встречи в бюро, достойном пера Кафки, — контора устроена прямо в массивной каменной арке. Каждый день проходил мимо и не замечал, что там есть бюро социальной помощи. И десяти минут не прошло, как дама наколдовала врача, который займется мною, и предоставила палату в еврейской больнице. Представляешь, отдельная палата за два бакса в день, где можно спокойно печатать! Останусь в этой больничке, пока не вылечусь — на месяц, может, на два. Завтра утром ложусь. Невероятно!

Надеюсь только, в последний момент не вскроется никакого подвоха.

С дамой этой я познакомился через одного старика англичанина — попрошайку и алкаша, которому последние пять месяцев я по нескольку раз на неделе давал денежку. Все твердили, мол это напрасная трата денег, но я не слушал… И вот тебе на, прямо как в сказке вышло.

Доллар поднимается, как чудесная птица — к небу.

С недавних пор у меня на кумарах странные, яркие глюки, наполненные чувством потери и ностальгией. Зато теперь есть целых два месяца — пиши не хочу. Посмотрим, что можно сделать с романом. Одна из причин, почему надо отправиться в экспедицию по Южной Америке, — это сбор материала для книги.

О Джеке новости есть? Напиши.

Люблю, Билл

P.S. Наконец купил себе машинку. Нулевая — за сорок шесть баксов. Не прогадал.

Что буду делать после лечения — пока не скажу. Планирую наверстать упущенное и к наркотикам даже близко не подходить.

Статью по теме яхе вполне можно загнать за денежку. Фотки прилагаются, сам понимаешь.

Через два месяца, может быть, смогу показать издателю черновик романа. Посмотрим.

Вот слезу с наркотиков — и будет мне море по колено.

Южную Америку тебе посетить стоит, она много круче Африки и Европы. Я тем временем постараюсь надыбать денег, может быть, даже напишу что-нибудь на продажу. У меня сейчас такой прилив вдохновения, какого не было несколько месяцев… Скоро я вылечусь!

Невинность тебе стоило потерять со мной, а не с тем морским волком позорным [312].

Английский попрошайка, который свел меня с женщиной из бюро, теперь щеголяет в новых шмотках и строит грандиозные планы — как сколотить состояние. Кто знает, однако, что мне-то перепало? Деньги, потраченные на него, еда, выпивка — все отбилось. Я попытал счастья у двух докторов, во всех клиниках и больницах города и уже сдался было. Впечатление складывалось, будто все перед наркоманией расписались в бессилии. И вот Лесли [Эгглстон] (так зовут попрошайку, хотя пояснение тут излишне; помню, Маркер выдал однажды в самый неподходящий момент: «Ну это уж излишне») посоветовал эту даму и дал записку для нее. В Танжере полным-полно людей, оказавшихся на мели, без гроша, но ни один слыхом не слыхивал о мадаме, готовой помочь любому танжерцу, без разницы, какой человек национальности. Если б я, например, подождал, то лечили бы меня бесплатно, только ждать я не хочу, к тому же цена — божеская.

Ну ладно, еще раз люблю тебя, всем привет и пока. Пиши в посольство. Кики заберет письмо и принесет его мне.

Билл

АЛЛЕНУ ГИНЗБЕРГУ [Начало письма отсутствует.]

[Танжер

10 октября 1955г.]

Ну ладно, пора браться за дело, вытянуть толк из этого кошмарного застойного времени, покалечусь.

Единственное, что можно поделать с ломкой, как и с простой болью, так это погрузиться в самое ее сердце. Ни разу не получалось, но на сей раз отступаться и не подумаю.

Отправляю тебе рассказ о Терри, парне, которого задрал лев. Мне самому он не особенно нравится. Все же я не из того теста, не получается у меня писать о вещах, со мною лично не связанных. Но ты все равно попробуй пристроить рассказец куда-нибудь. Ты мой агент, деньги нам обоим нужны, и я вот что — поднимаю тебе таксу до двадцати процентов. Название не придумалось, да и вообще названия даются мне плохо. Больше подобных вещей писать не собираюсь, говорю же: не мой стиль, однако дело сделано — рассказ написан, набит, и я тебе его посылаю. Попробуй продать.

А что, рассказ про палец больше ты никуда не носил?

Продолжаю читать и перечитывать твои стихи. Ну, говорил уже: последняя партия особенно нравится. Подробные замечания пришлю в следующем письме.

Может, вот такие названия для рассказа сгодятся: «Смерть на чужбине»; «Тайгер Тед»; «Тебе уготовано нечто особое».

Я так понимаю, ты сначала хочешь посмотреть Европу и Африку и уже потом двигать в Южную Америку? Был бы рад тебя принять. Погоди, вот выйду из больницы и всеми силами постараюсь ускорить процесс. Здесь живут люди, которые на жизнь зарабатывают репетиторством (преподают английский), журналистикой (на сдельной основе), переводами и проч. Так что можешь рассчитывать на меня, чем смогу — обязательно помогу. Если приедешь, не пропадешь; добраться из Нью-Йорка нашим транспортом можно за сто шестьдесят баксов. Мне думается, тебе сюда приехать резону больше, чем мне — во Фриско, куда я, собственно, ехать желанием не горю. Еще покумекаем на эту тему, ладно?

Я, наверное, в будущем построю себе здесь дом, хотя подлинная моя судьба связана с Мексикой, Южной Америкой. И если случается тосковать по родине, то вспоминается именно Мехико. Мехико — вот где мой дом. Перед мысленным взором часто всплывает маленький парк у тюрьмы; по понедельникам, в девять утра я приезжал туда на автобусе и отмечался у копов [313]. Ранним утром Мехико весь замечателен. Слушай, если заработаю денег тебе на билет сюда — ты приедешь? Во Фриско делать нечего. Ничем особенным ты не занят, правильно? Планов на будущее не составил. Подумай, времени вагон: месяц, а то и все два я просижу в долгах.

И почему тебе сразу не перебраться сюда? Не вижу препятствий. Выйду из больницы, начну бизнес и тебе дам работу. Можем вместе дело наладить, журнал выпускать. Время снова встретиться.

Нет между нами коренного различия, и интересы у нас общие. Если что не так — то и поправить недолго. Трудности — они же только в наших умах, и нет у них почвы в реальности наших с тобой отношений. Если и есть какие-то терки, то они — лишь результат ошибки со стороны одного из нас. Стоит лишь сойтись, и все прояснится. Не могу, не стану выражать мысль в словах, потому что понимание должно быть на невербальном уровне. Отсюда и нестыковки, пока мы общаемся через письма. Например, хочу ли я, необходимо ли мне переспать с тобой? Не знаю. Не скажу. Надо увидеться.

Эти трудности — надуманные, они — ложное противопоставление. Если достигнем уровня невербального восприятия, то подобных тупиков не возникнет.

Когда вновь увидимся, то все переменится. Нельзя загадывать наперед, ставить условия.

Не надо условий, просто верь в нашу способность общаться и понимать друг друга в конкретной, данной нам ситуации.

Третий день жду Кики, чтобы он забрал это письмо и отнес на почту. Отсюда и столько дополнений к основной части. Не пойму, куда пацан подевался? Еще прилагаю к письму кое-какие приписки по главе с баром для книги про Город яхе — у тебя, кстати, копия есть? — над которой я в последнее время работаю.

Писать для меня значит теперь испытывать почти невыносимую боль. Из-за тебя, потому что ты нужен мне. Дело не в сексе — причина намного глубже. Сможем ли мы работать с тобой? Столько вопросов — и ответа не будет, пока тебя не увижу.

11 октября

Кики, шпанюк, так и не появился. Куда продолбался? Болен, наверное. Знает, что болячки я терпеть не могу.

Весь день работал над романом об Интерзоне, получилась мешанина длиннющих заметок, написанных от руки, и остается еще куча писем, которые надо прошерстить. Короче, мне предстоит подвиг Геракла.

Читаю свои же письма к тебе и поражаюсь, сколько во мне рассудительности и готовности принять любые условия. Так чем не угодил я тебе?

Жутко больно сортировать разрозненный материал и придавать ему форму. Но начало положено. Закончу главу — и пришлю тебе. Первую главу уже присылал.

О, Кики пришел. Сейчас отдам письмо, пусть на почту снесет. Весь день работал над романом. Больно как… сдуреть можно. В писательстве нет искусства! Келлс говорил: «У тебя шило в жопе, какой из тебя писатель?»

Люблю, Билл

АЛЛЕНУ ГИНЗБЕРГУ

Танжер,

клиника Бенхимоля [314] 21 октября 1955 г.

Письмо номер «В» [315] (написал его до того, как получил письмо от тебя)

Дорогой Аллен!

Письмо номер «А» — это начало второй главы романа об Интерзоне. Она почти готова, есть уже страниц сорок. Пришлю ее где-то через недельку.

Мне по-прежнему колют сорок миллиграмм долофина каждые четыре часа. (Это приблизительно один гран М.) Случалось и комфортней лечиться. Курс займет месяца два, но зато выйду отсюда полностью здоровым, смогу пить и обходиться без наркотиков.

Глава вторая называется «Избранные письма и заметки Ли». Под таким соусом я могу пихать туда абсолютно все письма, даже любовные, могу брать в дело и неполный материал — словом, все. Само собой, все письма я не использую — из сотен посланий составляю одну страницу главы.

Забавно, как письма срастаются. Беру одно предложение, а оно за собой утягивает целую страницу текста. Выбирать фразы трудно, и делаю это я очень бережно. (Работаю с прошлогодними письмами и заметками от руки полугодичной давности.)

Пока создается лишь черновик, рамка. Планирую перемежать главы из писем и заметок с главами вроде первой, где повествование линейное. Вполне может статься, что заметки и письма перейдут в приложение. Посмотрим. Месяца через два должно накопиться достаточно готового материала, который можно показывать издателю. Если, конечно, таковой на мою книгу найдется. Главы из писем и заметок составляют некое подобие мозаики, и в расположении ее частиц заложен тайный смысл. Они — словно натюрморт из вещей, забытых в гостиничном шкафу.

Перечитываю свои письма и много думаю о тебе. Прошу, приезжай, не тяни! О моих чувствах к тебе прямо сейчас не беспокойся. Я сам о них нисколечко не тревожусь. Право слово, лучше тебе сюда приехать, чем мне переться во Фриско. Штаты — не для меня; мне больше пространства давай, больше свободы.

Мысли все чаще обращаются к преступлению. «В мозгу мой страшный план еще родится, а уж рука свершить его стремится» [316]. Самое утонченное — шантаж. Утонченное значит: когда наступает момент истины, фасад крутизны клиента падает. Прямо в штаны кончить можно. Во второй главе такой момент есть.

Писательство убивает меня. Вводные конструкции атакуют, рвут на части бедного автора. Я совершенно не управляю тем, что пишу. Должно быть наоборот! Я будто святой Антоний с полотна Иеронима Босха или как его там.

Прочитал книгу о работах Клее. Внушает. Картины — и впрямь как будто живые. Еще заимел роман Жене «Дневник вора» в переводе на английский; перечитал его несколько раз [317]. Говорю тебе, Жене — величайших из ныне живущих прозаиков. Обязательно прочитай «Дневник вора»: там есть сцена, когда героя в тюрьме Санте седлает здоровенный негрила: «Затем, разморенный, негр обрушится на мои плечи тяжестью своего мрака, в котором я, открыв рот, растворюсь. Мне передастся оцепенение негра, прикованного своим стальным стержнем к этой сумрачной оси. Затем придет легкость, ответственность позабудется, и мой ясный взор, каковой орел даровал Ганимеду, воспарит над миром». Перевод недурен — везде, кроме диалогов, там применили устаревший сленг, на котором уже никто и не разговаривает: «Пришью кого-нибудь за мелкую монету». Бред. Оставили бы французский сленг и дали бы сноску.

Перечитываю твои письма и стихи. Вот эти строки из «Сиесты в Хибальбе» [318]: «Беспристрастный привет летит через время…», «скользнул из слабеющей хватки каменных рук…», и еще целая строфа, которая начинается со слов: «Поднимается времени стена неспешная…» Здорово, слов нет. «Как адвокаты, когда горят они, визжат…» ХМ-М-М… А вот строка дурная, и своей дурностью убившая меня наповал: «Имел я деньги…» В общем-то поэма неплоха, но со «Строфами», лучшей твоей работой, ни в какое сравнение не идет; просто не воспринимается как единое целое. Я не выделяю из «Строф» [319] отдельных строк, потому что вся поэма отлична — целиком. Кажется, я писал тебе, как поэма, посвященная гибели Джоан, поразительна — неприятно, надо сказать, поразительна. Думаю, из-за личных ассоциаций. Цепляет — значит ты молодец, с задачей справился.

Мистический момент, когда «цветы глядят подобно зверю» напоминает мне собственный опыт опьянения яхе. То же самое есть и в картине Клее «Болтливость», она в точности передает то, что видел я, закрыв глаза, когда балдел под яхе в Пукальпе [320].

[…]

Интересные люди съезжаются к нам в Танжер: Дэйв Ламон, молодой канадский живописец, который каждый день меня навещает; Крис Уонклин, канадский писатель; Пол и Джейн Боулз в последнее время перестали меня избегать; Чарльз Галлагер, офигительно образованный и остроумный, пишет историю Марокко для Фонда Форда; виконт Ильский, блестящий лингвист и адепт оккультизма; Петер Мэйн, автор «Улиц Марракеша» [321]. Короче, нашего полку прибыло. Надеюсь, и ты к нам в скором времени присоединишься. Привет Джеку и Нилу, если увидишь их.

Люблю, Билл

Р.S. «На закате» и «Ее помолвка» мне очень понравились.

Поэма Уоллеса Стивенса — вещь! Прежде я его не любил, но сейчас говорю: это лучшее, что он написал [322].

ДЖЕКУ КЕРУАКУ И АЛЛЕНУ ГИНЗБЕРГУ

Клиника Бенхимоля, Танжер

23 октября 1955 г.

Письмо номер «С»

Дорогие Аллен и Джек!

Кики принес ваше письмо — даты нет.

Аллен! Я отрежу себе правое яйцо, только бы увидеть тебя. Но вот упасть мне на месте, и пусть меня парализует, и пусть хер у меня отвалиться — во Фриско я не собираюсь! Ты читаешь между строк, и читаешь то, чего я не писал. Во-первых, бабла у меня нет. Писал я тебе на кумарах. Да и вообще, в Танжере начинается движуха… Именно сейчас не знаю, что делать, когда выйду отсюда, и это пакт, в смысле факт.

Идет война, и я хочу в ней участвовать; есть, оказывается, свое подобие яхе, только называется «перганум хармала», его берберы принимают; есть Баррио-Чино [323] в Барселоне, о котором Жене писал… в Испании вообще много всего, к чему я испытываю близость.

Может, я еще с Чарльзом Галлагером отправлюсь в сухопутное путешествие до Персии, может, навещу Ансена в Венеции, может, в Грецию смотаюсь — погляжу на монастыри, практикующие гомосексуализм, в Югославию там… И еще хочу пробурить себе тоннель болтометром с одного конца Интерзоны в другой. Устал я от моногамии с Кики.

Драйден говорит о Золотом веке: «Тут каждый, всяк приговорен к другому» [324]. Вернемся же в этот Золотой век! Как в песне поется: «Мальчишечьи сны, как ветер, вольны…» [325]. Тем более, мой мозг кишит идеями, как сделать бабки, и некоторые мысли не совсем законны. Моя прекрасная ночная сестра вдула мне, и кайф ударил по кишкам — мягко, сладенько. Эту ночную сестру я намеренно называю «моя прекрасная ночная сестра», чтобы не спутать с другой — первостатейнейшей клизмой, которая недавно вогнала мне в вену чистую воду. По ходу дела, крадет мою дозу и сама потребляет. Хотя по женщине я сказать не могу… и по китайцу тоже. Да и похер, больше она ко мне не притронется.

(Ходил в сортир — снова заперто. Шесть часов, шесть долгих часов заперто. Можно подумать, операционную там устроили.) Сексуальность так и прет из меня — ночью кончил целых три раза.

Напротив больницы — итальянская школа, и я часами наблюдаю за мальчиками в бинокль с восьмикратным увеличением. Забавно представлять себя призраком: стою среди них, и меня раздирает бесплотная страсть. Мальчики бегают в шортиках; видно даже, как в утренней прохладе у них на ляжках выступают мурашки (волоски пересчитать можно).

Я не рассказывал, как мы с Марвом однажды заплатили двум арабским пацанятам шестьдесят центов, чтобы те при нас отодрали друг друга? И не для виду отодрали, а прямо чтобы кончили. Я еще сказал тогда Марву: «Так они тебе и приподняли крышки!», и Марв ответил: «Жрать хотят — никуда не денутся». И правда, никуда пацаны не делись, отодрали друг дружку. С молофьей. Ну не старый ли я извращенец? — подумалось мне тогда [326].

Фриско, говоришь? Было бы круто встретиться со всеми вами, в смысле с тобой, Аллен, и с Джеком, с тобой и с милым Нилом… Ваше письмо отогрело мне душу, которая успела поблекнуть и будто обветриться, огрубеть. Временами просто зверею, кидаюсь на арабских санитаров. Меня здесь не любят больше других. Здесь — в этой зловонной яме. Точно зловонной, ибо воняет охуенно… Что такое вонь, не узнаешь, пока не сунешь нос в испанскую больницу… Я пристыжен вашей буддийской любовью, вашей милой терпимостью, но меня терзают ветры насилия и раздора… Однако это насилие к тебе, Аллен, не относится!

С денежкой тебя на работе не обижают? Рад слышать. Ты это заслужил.

Говорите, Аллен выступил с чтением «ВОЯ» [327]? Чтения — это круто, без балды, но что такое, собственно, «ВОЙ»? Жаль, меня с вами не было.

Так мне привезти с собой Кики? Или у вас там полно сочных мальчиков;

Аллен, ну давай уже колись, на что ты намекаешь? Кто от злости на меня с ума сходит? Сливки… то есть слив общества? Пора тебе понять: Триллинг [328] — развалина. Он не сможет и не захочет быть полезным тебе. Нет в нем органов, нет маны, он давно разрядился. Высосет из тебя энергию, без которой батарея его мозга не сможет выдавать говномысли для «Партизан ревю». Это не издание, это — клуб для авторов-смертников. Появишься в нем — и считай, тебя смерть чмокнула. Нет, не чмокнула даже, а выебла.

Насчет порнографии — круто. Хотелось бы увидеть все сразу. Значит так, сладенький, ты ведь мой агент, так что тебе и решать, что делать дальше с интерзоновским романом. Месяца через два пришлю еще страниц сто. Твоя доля — двадцать процентов…

Но что-то я ушел от темы, утратил связь, провалился в огромную серую брешь между скобками… Вот теперь сижу и тупо пялюсь в письмо. Нет, далось мне это монашество? Сомневаюсь насчет Земли Свободы и не горю желанием отправляться в паломничество по безмальчиковым просторам Штатов… хотя quien sabe? Может, и передумаю по поводу Фриско; если скоплю деньжат, то уж точно заскочу к вам по пути в Южную Америку…

От вашего письма так тепло на душе, так легко и свободно становится… Конечно, я бы хотел еще раз повидать старика Гарвера до того, как он свернет ласты. Нилу от меня передай, чтобы завязывал с тотализатором. Скачки сожрут его, а подсказки из снов использовать для таких целей нельзя! Сечешь, Нил? Если и знаешь, какая лошадь победит, нельзя зарабатывать на этом деньги. Даже не пытайся. Ты бьешься с призраком, который побьет тебя, не ты его. Забудь, брось затею. Береги деньги [329]!

Я теряю всякую осторожность и сдержанность. Не позволю разбавлять мои работы водой. Прежде я, например, был стеснителен с мальчиками, уже и не помню, почему именно. Теперь центры сдерживания атрофировались, закупорились, как жопа угря по пути в Саргассово море — о, хорошее название для книги. Кстати, вы знаете, что угри, достигнув половой зрелости, покидают родные реки и озера Европы, плывут через всю Атлантику в Саргассово море (рядом с Бермудами), там ебутся и дохнут. На время опасного путешествия угри перестают жрать, и жопы у них закупориваются. Новорожденные угрики плывут обратно в озера и реки Европы. Ну, скажи, правда же это название круче «Армии невежд» (цитата из «Берега Дувра» Арнольда) для моего романа об Интерзоне?

Скажем: «Жди меня в Саргассовом море», «Я приду к тебе в Саргассово море» или «Саргассова тропа».

Смерть открывает дверцу своего старого пикапа и говорит Автостопщику: «Видок у тебя, будто жопа склеилась, друг мой. Ты не в Саргассово путь держишь?»

Или вот еще: «Билет до Саргассова моря», «Свидание в Саргассовом море», «На пути в Саргассово море». Идея такова: надо передать внутренний импульс, который толкает на путешествие до Саргассова моря. «Саргассова тяга», «Время в Саргассово!», «В Саргассово — и точка», «Саргассо-блюз». Не могу придумать. Все это банально и не передает мое видение того, как угри, змеящиеся по полю, по мокрой траве, ищут очередной пруд или ручей и как они тысячами погибают… Если куплю когда-нибудь яхту, назову ее «Саргассово море»… или «Станция «Саргассы», «Переход на Саргассово», «Пересадка на Саргассово», «Объезд на Саргассы». Ну все, basta. Ты знаешь, как спариваются миноги? Они рвут друг друга присосками, так что потом погибают. Или становятся пищей для других рыб, девственных миног или вообще для грибков.

Какую-то часть из этого письма я переброшу в письмо номер «А», которое одновременно открывает вторую главу моего романа. Материал часто совпадает. Если найдешь издателя — режь, добавляй, перестраивай, как сочтешь нужным.

Сегодня суббота, письмо раньше понедельника отправить не смогу и поэтому буду еще дополнять его. Может, получится вывести название с «саргассовым» элементом. Ну все, пока-пока… До встречи в Саргассовом… Пожалуй, возьму одно из «саргассовых» названий для рассказа о Тайгере Теде.

Люблю, Билл

Вчера прогулялся по окраинам города. Окрестности Интерзоны нетронуты и тем прекрасны. Пологие холмы, куча разных деревьев, цветущие виноградники и кустарники; высоченные горы из красного песчаника, верхушки которых венчают причудливо изогнутые сосны (как будто обработанные мастерами бонсай), обрываются в море. Вот бы домик там выстроить!

Помню, я жаловался, будто мне писать не о чем. Матерь божья! Материала выше крыши. За одну прогулку я мог бы накатать страниц пятьдесят. Меня посетило мистическое видение, как тебя — итало-гарлемские откровения. В письме к тебе я ныл, типа: «А-а, в Танжере делать нечего, ты виноват, что я приперся сюда!» Нет, Аллен, дело обстоит не совсем так. Я начал углубляться в арабское мировоззрение, и на это потребуется время — чтобы их идеи просочились в меня… Я обещал написать целую книгу о своей прогулке, но ограничусь одним эпизодом.

Я зашел в арабское кафе на стакан мятного чая. Это одно большое помещение размером пятнадцать на пятнадцать футов: столики и стулья, с одного края над полом приподнимается платформа, покрытая подушками, на которых, сняв обувку, возлежат посетители. Играют в карты, курят кайф… Тут же неизменный портрет бен Юсуфа, Свергнутого султана [330] — его невыразительная морда глядит отовсюду, как и физиономия дружбанистого Рузвельта [331]; виды Мекки, выполненные в жутких голубых и розовых тонах, словно реликвии, ужасно вульгарны, как мозаики периода упадка ацтекской империи… Копаясь в страшном беспорядке заметок и писем в поисках чего-то, натыкаюсь на одно из твоих, Эл, старых посланий, и в глаза сразу бросаются строки: «Хватит хандрить. Нас ждут дела». И это факт. Как мог я проглядеть его? Ты, мать твою, гений, Эл!..

Арабы бросают на меня грязные взгляды, и я смотрю на них в ответ, пока они не опускают глаза и не возвращаются к своему куреву. Если им что-то не понравилось, то убить меня ничего не стоит. Тут уж на все воля Аллаха. Только получив удар кинжалом в почку, понимаешь: оптать! один прокрался за спину! Я таскаю нож и постараюсь продать свою жизнь подороже, отхватив напоследок как можно больше плоти и крови врагов. Если меня лишат почки, вторую под удар я не подставлю.

Вот она, метафизика межличностной схватки: дзен-буддийская прямолинейность, воплощенная в фехтовании или бою на ножах; принципы дзю-дзюцу «побеждай, поддаваясь» и «используй силу противника», разные техники ножевых боев, ножевой бой как мистический спор, дисциплина наподобие йоги; избавься от страха и гнева и смотри на бой отчужденно. Это как примитивный рисунок: художник изображает зверя, не видя его внутренностей, хребта, сердца — хотя знает о них. Почитай «Искусства народов, населяющих южные острова Тихого океана» Ральфа Линтона [332]. Точно так в ножевом бою представляешь анатомию противника — сердце, печень, желудок, сонную артерию — и словно делаешь наброски, наметки клинком. А можно воспринимать бой так же холодно и интеллектуально, как шахматы — игру, в которой за свое тело, драгоценное, золотое тело, надо сорвать как можно большую цену боли и крови. У борцов дзю-дзюцу есть поговорка: «Отдай свои мускулы — дай побить себя — и забери кости врага». В ножевом бою будь готов отдать левую руку, лицо и заберешь у врага печень, желудок, сонную артерию…

Не то чтобы я ищу боя, да и напавший на меня должен быть исключительно дерзок — драк у меня почти не случается. Поножовщина — лишь одна из граней момента, когда я сидел в кафе и смотрел на холм, на его вершину, на сосны, похожие на лаконичные китайские иероглифы на фоне голубого неба в дрожащем, прозрачном воздухе Средиземноморья… Я полностью отдался жизни, ощутив ее, раскрылся и не ждал никого, ничего. «Я всем велел не ждать» [333]. В этом моменте — все… Один французский писатель сказал: «Смерти не боятся только те, кто любит жизнь». Так что, Эл, не бойся за своего Вилли Ли. В одном из писем ты писал: «Ты уходишь от жизни, теряешь энергию, теряешь свободу и становишься вял, не живешь, а существуешь, тонешь, кровь твоя отравлена, заражена наркотой, ты ползешь на брюхе, трепеща, напуганный до смерти». Похоже на рекламу, в которой сначала описывают жертву синдрома вялого кишечника. Но жертва говорит: «А потом я принял оргоновые дрожжи матушки Ли и ОПА-ПА-А-А!»

Аллен, на самом деле я свободен и к ни к чему не привязан, я, блядь, парю. Боюсь, улечу куда-нибудь, как воздушный шарик…

Сегодня прогулка выдалась иная: больше происшествий, меньше откровений. В другом кафе народ подрался — из-за мелочи. Арабы помутузили друг друга сандалиями на резиновой подошве. Обошлось без ножей, без «розочек» и без крови… короче, фигня пресная. Владелец — паренек — удрал в самом начале, а потасовка закончилась совершенно внезапно. Ну, это ж Африка, сынок, что ты хочешь… Хозяин вернулся в обнимку с другим пареньком, и, когда я подошел заплатить за мятный чай, одарил меня лучезарной улыбкой…

Во время прогулки я думал: убить всех гомиков. Не как предателей мужественности гомосексуалистов, а как тех, кто продает человеческую расу силам отрицания и смерти. Убить надо и всех, кто избивает педиков.

«Узнают пусть царьки: чем меж сторон метаться, Врагов убью, друзей — не поведу и бровью» [334].

Как узнать, что мужик — «полностью голубой»?.. «De carne tumefacta у pensamiento in mundo Maricas de los ciudades… Madres de lodo, enemigos sin sueno del Amor, Que dais a los muchachos gotas de sucia muerte con amargo veneno». Гарсия Лорка, «Ода Уолту Уитмену». В переводе звучит так: «Вы пидорские бляди, что населили этот город (против гомиков, как таковых, он ничего не имеет), чьи плоть гниют и мысли. Вы грязи мать и враг любви бессонный, кто отравляет мальчиков по капле ядом едким смерти». Верно-то, верно-то как!.. По ним никто скучать не станет. Но как узнать, кто принадлежит к их классу? Все просто — загляните гею в глаза; полный педик сам себя выдает. Судья в Интерзоне не станет слушать показаний видоков. Ему достаточно взглянуть в глаза, и тут же — приговор или оправдание готовы… Полное отсутствие количественной ориентации приводит к подобию божественного безумия. Да будет так.

Встретил мальчика-араба, невероятно изящного и хрупкого: запястья тонкие, словно бурые сухие веточки…

Увидишь Эдди Вудза [335] — передавай от меня привет и спроси заодно, как там Маркер. Я от него уже полгода ничего не слышал.

Ладно, пора возвращаться к работе над романом об Интерзоне. Иншаалла — даст Бог, — сегодня закончу вторую главу и примусь за главы с линейным повествованием. Говорю тебе, разбирать кипы писем в поисках подходящего материала — все равно что авгиевы конюшни расчищать. На одну главу такой подборки ушло две недели. Каждый раз, как я пытаюсь закончить, мне в башку ударяет идея для еще одной зарисовки.

Буду вести дневник излечения, и это письмо — первая его страница. Может, у меня еще получится стать публицистом. Эл, ты мой агент, постарайся сбагрить мои работы в газету.

ДЖЕКУ КЕРУАКУ И АЛЛЕНУ ГИНЗБЕРГУ

[Танжер]

1 ноября 1955 г.

Дорогие Джек и Аллен!

Арабское кафе. Присел за столик и перекинулся тремя словами с леди Джейн — всего тремя долгими фразами… Никогда меня не штырило так дико, с такой ебической силой… Бывало, конечно, леди Джейн вставляла по самое не балуй, но то случалось в других странах… Смотрю на бамбуковый столик, на нем — стакан мятного чая, пар от которого, словно дым из трубы, задувает внутрь посудины. Показалось, у этого момента особое значение, как у предмета в фильме, когда его берут крупным планом или отдельным кадром. Я словно бы читал книгу, снабженную картинками и музыкальным сопровождением. До реальности, до самой жизни ощущение не дотягивало. Жизнь слышишь, видишь, осязаешь. Она переживается на многих уровнях и во многих измерениях. Такое и без леди Джейн — ну и занудой же она, порою, бывает — становится ясно.

Пока сижу, глядя на стакан чая с мятой, за столик подсаживаются арабы. Хотят изнасиловать? Немыслимо. Или возможно? Моргнуть не успел, а меня схватили уже и готовятся яйца отрезать… Быть не может… Глюки, глюки все это… В Интерзоне подобное и может, и не может случиться; «да» или «нет» в равновесии, пока я сижу и смотрю на стакан мятного чая, матовый в свете солнца…

Что есть Интерзона? Во времени и пространстве она зависла там, где трехмерная фактическая жизнь вливается в глюк. Глюк вырывается в жизнь… Подобнее чувство в моих зарисовках воссоздастся при помощи гиперболизации.

В Интерзоне сны могут убить — есть такая вещь, шпигутот [336], — а плотные предметы, люди, напротив, могут быть нереальны, как глюки… Например, Ли, замочив детективов, может перенестись в Интерзону, и там уже — из-за всяких глюков — ни закон, ни Иные его напрямую не тронут. Кажется, испанского политика замочить легко, однако мальчик предупреждает Ли:

— Его только с виду убить легко, но он под надежной охраной…

— Это ты про охранку?

— Да, про нее тоже… Но ты не дурак, с охранкой справишься… бояться надо другого.

На сегодня с письмами все. Буду писать вам примерно каждые пять дней.

Люблю, Билл

ДЖЕКУ КЕРУАКУ И АЛЛЕНУ ГИНЗБЕРГУ

[Танжер]

2 [ноября] 1955 г.

Дорогие Джек и Аллен!

Танжер — это пророческий пульс всего мира, словно глюк, переходящий из прошлого в будущее, пограничная линия между сном и явью, причем «реальность» ни одного из них еще не доказана.

Здесь люди не те, кем кажутся. Взять хотя бы доктора Аппфеля из Страсбурга, последнего врача, к которому я обращался. Он — лучший медик в Танжере, и с первого взгляда в нем угадывается типичный интеллектуал из Европы — (Спрашивал моего мнения: влияет ли режим питания на зависимость от наркотиков. Вот это мозг!), — выдающий себя за беглого еврея-антифашиста. Говорит, мол, в первую очередь он доктор и только потом бизнесмен. От него так и веет высокородной еврейское честностью… То, что врач из Аппфеля совсем не кошерный, я понял, когда он едва не угробил меня сраным лечением по способу сна и резкого отказа от наркоты… Я заплатил ему четыре доллара и отписал телеграмму родителям, попросил выслать еще денег. Бланк отдал Аппфелю, чтобы он отправил его по адресу; днем позже спросил Аппфеля: отправил телеграмму? Аппфель сказал: да, мол, отправил, однако уведомления об отсылке мне не отдал. То есть просто не дал и даже не почесался придумать отмазку — типа почему нет уведомления. На самом же деле доктор Аппфель никакой телеграммы никуда не отправил, а деньги зажал. Мне тогда все это показалось столь невозможным и на него непохожим, что как можно скорее я подобные мысли постарался выкинуть из головы, почти убедив себя, будто ошибаюсь на счет Аппфеля…

Дальше — больше, полезли другие косяки. Аппфель выписал заоблачный счет — на тридцать долларов. Я охренел и заплатил, сколько посчитал правильным. Больше Аппфель по этому поводу не заикался. Он-то залупил счет, надеясь, будто я оплачу все и не пикну. Я же не пикнул, но и не заплатил. В смысле, всего не заплатил — отдал половину… Потом, покидая кабинет Аппфеля, понял: «Господи! Накололи же! По-арабски — заломили цену, в расчете сойтись на половине!» И вообще, никакой Аппфель не антифашист; натуральный коллаборационист, свалил из Страсбурга перед самым вступлением в город французских сопротивленцев… И по-прежнему остается лучшим медиком в Танжере.

— Ах этот, — хором отвечают мне сплетники. — Так он матерый фашистский прихвостень, дорогуша, и еще он — ну-у — деньгофил.

На что он денежку тратит? На джанк? Не-а, только не с такой осторожной анальной мордой без следа оральной импульсивности. Он не нарик, не колдырь. Тогда куда деньги девает? На мальчиков? Снова нет, иначе пассивы давно бы его вычислили и продинамили, а в Танжере даже самый прожженный сплетник ни разу его не назвал гомиком. Сучка из сучек, параноик Брайон Гайсин и тот не называл его голубым. Так Аппфель тратит деньги на баб? Не-е, у него на лбу написано: «Еле-еле два раза в неделю». К тому же старухи из кондитерской «Порте» хором опровергают такую возможность.

Остается два варианта. Вариант номер «Раз»: Аппфель — современный жмот, в золоте купаться не желает. Он — Жмот-ценнобумажник, который держит семью в черном теле (забавно: с первого взгляда можно определить, что он и себя в еде ограничивает, не питает к ней вкуса, и стол у него всегда пресный), а сам держит депозитарные сейфы в банках Швейцарии, Уругвая, Нью-Йорка, Сиднея и Сантьяго: хранит там валюту, золото, алмазы, героин и антибиотики.

Вариант номер «Два»: Аппфель — азартный игрок. Азартные игры — единственный грех, не живущий в Танжере. Казино нет, и притоны ломятся от игроков. Однако Аппфель играет на бирже: покупает шведские кроны за эфиопские дерьмы в Гонконге и продает их в Уругвае… У него дома все забито графиками, схемами и таблицами, а еще есть тиккер. Однажды утром Аппфель просыпается, утопая в ленте новостей с котировками ценных бумаг. Заснул прямо на схеме, позабыв вырубить тиккер. В общем, играет он всегда через жопу, потому как тип он — анальный.

Я беру его в свой роман; он работает в интерзоновской больнице и зовут его Бенузй. Шизанутый доктор орального типа (оперирует при помощи консервного ножа и ножниц по металлу, прямой массаж сердца делает вантузом:

— Профессионализм и умение обходиться подручными средствами, без них врачу никуда, — говорит он ошеломленной сестре.

Сестра: Боюсь, доктор, мы ее потеряли. Бенуэй (снимая перчатки): Что ж, нормально поработали.) И еще он будет доктором Анкером — тоже тронутый, но уже игрок на бирже, оральный тип. Скотина та еще, совершает много всякого безумного и подлого: среди прочего снимает золотые пломбы у пациентов на операционном столе… В больнице, где он бесчинствует, отправляются похоронные обряды — прямо во дворике: трупы кремируют, оставляют на поживу стервятникам, зарывают на прилежащем погосте. Есть в больнице чиновник, который только и занимается тем, что утешает родственников; у входа пациентов и посетителей осаждают профессиональные плакальщики и похоронные импресарио…

Ну, хватит уже писать о романе, пора уже писать сам роман. Хотя письма, безусловно, помогают мне прояснить ситуацию…

В соседнюю палату со всеми пожитками въехала семья европейцев. Престарелая мадама ложится на операцию, то есть операцию уже сделали, только к мамаше подселилась дочурка, и теперь за мадамой хорошенько присматривают. На этаже — две наши палаты и общая ванна в коридоре. Дочка в эту ванну сливает ссанину из маминой «утки», а на меня гонит, если видит, как я стираю в том же корыте обструханный платок. Охренеть, правда? Один бог знает, кто или что они… К ним косяком валят родственники; у одного очки — как ювелирные окуляры. Чувак, по ходу, обедневший огранщик. Испортил алмаз Трокмортона и с треском вылетел из гильдии… Кто же они? Толкачи из Алеппо? Курьеры-недоноски из Буэнос-Айреса? К.А.К.и (курьеры алмазной контрабанды) из Йобурга? Очумевшие работорговцы из Сомали? Фашистские прихвостни, на худой конец [337]? Или как Аппфель — евреи, только не кошерные. Все как один похожи на беглых преступников. Бесятся, когда я на машинке стучу. Видел бы ты младшую: крашеная блондинка, с виду прилично воспитанна и тверда, что твоя алмазная дрель.

Ну, я сказал уже: писем писать буду мало, но все пойдет в роман об Интерзоне. У меня еще две страницы этого письма, написанных от руки, которым надо дать вылежаться…

Люблю, Билл

1956

АЛЛЕНУ ГИНЗБЕРГУ

Танжер

17 февраля 1956 г.

Дорогой Аллен!

В последнее время кажется, будто вокруг меня развернулся масштабный кафкианский заговор, призванный не дать мне соскочить с наркоты. В начале месяца сорвался отъезд в Англию: денег почти хватало, ноя написал родокам, чтобы выслали еще. И вот, стоило им прислать сто долларов, как я оказался в долгу перед соседом, отставным капитаном. А сбежать, не оплатив долг, не просто бесчестно, а невозможно.

Неделю назад я телеграфировал предкам, чтобы прислали еще сто баксов. Тем временем прошлая стошка наполовину растаяла; ближайший корабль до Англии — двадцатого числа, и к тому времени остаток стольника пропадет окончательно; новая материальная помощь от предков добраться до Англии не поможет. В смысле, присылают-то понемногу, так как же смыться отсюда? При этом родители предупредили: «С деньгами туго, поэтому и тебе нельзя тратиться попусту». Если учесть, сколько мне присылают, я просто не могу не тратиться попусту.

Прибыла наконец партия долофина, но и она заканчивается. У меня не просто привыкание, а привыкание к синтетической дряни, от которой избавиться намного труднее. Мало того, что она крепче бьет по здоровью, так еще и кайфа меньше приносит. Сегодня я не могу быть уверен, что завтра достану новую дозу… хотя никогда не поздно переключиться на кодеин. В общем, у меня хроническая депрессия и безнадега. Остается сидеть, дрожа и скорчившись над вонючим примусом, в ожидании денег.

В Танжере беда на беде. Одного моего приятеля [338] подкараулили и безо всякой причины всадили нож в спину. (Пробили легкое, но он поправится.) На старого голландца-сутенера, у которого я прежде снимал комнату, напали пятеро арабов и сделали из него фарш. Банда молодчиков отпиздила аргентинского гомика. Чую, без оружия мне никак. Куплю пистолет.

Набиваю сейчас на машинке одну версию статьи по теме яхе, которую, надеюсь, можно будет продать. Пришлю ее вместе со статьей про Танжер — она готова и отпечатана.

Погода ужасная: холодно, сыро и ветрено.

Люблю, Билл

АЛЛЕНУ ГИНЗБЕРГУ

Танжер

Воскресенье, 26 февраля 1956 г.

Дорогой Аллен!

У меня по-прежнему застой, жду денег, чтобы убраться отсюда в Англию. И уберусь, обязательно уберусь, когда придут мои двести долларов.

Я пережил неописуемое, кошмарное озарение телесного бессилия: куда ни пойду, что ни сделаю — всюду и всегда будто ношу смирительную рубашку зависимости. Мне словно вкололи обезболивающее, которое полностью обездвижило мои члены, и никакой воли не хватает, чтобы пошевелиться. Меня все также накрывает: то глюки пойдут, то я сам впаду в структурное представление мысли.

Президент Эйзенхауэр — тоже нарк, но из-за позиции, им занимаемой, напрямую с толкачами работать не может. Поэтому затаривается у меня — встречаться необязательно, только время от времени, для подзарядки. Со стороны поглядеть, так мы просто трахаемся, как два обычных гомика; если же присмотреться, то видно: контакт вовсе не сексуальный, и возбуждение — тоже, а в момент достижения пика, когда перезарядка окончена, связь не приводит к единению или даже подобию такового, напротив — мы с президентом расходимся. Контактируем через восставшие пенисы — по крайней мере, раньше так делали, но контактные точки, как и вены, изнашиваются; теперь приходится вводить пенис президенту под левое веко. Нет, я, конечно, могу перезарядить его через осмос — равноценный подкожной инъекции, — однако это значит признать поражение. О.П. — осмос-перезарядка — на недели ввергнет президента в дурное расположение духа, и тогда гореть нам в атомном Армагеддоне.

За свои Запретные удовольствия президент платит высокую цену. Лишь тот, кто ищет счастья на кривой дорожке, знаком с полным набором ощущений: призрачный ужас, тихая агония протоплазмы и бешенство костей. Напряжение постепенно растет, поча скопившаяся в теле чистая энергия, лишенная эмоциональной составляющей, не прорывается наружу, заставляя тело метаться, словно чувак схватился за провода под высоким напряжением. Иногда, если отключишь от питания Запретника, то его хватают такие дикие электросудороги, что связь костей с мясом рвется и нарк умирает, когда костяк сбрасывает с себя невыносимые оковы плоти. Запретник жертвует контролем. Он беспомощен, как эмбрион в материнской утробе.

Связь между 3. (Запретником) и его П. (Перезарядником, которого частенько называют Розеткой) настолько заряжена энергией, что общество друг друга они могут выносить очень недолго и встречаются очень нечасто (кроме случаев непосредственно Перезарядки, когда все личное поглощается процессом).

Пример такой встречи (кусочек). Два гомика-щеголя в убойно-роскошных апартаментах (прям не квартира — мечта Джона Хонсбина [339]).

Г-1. (врываясь в помещение): Дорогой, ты ни за что не угадаешь, что у меня нашли… вот, диагноз… у меня… ПРОКАЗА!

Г-2.: Как?! Двадцатый век на дворе!

Г-1.: Антуан пошьет для меня эксклюзивный черный балахон. Абсолютно аутентичный. Еще я буду звонить в колокольчик, предупреждая о своей приближении…

Г-2.: Тебя скорее всего арестуют еще до того, как проявятся по-настоящему живописные симптомы… В наше время что угодно вылечат… Эх, и отчего не разразиться эпидемии старой доброй, пусть и банальной, чумы?.. Ну, когда на улицах повсюду эротично валяются трупы… трупы мальчиков! Джинсовые комбинезончики плотно облегают их попки, промежности. Сами мальчики лежат неподвижно, такие беспомощные и юные… Бохмой, Миртл, принеси посудину слюну сплевывать, не то захлебнусь!.. И всюду запах гниения, смерти, к которым примешивается другой аромат, сочащийся из-за заколоченных дверей и окон: острая, едкая вонизма страха… Правда ведь, я безнадежный романтик?..

Г-1.: Об одном тебя прошу, тебя и всех моих друзей — Господь, сгнои этих безмозглых батонов — упасите меня от сладкоречивой лжи о «болезни Хансена» [340].

Вот еще персонаж для романа: богатый гей, прокаженный, которого не пускают в бани и бассейны. К нему пристраивают человека в штатском — следить, а герой пытается стряхнуть эту тень, чтобы пробиться в баню и там «от души, по-грязному гульнуть». Думаю сделать его англичанином, но пока еще не решил — толком не могу разглядеть за клубами пара.

— Вы не представляете, сколько я бабла сэкономил, — говорит герой. — Вот, взгляните на мою карточку — у всех божьих прокаженных такие есть: с отпечатками пальцев, фотками и номерами. Я ухитрился пробить себе номер «шестьдесят девять». Попотеть пришлось, зато теперь эти придурки сматываются моментально, денег вообще не берут.

За всю неделю я написал только одно письмо. В сером аду наркозависимости нет больше никого, кроме тебя, на кого я мог бы положиться в страхе утратить связь с миром.

Лишь к тебе я по-прежнему чувствую что-то. Иншаалла (даст бог), через неделю выберусь из этого гадкого предбанника ада. Пришла телеграмма: из дому выслали двести баксов. Получу их и первым же самолетом смотаюсь отсюда.

Танжер, понедельник, 27 февраля 1956 г.

На неделе жду своих денег для побега. Придут либо сегодня днем, либо завтра. Получу их и сяду в самолет до Лондона. (Рейс отправляется каждое утро и в Лондон прибывает в два пополудни того же дня.) Так что не пиши мне, пока я сам не отпишусь из Лондона. От тебя писем нет уже несколько недель, но надеюсь, ты еще живешь по прежнему адресу и весточки от меня получаешь. […] Перед отъездом отправлю тебе статью про Танжер и вариант статьи по теме яхе — сейчас набиваю ее на машинке как можно тщательней и аккуратней.

Если не вылечусь в Англии, вернусь в Штаты и сдамся врачам Лексингтона. С бабуином на плечах не постранствуешь; я жру дряни столько, что не выхожу из-под кайфа. Ночью кто-то ухватил меня за руку. Просыпаюсь. Оказалось — сам и схватил себя. Иногда читаю книжку и засыпаю, а слова меняются и принимают какое-то глючное значение, словно передо мной страница, исписанная кодом. Кстати, да, в последнее время я увлекся кодами, будто подхватил одновременно кучу болячек, и они теперь шлют изнутри мне послания. Или послания приходят от вторичной личности — выпукиваю их морзянкой. (Само собой, традиционная передача типа автоматического письма мимо Цензоров не пройдет.)

Кажется, я писал тебе, что местные начинают борзеть? […] Время принимать ответные меры. Полиция на фиг не годна: в любой заварухе арабские легавые открыто принимают сторону, противную европейцам, американцам. Несколько гомосеков уже получили послания с приказом выметаться из города — каждое подписано: «Красная длань». (Мне, правда, ничего не приходило). Как обычно, сошлись пуританизм и национализм, образовав на редкость гадючую смесь.

Представление на тему «Распад личности»: я только что вмазался, что далось нелегко (вен почти не осталось): сначала целовал вену, назвав «маленьким иглососом», потом еще сюсюкался с ней.

Ты не читал, как в Эквадоре индейцы аука замочили пятерых миссионеров? Мне с аука надо непременно сконтачиться. Буду первым, кто с ними сошелся. Можно сбросить на индейцев с самолета бочонки барбитуратов — пусть нажрутся лекарств и впадут в зависимость. Представь: прихожу к ним, а они все на кумарах и просят: «Лекарства нам! Быстро! Целую гору!»

При трупах миссионеров нашли пленки; ребята повстречались с группой индейцев и подумали, что их приняли. Успели передать последнюю радиограмму: «Есть контакт с группой аука». На фотографиях индейцы — привлекательные обнаженные люди. Насчет гибели миссионеров печалиться не стоит. Они были сущей чумой: питались убедить местных не жевать листья коки, не принимать яхе и не пить самогон. В общем, миссионеры старой, никуда негодной закалки. Встречал я таких в Южной Америке: уроды, все как один. Тупые уроды, пытавшиеся учить индейцев распевать гнусные протестантские гимны. Отец одного из убитых миссионеров (их, к слову, всех почти проткнули копьями; одного зарубили мачете, который миссионеры сами же и вручили индейцам в подарок), узнав о гибели сына, загадочно отметил: «Господь не ошибается».

Фотографию копов в женских платьях, которую ты мне прислал, я уже видел в местной испанской газете. Издание, кстати, неплохое, только, как и всякая другая газета в Испании, под жестким контролем правительства Франко. Посему ни один выпуск не обходится без описания прелестей их системы.

Посылаю тебе картинку — я ее от балды нарисовал, просто водил карандашом по бумаге, и получилось нечто вроде бы живое. Называется «Слепой рот». (В детстве я верил, будто мы видим ртом, но брат сказал: нет, глазами. Я тогда закрыл глаза, и понял: он прав.)

Я так и не отписал Джеку, надо исправить ошибку.

Шутка для Мильтона Берля: Иисус, когда родился, таки порвал маме целку.

Люблю, Билл

АЛЛЕНУ ГИНЗБЕРГУ

[Танжер]

14 марта 1956 г.

Дорогой Аллен!

Забрал твое письмо от двадцать шестого февраля.

Написал отец: велит обождать, пока он не устроит меня в санаторий. Я же хочу поехать туда и узнать, нельзя ли подлечиться бесплатно. (Сегодня фишка такая: урвать халяву где только можно.) Боюсь, правда, что приеду в Лондон и зависну там без джанка и без места в лечебке. В Англии наркам выдают рецепты на джанк, но прокатит ли то же для иностранца? Здесь, в Танжере, есть английский врач, попробую у него разузнать. Вряд ли британцы будут рады нарку из-за границы и вряд ли поспешат выдать рецепт на джанк. Quien sabe?

Сидя и гадая, стоит ехать или остаться, и. впал в подобие психоза сомнения; жду знака, который подсказал бы решение. Видит бог, отец не должен тратить попусту деньги, ведь те же деньги трачу и я. Тем более надо слезать с этой страшной синтетической дряни.

Ничего из этого материала я прежде не видел. В предыдущем письме его не было. Неудивительно, что твоя поэма [341] будоражит. Говорю же: она — лучший пример твоей большой формы. Отрывок «Мы с тобой в Рокленде» великолепен, трогает. Мне особенно нравится строфа, в которой есть «звездно-полосатый удар милосердия».

Я задремал, и мне привиделся сон: по пыльной Мексиканской дороге бежит мальчик, а за ним на велике несется похотливо вопящий легавый. В стороне течет река, по берегам растут деревья; на той стороне реки — город.

Часть «Молох» [342] отлична. Куда она точно относится? Как только поэму напечатают полностью, обязательно вышли мне экземпляр. Ее ведь «Крэйзи лайтс» [343] готовит к публикации? Она — чуть ли не апогей твоего творчества или же финал одного из этапов твоего развития как поэта. Куда дальше направишься?

Ночью видел долгий сон о тебе, как будто мы с тобой в Иностранном легионе и как будто нас забросили в Россию. Я спросил у тебя, сколько мы прослужили, ты ответил: «Полтора года». И я застонал, ведь нам оставалось еще три с половиной…

Отправляю тебе до кучи несколько зарисовок и с ними — слегка дополненную версию зарисовки «Рождение монстра». Думаю, сойдет для «Блэк маунтин» [344]. Лучше, наверное, было сбагрить им какую-нибудь зарисовку и «Сон яхе» (про кафе встреч), скажем, «Бабуиновый егерь». Однако решать тебе, можешь и первую часть «Интерзоны» предложить… Аллен, смотри сам. Ну ладно, надо отнести письмо на почту.

Люблю, Билл

АЛЛЕНУ ГИНЗБЕРГУ

Танжер

16 апреля 1956 г.

Дорогой Аллен!

Еду в Англию, наконец! Во вторник отправляюсь на встречу с доктором Макклеем, в Лондоне. Адрес — как всегда у англичан — просто невероятен: Куинз-Гейт-плейс. Движуха пошла. Как только я отправил письмо тебе, пришло пятьсот баксов от отца. Хватит выплатить долги и улететь в Англию. И еще: в аптеках полно препаратов, так что можно устроить себе комфортный, спокойный соскок, а не лететь на кумарах с десятью баксами в кармане.

Возможно, неудачи двух последних лет не случайны и посланы, чтобы показать: джанк губителен, и если я хочу чего-то добиться, надо избавиться от него. Никаких «последний раз вмажусь». Нет джанку в любой его форме.

[…] Интересного сказать нечего, пишу только, чтобы ты знал: дела у меня стронулись с мертвой точки. Сейчас, до отъезда, надо отнести это письмо на почту.

Люблю, Билл

АЛЛЕНУ ГИНЗБЕРГУ

Пиши мне по адресу: Англия, Лондон, SW3, Эджертон-гарденз, 44

8 мая 1956г.

Дорогой Аллен!

Мне по-прежнему хуево. Заснуть получается только к рассвету, на час или два. Могу пройти пешком сотни миль, пока ноги не подкосятся от усталости, и все равно не усну. Секс? Какой на хер секс?! От одной мысли страшно становится… Вчера сходил на жуткую гей-вечеринку, где меня принялся мацать и делать намеки член парламента, либерал. Говорю ему: «Я сейчас и Ганимеда отшил бы, что уж о тебе говорить» [345]. (Самому либералу — под полтос.)

Я ни в одном глазу. Ни коды, ни болеутоляющих, вообще ничего. Даже снотворного не глотаю. Твердо решил: брошу наркотики. Сдохну, но брошу.

Где ты и что делаешь? Когда в Европу приедешь? Я себе места не нахожу, разрываюсь. Экспедиция в джунгли Амазонки становится помешательством, брежу ею. Нет, ради тебя я запросто убью несколько месяцев, проведя их в Испании, Италии или Танжере… ты только напиши, когда точно приедешь!

У тебя есть адрес Сеймура Уайза [346] или еще кого в Лондоне? Если да — пришли, пожалуйста. А деньги Уина ты отправил в Танжер?

Лечение ужасно. За неделю мой наркотический рацион сократился с тридцати фанов М. до нуля. Но в этот раз меня лечит профи, врач, которому интересны яхе, памятники майя и вообще все постижимое [347]. Он часто приходит ко мне в два ночи и остается до пяти утра, потому что знает: я не могу спать.

Пожалуйста, напиши.

Люблю, Билл

АЛЛЕНУ ГИНЗБЕРГУ

Лондон, SW3, Эджертон — гарденз

15 мая 1956 г.

Дорогой Аллен!

Я только что получил от тебя длинное письмо. Значит, мое письмо ты прочтешь нескоро.

Просто замечательно, что ты нашел такую чудесную работу [348]. Даст бог, и мне обломится. Хочу попытать счастья в Испании в какой-нибудь американской строительной компашке. Статьи писать — это, конечно, хорошо, но я уже распрощался с надеждой зарабатывать писаниной. Крили [349] пусть печатает любое мое произведение на безгонорарной основе. Денежный аспект творчества мне больше не интересен.

Я полностью излечился, полон сил и снова могу пить. К сексу интереса по-прежнему никакого. То есть у меня стоит, просто Не хочется. Да и все равно, мальчиков у них тут — раз-два и обчелся. Может быть, когда снова захочется секса, я обращусь к телкам. Может быть.

Англия держит и тянет меня, словно якорь, а хочется неба — голубого и яркого, и чтобы в нем грифы кружили. Гриф над Лондоном — такое только в комиксах Аддамса [350] увидишь. Однако тут я останусь, пока не разведаю обстановку.

Черкнул пару строк Сеймуру [Уайзу], теперь жду ответа. Надеюсь увидеться с ним. Не бойся, он меня снова в джанк не втянет, я теперь стреляный воробей. Больше я не могу вмазаться — ничем, ни в каком виде не могу принять болеутоляющее, коду и демерол. Не смогу принять их никогда более. Даже если придется вколоть себе дозу, чтобы унять сильную боль, то не привыкну — ломку можно снять, вмазавшись несколько раз апоморфином. У меня его с собой три ампулы — доктор снабдил, на всякий пожарный. К апоморфину ни за что не привыкнешь, кайфа он не дает.

В самом начале соскока (пока я мог спать) снились живые кошмары. Пример [351]: Северная Африка, десять (?) лет спустя. Гигантская куча мусора. Голубое небо, палящее солнце. Пахнет голодом и смертью. Издалека тянет горящим бензином. Рядом со мной идет Дэйв Ламон, несет канистру. В жизни ему двадцать шесть, но в моем сне он выглядит на шестнадцать… да на сколько угодно. Мне столько же лет. Натыкаемся на пятерку арабов. Я смотрю в глаза тому, что стоит впереди всех, и говорю Дэйву: «Облей его бензином и подожги! Скорей, больше шанса не будет!» Двое арабов падают, объятые пламенем, остальные кидаются на нас. Нам не справиться: одна нога у меня пропиталась бензином, вросла в кучу мусора. Пытаюсь шагнуть, и в плоть впиваются осколки бутылок, жестяные банки и ржавая проволока. Кто-то орет прямо в ухо.

Это еще один сон из целой серии подобных, когда я — меньшинство посреди огромной враждебной страны. Я отчасти защищен только на Общественном объекте; приходится подчиняться ритму сложных замков, каналов, бухт и рынков, который синхронизирован с физиологическими календарями. В общем, местные не могут без нас заставить Объект функционировать, а если б могли разобраться в принципе работы Объекта, то не враждовали бы с нами. Однажды постигнут этот принцип, но до того пройдут сотни лет. Пока же приходится мириться с нами ради работы Объекта, иначе — смерть. Нас хочет убить кучка экстремистов, пусть даже ценой собственной жизни. Местные и стражи Объекта (это отдельная группа власти) сдерживают их и если ловят, то сжигают на месте.

Пришло письмо от друга из Танжера. Какой-то араб в приступе амока зарезал шестерых европейцев. Забавно вот что: другие арабы схватили его и хотели сжечь, но вмешалась полиция.

Не могу выразить, как я рад, что ты наконец примирился с пережитым в Гарлеме, отказавшись от Триллинга и проч. Я давно чувствовал: ты к этому придешь.

Все, больше писать не могу. Я по-прежнему неусидчив и смирно работать для меня — большая проблема.

Люблю, Билл

АЛЛЕНУ ГИНЗБЕРГУ

Венеция

18 июня 1956 г.

Дорогой Аллен!

Я дважды писал тебе на твой корабельный адрес [352]. Надеюсь, ФБР до тех писем не добралось. Скажу еще раз: Лондон — самое ужасное, богом забытое место. Баркер [353] — мудак. В Англию вообще больше ни ногой, если только по делам — к доку Элксутам или доктору Денту. Сеймур [Уайз] кинул меня целых три раза. Вот встретимся с ним где-нибудь как-нибудь — отплачу ему тем же. Баркеру твою рукопись я показал, но больше увидеться с ним не получилось, поэтому его реакции на твое творчество не представляю.

А вот Венеция — это, пожалуй, самое замечательное из мест. Молодые попки словно сыплются как из рога изобилия. В смысле, отбоя от них нет. После лечения во мне столько секса — как в восемнадцатилетнем подростке. И живуч я как крыса, энергия в теле так и бурли г. Часа по два или три в день занимаюсь греблей на гондоле и еще плаваю. В остальное время клею мальчиков.

Работать здесь трудновато, но я планирую создать цикл о европейских кошмарах под названием «БОЛЬШОЙ ТУР (АД ПОВСЮДУ С ТОБОЙ)». Начало первой — скандинавской — главы я тебе и посылаю. На ее создание меня вдохновила беседа с одним шведом, бывшим алкоголиком, с которым вместе лечились. Так вот, он поведал, будто в Швеции наркоманов привязывают к кроватям, оставляя так, пока не наступает исцеление или смерть. Выходит, не все так ладно за фасадом скандинавского благополучия. Алан пишет тебе.

Случилось в зюзю нажраться в палаццо Пегги Гуггенхайм, и мне навечно запретили вход в ее владения [354]. Если по правде, то со мной уже довольно много кто из местных общаться не хочет. М-да, видно, пьяный я совсем нехороший. Ну и хрен с ними. Главное — я больше не нуждаюсь в наркотиках, и в этом абсолютно уверен. Хотя от травки не откажусь. Тут вроде бы есть человек со связями в Падуе — старая шлюха, живущая на съемной хате и продающая подпольные сигареты. Похоже на сюжет для итальянского фильма или романа [Джона] Хорна Бернса.

Как твоя мать? Поправилась [355]? Я много размышлял на тему шизофрении [356] (или Ш., как ее спецы называют) и убежден: шизофрения похожа на диабет, в смысле, тоже возникает из-за расстройства метаболизма. Психологический подход к лечению тут не просто бесполезен — контрпродуктивен. Особенно когда болезнь процветает. Я пересмотрел свою раннюю теорию, которую изложил тебе (о том, как страх провоцирует выработку адреналина, адреналин способствует выработке гистамина, а вместе А. и Г. расщепляются на вещество Ш. — до того изолированное от кровотока больного, — и оно провоцирует организм на выработку еще большего количества А. и Г.). Вещество Ш., должно быть, производится организмом, и на то есть своя отличная биологическая причина; это нечто вроде противоядия для продуктов страха.

Мне часто встречались доказательства того, что наркозависимости на психологическом уровне нет, по крайней мере пока человек сидит на игле. (Один пациент Дента угодил в дурдом с алкоголизмом, осложненным невыявленным психозом. У бедняги случались приступы агрессии и галлюцинации. Ему стали колоть морфий, и в результате выпустили — вылечили от алкоголизма и психоза, зато подсадили на иглу. Некий врач стал колоть ему демерол, и этот пациент пришел к доктору Денту уже с демероловой зависимостью, а зависимость от демерола — одна из худших, уж поверь моему опыту. Тогда Дент назначает курс лечения апоморфином (заметь: апоморфин стимулирует задние доли головного мозга и в целом нормализует метаболизм), и вот я встречаю бывшего больного: он при параде, умственно здоров, излечился от психоза, алкоголизма и демероловой зависимости.) А теперь прикинь: последняя стадия зависимости очень похожа на последнюю стадию Ш. Нарушается эмоциональная реакция, появляется ломка и проч. Я лично мог шесть часов просидеть на кровати, глядя себе на ботинки. Сеймур знаком с одним героинщиком, который с кровати вообще не поднимается: даже срет под себя, когда и если — срет. Но есть принципиальная разница между тяжелой Ш. и окончательной зависимостью (под окончательной зависимостью я подразумеваю стадию наркомании, когда человеку больше ничего не надо). При О.З., как только закончится джанк, наркоман живо вылезет из кучи своего же говна. При нормальном лечении посредством отказа он за месяц встанет на ноги. Его болезнь — героин. Возможно, и Ш. действует так же. Если тело производит собственный героин до тех пор, пока не возникает острая потребность в нем, а без него — ломка; потом же тело продолжает производить его, дабы унять ломку, — то, как мне кажется, я выявил аналог Ш.-процесса: начните давать шизофренику героин, пока не возникнет зависимость. После отучите его от джанка при помощи апоморфина. Если не сработает, начните давать ЛСД — искусственный заменитель вещества Ш. — и тогда тело, получая вещество Ш. извне, перестанет вырабатывать его само. Зависимость от ЛСД можно побороть так же, как и зависимость от джанка.

Поверь, будь моя воля, я бы всех шизиков быстро вылечил и обеспечил бы им пособие по безработице.

Предки ноют, типа времена нынче трудные, и надо бы мне искать работу. Вот и ищу — в Испании и Касабланке. A ver. Джек прислал письмо — я ему обязательно напишу. Семьдесят баксов, которые отправились в Лондон, мне переправят сюда.

P.S. Мне сорок два, но ощущаю себя на восемнадцать. И веду себя так же.

Первую главу «АД ПОВСЮДУ С ТОБОЙ» пришлю тебе позже, вместо нее отправляю последнюю зарисовку.

Пиши мне по адресу: Италия, Венеция, консульство США.

Возможно, Ш. — это наркотический психоз, вызванный наркотиком, который производит само тело. Я всегда говорил тебе: Триллинг — мудак.

БИЛЛУ ГИЛМОРУ

Венеция,

консульство США 26 июля 1956 г.

Дорогой Билл!

В Лондоне меня подлечили от наркоты, и теперь я живу в Венеции, у Алана Ансена. На этот раз рецидива не будет.

Планы на будущее крайне размыты. Финансовое положение заставляет задуматься о поиске работы (романы моего авторства публиковать вообще нельзя, слишком они непристойны). Я готов выполнять любую работу за пределами США — от президента банка до служителя общественного туалета. В общественный туалет, правда, в наши дни устроиться непросто, местечко больно уж теплое. Так-то у меня есть несколько задумок, чем заняться: завести гастрономическую лавку в Касабланке, галантерейный магазин в Абиссинии, помогать лондонским фармакологам изучить механизм действия наркотиков, участвовать в строительных проектах в Испании, учить английскому в пакистанской школе. Ну, можно еще попробовать найти спонсора, готового дать денег на экспедицию в джунгли Амазонки. Здесь я пробуду числа до пятнадцатого следующего месяца, потом смотаюсь в Вену и оттуда — через Италию — на юг, в Ливию, потом в Триполи, куда прибыть думаю в середине сентября. Перезимую в Ливии. Хотя если в Касабланке мне дадут зеленый свет, то я могу прямо сейчас сорваться в Танжер и встретить тебя там.

Первого октября Танжер теряет статус интернациональной зоны [357], так что поспеши увидеть его таким, какой он есть.

Если меня не будет, иди на Сокко-Чико и спроси Тони Рейт-хорста — с ним ты не будешь знать недостатка в прелестях юношей. Еще в Танжере у меня живет друг, Дэйв Вулман. Остановись в отеле «Мунирия» — хорошее местечко, там все можно. К тому же дешево. Если «Мунирия» больше не зажигает — за последние несколько месяцев многое изменилось, — обратись к Тони, Дэйву или еще кому, кто зависает в «Кафе Сентраль» на Сокко-Чико. Спрашивай у официантов, да и у любого, кто, по-твоему, знает английский. Сокко-Чико — место свободное, неформальное — не ошибешься. В Танжере все очень дешево, за постой в отеле взять должны меньше доллара. За шестьдесят центов тебя отлично накормят. После полуночи отправляйся в Мар-Чику.

Венеция, слов нет, великолепна, но дорога. К тому же работы здесь нет, и вообще город не по мне. С ним что-то не так, нету глубины, тонкости, ужаса… Вот Мехико, Танжер — там я как дома. А ты напиши, обязательно напиши, каковы твои планы, сколько планируешь пробыть в Европе и проч. Уверен, где-нибудь сконтачиться да получится.

Всегда твой, Билл

P.S. Ты не знаешь теперешний адрес Ильзы [358]? Я, когда в прошлый раз в Нью-Йорк приезжал, не нашел ее. Хотя если она сейчас в Европе, то, может, удастся с ней пересечься.

[…]

Алан шлет тебе привет.

АЛЛЕНУ ГИНЗБЕРГУ

Марокко, Танжер 16 сентября 1956 г.

Дорогой Аллен!

Получил твое письмо. Значит, ждать тебя в январе? Хорошо, на это время стану твоим гидом. Пробуду здесь, как в песне поется, при свете и в тени [359] (пока предки не дадут денежек). Нет больше в мире такого города, как Танжер. Я тут расслабляюсь настолько, что, кажется, еще чуть-чуть — и растаю. Могу часами глядеть на бухту, раскрыв рот, словно парнишка, ничего крупней ручья не видавший. Джанк я забыл, и больше не хочется! Даже если вспомню о наркоте, то ни малейшего искушения попробовать не испытываю.

По-моему, остальные торчки срываются, потому что традиционный способ не лечит их на метаболическом уровне. Зато апоморфиновый метод доктора Дента решает проблему целиком и сразу.

Вот это ты знать должен: в юроде есть святой, который в свободное от святошества время предсказывает будущее. Приходит к нему одна англичанка и просит совета, а он ей: «Женщина, ты хочешь изведать могучей силы из моего источника жизни… — Тут он извлекает из штанов свой источник жизни. — Вот, отобедай из него, сестра, и будет тебе счастье. Ибо даю тебе шанс необычайный». О как, бывает, и такое у нас проворачивают.

Секса во мне как никогда много. Вчера устроил двухчасовой марафон с Нимуном — моей нынешней пассией. Так что сегодня надо думать о высоких материях. И чем же я занимаюсь весь день? Одетый в хэбэшную чехословацкую пижаму винного цвета, предаюсь лени, изобретаю секс-игрушки, типа я Руб Гольдберг; придумал уже целый ряд замечательных кресел-качалок и диванов, которые раскачиваются взад-вперед и в стороны, не говоря уже о кресле-качалке матушки Ли на шарнирах, которые гарантированно выдерживают любые непредвиденности бурной субботней ночи; есть еще виброматрасы, забавные гамаки, тубзики для вагончиков на американских горках и самолетиков в луна-парках; конкретно сейчас разрабатываю прототип акваланга и бассейна, где температура воды подстраивается под температуру тела, и заодно в нем нагоняются искусственные волны.

Домовладелица мной недовольна: запрещает водить к себе столько арабов. Поэтому я и Дэйв [Вулман], этот танжерский Уолтер Уинчел, отыскали пансион, в котором дозволяется все [360]. Управляют местечком две сайгонские шлюхи-наркоманки в отставке. Устроимся на первом этаже: я, Дэйв и Эрик [Гиффорд] (мужик приличную школу закончил — Итон, в 1926-м), который с одним проститутом сошелся на такой теме: подделать украденный дорожный чек. Проститут сначала ко мне обратился, но я отшил его: «Против закона идти? За двадцать-то пять баксов?! Ты за кого меня держишь? За афериста мелкого? Иди вон к Эрику». Надеюсь, прокатит у них, наверняка не узнать. Жернова «Американ экспресс» мелют медленно, но верно и очень мелко. Подойдет однажды к Эрику человек в элегантном сером костюме (эти гады сегодня неплохо зарабатывают, вот и щеголяют в дорогой одежде), похлопает его по плечу и спросит: «Вы — Эрик Тревор-Орме-Смит-Крейтон, он же Эль Чинче (Клоп)?»

Как бы там ни было, мы трое занимаем первый этаж, комнаты выходят в сад, и у нас еще отдельный вход. «Чувствуйте себя как дома, ладно?» — говорит старая шлюха, тыча мне в ребра. Коридорный — паренек-испанец, пидорок приятной (в плане разврата) наружности. А так лицо у него на редкость гнусное и бестолковое. Я такими эпитетами людей редко награждаю, но в случае с этим мальчиком они идеально подходят. Если слышишь, как одна из шлюх орет на весь дом: «Хоселито! Хоселито!» — значит, Хоселито развращает очередного клиента. Эрик, если деньги нужны, сам его трахает. Неплохая, можно сказать, подобралась компания.

Утром случилось странное. Я дышал животом — выполнял упражнение, которому научился в Лондоне у некоего Хорнибрука (а тот — у островитян Фудзи) — как вдруг ни с того ни с сего кончил. Самопроизвольные оргазмы — явление редкое, даже у подростков. Со мной такое было лишь однажды — в Техасе, когда я испытывал на себе оргоновый аккумулятор. Еще момент: мой взор внезапно обратился к прекрасному полу. (Милый, меня аж трясет, я трепещу, но… женщины, оказывается, чертовски пикантны.) Знаешь, наверное, некоторые мужики в пятьдесят осознают свою гомосексуальность. Так может, у меня то же самое? Только наоборот. Непонятные чувства колышутся во мне, когда я вижу, как у какой-нибудь юной цыпочки мило выпирают грудки… Разве такое возможно?! Нет! Нет! И он отбросил в ужасе эту мысль подальше. На подгибающихся ногах вышел на улицу, а в ушах звенел девичий смех, смех, который, казалось, говорил: «Кого ты дурачишь, притворяясь гомосеком? Я же знаю тебя, детка». Что ж, на все воля Аллаха…

Пишу линейное продолжение «Интерзоны». Если будешь доступен по своему обычному адресу, то пришлю вторую главу, когда закончу. Уже скоро. Может, напечатаюсь в парижском издательстве «Обелиск пресс» [361]. Алан, правда, ничего не говорил о возможности опубликовать «Голый завтрак» в Париже. Ладно, a ver, a ver.

Если у тебя завалялся выпуск «Таймс» со статьей про «Вой», то пришли мне, пожалуйста, любопытно взглянуть. Что пишут? Тебя наконец включат в американскую классику [362]?

Большой привет Джеку, Нилу и Корсо. Джеку я напишу в Мексику.

Тут имеются жалкие подобия гондол, на которых я каждый день упражняюсь в гребле. Типа такая у меня физкультура: мышцы сокращаются и расслабляются, сокращаются и расслабляются… очень приятно! И вообще мне столько вещей доставляет удовольствие: простая ходьба, сидение в кафе… не надо принуждать себя писать или делать что-либо — разве что когда в голову вдарит сюжет очередной зарисовки, а случиться такое может в любую секунду. Могу уйму времени провести, просто сидя и позволяя ощущениям свободно течь сквозь меня. Чувство, будто превращаюсь в нечто иное, будто границы меня истираются. И еще — что забавно — когда я начитаюсь тетрадок мисс Грин и иду блядовать, мне чудится, как будто рядом есть кто-то иной. Вот, например: трахал я Ахмеда — он в Большом Танжере самый «искренний» (то есть, на жаргоне рекламщиков, «распутный») проститут, и секс с ним — самый обалденный и раскованный. О чем другие мечтают, то Ахмед делает… Так вот, когда я был с ним в прошлый раз, мне почудилось, будто в комнате есть кто-то Третий. И этот Третий не упрекает меня, не выражает никакого отношения вообще. Он просто есть.

Временами кажется, что я на пороге чего-то невероятного, словно умираю и вижу себя самого. Третий встречался уже несколько раз, без помощи леди Джейн.

Тут паренек один, англичанин, болтает о суициде, мол, жизнь не стоит того, чтобы жить. Бред и чушь. По-моему, мне следует радоваться. Я словно переживаю какое-то откровение, только не могу выразить этого на словах. Дай знать, когда соберешься сюда и проч.

Люблю, Билл

P.S. Пиши мне по адресу: Марокко, Танжер, консульство США.

Дипломатическую миссию перенесли в Рабат [363].

АЛЛЕНУ ГИНЗБЕРГУ

[Танжер]

13 октября 1956г.

Дорогой Аллен!

Не думаю, что мы обменялись ролями. Наши роли скорее расширились и изменились сами по себе. У меня сейчас период перемен, куда более значимый, нежели период созревания и раннего детства. Живу зарисовками, погружаюсь в них глубже и глубже… боюсь однажды не вернуться наружу.

Нет времени предаваться мистическим переживаниям, которые случаются каждый раз, как я выхожу на улицы Танжера. Есть в его улицах что-то особенное — оказавшись на них, я более никуда не хочу. Здесь меня, не преследует ужас застоя. И красота этого города — в переменах. Венеция прекрасна, но никогда не изменится. Она — сон, увековеченный в камне. Сон чужой, и финал его для меня кошмарен. Вот, например: небо, беззвучное небо, голубое, словно оргон, теплый ветер; каменная лестница идет вверх, в Старый город. И по ней спускается мальчик-араб в светло-пурпурной рубашке.

Мне предлагают трахнуться очень привлекательные мальчики, раз по десять на дню. Последний у меня — испанчик шестнадцати лет; от его улыбки поджимаются яйца. Он такой чистый, необрезанный, очень по-юношески невинный… Американским мальчикам недостает той самой невинности, ведь им не хватает опыта. Невинность немыслима без разврата… Приедешь — бери его; все его берут. Невинное дитя, но какая техника, мастерство… виртуоз! Оля-ля! Ну вот, аж сам завелся. Придется взять этого мальчика прямо сегодня и до завтра не ждать. Кстати, столь много предложений я получаю именно потому, что я из гомосеков Большого Танжера самый хороший: все знают, как щедр я был с Кики, к тому же у меня репутация настоящего джентльмена, во всех смыслах.

Работаю, когда получается высидеть спокойно за столом столько, сколько потребуется для письма, или когда свободен от секса. Вообще-то «Интерзона» уже оформилась, получила окончательную форму. Будь у меня магнитофон, через месяц все дописалось бы. Посылаю тебе подборку эпизодов, чтобы показать, где я сейчас. Концовка: в День независимости подрывают новую атомную бомбу, и мир взлетает на воздух…

Все больше схожусь с Полом Боулзом. Человек он по-настоящему очаровательный…

Мои новые апартаменты просто великолепны, есть выход в сад. Никаких служанок, никто мозг не ломает; есть отдельный выход на тихую улочку… Я самый счастливый человек на свете. Вот оно, счастье! Живу в полную силу и молю Бога, чтобы не пришлось покинуть Танжер. Юг Испании — райское место, там все республиканцы. Старики сидят себе на кухне и попивают винцо, пока ты в спальне пялишь их сыночка. Красота, никаких формальностей, сам понимаешь… Нет, если Танжер покинуть придется, я не зачахну, но это — город моей мечты. Лет десять назад мне приснился сон, будто я заплыл в бухту и понял: нашлось место, где я хотел бы осесть… А всего пару дней назад я катался на лодке по местной бухте, и меня осенило: именно ее я видел во сне [364]!

Чем просаживать бабки впустую, лучше сюда приезжай. И обязательно привози с собой Джека и Питера [Орловски], обещаю: ревновать не буду. Если по правде, то ревность — одна из эмоций, более мне не доступных… как и жалость к себе. Знаешь, что не так с этим чувством? Оно делит тебя пополам, и одна половинка жалеет вторую. Если с эго у тебя все пучком, ты попросту не можешь разделиться и, значит, не можешь жалеть сам себя. Я допетрил до этого пару дней назад, когда жутко отчаялся…

Просыпаюсь однажды утром и вижу: на жопе и вокруг нее кожа окрасились ярким пурпуром. Иной бы сказал: пришел час возмездия… Я зарылся в медицинские справочники в библиотеке миссии Красного Креста и выяснил в итоге, что подхватил страшный вирус, болячку амурного свойства. Лимфогранулему. Это когда жопа краснеет и закрывается задний проход, лишь изредка соизволяя открыться, дабы извергнуть порцию кала и гноя [365].

Пришел я домой и заправился антибиотиками. Эту болезнь вылечить крайне трудно, однако, бывает, ауреомицин справляется с нею. Я рыдал и катался по кровати, кусая костяшки пальцев.

Отчаяние склеивает расколотое эго, и жалость к себе становится невозможной. Кстати, слезы очищают организм от ядов, ты знал? Они как моча или пот. При желтухе, например, становятся ярко-желтыми. Короче, в печали ты копишь в своем теле яды, и потому старая истина, якобы из глубокой печали выйти можно, поплакав или же умерев, действительно верна, да еще и биологически обоснованна. В общем, никто, наверное, не воспринимал подобную ситуацию, как я — повторяя часы напролет: «Прочь! Прочь из меня!»

На следующий день отправляюсь к врачу. Он проверяет мой зад, кривит рот и говорит: «М-да-а, у вас тут… Грибок… — Тут он глянул на меня поверх очков и, сдержанно улыбнувшись, добавил: — И еще следы натертости».

Я принял микостин, и жопа у меня больше не красная.

Похоже, мне задешево достался целый набор откровений. В смысле, осознание жалости к себе — лишь один аспект, открывшийся мне в отчаянии. Другой — ненависть к кражам и криминалу вообще. Я имею в виду полнейшее беззаконие, а не просто нарушение правил; преступления против собственности и личности. Промывка мозгов, контроль мысли и проч. — злейшая форма преступлений против личности.

Нет большего зла, чем смешивать правила моральные и общественные. Беда западного мира в том, что закон — то есть сила — подменяет инстинктивное отношение к окружающим. При таком раскладе, с одной стороны, признанное законным становится верным, и тогда на мир обрушиваются несчастья вроде фашизма и коммунизма. С другой стороны — то, с чем можно мириться, тоже является верным. Это — хоть и меньшее (из-за самоограничений), но тоже зло обычного преступления. Только американцы могли додуматься до извращенной концепции, мол, добро скучно, а зло очаровательно. Эл Кэпп [366] говорит: «Добро лучше, потому как прекраснее». Я бы сказал так: добро лучше, потому как интересней. Зло скучно, и очарования в нем как в раковой опухоли. Скучны и злые люди, как скучен был, я думаю, Гиммлер. Однако подобных вещей в Штатах не осознаешь. И я еще восхищался гангстерами. Боже правый! Помню, как увидел в газете фото гангстеров, плеснувших в лицо Райзелю [367] кислотой, и инстинктивно подумал: «Вот сволочи!»

Ты знаешь: я вокруг да около ходить не привык, и потому довольно сюсюканий, раздевайся!.. Эл, я не топтаться святой, то есть меня оттоптал Дух Святой, обрюхатив Непорочной пустотой… Аз есмь Третий приход, и не знаю, приду ли еще… Так что жди Откровения [368].

Христос? Этот дешевый фигляришка, неудачник? Неужто вы думаете, будто я унижусь до сотворения чуда? Вот что Христос должен был сказать, пока висел на кресте, а люди говорили ему: «Сотвори чудо и спасешь свою задницу». Нет бы ответить им: «Еще чего, чудо! Шоу должно продолжаться!» Он вообще с народом говорить не умел…

Помню, выступали мы в Содоме с актерами-трансами — так бы ни ногой туда, но голод не тетка. Выступаю, и тут нарисовался один лошарик из Заштат-Ваала какого-то и бросает мне в лицо: пидор, мол, гнойный… Я отвечаю: «Три тыщи лет я проработал в шоу-бизе, и репутация моя чиста… И ваше, вафлер необрезанный — мне не указ». Говорю же: чудеса творить — только народ смешить. Дешево это, безвкусно. Тому ушлепку лучше бы в цирк сбегать, где зазывают: «Итак, подходите, лохи и лохушки, и маленьких лоханят с собой приводите! Представление наше полезно для млада и стара, для людей и зверей. Перед вами — единственный и неповторимый Сын Человеческий! Настоящий! Наложением одной руки он пацанчика избавит от шанкра, другой сотворит ганджу, одновременно с этим ходя по воде, аки посуху, и сцеживая вино из ануса… Не толпитесь, чуть пореже вставайте, иначе вас облучит чистой мощью его харизмы…»

Будда? А, знаем. Метаболический нарик. Он внутри себя создает собственный джанк. В Индии понятия не имеют о времени, и Он всегда на месяц опаздывает. «Погодите, это второй или третий сезон дождей? Я вроде стрелку в Кетчупуре забил, нет?..»

И вот сидят в позе лотоса джанки, дожидаются, когда-а-а Он придет…

А Будда и говорит:

— На веру принимать чьи-то слова? Помилуйте! Мой организм сам творит джанк.

— Чувак, нельзя делать этого! Налоговики тебя с говном съедят!

— Ни хрена! У меня есть клевая фишка: я святой отныне и присно, и во веки веков.

— А-фи-геть! Босс, ну ты завернул!

— Те, кто принял Новую веру, да поедут крышей… В них выдержки нет. К тому же их вот-вот линчуют, ибо кому по кайфу, когда кто-то есть круче него? Ты, пацан, офигел другим кайф ломать? Щас по чесноку все разрулим, народ, и с умом… Вопрос ребром стоит. Мы тебе в душу говна дешевого пихать не станем, не то что некоторые, будь они неладны и забыты историей. Отморозки, без понятий живут.

Мохаммед? Да вы издеваетесь! Его в торговой палате Мекки придумали, а спившийся египетский рекламщик дописал то, что там не успели…

— Налей-ка еще одну, Гас. Ща пойду домой, нужную Суру наваяю. Сам увидишь, как утренний выпуск по базарным лоткам разойдется, пипец Объединенным…

— Задай им жару, чувак, я с тобой.

— Гас, зуб даю, как на суд Божий призовут, мы вместе встанем, даже если мне придется для этого обосрать вселенную… Я тебя не забуду, Гаси. Не забуду, что ты для меня сделал…

— Э, погоди-ка… стоять! С тебя десять монет… наликом.

Конфуций… Что за хрен такой? Лао-Цзы… Уже вычеркнут…

Так-с, место мы себе расчистили. Займемся Живым словом…

Наша сраная вселенная искривлена, и каждый обязан это признать. Кто не согласен, тот богохульник. Это Факт безупречный, и Эйнштейн первый пророк его — кстати, один из моих шестерок… Все и вся в этой вселенной повязаны. Взорвется один — наебнутся другие. Термодинамика рулит… Подосри соседу — вдруг ему понравится. И еще, ребята: просьба заструнить свои самые основные инстинкты, то бишь потребность контролировать, принуждать к чему-либо, насиловать, вторгаться в жизнь, уничтожать какими-либо средствами чью-либо физическую или психическую личность… Любой, кому есть охота забраться внутрь соседа и захватить его, ничем не лучше нарка, торчащего от контроля. Лучше избавьтесь от подобной привычки, нежели шмыгать повсюду, оголив жопу и поганя вселенную. Да будет известно всем: такие сучары, оставаться которым безвестными, познают истинно жестокую кару. Помните: если жажда контроля иссушает вам кости, подобно самуму, значит, вы вступили в контакт с Чистым Злом… И зло это лишено шарма, оно — будто рак, гниющая Дрянь, оно говорит: «Мне нечего дать тебе, кроме боли своей». И если чуешь ломку сию, брат — да и всех, кто в деле, ломать должно — и вопрошаешь ты: «Как быть мне без дозы?», я отвечаю: растворите дверь, и тогда ворвется в нее золотой вмазкой вселенная… и посмотрите Чуваку прямо в диски — ибо те, кто силой ширяется, и без глаз обойтись могут — и скажите: «Хромоножка, забирай говно свое и иди. Пусть на кумарах привидится тебе серая вселенная. Я — за ФАКТЫ».

Долой слащавых святых. Им словно очко паяют, и они притворяются, будто им чхать на это, а у самих в глазах — боль и беспомощность. Тот, кто себя отрицает, сто пудов потом и других отрицать станет. Долой святых лохов… Давай, тащи сюда машинку! Письмо похоже на кодексы майя. Один хер, никто из вас писать не умеет. Оно называется «Пьяный диктор новостей» [369]. Помните?.. Ну наконец, понятное предложение…

Да, Питер, я живу на холме с видом на прекраснейший город на свете, по крайней мере для меня он всегда будет юн и красив… У тебя тараканы. Этим утром я проснусь на кровати, обосранной крысами… Крысы вообще меня любят… когда я жил в другом доме, то мочил этих гадов тростью прямо во дворе… Они, ублюдки, детей едят, ты знал это? Вот и кошу их… Никакой пощады шпане неверующей. О тараканах я Суру не написал, потому что их тута нет. Вам, парни, придется просчитывать действия без… ну, понимаете, да? Без Последнего Слова по тараканам…

Поговорим теперь о дурдоме, о том, каково быть шизиком. Это, можно сказать, мое хобби, и у меня насей счет есть теория — как и насчет всего остального. Ты, Питер, ни за что не в ответе… Сдается мне, ты на высокий пост залупился… Знаешь, на что порой идут люди, чего только не придумывают. Вот например: «Я паренек без вредных привычек. Не синячу и не колюсь»… Если у тебя на уме то же, что и у меня на уме, то ты, брат, дитя невинное. И значит, адресом не ошибся.

Теперь гля сюда и не ссы, что я такой впечатлительный. Фокусов здесь никаких. В Танжере не исчезают. О, погодь, кажись, подошла Сура насчет тараканов… Короче, надо кончать с этим. Типа ходить мне с красной жопой и не убивать пока грибочки. Они совершили вопиющее преступление — нарушили границы моей персоналии, даже не спросив разрешения… Паразиты — все до единого злобные примитивы. И самый злобный — это вирус… такие ленивые, что еле живые. Фитиль им в сраку, бродягам… Итак, говорю: пусть тараканы живут, мне насрать на них, только в мой дом путь им заказан. Я тараканов не вызывал; они нарушают границы моей собственности, и, видит Бог, я такого не потерплю. Пророк напорол чуши…

Пошел я в ресторан, где официанты и повар — арабские дятлы, которые любят помацать клиентов. Вывеска над барной стойкой гласит: «Пропялил гостя — вымой руки!»

Отправляю тебе отрывки из «Интерзоны». Это только наброски, сырой материал. Всего у меня такого написано страниц пятьдесят… Принял у себя мальчика ночью и еще одного — днем… Теперь держу пост: два дня без секса.

Благослови вас Господь, дети мои, старик Ли, ваш друг-пророк Билл шлет вам привет

НА ХРЕН МЕКСИКУ [370]! ПОКА БАБКИ ЕСТЬ — ЖМИ СЮДА. В ТАНЖЕРЕ ОТТЯНЕШЬСЯ. НЕ ТРАТЬ ВРЕМЯ ПОПУСТУ!!!

АЛЛЕНУ ГИНЗБЕРГУ

Танжер

29 октября 1956 г.

Дорогой Аллен!

Для «Кембридж ревю» отбери то, что тебе нравится. И еще: когда пойдешь к ним, покажи рукопись. «Интерзона» поперла, к Рождеству закончу! В день работаю минимум часа по четыре; финал, наверное, будет такой: техник-жопочист взрывает мир, дернув за рычаг, и говорит: «От души пердануло! На Юпитере слышно будет».

Слушай, по ходу дела, тут назревает натуральный джихад (это когда мусульмане сообща режут под корень врагов веры). Вчера сижу себе на Сокко, и вдруг по площади как ломанется толпа. Владельцы лавок принялись опускать стальные ставни на витринах (о, надо запатентовать автоматические ставни: жмакаешь на кнопку, и они падают, как нож гильотины). Те, кто сидел на улице у кафе, побросали напитки и кинулись внутрь, пока официанты не захлопнули двери.

Прямо сейчас где-то тридцать детишек маршируют по Сокко, неся флаг Марокко… На днях случилась всеобщая забастовка: все позакрывалось — рестораны, аптеки, машинам ход перекрыли [371]. Часа в четыре пополудни я со своим испанчиком пошел раздобыть бутылочку коньяка, а нам везде дают от ворот поворот: «Не работаем! Уходите! Забастовка, разве не знаете?!» И прямо перед носом хлопают дверью. Примерно в это же время начинается такое!..

Ни разу не видел, как тысячи арабов, вопя, идут маршем по бульвару. Обхожу эту улицу со стороны полицейского участка, который осадила сотня молодых арабов; легавые заперлись изнутри и забаррикадировались. Случилось вот что: один полицейский залез на дерево и обратился к местным, мол, как смеете вы противиться Франции?! К счастью, коллеги спасли его и укрыли в участке. По бульвару прошло, думаю, тысяч двадцать арабов, большей частью подростков, скандировавших: «Fuera Francais!» («Долой французов!»). Они скакали и ржали… А так, в принципе, ничего не произошло. Джек пусть не волнуется.

Дом мой — это комната с кроватью, обычно забитой испанскими пареньками. Порядки касательно секса здесь ни на что не похожи: гулять с испанским мальчиком равносильно гулянию с девушкой с США. То есть общество принимает тебя, не жужжит. Случись тебе пройтись по улице с мальчиком-арабом — тогда пипец. Косые взгляды, потоки грязи и плевки обеспечены. Самого пацана еще и накажут. Понимаешь, местным плевать наличные дела неверных.

Я тут словно вне социума живу; еще нигде так расслабиться не получалось. Атмосфера, в которой когда угодно может разразиться бунт, тонизирует, словно запах озона после грозы, как в том стихе: «Вот песнь, без сомнений, для мужчин, что сотрясает ветви древа из железа» [372] (в «Анабасисе» так вроде). По былым временам в Марокко я тоски не испытываю. Настоящее — вот мое время.

Мое неодобрение общественных норм достигает стадии психоза. Выпиваю как-то на яхте с матерыми ханжами из Англии, и кто-то говорит о ком-то, привязанном к маркеру. Тут я вставляю: «У меня был свой Маркер. Я тоже к нему привязался, очень сильно. И время от времени даже трахал его», — и сгибаюсь пополам от хохота, довольный собственным остроумием. Никому из гостей шутка смешной не показалась. Теперь стоит им завидеть меня, как у них на лбу проявляется надпись «Спасайся кто может»; все быстренько ретируются, думая про себя: «От этого гомосека одни неприятности».

В другой раз мы курнули ганджи с Полом Боулзом, пока он развлекал одну занудную богачку, ханжу из Америки. Я, распаленный выпивкой и травкой, принялся повествовать о яхе. Тогда богачка спросила: «Ну, и как скоро вы сгниете от своей отравы?» Я же ответил: «Сударыня, вам бы молиться на такой срок жизни». Мадама встала и ушла. Я подумал: ну все, конец дружбе с Боулзом. Ни фига! Его этот эпизод, похоже, позабавил; мы с ним потом еще встречались пару раз, и он открылся мне так скоро, как еще никто не открывался. Наши умы работают одинаково, телепатические волны между нами текут подобно потоку. В Боулзе есть нечто поразительно знакомое, и у меня зреет предчувствие, похожее на откровение. Я одолжил у него одну книгу [373], прочел — хороша. Жалко только, Боулз скоро уезжает на Цейлон. Вернется в феврале, и мы с ним еще, думаю, увидимся.

Да, машинка у меня есть — личная и притом неплохая.

Эти пижоны из Блэк-Маунтин [374] уж больно грозно выступают. Юнцы! Тебя из строя им не вывести. Отвлекают внимание — одна из старейших тактик в нашем деле. Замахиваются одной рукой, когда пробить хотя другой Контрудар? Хоть с дюжину! Говоришь им: «Ну разумеется, сегодня научные статьи — вот истинная литература», и тут же зачитываешь что-нибудь об антигемоглобиновом лечении в контексте борьбы с множественной дегенеративной гранулемой. Еще правила: никогда не отвечай противнику напрямую, не переспрашивай, о чем он сам болтает, — просто кивай, как будто его речи примитивны и жутко утомительны; заговаривай с кем-нибудь на стороне — сбоку от оппонента или позади него, надолго замолкай, как будто внимательнейшим образом слушаешь того человека, по временам кивая в знак понимания и вставляя что-нибудь навроде: «Ну, так далеко я не зашел бы. Пока по крайней мере» или: «Подобное повторно сказать можно. Вопрос: зачем?»

Короче, притворяешься, будто обсуждаешь оппонента с этим призраком, которого противник типа сам же и привел… Откуда такое — объяснить не смогу. Просто меня приводит в возбуждение сам вид параноиков, от ненависти ко мне выскакивающих из штанов. Не дождусь, когда придурки реально закипят и лопнут — хочется полакомиться их сочным, мягким нутром. Всякий раз, как араб злобно смотрит на меня, я полнюсь надеждой: вдруг он возьмет да и взорвется, и вся его сущность по косточке разлетится по всему марокканскому небу… Параноик, видишь ли, обязан иметь вторую половину, то есть переживать дополнительный страх или ненависть. Если б мне, без ответного страха или ненависти, удалось довести одного такого до кипения, он бы раскололся, и бог знает что выползло бы наружу. Фантазии, чувак, фантазии… Похоже на ломку. «Наш корабль волнует воды, до которых не плывали моряки в былые годы» [375]. Джек арабов пусть не боится. Мое положение позволяет официально отменить все поводы для страха.

Марокканский хаос прекрасен: в Касабланке процветают арабские хипстеры, организуется гигантское подполье. Повсюду разъезжают на джипах копы и расстреливают друг друга из автоматов…

Значит, на Рексрота напала шпана, когда он пошел купить содовой? Как будто он пьет содовую… Брешет, гад [376].

Это письмо для тебя, Джека и Питера. Теперь слушай: через несколько недель у меня будет готов пролог для «Интерзоны», на пятьдесят страниц. Прислать копию? Если да — то на какой адрес? То, что я создаю сейчас, заменит собой все, написанное прежде — старые записи на тему «Интерзоны» больше не нужны. Жду твоего мнения. Теперь-то я пишу саму «Интерзону», а не о ней…

Посылаю тебе фотографию моего испанчика — парень бросил работу, ушел из дома и переселился ко мне. Нет, дорогой, ситуация — вовсе не благодать. Все гиды и гомосеки на Сокко передают: «Скажите Вилли Джанку: он нарывается на большие неприятности, потому что приютил у себя проблемного паренька». У моего испанчика много приводов за игру в мяч на улице, за разбитые из рогатки окна и за драку с подружкой: ударил ее на людях, выбив два зуба, которые, стопудово, шатались (эта девка все равно делает бабки на своей пиорее, эту болячку здесь еще до сорока подхватывают четверо из пяти). Во мне рекламщик чует засаду… Я художник, человек творчества, мне нужно свободное время для работы, но ко мне лезут мальчики, отбою от них нет.

Есть офигительная идея: номер под названием «Джихад подкрался незаметно»… Вначале раздаются вопли. Никогда таких не слышал? Они ужасны. Нечеловеческие… Потом захлопываются ставни на витринах лавок. Вступает вокал. Появляются персонажи, которым кирдык во время джихада настанет раньше других.

Первым выходит, скажем, педик:

«Истикляль» [377] кричит: подохни!

Каждый гид велит: присохни!

Надвигается джихад,

Всякий будет очень рад

Кончить старого педрилу,

Перерезать ему жилы…

Дальше вступает англичанин-контрабандист:

Не греховно заколачивать бабки,

И вне правил работать — пресладко.

Мой товар не присвоишь, джихад,

И живот свой не дам: я драться пиздат,

Хоть в напарники и достался пернатый…

Вступает полковник в отставке:

Хе-хе, знакомая дура,

Видали такое — в Белфасте и в Сингапуре.

Обуздать сумеем и местных —

Надаем люлей полновесных.

Быстро сюда мой полк Королевский за номером

Шестьдесят девять!

И наконец — торговец греко-сирийского происхождения, толкающий на базаре бэушные гондоны и заодно делающий татуировки в антисанитарных условиях:

А меня мужики знают прекрасно:

Без резинок моих блядовать им опасно.

Презера мои спасают от хвори

Французской и отцовской доли.

Кому, нах, детей нужен взвод?

И без них забот полный рот…

Будут и другие типажи, придумаю. Все голосят, пока наконец арии не смешиваются с воплями:

— Ты разве не видишь: сударыне твой нож не по душе! А ну-ка жди, я сбегаю за управляющим.

— Рой! Этот старый черножопер смотрит на меня уж больно пошло!

— Как смеете поливать меня бензином? Я полицию вызову! (Или так: «Как вы посмели вогнать мне в жопу нож?! Я… да я… Да! Я! Сейчас полицию вызову!»)

— Похоже, эти подлецы — мне не товарищи. Музыкальное сопровождение состряпаем из арабских мелодий, джаза, ноток «Марсельезы», старинных берберских мотивов и проч… Нет, серьезно, восстание арабов — верная тема, сыграет. Я видел, как арабы бунтуют: скачут, вопят и ржут. В крутой заварухе смеются. А мы? Смеемся, только когда страх достигает пика и напряжение резко падает. Стычка, бой — классическая ситуация, когда подсознание под воздействием страха теряет контроль, однако здесь контроль ему не дает утратить одна деталь: смех.

Держу в руках книгу «Против закона» Уайлдблада [378]. Автора заодно с лордом Монтегю осудили за гомосексуализм. Эх, англичане… У обвинителей на такой случай есть традиционная речь: «Эти граждане были замечены в компании граждан из низшего сословия. Подозреваю, что они — геи». Если англичанин из высшего общества гуляет ночью с фонарем — ага, ищет гражданина из низшего сословия для… ну, вы знаете, для утехи.

Я купил себе мачете. Начнется джихад, я завернусь в грязную простыню, выбегу на улицу и отджихадирую личных врагов, крича: «Моя — Луиджи! Моя всех кончать!» А что, небольшой такой самопальный джихадик, ограниченный убийством неверных: «Узнают пусть царьки: чем меж сторон метаться, врагов убью, друзей — не поведу и бровью». Есть тут, понимаешь, один гид-гомосек по имени Чарли, так его хлебом не корми, дай смешать с грязью бедного Дэйва Вулмана прямо на улице, на виду у прохожих, типа: «Вот погоди! Разберемся мы с вами, жоси американские». Начинается, значит, джихад, и я с воплем «Мочи педикаторов!» налетаю на Чарли и сношу ему голову. И еще, зуб на вырыв, устрою себе другой миниатюрный джихад — замочу соседского пса. Зверюга лает ночь напролет.

Этим самоубийцам из «Блэк маунтин» лучше обратить внимание на ислам. Классный способ свести счеты с жизнью — позволить толпе арабов разорвать себя на куски. Сработает на ура! Парочка вариантов: во время намаза ворваться в мечеть с лоханью помоев, которые надлежит тут же вылить на пол и особым способом кликнуть свиней… Можно отправиться в Мекку и обоссать Черный Камень. Или так: переодеться в костюм порося, скинуть с минарета муэдзина — чувака, зазывающего мусульман на молитву, — и прохрюкать вместо него с верхотуры… Возможностей до фига и больше.

Сим утверждаю общую резню — все на всех. Да будет так… Будем раз в году устраивать праздник, День джихада. Полиция по всему миру получает отгул; границы стираются… Огнестрел запрещаю; из оружия дозволены только ножи, дубинки, кастеты ну и… короче, все, что без пороха.

Если джихад таки начнется, я с криком «Смерть американским додикам!» отрежу голову Дэйву Вулману. Дешевая бабуинья уловка: если на бабуина нападает сородич покрупнее, он кидается на особь поменьше. Ну, не стану же я отрицать наше обезьянье происхождение. Кто я такой!

Сейчас работаю над волшебным изобретением: мальчик, который, получив в попу заряд спермы, растворяется в воздухе со звуком далекого паровозного гудка и оставляет по себе запах сжигаемой опавшей листвы…

Придумал нового героя для «Интерзоны»: местный зануда, у которого есть привычка говорить: «Ну конечно, единственно настоящая литература сегодня — это научно-технические статьи», и зачитывать гостям бесконечные тексты на тему. Само собой, он их придумывает, и не значат они абсолютно ни хрена. Наконец герой, лишившись аудитории, отправляется на поиски новых жертв: рыщет по океанским лайнерам, вестибюлям отелей, повсюду нося при себе портфель, набитый газетами, журналами и отчетами с несуществующих конференций.

Сегодня у меня с моим мальчиком состоялся разговор. Типа я отец и вызываю сыночка, говорю ему: «Садись. Пора серьезно поговорить. В последнее время ты тратишь чересчур много денег. Нет, я вовсе не хочу тебя ограничивать, просто тебе надо понять, что такое ответственность… В конце концов деньги-то я не печатаю». Повесив голову, мальчик отвечает: «Tu estas tan enfadado conmigo?», типа: «Ты обиделся на меня?»

Группа старых гомосеков делится забавными репликами своих мальчиков. Один говорит: «Мой сказал, будто мог бы стать американцем, потому что блондин». Другой: «Я своему давеча хотел вставить, а он мне: «Марокко — для марокканцев!».

Люблю, Билл

АЛЛЕНУ ГИНЗБЕРГУ

Танжер

20 декабря 1956 г.

Дорогой Аллен!

Ты, видно, не получил письма, которое я отправил в «Д.Ф.». В нем была фотография Пако — испанского паренька, активно пьющего из меня кровь. Боится не дососать моих сил прежде, чем я его вышвырну. Вот за что мне нравятся арабы, так это за то, что они сделают дело — и, сложив портки, бесшумно растают, как тень. Испанцы же… О, испанец войдет к тебе, бросит одежу куда-нибудь в угол и захочет потом остаться на ночь. А потом еще ненадолго, еще и еще [379].

Что за дела с Джеком? Он боится?!! Если собрался приехать — езжай, и на все воля Аллаха. Расскажи ему, что ли, как однажды ночью за мной до самого дома шли по пятам трое арабов. И как один из них достал заточку почти в фут длиной. Думали, я, завидев ее, обструхаю себе штаны. Как же… Достаю собственный клинок шести дюймов — он, раскрываясь, угрожающе щелкает несколько раз. У-у, моя Герти… Принимаю низкую стойку, как заправский спецназер, выставив левую руку вперед для защиты, — и все трое горе-убивцев бросаются наутек. Футов через пятьдесят они оборачиваются и видят: я не зову копов. Поблизости никого из легавых и не было, однако позвать (хотя бы для вида) на помощь стоило. Арабы — ну ржать; развернулись и подходят ко мне клянчить денежку. Я поделился монетой, с расстояния вытянутой руки. Проявил щедрость, какую может проявить человек с ножом…

Теперь-то меня из Танжера не выгонят, и, думаю, местечко придется тебе по душе: сможем спокойно и плодотворно поработать над моей рукописью. Здесь все дешево, полно интересных людей и мальчиков — хоть обтрахайся вусмерть… Перезимуем и ранней весной рванем в Париж — сейчас там холодно, мерзко, да к тому же дорого. С топливом проблемы, сам понимаешь.

Я говорил с этим хипстером-негрилой по имени Карл Латимор (прозвище — Рокки). Он всех в Виллидже знает, когда-то ширялся, завязал, и бабла у него завались. Вернулся он из Парижа и плюется: «Не город — бздея». В общем, давай сначала разгребем рукопись и уж потом съездим туда… Марокко — страна чудесная, и я уверен: тебе здесь понравится. Арабов с американскими бандюганами даже сравнивать стыдно. Самое страшное в арабах — выпаренная чуждость; они — восточные люди, совершенно особые. Ужасные восточные неамериканские люди. В Триполи я встречался с американцами: прожив в городе два года, те боялись нос сунуть в туземный квартал. Я же туда каждую ночь заходил…

Султан без устали убеждает подданных уважать жизни и собственность иностранцев… Виновные в мекнесском беспределе [380] отданы под трибунал; некоторых уже приговорили к вышке. Я вообще не за смертную казнь, но, когда прохожих обливают бензином и поджигают, такое надо пресекать жестко. Мекнес, впрочем, сам по себе местечко проблемное и с Танжером ни в какое сравнение не идет, однако, загорись я желанием, поехал бы туда без раздумий. Поехал бы в любой город Марокко.

Новости о Гарвере просто ужасные [381]. На его месте я свинтил бы в Англию, где героин выдают по рецепту. Надо только проверку пройти, мол, без герыча ты — как диабетик без инсулина… Я и джанк? Снова? Да ну его в гузно!

Что с тобой? Ты спятил — снять штаны в общественном месте [382]?

Ради любви Христа, этой дешевки, не привози с собой Грегори. Ничто не угнетает меня так, как жалобы людей на антисанитарные условия. Чистоплюи пусть убираются в Швецию.

В январском выпуске «Бритиш джорнал ов аддикшн» выйдет моя статья [383], спасибо доктору Денту. За последние три года таких великих людей я еще не встречал. Разве что Пола Боулза. С Боулзом я вообще сошелся поразительно быстро. Он сейчас на Цейлоне, но в июне вернется… Передай привет Джеку, Люсьену, Питеру и всем в Виллидже.

Нашими краями проезжал Поттер Так, крутой тореро. Едет в Нью-Йорк. Можешь познакомиться с ним, он устроился официантом в испанский ресторан «У Пабло» в восточной части Пятидесятых или Шестидесятых улиц. Зависать будет точно в «Сан-Ремо» или б закусочной «У Джо». Сам он не джанки, но косяк забить любит, к тому же корешится со Стэнли Гулдом. С корридой он завязал, после того как бык пробил ему легкое…

Посылаю тебе сто страниц «Интерзоны». Я едва успеваю записывать — текст идет быстро и сотрясает меня до костей, подобно черному урагану [384].

Если устанешь от Танжера, то, разумеется, можем все вместе отправиться в тур по Испании. Хотя сомневаюсь, что ты так скоро захочешь покинуть это местечко. А можем и в Южное Марокко смотаться, там зимой здорово. Или в Португалию — там я не был ни разу… Но на всякий пожарный повторю: арабов бояться повода нет. Бояться надо мексиканцев.

Рукопись целиком вовремя отредактировать не смогу, а кусками посылать смысла не вижу — прочесть ее надо залпом. К твоему приезду я, может быть, половину доделаю, хотя хрен его знает, на сколько страниц в итоге выйдет роман. Скажу лишь в самом конце — когда все допишется. Книгу словно бы диктуют, она сама из меня на страницы выходит.

В Мекнесе вынесли еще несколько смертных приговоров. «Истикляль» говорит: «Надо поддерживать порядок. Для Марокко сотрудничество с европейскими колонистами — вопрос жизни и смерти, поэтому всем иностранцам на нашей земле мы гарантируем покровительство. Те же, кто из страха за жизнь покидают Марокко, прискорбно ошибаются». И это заявляет партия националистов!

Счастливого Рождества, люблю,

Билл

Держи меня в курсе, когда соберешься в гости. Для Танжера визы не надо, а если ехать в Южное Марокко — да, пригодится.

1957

АЛЛЕНУ ГИНЗБЕРГУ

Ни один мусульманин или еще кто, хоть одним глазом узревший истину Божью, никогда не посмеет больше жалеть себя. Есть лишь одна беда — не познать Бога.

[Танжер]

23 января 1957г.

Дорогой Аллен!

Рад, что ты наконец написал. Не устаю повторять тебе и повторю еще раз, медленно и разборчиво: ТАНЖЕР НЕ ОПАСНЕЕ ЛЮБОГО ДРУГОГО ГОРОДА. Уж я-то знаю, жил я много где. Лично мне внушают ужас мысли о пьяных отморозках на улицах, в парках и подземках Америки. В Танжере безопаснее, чем в Мехико. АРАБЫ НЕ ЗЛЫЕ… На моей памяти они лишь три раза напали на людей — поздно ночью, на пьяных. Да и то: забрали деньги и не покалечили. Арабы не нападают и не дерутся ради забавы, как американцы. Арабский мятеж — это праведный гнев, скопившийся в сердце народа, задроченного французскими колонистами. После зверств французских копов в южной зоне, бывало, оставались груды выбитых зубов и лужи пролитой крови. В Танжере с 1952-го, с тех пор, как здесь замочили одного европейца, мятежей вообще не было [385]. Сегодня бунт в Марокко — и уж тем более тут — случится навряд ли. Султан казнил мекнесских бунтовщиков с показательной жестокостью. Мол, подобное поведение официально не приветствуется и не покрывается… Так и передай Джеку: пусть не бздит и не порет херню.

«Интерзону» мне будто кто-то диктует, не успеваю записывать. Пришлю тебе то, что наработал, читать можно в любом порядке — разницы нет…

Я завершил свое религиозное обращение: я больше не мусульманин, не христианин. Однако именно исламу очень многим обязан, ибо НИГДЕ, КРОМЕ КАК ЗДЕСЬ, не приблизился бы к Богу. Сколько же впитанного от ислама мною пропущено через фильтр, так что даже сейчас ни слова на их отвратительном языке не слетит с моих губ. Займусь им позже, когда найдется свободное время. Поесть и потрахаться минутки нет…

Никогда прежде мне не удавалось познать даже частично душевное спокойствие — до тех пор, пока до меня не дошло истинное значение слов «на все воля Аллаха». Мол, расслабься, получится, не получится — не в твоей власти. И вот теперь, чего бы я ни пожелал, все сбывается. Хочу мальчика и вуаля, он стучится ко мне дверь. Подробно рассказывать не стану, все — в рукописи.

Как Люсьен? Его бы с исламом познакомить. Всех нас — особенно Джека — надо к нему приобщить. Перед расстрелом один из мекнесских бунтовщиков сказал: «скикут» [386], «так написано»… И помни: «Всевышний ближе к человеку, чем его сонная артерия» (из Корана)…

А сейчас надо заняться рукописью, придать тексту форму. Если сможешь, если успеешь — привези с собой копию проработанного тобою материала и еще одну оставь в Нью-Йорке. Я не переживу, если вдруг потеряю привезенные тобой наработки, потому как восстановить ничего не сумею. Очень часто после ночи труда не получается вспомнить написанное. Перечитывая рукопись утром, сам себе удивляюсь; роман пишется как будто во сне… Ничего пошлее в жизни я не читал. С этим письмом пришлю тебе часть рукописи, остальное — со следующим. К твоему приезду накатаю еще сотню страниц, которая заменит уже наработанный материал. Привет чувакам, всех люблю, но тебя — особенно.

Люблю, Билл

P.S. Последняя новость — виза в Танжер тебе нужна. Если, конечно, местное правительство снова не изменит порядок. В Нью-Йорке есть марокканское представительство, обратись к ним. Сомневаюсь, что виза пригодится, но ты на всякий случай ее получи. Мало ли какое западло на корабле может случиться. (В Гибралтаре сядешь на паром до Танжера, и я тебя встречу.)

Мой адрес (если на пристани вдруг разминемся): Калле Магелланес (на углу Кука и Магеллана), вилла Мунирия, 1.

АЛЛЕНУ ГИНЗБЕРГУ

[Танжер]

28 января 1957г.

Дорогой Аллен!

Рукопись, которую я тебе присылал — в четырех отдельных конвертах, — это так, разминка. Экзамен на проход в юношескую лигу. Сейчас сила наполняет меня, и я готов написать нечто по-настоящему грязное. Собираю оргоновый аккумулятор — буду отдыхать в нем, подзаряжаться. В обязательном порядке каждый день занимаюсь греблей на море. Чувак моего калибра обязан следить за собой.

С визовым порядком тут чехарда — то визу надо, то не надо. Так что дуй в марокканское представительство, если такое в Нью-Йорке имеется. Если нет — ну, покумекай, где визу достать. Поспрашивай в Виллидже о Рокки Латиморе. Здоровенный негрилаздесь, в Танжере, вообще-то хороший человек, вот только Интерпол его ловит за международную торговлю белым говном. У нас тут главный по безопасности строго секретно передает сплетни одному местному, Уолтеру Уинчелу, которому в «Минарете» под слухи отвели целую колонку и который живет по соседству от меня [387]. Такое только в Танжере возможно. И вот еще: справься о делах у вонючих шестерок путляхи Уина.

Уолтер Уинчел, он же Дэйв Вулман, вел колонку сплетней в «Мароккан курьер».

Передай Джеку, что Пол Боулз, который до жути боится насилия, прожил в Танжере двадцать лет и переселяться никуда не думает. Один год он провел в Мехико и больше туда возвращаться не хочет. Мне самому Танжер очень нравится, больше мне нигде не бывает так хорошо, как здесь. Тут такая красота, и вообще — в Танжере, словно бы сквозь разлом какой-то, в мир проникает иное измерение; время и пространство как будто заглючили.

Живет здесь один паренек-натурал из Америки, так вот он признается: «Говорят, в Танжере опасно, но я нигде себя так спокойно не чувствую. Мне нигде так не нравится, как в Танжере». По сути, мы образовали колонию: американцы в бегах, скрывающиеся от черных штормов, вихрей, терзающих землю свободы, высасывающих из нее всякий смысл и красоту — из жизни людей (а смысл и красота в жизни человека суть синонимы, ибо никто не знает, что есть красота, пока не познает истину Божью)…

У нас тут одна баба — бывшая полицистка, бывшая учителка — втюхалась по уши в страшного арабского сутенера. Его, кто знает, те плюются: «Хуже старого Али в северной зоне нет никого. Гнусный тип». Есть еще беженец из Южной Африки — из Йобурга, самой, наверное, задрипанной точки вселенной. Есть хипстер из Фриско, есть Рокки… короче, все. Город на подъеме… В марте приезжает Алан Ансен, в мае, думаю, будет и Боулз. Да, я знаю Джейн Боулз, но в список своих поклонников занести ее не могу. Мы не враги, нет, просто не сходимся.

Итак, хватит резину тянуть, приезжай, Аллен. Это жизненно важно! Встречу тебя на своем берегу, куда причалит гибралтарский паром «Мон-Кальпе», и спасу от этих сволочей гидов. Они — проклятие Танжера, убеждают туристов, мол, ходить без гида по городу очень опасно. На деле же опасно с ними бороться — у них свой профсоюз, и даже «Минарет» до усрачки боится писать о них что-то плохое. Мой адрес (на случай, если затея со встречей на корабле провалится): отель «Мунирия», Калле Магелланес, 1 (на углу улицы Кука и Магеллана).

Люблю, Билл

АЛЛЕНУ ГИНЗБЕРГУ

Танжер

31 января 1957г.

Дорогой Аллен!

Это, пожалуй, последнее письмо, которое ты получишь, если решил ехать восьмого числа или около того. Я уже послал тебе рукопись. У меня, оказывается, есть практически полная ее копия, так что, если не будет времени сделать себе копию, но есть возможность оставить рукопись у кого-то дельного, — оставляй и даже не думай.

Продолжаю писать, и вот у меня рождаются новых тридцать, сорок страниц рукописи. Выходит, отослал я тебе еще сырой материал.

Погода стоит расчудесная. Я недавно тяжело убивался маджуном — гашиш такой, к чаю подают. Из глубины меня тут же поперли ответы на вопрос: «Почему я гомосек» и вообще практически на все другие вопросы. Вот пример того, что пришло в последний раз под маджуновым кайфом: «Что держит его? Не дает расстаться с гомосексуальной привычкой? Некая старая, заевшая матрица синаптической активности, которая никак не отомрет. Ответ должен быть. Нужна справочная. Пожалуй, я сам организовал бы такую, но выйдет дороговато. Современный Эдип». Ну все, я свободен, могу отставить старую шлюху и выебать молодую критянку, от вида которой тога на мне разгорается, словно портки из магазина «Нексус». Сравнил… современные труселя и древнее покрывало [388]. Вот Лиз трахает паренька первоапрельской хлопушкой-членом. Подарочек взрывается у парня в жопе, и кишки вылезают через пупок. Лиз катается по полу, вопит, хохоча:

— Ой-ой, не могу! И что у меня ребра не стальные!

А это верзила каждую ночь сует хоботок тебе в нос и высасывает мозги по частям. И каждое утро, просыпаясь, недосчитываешься еще одного центра.

Кувшин болеутоляющего, и ты под болотным кипарисом Восточного Техаса. Сладостные вопли горящего негра плывут по воздуху на теплом весеннем ветру, обдувающем наши жаркие тела, как раб-нубиец — опахалом. Чего еще надо для счастья?

Шериф содомирует всякого красавчика в окрестностях, а сейчас говорит:

— Что-то новых ощущениев захотелось. Может, манду какую вздернуть?

И тогда он вешает симпатичную штучку, вскормленную на кукурузе; титьки вываливаются из декольте и — плясь! — шерифу молоком в харю, словно кобра — ядом.

— О госспади-иии! — кричит шериф. — Зачем я бабу вешал! Мужик ведь неудачник, сраку от щели не отличит. Ну что ж, придется заглядывать в промежности ртом. Хе-хе, хе-хе, хех.

Итак, шериф обзавелся стеклянными глазами со встроенными порнокартинками.

— Посмотри мне в глаза, сынок, и скажи: что у меня на уме?

Ее манда раскрывается с щелчком, будто выкидной нож. Не оскорбляй невинностью, возьми мыло «Живой мальчик». Запах тела, запах жизни, ароматище из дырки добропорядочной американки.

После дезинсекции проходи в дверь. Смотри не зарази приятелей-ангелов нимбовой гнидой.

До скорого. Послушай: из Гибралтара тебе лучше лететь сюда самолетом. Билет стоит ненамного дороже, чем билет на паром. Таможня мозг канифолит не так сильно, да и мне не придется смотреть на страшные морды гидов, которые решат, будто я удумал перехватить у них жертву… В общем, наше дело предложить…

Люблю, Билл

1 февраля

Жду не дождусь. «Смотри, кончи, а не кончись на мне», — сказала блядь сердечнику. Ха-ха-ха.

АЛЛЕНУ ГИНЗБЕРГУ

[Танжер]

14 февраля 1957г.

Дорогой Аллен!

Жаль, жаль, что ты отложил приезд. Смотри, не упусти корабль двадцать второго числа. С прошлого раза, как я тебе рукопись отправлял, у меня еще где-то страниц пятьдесят накаталось. Чумовой текст, ты подобного еще не видел! Я курю хаш и печатаю шесть часов кряду, быстро-быстро, словно получая сигнал. Письмо идет — как будто автоматическое.

Со мной приключилось кое-что неприятное, и я окончательно распрощался с репутацией. Теперь меня знают как Грозу гомиков. Вот как все случилось: затемнение… и эстафету принимает Сомерсет Моэм.

Среди обыкновенных для игры в бридж возгласов раздалось: «Пять без козырей». В вестибюле, на верхнем этаже «Отель Сесиль» за столом собралась четверка самых гнусных выпускников частных школ Великобритании: Тони Г. (два привода за фальшивомонетчество), полковник П. (аферист, который всегда успешно делает ноги), Б. (старый гей) и Лестер (персонаж того же свойства).

Так вот, полковник посылает за деньгами. Ему приносят их в конверте; он достает часть и остальное передает Б., управляющему отелем. Б. кладет конверт на полку у себя за спиной, позже намереваясь вернуть деньги в сейф. Когда же он возвращается к ним — конверта на месте как не бывало. Стянуть его мог любой за столом, но в итоге за кражу вылетает с работы официант (чью национальность установить не удалось)… Отель отказывается отвечать за происшествие… В конверте якобы лежало пять сотен долларов…

Спустя несколько недель выпиваю в компании с полковником, Полом Лундом (английским гангстером) [389] и Тони Г. — тот говорит, мол, репутация его пострадала, словно подобное вообще возможно. Ну, а что дальше — несложно догадаться:

— Нельзя так обращаться с нашим старым другом, полковником.

— Ах они пульвера дырчатые!

— Наведаемся к ним и разнесем отель. Пусть знают, что случается с теми, кто не платит по счетам.

— С меня выпивка и ужин, парни! — обещается полковник.

Я переключаюсь на мое амплуа второклассного актера, играющего на публику, и уделываю всех. Они хватают меня за полы пиджака, умоляя:

— Бога ради, Билл, потише, успокойся!

А я кричу на весь бар:

— Эй, Герти! Нам еще по одной!

Мне-то подумалось, забавно получается, однако начальник охраны, Ричардсон, решил иначе. Ему сей розыгрыш в исполнении пожилых клоунов показался обыкновенным рэкетом… В итоге полковника попросили из Танжера. Оказалось, его заносят в черный список везде, где бы он ни появился. Из загородного танжерского клуба его с треском вышибли за то, что он щипал молоденьких девиц за попки (натурал, а туда же, скандалит…) В черный список попали и мы все, пятимся жопами к выходу, оправдываемся, мол: «Вы не подумайте, мы вовсе не замышляли ничего такого. Просто пьяные». Жучара Тони Г., кстати, вытянул из Б. заявление, типа Тони там «случайно оказался и вообще не при делах», которое предъявил потом Ричардсону (хотя именно он задумал вышибить бабки из администрации отеля).

Слава богу, послезавтра полковник сваливает из Танжера. На прощание он, правда, отпечатал манифест касательно «непригодных к жилью условий в «Отеле Сесиль», где у него по кровати «бегали гигантские жуки», и это «не считая тошнотворного зрелища, когда управляющий целовал бармена-норвежца в коридоре». Он планирует размножить манифест на мимеографе и через уличных мальчишек разослать по всем кафе Танжера. Надеюсь подобного не застать.

Я постепенно разрываю отношения с Лундом и иже с ним. Хлопот больно много. Полковнику могу ответить лишь словами Бессмертного барда: «Старик, с тобой я не знаком» [390].

Аллен, прошу, не тяни больше с приездом. Месяц назад ты не приехал, и это к лучшему — мне нужно было в одиночку отточить новый метод работы. Теперь позарез нужна помощь, совет, правки… понимаешь, Алан умудрился пропихнуть пролог к моему роману в одно парижское издательство, «Олимпия пресс», и они вроде бы заинтересовались. Говорят: присылайте все, что есть готового, но не раньше апреля. Мне самому трудно оценить написанное; кое-что, разумеется, вырежу, да и целиком вещь надо бы упорядочить.

Интересно, что у нас выйдет, когда за работу возьмемся в четыре руки? Думаю, заебатую книгу напишем! Сам видишь, я больше и больше углубляюсь в написание стихотворений в прозе, ухожу от линейного повествования. Записываю, пока прет… Теперь смотри сюда: если я вдруг не сумею встретить тебя в порту (югославы, бывает, приводят свои паромы когда им вздумается), то сразу же бери такси — БЕЗ ГИДА! В жопу их, уродов поганых! И езжай в ОТЕЛЬ «МУНИРИЯ» НА УГЛУ УЛИЦЫ КУКА И МАГЕЛЛАНА.

Люблю,

Билл

БИЛЛУ ГИЛМОРУ

Марокко, Танжер Дипломатическое представительство США

25 марта 1957г.

Дорогой Билл!

Я вернулся в Танжер, сижу тут с сентября. Писал тебе на Ибицу, но ты к тому времени оттуда, похоже, уехал. Буду очень рад повидаться с тобой; в следующем месяце думаю отправиться в тур по Европе. Здесь со мной Аллен Гинзберг и Джек Керуак [391]. Любопытно узнать поподробней о делах, о которых ты мне рассказывал. Мое собственное писательство нисколько меня не кормит.

Напиши, пожалуйста.

Помнишь Алана Ансена? Он сейчас в Венеции… работает в представительстве «Американ экспресс», сюда приедет восьмого апреля. Мы вместе с ним хотим поехать в Италию. Однако все как всегда неопределенно… С тобой, впрочем, уверен, вскорости сможем пересечься. Ты во Франции часто бываешь? Планирую съездить туда весной-летом, разведать, нет ли шансов опубликовать мой последний опус, который, сдается мне, чересчур откровенен даже для «Олимпии пресс». Фрехтману (он еще «Богоматерь цветов» переводил) то, что он видел, понравилось, но чувак говорит: публикация крайне сомнительна [392].

Напиши обязательно, чем занимаешься и каковы твои планы. Надеюсь, скоро увидимся.

Всегда твой, Билл Берроуз

АЛЛЕНУ ГИНЗБЕРГУ

[Танжер]

15 июня 1957г.

Дорогой Аллен!

Рассылаю всем письма. Мы наконец покончили с рукописью, и вышло очень неплохо. Алан через несколько дней собирается назад в Венецию.

Пришло письмо от Уолберга. Ничего так письмо, весьма приятное содержание. Все по-старому. В бухте выловили трупешник неопознанной национальности; в затылке — дыра от револьверной пули.

Ребята вернулись в Париж неженатыми и невредимыми. Мне по крайней мере удалось сорвать операцию «Лактоза».

Я сам определенно в конце месяца сорвусь с места. Пить не могу совершенно. Завязал наглухо и чувствую себя замечательно. Прочел сегодня в газете самую ужасную новость: единственная форма жизни, которой радиация идет только на пользу, это вирус. Вспышка! И под пепельным небом ядерной катастрофы вирусы размером с клопов пожирают стофутовых многоножек…

Большой привет Питеру… Увидимся в Барселоне [393].

Люблю, Билл

P.S. Вот тебе адреса мадридских гей-баров и/или просто злачных местечек:

«Ринкон ордобес» на Калле Уэртас.

«Ла Пануэлита» на Калле Хардинес. «Бар Танжер» на Калле Эчегаррас. На Калле Эчегаррас вообще много клевых баров. Бар на Калле Хардинес, «Эчакарди». Станция метро «Плаза-Майор» — у Толстухи можно спросить ганджубаса.

АЛАНУ АНСЕНУ

Лондон

18 июля 1957г.

Дорогой Алан!

Я на полчаса смотался в «Прадо». В Мадриде почти все время валялся в постели, занавесив окна у себя в комнате. Я болен. Сдал анализы и вот жду диагноза. Хрен его знает, что за болячка во мне, однако про вино даже думать тошно. Лондон — как всегда скучен до одури. Планов никаких, разве тодько определить, какая дрянь завелась в организме.

Вот бы кто-нибудь соизволил потратить пять минут своего времени и отослал издателю мою рукопись (кроме «Слова» и окончания текста с «Рыночной» частью [394]). В конце концов найти издателя да еще без проволочек — тот еще гемор. Посылаю тебе обновленную версию «Слова», урезанную до тридцати страниц. Хотя, наверное, разделю ее на кусочки, которые затем разбросаю по всей книге. А так большую часть рукописи можно уже представлять потенциальному издателю. Время внести исправления остается всегда.

Говоришь, Пегги Гуггенхайм назвала парочку «Питер плюс Аллен» идеальной [395]? Как по мне, дамочка ведет себя непоследовательно: общается с людьми заведомо богемного склада ума и ожидает от них адекватного поведения.

Лондон скучен до одури, но я об этом уже говорил. Может быть, получится съездить в Копенгаген, однако все зависит от здоровья и того, как там дела у Келлса [396]. Он скоро приедет…

Всегда твой, Билл

АЛЛЕНУ ГИНЗБЕРГУ

Копенгаген 30 июля 1957г.

Дорогой Алан!

Я на земле свободы. Иду в бар и ловлю на себе взгляд красивого паренька, который вчера день как приехал. Выпиваем вместе пару стаканчиков, и я предлагаю, давай, мол, ко мне в номер. Он говорит: «К тебе в номер? Мы оба?» Отвечаю: «Ну, типа того». Паренек: «Ты точно этого хочешь?» Я: «Ну да, да». Он: «Нет, не могу» и, выдержав паузу, добавляет: «Я женат». Какого, спрашивается, хрена было вот так динамить?! Сначала заманил, а потом — нате, отшил и к тому же соврал. Называется «Доктор Бенуэй! Срочно подойдите в отделение реадаптации».

Закусочная. Рабочий в комбинезоне слушает по радио классику. Все молчат, и ладно — если датчанина завести, он будет трещать, что твой пулемет, без умолку и без смысла.

Мрачнее Лондона я места не видел. Это огромный кафкианский лабиринт из агентств, продающих клиентам расстройство. Ничего кошмарнее лондонских бань не бывает. Они, дорогой мой, словно придаток ада. Как ни странно, с печенкой у меня все тип-топ; оказалось — легкая форма нетипичного гепатита. Так я и думал. Получается, зря переживал, мучился.

Раздобыл у Дента ценные сведения — про ЛСД6, о котором все исследователи молчат. Вряд ли их письма потерялись в пути, скорее всего адресаты Денту попросту не ответили [397]. У меня в запасе имеется парочка трюков, знаю, как заставить гаденышей говорить. «Доктор Элк, вы у нас заговорите… контра!» (фраза произносится с жутким русским акцентом).

Слушай, ну как могу я сочувствовать твоей беде, когда сам происхожу из страны, где шлюх снимают за пятнадцать баксов. К тому же у меня самого — чувства, ну совсем никуда не ведущие. Я после Танжера ни разу не трахался. Яйца лопаются, а дрочить принципиально отказываюсь. По ходу дела, без Дырочной жажды у меня и не жизнь вовсе.

Что ж, посмотрим, как обстоят дела с попками здесь и в Гамбурге. В октябре надеюсь заехать в Париж.

Привет всем. Гуггенхайм от меня поцелуй — сам знаешь куда.

Алан-Питер, прискорбно слышать, что вы никак не вписываетесь в обстановку «дворца Гуггенхайм». Пегги ни дать ни взять Пчелиная матка.

Может, стоит представить рукопись — или хотя бы части «Бенуэй» и «Рынок» — американским литагентам, пусть покажут текст издательствам «Нью дайрекшнз» или «Нью райтинг», что ли?

Увидимся в Париже, и надеюсь, на этот раз там будет веселей, чем в предыдущий мой визит.

С любовью, Билл

P.S. Письма мне присылай в филиал «Американ экспресс»…

Я копнул глубже и убедился: Копенгаген — вовсе не земля обетованная. Первое впечатление не обмануло. Да и вообще ничего хорошего я тут не добился. Застрял, жду Денег. Уж больно все дорого. Хрен знает, что дальше: можно через две недели поехать обратно через Париж; если в прочих местах, куда хочу наведаться, та же бодяга, то точно возвращаюсь в Танжер. Больше нигде — только там! — есть доступные попки. К такому выводу я постепенно и прихожу… Планы, впрочем, еще очень зыбкие, за две недели всякое может случиться.

Здесь повсюду играют джаз, но звучит он как-то безжизненно, вяло. Нету нерва — ужаса и напряга, которые его породили.

АЛЛЕНУ ГИНЗБЕРГУ

Копенгаген 20 августа 1957 г.

Представить не могу, что придется жить где-нибудь, но не в Танжере, ибо лучшего места я еще не нашел. Ни один город в мире даже близко не стоит с Танжером — это, как ни крути, правда. Хватит с меня странствий, наездился. Устал жить на чемоданах, шататься по барам в бесплодных поисках интересного собеседника; устал снимать дрянных шлюхов за невъебенные бабки.

Надо успокоиться, осесть где-нибудь месяца на три. Я постепенно сужаю для себя шар земной, зачеркивая страны на карте. В это путешествие я для себя закрыл путь в Скандинавию, как в прошлый — вшивый, дорогущий, совершенно бесполезный раз — закрыл себе путь в Ливию и на весь Ближний Восток. Нынешняя поездка не пропала исключительно в плане познания ужасов: Скандинавия затмевает собой мои самые жуткие кошмары.

Свободия в «Бенуэе» описана только вкратце. (Занятно, я еще не побывал здесь, а уже представил себе этот город как вереницу баров вдоль канала. Потом, правда, вырезал описательную часть из рукописи, поэтому ты ее не прочел.)

Тут вовсю хозяйничает Центр реадаптации, загребая всякого, у кого хоть намек на безумие; они много кому уже мозг покалечили, испортили непоправимо. Это полицейское государство без полиции. Место действия моего нового опуса, из которого я тебе скоро пришлю первую главу. Датчане поголовно скучны до мозга костей и безумны.

Самой важный пропущенный кусок в главе «Бенуэй» на странице четырнадцатой (шестнадцатая строка сверху): «Я заметил, что все мои пациенты-гомосексуалисты проявляют сильные подсознательные гетеросексуальные наклонности». Вот, это предложение я и пропустил, а ведь в нем — смысл и основа последующих экспериментов Бенуэя по намеренному введению гомосексуальных черт в поведение здоровых объектов: «Также все мои пациенты-гетеросексуалы проявляют сильные подсознательные гомосексуальные наклонности».

Насчет планов: как я и сказал, по Европе до Вены мотаться не собираюсь, слишком дорого [398]. И в самой Вене не особенно дешево; летом народу полно, к тому же не знаю, как там обстоят дела с попками.

В СТАМБУЛ НЕ ЕЗЖАЙ! Все, кто в нем побывал, говорят: отстой полный. Дорого, кругом полиция, иностранцев не любят и на все требуют разрешение. В плане секса — не разжиться ни бабой, ни мальчиком. И еще такое совпадение: город сейчас реконструируют, воздух дрожит от ударов отбойных молотков, всюду шароебятся бульдозеры, рабочие шпыняют из подвалов обколовшихся нариков… Кошмар, одним словом. И если где-то в Европе не приветствуются богемные граждане — так это в Стамбуле. Все, я тебя честно предупредил.

Афины — еще куда ни шло. По крайней мере дешево и есть доступные мальчики. Лучше тебе побывать там, чем в Париже. У меня от парижских цен волосы дыбом встают. Неудобства по полной программе, комнату хрен снимешь. Короче, не устроиться.

Вот тебе задача: находишь пристанище, и я тебя позже навещу. Пока у меня чересчур много работы. Чтобы ею заняться и завершить, лучшего места (и более дешевого), чем Танжер, просто нет. Финансы поют романсы, да такие… денежное довольствие я проел и надо как-то восстановиться. Про Париж в этом плане и думать смешно. В общем, советую посетить Грецию, на островах жить дешево, очень дешево […] Осядешь там — или во Франции, — приеду на несколько месяцев. Может быть, даже переселюсь к тебе. Сейчас никуда ездить не хочется, и в каждом шаге я хочу быть уверен. Слишком много потрачено денег ни на что и слишком много объезжено мест, откуда съебаться хотелось со всей доступной скоростью. Дай знать о своих планах.

С любовью, Билл

АЛЛЕНУ ГИНЗБЕРГУ

Копенгаген

28 августа 1957г.

Дорогой Аллен!

О событиях за неделю в одном письме не расскажешь. Только в общем поведаю.

Так и знал, что рукопись романа — не роман вовсе, а лишь черновик. Теперь же роман обретает истинную форму да столь быстро, что я не успеваю записывать. Все же не зря я приехал в Скандинавию: получил толчок и начал Великое делание. Если коротко, то роман — о зависимости и вирусах, которые эту зависимость вызывают; они передаются от человека к человеку половым путем. От мужчины к мужчине или от женщине к женщине, никак иначе. Потому Бенуэй и наладил «серийный выпуск» гомосеков. Заглавная тема — Осквернение Образа человеческого людьми, торчащими на диктате, они-то и распространяют заразу. Как сказал один барыга из Мехико по имени Лола ла Чата: «Барыга подсаживается крепче торчка».

Больше рассказывать не могу, надо работать. Я словно бы годами вынашивал в мозгу личинки идей, и они теперь обретают свою подлинную форму. Написание вплотную связано с моим личным опытом: стоит зависнуть, как в жизни происходит нечто, от чего я отталкиваюсь и пишу дальше. Пару ночей назад переспал с мальчиком, и во сне увидел новую линию для романа. Главный герой списан с того динамщика в Дании.

В общем, планы туманные. Пока не хочу покидать этот источник вдохновения. Надо посмотреть северное сияние и повидать захолустный городок в Швеции, породивший Юрджона [399]. По-моему, Юрджон сильно походит на воплощение джанка. Ты как думаешь? Он потрепанный, отрицающий личность, серый, практически невидимый и задавивший в себе сексуальность.

С другой стороны, у меня закончилась ганджа, и хочется обратно в Танжер. Денег почти не осталось. Не знаю, как быть. В Париже точно ничего не добьюсь, а в Танжере есть и ганджа, и цены там низкие, и можно спокойно работать. Причем работы еще о-го-го. Надо вшить в основной текст «Слово» и прочие части рукописи. Но это не значит, что не нужно искать издателя для рукописи такой, какая есть.

Роман займет три, четыре, а то и шесть месяцев интенсивной работы. Чую, многие части рукописи («Бенуэй», «Рынок», «Голоса» [400], «Окружной клерк») в принципе готовы к печати, однако вместе не сцепляются… Вкратце дела обстоят так: если мы и встретимся в Париже через неделю или две, то скорее всего пробуду я там очень недолго. Моя судьба в руках Аллаха (ну или называй высшие силы как тебе угодно). Париж для работы подходит меньше всего. Если осядешь в Париже, я приеду к тебе, но не раньше, чем завершу хотя бы черновик, то есть примерно под Рождество. — Зак и получается, если осторожно прикинуть: следующие две недели работаю и изучаю Скандинавию, потом еду в Танжер через Париж. Было бы круто с тобой пересечься. Повторюсь: в Париже буду проездом; впрочем, есть шанс задержаться.

Такие вот приблизительные планы на будущее…

P.S. С мальчиками здесь полный порядок. Правда, они дорогие и не особенно хороши в постели.

Всем привет, всех люблю. Ответь сразу, как прочитаешь письмо.

Люблю, Билл

P.S. Не больно рассчитывай на то, что в Париже я задержусь. В мои планы это не входит.

P.S. По-моему, исправленный вариант «Слова» покруче будет. В нем есть значительные изменения и кое-что вырезано. Не сокращенной версией неплохо бы заинтересовать какого-нибудь издателя или агента.

АЛЛЕНУ ГИНЗБЕРГУ

Танжер

20 сентября 1957г.

Дорогой Аллен!

Я вернулся в свою прежнюю комнатку. Какое же облегчение распаковать наконец вещи и сесть за работу, которой у меня воистину непочатый край. Ни за что бы я не остался надолго в Париже: на чемоданах, в паршивом отеле, тратя кучу бабла на бары, пребывая в тоске. Париж для меня — сплошное разочарование [401].

Насчет рукописи: пробовать организовать материал в хронологическом порядке нечего и пытаться, дохлый номер. По-моему, «Гомосек» и письма вообще не имеют отношения к роману. Вовсе не важно, как кто-то перемещается из одного места в другое. Слишком уж много литературного пространства тратится на описание перемещений какого-то персонажа: вот он поехал туда, вот он вернулся сюда… Сам пускай ездит, иначе на что ему «Американ экспресс»!

Рукопись пока никак не тянет на роман просто потому, что она — не роман вовсе. Моя книга — это набор связанных (тематически) небольших отрывков. Чувствую, в итоге вообще получится несколько романов, переплетенных между собой; их действие будет происходить одновременно, в маджуновом глюке. Организация текста для меня — не проблема. Разница между настоящей работой и работой, которая ей предшествует, такова, что прошлогодний материал уже не рабочий. Стану пихать его в общую схему — только книгу изговняю.

Конкретно сейчас работаю над линиями Бенуэя и Скандинавии, параллельно разрабатываю теорию морфийной зависимости. […] Собственно, наличия теории потребовал сам роман, в обязательном порядке. Теперь в задачу входит: развить общую теорию зависимости, которая распространяется на картину мира в контексте понятий добра и зла.

В Мадриде на прошлой неделе зарезали Кики. Бедняга. Сраный кубинский певун, старый козел, застукал его с девкой и всадил ему кухонный нож прямо в сердце. Этот псих потом и на девчонку бросился, но тут ворвались соседи… Убийца бежал. Чуть позже его схватила национальная гвардия.

У Ансена был мальчик — жалкий тип, урод, действительно урод, которого никто не любил. Так вот, поехал он во Францию и там замочил таксиста. Когда жандармы пришли его брать, он застрелился.

[…] Город прямо наводнили торчки — и бывшие, и настоящие.

Недавно уехал некто по имени Гарольд Менски; он, говорят, знает всю нью-йоркскую тусовку. А Карлос Фьоре [402] в Париже с Марлоном Брандо.

Джейн Боулз совсем плоха; легла в санаторий в Англии. Пол уехал ее навестить [403].

Напиши о своих планах. Повторюсь: ума не приложу, как ты устроишься в Париже. Говорят, комнату там достать почти невозможно. Париж — последнее место, куда следует соваться человеку с невеликим достатком.

Оден и правда видел мои работы [404]?

Большой привет Гилмору. Извинись за меня, что не смогу повидаться с ним в Париже. Питеру тоже привет. Напиши поскорей.

Люблю, Билл

P.S. По-моему, у меня в рукописи нет никакой путаницы, если учесть, что это — отдельные кусочки, связанные тематически и через героев.

АЛЛЕНУ ГИНЗБЕРГУ

[Танжер

8 октября 1957г.]

Дорогой Аллен!

Посылаю тебе свою Общую теорию зависимости. Без нее понять мой роман невозможно. Фактически работа, которую я сейчас выполняю, это иллюстрация к теории. Я разослал по экземпляру Уолбергу и Денту, а ты, как прочтешь сам, отошли, пожалуйста, копию литагенту.

Теория зависимости относится к главе «Бенуэй» из «Интерзоны»; вроде эпилога к теориям о морфинизме и шизофрении… Пока не могу рассказывать, на какой стадии прогресса работа — у меня еще где-то сотня страниц заметок и фрагментов дожидается своей очереди. Фишка в том, что роман иллюстрирует теорию. Типа я начинаю развивать ее и — под маджуном — делаю долгое лирическое отступление, которое, собственно, и составляет роман. Например, есть в книге место, где юноша-хипстер, гомосек, странствует по джунглям и горам Южной Америки, забирается в самое сердце этой земли в поисках жирной зеленой ТРАНДЫ; пропадает, подобно полковнику Фосетту, так что нам никогда не узнать, нашел он транду или нет. Есть огромный сюрреалистический парк развлечений, похожий на сады Тиволи в Копенгагене. Есть страна — Швеция, — где все помешаны на вирусе зависимости. Идет Последняя война полов. Доктор Бенуэй при помощи энзим-терапии плодит гомосеков и лесбиянок. Пластический хирург-чудовище изуродовал лицо Джонни Йену… и проч., и проч. В подробности вдаваться времени нет.

Чувствую, скоро моя голубизна разрешится, а это потребует разрешения от болезни. Ведь голубизна и есть болезнь. Страшная болезнь. В моем, по крайней мере, случае.

Однажды натуральная сущность у меня прорвалась наружу, как отдельная личность. Дело было в Лондоне: во сне я вошел в комнату и увидел там себя самого. Я — не мальчик, юноша — смотрел на себя с отвращением. Говорю себе сидящему: «Ты, гляжу, не рад меня видеть?», и он отвечает: «Не рад! Да я ненавижу тебя!!!» И ненавидеть у него причины имеются. Представь, что ты двадцать пять лет продержал мальчика-натурала в смирительной рубашке плоти. Подвергая содомистским актам, заставляя выслушивать содомистские речи… И что теперь, он любить тебя за такое должен?! Вряд ли. Но как бы там ни было, я со своим пареньком постепенно схожусь, начинаю с ним ладить. Позволил ему взять верх над собой в любое мгновение, однако есть еще кое-кто, кого мы не вычислили, и с ним паренек справиться не сумеет. Придется за обоими приглядывать. В конце концов нам троим предстоит слиться. A ver.

В последнее время меня накрывает по-дикому. Такие идеи приходят! Уверен, нет — знаю: моя память чрезвычайно верна мне и не подводит. К чему это я? Прочел в Швеции книгу, процитировал часть ее в своей теории, и — бац! — в голову ударила мысль: «Морфий действует на клеточные рецепторы». Во Франции, пока ждал пересадки с поезда на поезд, отправился как обычно в книжный, взял ежегодник по медицине и прочел: док Избелл из Лексингтона предположил, что морфий воздействует на клеточные рецепторы, формируя внутри клеток возбудитель. Хм, ну вот, моя теория больше не уникальна, хотя новизны в ней остается прилично, и вещь не стыдно разослать по редакциям. Но фишка-то в чем! Случай доказал: Я — КРАСАВЕЦ, и мои теории — вовсе не пердеж параноидального мозга! В одном, юноша, вы можете быть всегда уверены: по части медицины я редко ошибаюсь.

Что там с Хэнком Вертой? У меня есть уже три страницы; могу дальше набросать примерную схему действия, которая займет страниц десять или околотого. Если захочет подробностей, так и быть, предоставим, но тратить время на пересказ книги не больно-то хочется. Сам понимаешь. Работы сейчас — выше крыши, к тому же в последнее время на месте усидеть почти не могу.

Давай, напиши, как дела. Бернар [Фрехтман], кажется, вернулся в Париж. Я не говорил, что и Карлос Фьоре тоже там?

Читал отзывы на роман Джека [405]. Вроде бы все, кроме «Сатурдэй ревю», приняли его тепло.

Через несколько дней пришлю тебе в Париж Теорию. Держи меня в курсе событий. Привет Питеру. А ты, Питер, если будешь в Нью-Йорке, сходи к доктору Уолбергу. Льюису Уолбергу. Он плохого не посоветует [406].

Люблю, Билл

P.S. Амстердам — это здорово. Как там с мальчиками [407]?

Я тебе не рассказывал, как из крысы сделали гомосека? Всякий раз, когда самец приближался к самочке, его били током и обливали холодной водой. Теперь он говорит: «О любви своей даже пискнуть не смею».

АЛЛЕНУ ГИНЗБЕРГУ

Марокко, Танжер 19 октября 1957г.

Дорогой Аллен!

Наконец-то я разработал схему, согласно которой в роман войдут все материалы по «Интерзоне»; она почти вся как воспоминания, записанные в долгую ночь на кумарах. Будет еще сотня страниц нового материала — лучшего, чем что-либо мною созданное. «Гомосек» и поиски яхе к роману отношения не имеют. Я из Них разве только кусочки мелкие возьму. И все равно, труд на мне — колоссальный. Понимаешь, в романе аж три линии, и все должны слиться в одну. Работать буду кровь из носа, к Рождеству надеюсь закончить. Ты, кстати, какую версию «Слова» агенту отдал? Обрезанную? Так лучше, сокращения оправданны и необходимы. Сокращенный вариант — официальный. Раздутый объем обосрет весь эффект.

Теория зависимости тоже крайне важна. Она пойдет как часть главы про Бенуэя, но могу определить ее и в другое место. Просто в текущей версии романа появляется еще одна продолжительная глава про Бенуэя. Сейчас более или менее готовы три главы, которые могу отослать тебе и агенту. Схема во всей своей полноте явилась; она — некое подобие Дантова «Ада», только гомосексуальная. А еще я описал гигантскую баню, занимающую всю площадь под городом, и пройти туда можно через люки, подземки, подвалы и проч.

С теорией зависимости выходит интересно: по сути она верна. Мне от Уолберга пришло письмо, вот, цитирую: «…Особенно занимательна ваша теория о раке и шизофрении. Сам я по данной теме не работаю, но мой друг, который работает в лечебнице для душевнобольных, подтверждает, что да, среди шизофреников рак случается значительно реже, чем среди здоровых людей». Один этот факт уже бесценен. Моя теория дает ключ к пониманию зависимости, рака и шизофрении! Только доктор Дент еще не ответил.

Посылаю тебе эпитафию Кики и еще несколько отрывков из текущей работы.

Проходя мимо Карла, мальчик взглянул на него спокойными, ясными глазами. С щемящей болью в груди Карл смотрел, как мальчик уходит по аллее мимо статуй греческих борцов и дискобола. Раздался паровозный свисток, пахнуло горелой листвой; где-то заиграла гармошка… В кабинке для переодевания при бассейне два мальчика дрочат друг другу… во дворе пахнет хлоркой и юной плотью.

Карл бежал по коридору, обшитому деревом и залитому странным зеленоватым свечением. Сквозь щели и трещины в полу пробивается пар, обжигая Карлу босые ступни. Раздаются типичные для бани звуки: какое-то звериное повизгивание, кто-то ноет, стонет, смачно сосет или пукает. Карл открывает дверь — она ведет в комнату. Внутри, в углу на соломенном тюфяке он видит себя. По полу, заваленному засохшими экскрементами и яркими страницами комикса, которыми успели подтереться, кочуют комки пыли. Окно заколочено.

Снаружи звучит сухой шелест; там страшная жара. Тело чудовища до кости изъедено отвратительными язвами похотью, а на лбу — печать зла, которому все дозволено. Тварь медленно приподнимает зад, показывает красный гноящийся анус, кишащий крохотными прозрачными крабами. Она несвязно бормочет и ноет, словно заключенное в объятия какого-то призрака. Брюхо раздувается, напоминая здоровенное розовое яйцо в прожилках вен. Внутри ворочается нечто черное с клешнями и ножками.

Бенуэй:

— Разбитые души тысяч мальчиков в моих снах стонут, печальные, словно деревянный кутас на могиле умирающих; им несть числа, как листьям на ветру; они воют, как обезьяны над бурыми водами реки в су мерках джунглей; наполняют шепотками мой сон, шебуршат, аки мыши, скользят по воздуху, словно мыши летучие, или ждут, затаившись, как какой-нибудь зверь…

«Отпустите! Отпустите!» — От их криков содрогается плоть. Постоянно внутри меня раздается их плач; рыдают мальчики, отводят глаза, и те, кто меня по-прежнему любит и говорит: «Что ты сделал со мной? За что ты так? НУ ЗА ЧТО?!»

Ну, теперь-то я знаю за что, но это «за что» раскроется позже. Не стану забегать вперед. Короче, через несколько месяцев смогу выдать готовый роман.

Передай привет Грегори. Он, говоришь, жалуется на парижских консьержей? Дети мои! Консьержи все, по умолчанию, гады.

Привет Питеру.

Люблю,

Билл

С этим романом я уработаюсь. Надо, надо обуздать поток зарисовок и найти время увязать, отредактировать и отпечатать материал, который прет и прет из меня — не успеваю записывать! Однако схема романа остается предельно ясной: Бенуэй постепенно становится похож на Великого инквизитора из «Братьев Карамазовых».

АЛЛЕНУ ГИНЗБЕРГУ

[Танжер]

28 октября 1957г.

Дорогой Аллен!

Лови отрывок из повествовательной части романа. Она составит сотню страниц и свяжет воедино весь материал «Интерзоны», а может, и еще кое-что. Заранее сказать не могу; определить, подходит материал или нет, можно лишь когда он органически вписался в повествование или же не вписался совсем. Не стану ничего впихивать в структуру романа и не стану ничего заранее обещать.

Место действия — некая совмещенная реальность, которая включает в себя Южную Америку, США, Танжер и Скандинавию. Герои легко перемещаются туда-сюда-обратно. То есть, например, из бани в Швеции можно через обычную дверь попасть в южноамериканские джунгли… с места на место героя носит переход от шизофрении к зависимости. Вообще, герой один: и Бенуэй, и Карл (блуждающий сейчас по джунглям; эту часть надеюсь причесать где-то за неделю), и Ли — все они, разумеется, один человек. Роман, по-моему, выливается в сагу о потере невинности, Грехе и некоем искуплении через познание основных законов жизни. Те, кого подобная форма подачи материала смущает, просто привыкли к повествованию историческому, то есть к рассказу о том, что происходило с героем, который с точки зрения повествования уже умер. Или так: действие обычного романа уже случилось; Действие моего романа разворачивается у читателя на глазах.

Для меня единственный способ создать повествование — это выбраться из оков тела и самому пережить события книги. Процесс утомительный и, временами, опасный. Заранее ведь не знаешь, получишь ты искупление или нет… […]

Буду присылать тебе главы или части глав по мере их завершения.

Привет Питеру и Грегори. Куда делся Гилмор?

Люблю, Билл

АЛЛЕНУ ГИНЗБЕРГУ

[Танжер]

10 ноября 1957г.

Дорогой Аллен!

Уже месяц прошел, а от тебя — ни строчки. Ты хоть получаешь материал рукописи?!! Я тебе три главы отправил: «Некролог Кики», «Общая теория зависимости» и «Карл Петерсон». Получил ты их, нет?!

Что с Вертой? От Фрехтмана или нью-йоркского агента новости есть?

[…]

Работаю, работаю и еще раз работаю… Синьку забросил. Пишу повествовательную часть — еле успеваю, материал так и преогромными кусманами. Моя психика тем временем так изменилась… очень глубоко, до самого основания. Я теперь совсем другой человек. Почти готов оставить Танжер. На мальчиков больше не тянет, серьезно.

Привет всем.

Люблю, Билл

АЛЛЕНУ ГИНЗБЕРГУ

Танжер

26 ноября 1956 г.

Дорогой Аллен!

Я ответил Фельдману, сказал, пусть при публикации ставит на обложку мое настоящее имя [408]. Терять нечего.

Повествовательная часть отнимает все время. Я не бухаю, ни с кем не вижусь. Курю траву и пашу как вол. Процесс слегка сменил направление: я не вставляю повествовательные куски в текст об Интерзоне; теперь я вставляю куски об Интерзоне в повествовательный текст. Пишу-пишу и вдруг — ага! — вот этот кусочек прекрасно вписывается в такой-то отрывок. Например, часть про порнофильмы подходит для описания южноамериканского Содома, которое я только что завершил… «Слово» подойдет для абстяжной прогулки по метро. «Бенуэй» отправится в раздел про Свободию. Мимоходом упомяну скандинавского магната, президента «Трах Инк.», под контролем которого находится почти вся сексуальная активность в мире — он воплощает в себе силы зла (запросто может отключить тебя от органов и оставить на всю жизнь импотентом). Начинаю понимать, к чему стремлюсь. И похожа моя цель на современный Дантов «Ад».

Повествовательная часть будет состоять из американской главы, длинной южноамериканской главы (для которой я уже написал шестьдесят страниц), главы про Скандинавию и нескольких глав про Интерзону. Периодически буду между ними переключаться, когда, например, герои в Скандинавии и Южной Америке достигают одного и того же момента…

Пока пришлю тебе небольшой кусочек романа. Он, в принципе, самодостаточен и, может быть, понравится Полу Кэрроллу [409]. Если ты согласен со мной, то передай ему, пожалуйста, этот кусок. Если не согласен — пришлю еще что-нибудь.

Раз уж «Олимпия» не приняла рукопись в теперешнем ее виде, значит, торопиться некуда. Даже не знаю, когда закончу работу. Ее выше крыши. Тот кусок, например, который я тебе посылаю, занял полную неделю напряженного труда. Постоянно подкатывает новый материал.

В городе мертвый штиль. Боулза нет, поговорить не с кем.

Я достиг некой точки и теперь не хочу мальчиков. Не тянет на них, ну никак. Пора за пилотки браться. Я, в принципе, и не был никогда гомосеком; у меня, оказывается, травма с детства… Когда узнал, то от страха чуть сердце не встало. У меня острая межреберная невралгия и ишиас.

Где-то под Новый год встретимся в Париже… В Танжере меня больше не держит ничто, просто работать здесь очень удобно. А так, тошно от всего и ото всех, особенно — от Б.Б., который встречается с арабскими восьмилетками. Вот мерзость-то! По дому снуют его чурканы, так и норовя что-нибудь спиздить. Сам Б.Б. задорно говорит: «О, знаешь, мне со взрослыми как-то не по себе» — и смеется! Ублюдок тупой. Сидит в самом сердце мерзейшего круга ада и даже не подозревает об этом. «Мне как-то не себе, хи-хи…» Нет, с меня хватит…

Передавай от меня привет Грегори и Питеру. Я вроде писал уже, что моя теория по многим пунктам подтвердилась? В Германии ученые недавно узнали: зависимость ослабляет психоз. В смысле, на опытах доказали… и почему-то не запускают в лечение. Правильно, не имеют права делать из людей наркозависимых. Мозг они из черепа хреновиной для удаления сердцевины из яблок, значит, достают преспокойно, а вот безопасную методу опробовать — ни-ни, страшно же!

С любовью, Билл

ДЖЕКУ КЕРУАКУ

Танжер…

4 декабря 1957г.

Дорогой Джек!

Поздравляю с успехом [410]. Ты ведь пришлешь мне экземпляр своей книги, а? Правда, если считаешь, что до конца года она ко мне не поспеет, тогда не надо, не шли. Я из Танжера уматываю и, наверное, насовсем.

Здесь люди страдают какой-то формой болезни, лишающей сексуальности, — вроде атипичного гепатита. (Бог знает, что родится после ядерных взрывов.) Та же дрянь у Пола Лунда, и я сам дважды ею болел. Всего в городе случаев десять (из тех, которые мне известны). Но болячка проходит, стоит покинуть Танжер. Это не секрет, я лично проверил и перепроверил. К тому же мальчики мне больше не интересны. Перехожу на пилотки.

Над повествовательной частью романа, которая вберет в себя весь материал по Интерзоне, работаю часов по десять в сутки… Герои попадают в Скандинавию, в США, в Южную Америку, в Интерзону, и притом география романа тесно связана: например, входит герой в баню на территории Швеции, а выходит из нее в Южной Америке. «Слово» я подурезал до двадцати страниц… так намного лучше… погоди, отпечатаю — и пришлю почитать. Работы по горло, но я больше ничем другим и не занимаюсь: не трахаюсь, не пью, ни с кем не вижусь. Только работаю и курю иногда кайф.

Посылаю два образчика текста — они вроде бы части романа (про США и про Южную Америку), и в то же время идут как бы сами по себе. Прочитаешь — получишь представление о книге в целом и, может, даже сумеешь продать их. Как по мне, то они здорово получились.

Числа первого в следующем году я, наверное, в Париже пересекусь с Алленом. Или в Испанию перееду. Лишь бы из этой дырени убраться. Весной или летом, может быть, приеду в Нью-Йорк. Привет Люсьену и спасибо ему, что прислал мне экземпляры книг. Ему напишу отдельно. Времени нет, честное слово. Как встаю — сразу же за работу… Ладно, всего доброго. Скоро, надеюсь, увидимся.

Всегда твой, Билл

АЛЛЕНУ ГИНЗБЕРГУ

[Танжер]

8 декабря [1957г.]

Дорогой Аллен!

Посылаю тебе два отрывка из романа […] Может, подойдут для «Чикаго» [411]… если нет — тогда напиши, что именно им хотелось бы напечатать.

Алан здесь, вот уже несколько дней. Он болеет, простудился.

Похоже, к концу месяца я точно уеду отсюда. В городе все по-старому. Пол и Джейн вернулись из Англии: Джейн уже лучше, но до конца она не поправилась. Беднягу Ахмеда упекли в тюрьму за то, что он покинул Марокко, хотя на нем еще висит незакрытое дело, в котором замешан четырнадцатилетний немецкий паренек [412]. Брайон Гайсин открыл «Тысячу и одну ночь», организовав танцевальную труппу из щуплых арабских мальчиков: у всех морды как у хорьков, узкие плечи и гнилые зубы, и вообще они смотрятся больше как ньюаркская команда по игре в боулинг [413].

Алан Ансен тут говорит, мол, лорд Ф. устроил ему королевский прием. Лорд Ф., этот старый идиот, пытался меня совратить: я на кумарах, после лечения, и меньше всего хотелось вставать рачком перед старым развратником… Дебил, чтоб его. Ситуация примерно такая же, как если бы Энгус Уилсон [414] пригласил к себе на чаек и стал делать недостойные предложения. Страх-то какой.

Работал я, работал и наработал сотню страниц нового материала. Посмотрим, что из этого удастся состряпать.

Джек написал… похоже, все у него хорошо… Алан и я передаем всем привет.

С любовью, Билл

1958

АЛЛЕНУ ГИНЗБЕРГУ

[Танжер]

9 января 1958 г.

Дорогой Аллен!

Ты уж постарайся застолбить комнату, очень прошу. Скоро буду. Я тут застрял исключительно по болезни и потому, что еще не набрал скорости… А выбраться отсюда надо обязательно, хотя бы ради собственного здоровья. Город поразила чума — какой-то вирус, может быть даже, синдром Ардмора (см. последний выпуск «Тайм» [415]).

В Париже всем от меня привет, скоро буду. Дня через три-четыре я отсюда смотаюсь, а перед тем пошлю тебе телеграмму: сообщу время прибытия в Париж… если, конечно, сумею точно узнать его [416].

С Аланом все хорошо… В городе все по-старому.

С любовью, Билл

АЛЛЕНУ ГИНЗБЕРГУ

[Париж]

16 февраля 1958 г.

Дорогой Аллен!

Да, чеки от тебя я получил, за что спасибо огромное! Из Танжера чеки до сих пор не пришли. Отправил запрос консулу в Конью… пока ждал оттуда чеков, мне предки прислали немного бабла, поэтому за жилье я заплатил.

Получил письмо от Алана… они с Грегори вполне неплохо ужились, теперь-то, когда между ними не стоит наркота… Грегори тем временем успевает отрываться на хате у Гуггенхаймов. Мадам Гуггенхайм даже задарила ему наручные часики. Грегори, кстати, взял и признался ей, что отмотал срок. То есть дело обстояло так: он признался, будто когда-то сидел, а она подарила ему часы. Слушай, Грегори вообще в тюряге был [417]?

[…]

Я почти что подсел на анаболики, которых здесь обожраться… Только нам на это плевать, мы ставим опыты по анализу [418]. Если найдешь книгу Уиклера о зависимости от пиатов — покупай… издательство «Юниверсити оф Иллинойс пресс» [419]. Напиши, когда соберешься приехать [420]. Погода антастическая — тепло как весной. Алан и Грегори с Гуггенхайм собираются в Грецию… Замечательно, честное слово, просто замечательно… […] Из Танжера приходят дурные вести: Пол и Джейн перебираются в Португалию. По ходу дела, боятся, как бы не мели вместе с Ахмедом. А ему, бедняге, легавые на допросах выбили передние зубы… Так написал Френсис Бэкон… «Пасапога» [421] закрылся.

До скорого.

С любовью, Билл

ЛОУРЕНСУ ФЕРЛИНГЕТТИ

Франция, Париж, 6-й округ, рю Гит-ле-Кёр, 9

18 апреля 1958 г.

Уважаемый господин Ферлингетти!

Относительно отдельных частей моей рукописи [422], разобраться в которых без помощи автора вам, наверняка, будет затруднительно, я предлагаю следующие изменения: всю последнюю часть под заглавием «СЛОВО» вычеркнуть, поскольку я в конце концов сократил ее до трех страниц. Посылаю вам новую версию; пусть она встанет в начало и называться будет «Понтапонную Розу не видели?»… Нынешнее начало, то есть часть «Эндрю Кейф и вазелиновый скандал», прошу опустить. Вторую часть, «Голоса», читать начинайте с третьей страницы: «Когда я был нариком, то жил исключительно джанком…» и дальше, до конца части. Если желаете следовать напрямую линии романа о джанке, то главу «Окружной клерк» пропускайте… «Интерзону Ю», «Ислам Инк.», «Балеху у Эй-Джея» и «Шумную комнату Хасана» пропускайте. Но обязательно включите «Больницу» [423] (опустив пассаж про Микки Спиллейна в середине), «Бенуэя» (пропуская теоретическую часть о зависимости и шизофрении), «Конференцию потехнической психиатрии» и все, что захотите из «Рынка»…

Это один способ работы с моим романом, так текст обретает некое подобие единой смысловой линии. Само собой, у вас на этот счет могут быть свои соображения. Роман можно представить и как набор коротких, не связанных по смыслу рассказов. В письме я лишь предлагаю организовать их все в единый текстовой массив. Я также не стал бы публиковать самых «грязных» моментов, дабы избежать в дальнейшем затруднений юридического характера…

В любом случае, это лишь предложение с моей стороны.

Искренне ваш, Уильям Берроуз

ПОЛУ БОУЛЗУ

Франция, Париж, 6-й округ, рю Гит-ле-Кёр, 9

20 июля 1958 г.

Дорогой Пол!

Ты что, хочешь дать представление в Денвере [424]? На кой тебе Денвер?

В Париже я застрял — примерно до ноября. Потом хочу в Индию. У меня тут есть приятель, который Дальний Восток изъездил вдоль и поперек. Он говорит: Бангкок и Япония — туфта полная. Слишком много в них от Америки. В ноябре он собирается ехать в единственную страну, не тронутую влиянием Запада — в Индию. И я, скорее всего, поеду с ним. Мой друг планирует там обосноваться, снять домик в Калькутте. Из его рассказов я понимаю, что местечко — вполне для тебя. Айда и ты с нами! Зовут моего друга Жак Стерн [425], и он самый интересный человек в Париже. У нас много общего: оба учились в Гарварде и оба знакомы с джанком. Так вот, Джек говорит: с травой в Индии все зашибись.

«Чикаго ревю» в восторге от моей работы и печатает ее по частям. Одна часть уже вышла, весной 1958-го. Еще кусок появится в следующем выпуске. Редактор [426] готов публиковать все мои вещи; одна беда — публикуют бесплатно.

Дэйв Вулман пишет, будто в Танжере ничего не изменилось, но я туда жить не поеду — не сейчас, не при нынешних обстоятельствах. Дэйв еще говорит, мол, МИД отобрал у Джейн паспорт. Абсурд! Разве это дипломатично?..

Ты пока еще не надумал где-нибудь осесть? Навсегда? Напиши, расскажи о своих планах.

Всегда твой, Билл Б.

АЛЛЕНУ ГИНЗБЕРГУ

[Париж Июль 1958 г.]

Дорогой Аллен!

Я прочитал письмо от миссис Керуак. Она, похоже, вскрыла твое письмо Джеку и написала ответ за него [427]. Больная женщина, скажу я тебе. Думает, что ее угроза обращения в ФБР отпугнет тебя от общения с Джеком.

Вот ведь глупая, узколобая, мстительная деревенская баба, неспособная даже помыслить о чувствах! Она мелочная, и злоба у нее тоже мелочная. На твоем месте я бы показал письмо Джеку. Если уж ему нравится, когда с ним обращаются как с ребенком и указывают, с кем общаться и кому писать, тогда для нас он потерян.

Еще плохие новости: Нила осудили на пять лет [428]. Боб Лавин [429] пишет, мол, судья, когда зачитывал приговор, поливал Нила грязью. Нил, впрочем, держался с достоинством и на оскорбления никак не ответил.

Стерн сейчас в больнице, где его лечат через жопу — демеролом. Врач понятия не имеет ни о чем, хотя бы отдаленно напоминающем апоморфин.

Придется, наверное, повесить на дверь табличку «Гинзберг тут больше не живет». А то, понимаешь, разбудил меня в три утра какой-то вшивый араб; потом еще в восемь приперся какой-то дебил, искал «друзей по Оксфорду»…

В остальном все по-старому.

С любовью, Билл

АЛЛЕНУ ГИНЗБЕРГУ

[Париж]

24 июля [1958 г.]

Дорогой Аллен!

Пересылаю тебе письмо нашего трусишки Джека. Написано как будто полудурком, который пытается объяснить бывшему другу, мол, домой теперь «приводить никого нельзя, потому что в доме поселилась бабенка и ей жиды о-очень не нравятся, к тому же сам он «совсем не тот, как прежде»… Нет, можно, конечно, порою (только не слишком часто) посидеть где-нибудь, пропустить вместе по кружечке пива и проч.». Одним словом, трусишка. Слабак. Он еще пишет: «Нилу или Джулиусу [430] помочь никак не смогу. В конце концов, мое какое дело? Спешить не буду. Мать для меня прежде всего — она сильно расстроена, сам знаешь. И вообще: я его честно предупредил». Буддист-католик… Боже ж мой! Жена его к ногтю прижала, как вошь. А на десерт — бредятина о «мудром дядюшке Сэме», и это в то время, как вопиющая, преступная глупость лидеров Америки очерняет страну в глазах всего мира!

Миссис Керуак тем временем продолжает забрасывать нас с тобой безумными письмами, в которых изливает свою болезненную ненависть. От подобного кого хочешь стошнит. Пример: «Вы вопще не люди, пишите грязные книги, замышляйте грязное и употрибляите наркотики. Не смейте больше упоминать Джека в своих грязных книжках». Ну и тэ-дэ, и тэ-пэ. Последнее письмо от этой дамочки я сжег в биде и В ответ написал, мол, ничего тебе пересылать не стану — не буду даже сам читать, сразу спалю. Не открывая.

Это письмо я пишу лично тебе, Аллен, Джеку его не показывай. Незачем. Впрочем, передай ему: двойная игра не удалась. И не удастся никому, кто молча потворствует гневным письмам миссис Керуак и одновременно с этим пытается дружить с человеком, которому эти письма адресованы. Джек добился богатства и славы, пересказав историю Нила, изложив его речи на бумаге и притворяясь другом до гроба. Так может, полиция взялась за Нила после книги? Как бы там ни было, Джек нажился на крови друга. Теперь не хочет и доллара дать, чтобы вызволить друзей из беды. Разве не так?

И разве не в духе миссис Керуак посылать ядовитые письма, снабжая конверты дешевыми марками?

Впрочем, довольно о Джеке. Ты давай, определяйся с планом действий.

Стерн в безопасности, но с наркоты не слез [431]. Я тоже; только у меня при себе запас апоморфина, так что через недельку смогу отправиться в Испанию. Мой врач-аналитик [432] уходит в отпуск на весь август и первые две недели сентября. Я тем временем неплохо уживаюсь с супругой Стерна [433] — милая женщина, мне она даже нравится. Очень.

У меня родилась шикарная задумка для книги… Напишу роман о временах, когда на Земле жило много разных видов людей, из которых самые замечательные до сегодня просто не дотянули. Подобную идею удастся воплотить, если я… увижу тот период. Пока же мне представляются такие картины: гигантские болота и пустыни; лемуры, чьи глаза глупы и печальны; страшные, хищные бабуины; потенциал человека в зачаточной форме… Может, я такую книгу и не потяну. Задумка родилась лишь вчера.

Анализ достиг апогея: в детстве у меня на глазах случилось убийство. Мэри [434], моя злобная гувернантка, пережила выкидыш и сожгла плод в печи. Убила ребенка.

Через несколько дней Стерн уходит в круиз на яхте. Он оставил на Грегори сто пятьдесят баксов. Надеюсь, завязав с наркотой в этот раз, я верну себе изначальную форму — здоровье, которыми наслаждался после терапии доктора Дента. Потому-то я и не торопился соскакивать — хотел изменений на клеточном уровне, сам понимаешь.

Напиши поскорей.

С любовью, Билл

Грегори сейчас на машинке набивает поэму про бомбу [435]. Готовую вещь хочет отослать в Штаты.

P.S. Вот, свою позицию я изложил.

Грегори написал письмо Джеку, которое решил не посылать. Повторяю: ты это письмо Джеку не показывай. Нечего подпитывать его паранойю, а то он весь такой белый и пушистый, и все вокруг — против него. По сути, Джек хочет стать нацистом и в то же время держать при себе друзей-евреев. Свою мать он ни хрена не любит. Боится ее до усрачки. От комплекса избавляется при помощи непросвещенного буддизма (буддизм без психоаналитического озарения — это крысиный бег по кругам страха), но в итоге возвращается к матери в образе скудоумного буддиста-католика… И единственный выход для себя — психоанализ — он отвергает как «отмерший, европейско-жидовский и антиамериканский». (Господи, да он безнадежен! Напрочь забыл, как ты возился с его рукописями, приводил их в порядок, рассылал издателям, литагентам… Не нравится мне, что Джек упоминает говнюка Джулиуса и так запросто отмахивается от несправедливо осужденного Нила. Джек печется исключительно о себе. Слабак… нет, трус, который сдаст всех, стоит лишь на него слегка надавить. Не хочет видеть своего имени в моих книгах, а сам-то тебя, Нила и меня в свои книги берет!

Постскриптум я дописал через день после того, как закончил само письмо. И чем больше думаю о Джеке, тем меньше хочется его видеть. Все, хватит.)

АЛЛЕНУ ГИНЗБЕРГУ

Танжер

25 августа 1958 г.

Дорогой Аллен!

Мой врач-аналитик в отпуске, и я пока смылся из Парижа сюда, уж больно часто меня отвлекают. Когда вернусь, хочу, чтобы ко мне вообще никто не совался. Ну, или совался, но только очень и очень нечасто.

Танжеру конец. Пришли дни Хааб [436]. Многих гомиков утащили с Сокко-Чико прямиком в местную каталажку, где чахнут теперь шестьдесят содомовых отпрысков. Полиция допрашивает Дэйва Вулмана, Крофта-Кука и Джозефа [437]. Декстер Аллен [438], Дэйв [Вулман] завтра же мотают отсюда. Тони [Рейтхорст] уже смылся в Малагу. Парней избивают, и они, плюясь кровью, выдают имена. Сотни имен. Я скорей всего тоже в списках. На допрос вызывают повесткой, которую понимать можно как предупреждение типа «Убирайся из города». Что ж, вещи мои упакованы, и убраться я могу за пару минут.

В работе у меня одновременно несколько вещей, но времени рассказывать о них нет. Здесь пробуду числа до десятого… Ахмед Якуби сидит у себя в комнате, дрожа от страха. Пришел конец. На этот раз окончательный. Больше я сюда не вернусь.

Индия! Открывай ворота…

С любовью, Билл

АЛЛЕНУ ГИНЗБЕРГУ

(от Грегори Корсо и Уильяма Берроуза)

[Париж

28 сентября 1958 г.]

Тряси бабки с Дона Аллена [439] и Керуака. Дорогой Аллен!

Мы с Биллом затеяли издавать журнал «ИНТЕРПОЛ»: о поэте, «который стал легавым». Содержание — наимерзейшее, наигнуснейшее, наивульгарнейшее и наипошлейшее. Грязь должна получиться густая, чтобы ложка стояла.

Билл спланировал первый выпуск: состряпаем его из самых грязных произведений Боулза, Теннеси Уильямса и твоих крепких кокаиновых записей; возьмем у Стерна самого унизительного, у Керуака — самого сентиментального…

Мы решительно настроены воплотить проект в жизнь, потому что — как Билл говорит — мы легавые и просто не можем без этого. Нашей вины здесь нет. Тебя берем в долю, будешь соредактором — ищешь материал и спонсоров. Твои прямые обязанности: сбор самых грязных и пошлых текстов и денег. Денег нужно много, за ними обращайся к Дону Аллену, Керуаку… да ко всем. В общем, на тебе надежность сего исторического предприятия. Ищи спонсоров, говори, мол, Берроуз собирает средства на воплощение в жизнь одного гнусного проекта. Мы верим в тебя.

Для поднятия боевого духа обрисуем тебе наш формат: сначала идет вступительное слово редактора (от меня, Билла или от нас обоих). В нем сообщаем, что на этой неделе в моде будет пальфиум, или что в Испании отныне диосан без рецепта не отпускают… в общем, подобие новостей для торчков и проч. Дальше пойдут обзоры книг, написанных наркоманами, торчками, косоглазыми дебилами и больными гигантизмом. В журнале будут всячески поноситься чистота и порядочность; на первое место выйдут разносы и желчь.

Давай, Аллен, не откажи в помощи. Я напишу Ансену, Ферлингетти, Стерну и тебе — к Фиппсу [440]. Потом Дону Аллену, Керуаку и прочим…

Удачи, Аллен! В твоих руках — мерзейший золотой скипетр Билла, которым он прожжет себе дорогу в неизведанные области истории. Синий гной и зеленые яйца гарантируем. Вперед! Ни шагу назад! Ибо вперед смотрят пустыми глазами ищейки из Интерпола! Лучше не попадайтесь к ним в черный список! Ого, Билл возвращается. Уползаю обратно к себе в комнату. Берегись! «Интерпол» явился на свет! Гр-рррррррррр!

[Грегори Корсо]

Когда образ человеческий находится под угрозой, Поэт дарует формы спасения. Контролеры фантазий в поэзии защищают нас от вируса человечества. Эту заразу теперь можно выделить и лечить. Такова работа новых ПОЭТОВ-ЛЕГАВЫХ.

Вирус надо выследить при помощи радиоактивных образов, пока он не выкристаллизировался в раке, крови, камне и деньгах ужасной поверхности мира. Кошмар последней ночи — это отсыревший гренок на сегодняшний завтрак. Вот вам новейшее откровение и пути действия…

Говоришь, веселящий газ довелось нюхнуть [441]? Да, у меня глюки были примерно такие же. А вообще, видения теперь постоянно приходят…

Наша «объективная реальность» — это лишь кристаллизовавшийся сон или глюк. Из него можно выйти. Сильнее воображения ничего нет. Те же сны — суть форма ЗАКОНА.

Билл

АЛЛЕНУ ГИНЗБЕРГУ

Париж

10 октября [1958 г.]

Дорогой Аллен!

Прости, что не писал. У меня в жизни случилось столько всего очень важного… кажется, будто прошло десять лет, как я посылал тебе письмо в последний раз. Стоит подумать о себе самом, когда я год назад приехал в Париж, и собственный образ представляется мне страшно далеким. Словно идущим из детства. И это особенно в тему. Психоанализ поднимает меня на сказочные высоты! Я жутко разочарован своей писаниной и ремеслом вообще. Если не сумею достичь пика, на котором выдавать стану вещи столь же опасные и напряженные, сколь и коррида, то следует поискать иной путь.

По соседству живет Брайон Гайсин. В Танжере он владел баром «Тысяча и одна ночь», а сейчас пережил такое же обращение, как и я, и творит ВЕЛИКОЛЕПНЫЕ полотна. Когда я говорю «великолепные», то имею в виду «великолепные» не в современном понимании слова. Замечательные работы сразу видно. На картинах Брайона Гайсина мне видится ментальный пейзаж моих собственных работ. Он пишет на полотнах то, что я пытаюсь изложить на бумаге. Сам художник представляет свою живопись как отверстие в нашей «реальности», сквозь которую он заглядывает во внешний космос и исследует его просторы. В процессе живописи, проникая за грань картины, он рискует собственной жизнью и разумом. Подобных полотен я прежде не видел. Само собой, покупать их никто не станет. Стоит взглянуть на картины Брайона Гайсина, и разум перестанет работать; перед тобой развернется сатори. Пока Френсис [Бэкон] думает, Гайсин уже пишет — и пишет весьма плодотворно.

Надо отказать в доступе всем визитерам и вплотную присесть за работу. Ни с кем просто-напросто не получится общаться на прежнем, простейшем и бессмысленном уровне.

Наконец я отыскал способ преодолеть ломку. Надо войти в депрессию и выйти из нее по другую сторону.

В последнее время я переживаю столько всего необычного. Конечно, жизнь — это лишь воображение или скорее его проекция. Потому-то и проваливаются любые политические действия, как провалится попытка сдержать невроз при помощи одной силы воли. Однако систему можно устранить, используя воображение, если одновременно достаточное количество людей начнет мыслить на уровне Гайсина. Силу воображения не сдержит ничто. В буквальном смысле. То есть я, например, могу мысленно притянуть к себе на карман деньги. Могу запросто навоображать герыча или опия. Вчера утром валяюсь разбитый, сломленный (Джек Стерн в Англии, лечится), впору вешаться… Думаю: хорошо бы джанка — и тут забегает Бернар [Фрехтман], заносит здоровенный кусок О. Еще один чувак буквально настаивал, чтобы я принял у него десять тонн франков. Сам собой нарисовался барыга… И подобное происходило со мной не один раз.

Одна беда: не могу написать ни строки… Посылаю старые наработки [Ирвингу] Розенталю.

Привет Джеку, Питеру и остальным…

С любовью, Билл

ПОЛУ БОУЛЗУ

Англия, Лондон 19 октября 1958 г.

Дорогой Пол!

Пишу тебе из Лондона, где лечусь от наркомании с одним другом [442]. Доктор Дент за раз проводит курс только для двух пациентов, поэтому с нами не лежат алкоголики и не портят общую атмосферу.

Спрашиваешь, стоит ли возвращаться в Танжер? Лучше обратись в отдел гаданий на кофейной гуще.

Пол Лунд написал, что в «ИСПАНЕ» он вычитал, мол, власти в Рабате без объективных причин постановили изгнать тебя из Шерифской империи. Многие из нашей братии, напротив, утверждают, типа, такой заметки не появлялось. Чарльз [Галлагер] навел справки в охранке: в Танжер можешь вернуться, когда пожелаешь. Брайон Гайсин тоже удивляется, отчего ты еще раньше не приехал — опасности нет… Ну, смотри сам. Щ.

Короче, в Танжере все спокойно. Да, Бент Андерсон угодил в крепость, но такое может случиться и в другой стране. С человеком его-то калибра. Дэйв Вулман на первом же допросе вломил всех. Декстер Аллен смылся, едва получив от меня срочное — и не лишенное шкурного интереса — предупреждение. В итоге выиграли мы оба: через два дня после отъезда Декстера полиция пришла по его душу. Тони Голландец вернулся на родину. Эрика [Гиффорда] покамест не трогают. Я же свой месяц в Танжере провел как котяра в сметане: ел маджун и работал. Ахмед [Якуби] вроде оправился и не боится. В один момент, однако, пришлось прервать поток его бессвязных и исключительно непонятных рассказов о каком-то Морисе и о тебе, о вещах, оставшихся на квартире и проч. О чем он лопотал, я понять не сумел. Чем дальше Ахмед разорялся, тем больше я запутывался.

Брайон Гайсин поселился в отеле неподалеку от меня. Наконец мы поладили.

За последние три месяца Гайсин написал несколько поразительных картин. В живописи я не разбираюсь, но отличную работу в любом виде искусства признаю сразу. А работы Гайсина и правда отличны. Потому-то ни один покупатель на них даже не взглянет, ведь прежде никто подобного не создавал. Ужасно, когда денежной стороной живописи заправляют люди скудоумные. Издатели и то добрее.

«Голый завтрак» по частям публикует «Чикаго ревю» [443]. Розенталь — единственный редактор, понимающих, о чем я пишу. Не знаю, видел Джей Лафлин [444] мою рукопись или нет.

Здесь я пробуду еще несколько недель, потом возвращаюсь в Париж. Письма присылай по адресу: Лондон, филиал «Американ экспресс». Не забудь о себе написать. Жаль, что с Джейн так получилось [445]. Передавай ей от меня пожелания всего наилучшего. Надеюсь, скоро свидимся…

Всегда твой, Билл Б.

1959

АЛЛЕНУ ГИНЗБЕРГУ

Париж

2 января 1959г.

Дорогой Аллен!

Я так медленно писал это письмо, потому что в последние месяцы со мной происходит столько сложных и необычайных вещей. Событий накопилось… всего не перечислить, как не уместить в одном письме события десяти насыщенных лет жизни.

Творится нечто паранормальное — загадки сплошь и рядом. Посылаю тебе описание самых последних событий, свидетелем которых я стал лично.

Стерн ширнулся после недельного воздержания и за десять минут потерял около семи фунтов веса. (Плоть, которая нарастает в теле после соскока, мягка и похожа на эктоплазму. Джанк моментально разъедает ее.) В другой раз он на расстоянии в шесть футов о шутил, как я мысленно коснулся его руки…

Описав в тексте Жиртреста Терминала, я потом увидел лицо Жиртреста в янтарных бусинах волшебного арабского ожерелья, которое показывал мне Брайон Гайсин… (Словно бы в янтаре застыли страшные вирусы, ищущие выхода и входа.) Однажды я смотрелся на себя в зеркало, и внезапно мои руки превратились в нечто нечеловеческое: распухли, окрасились в черно-розовый; кончики пальцев как будто усекли, и из них росли длинные, жгутообразные белые щупальца… В другом конце комнаты сидел Джерри [446], ион вдруг воскликнул: «Боже, Билл, что у тебя с руками?!»

— А что у меня с руками? — ответил я как ни в чем не бывало.

— Они у тебя распухли, порозовели! Из пальцев лезет какая-то белая дрянь!

А сколько народу стало замечать, что я становлюсь невидимым!..

Материал, который я использую — всего лишь перечень реальных событий. Тебе рассказываю очень немногое. Я вдруг начал писать, используя странные формы слов — примеры сам увидишь, к письму прилагаю. И еще делаю иллюстрации (качество… ну, как у начинающего).

О шаре, Брайоне и гробе тебе расскажет Грегори [447].

Да, я в очень опасном месте, однако достиг точки, откуда возврата не будет.

Надписи [448] вверху читай снизу вверх и справа налево. Они живые, словно некие организмы. Привет Питеру, Джеку и Люсьену.

С любовью, Билл

P.S. Материал можно попробовать пристроить в журналах «Эвергрин» [449] и «Нью дайрекшнз».

БРАЙОНУ ГАЙСИНУ

Париж, 6-й округ, рю Гит-ле-Кёр

17 января 1959 г.

Дорогой Брайон!

За письмо спасибо. П.Б. я напишу сразу же.

Навестил Жака Стерна в Лондоне. Его, оказывается, тоже посещают видения — только без шара. И он тоже видел гроб в библиотеке, еще до того, как я рассказал ему о своих глюках. Поэтому все сходятся в одном: в библиотеке действительно лежит гроб. Странное, однако, место для гроба. Это что, округ Сен-Жермен? В библиотеке!

0 себе: взявшись за живопись, я, похоже, скоро перестану общаться вербально…

Думал в середине следующего месяца отправиться на юг, в Ла-Сиота, изучить там твои картины. Затем — в Танжер или Сеуту, или еще какое теплое место [450]. Так что если соберешься куда — сообщи…

Грегори пишет, что ему нужна поэма «СМЕРТЬ», которая лежит у тебя. Будь добр, отошли ему текст по адресу: Нью-Йорк, Восточная Вторая улица, дом 170, квартира 16, Грегори Корсо через Аллена Гинзберга.

О, в живописи у меня получается нечто странное — одни арабские сюжеты. Ты получал на Рождество от меня открытку?

На встречу в Танжере приеду, железно…

Держи меня в курсе. Не терпится увидеть твои картины. Сам я готов в середине следующего месяца сняться с места, то есть двигать на юг.

Всегда твой, Билл Б.

P.S. Вязь постоянно выходит вверх тормашками [451].

ПОЛУ БОУЛЗУ

Франция, Париж, 6-й округ, рю Гит-ле-Кёр, 9

17 января 1959 г.

Дорогой Пол!

Я не забывал писать тебе, просто ты постоянно куда-то теряешься, меняешь адреса. Я, например, послал тебе открытку — в агентство Морриса [452]. По слухам, ты был в Лондоне, а теперь снова вернулся в Танжер.

В следующем месяце я, наверное, двину на юг. По дороге хочу навестить Брайона…

В «Чикаго ревю» от моих работ отказались [453], да еще «Нейшн» объявил меня извращенцем международного уровня, озабоченным гомосеком… Похоже на то, как старый наркоша из Виллиджа пытается развести снобов из предместий на дозу гаррика: «Господи, Билл, им еще и оргий хочется!»

Похоже, «ГОЛЫЙ ЗАВТРАК» я дописал. Будет он напечатан целиком или нет — не знаю. По крайней мере сейчас. Появились осложнения, да к тому же части рукописи разбросаны по Штатам и Европе.

Как там в Танжере? Я туда заскочу где-нибудь в следующем месяце, точно пока не скажу. Джейн с тобой? Если да — передай ей от меня всего наилучшего. Надеюсь, скоро увидимся.

Всегда твой, Билл Б.

ПОЛУ БОУЛЗУ

Франция, Париж, 6-й округ, рю Гит-ле-Кёр, 9

20 февраля 1959 г.

Дорогой Пол!

Спасибо, что написал. В Танжере я пробуду с середины марта до июля, но это приблизительно и неточно (как и все в моих планах). Надеюсь встретить тебя на месте.

Брайон в Париже. Свалился, правда, с аппендицитом, нужна операция. Зато картины у него получаются — просто блеск. С каждым разом все круче и круче. […]

Кажется, появился шанс издать «Голый завтрак» в Штатах: само собой, с купюрами. Спасибо Аллену и Грегори — они со своим чтением в Чикаго засветились в прессе не по-детски [454]. Моей книгой тут же заинтересовались издатели.

Говорят, в Мексике цены взлетели, и две сотни американцев вытурили оттуда под разными предлогами или без предлогов вообще. Да, я хотел возвратиться в эту страну, но теперь — фигушки.

Брайон передает привет…

Всегда твой, Билл Берроуз

АЛЛЕНУ ГИНЗБЕРГУ

Марок., Танжер, консульство США

2 апреля 1959 г.

Дорогой Аллен!

В Танжер прибыл очень неудачно. Город взбудоражило событие, к которому я оказался причастен — по несчастью и по стечению обстоятельств. Если коротко, то дело обстоит так: капитана Стивенса, владельца несчастливой яхты «Амфитрита» [455] (ее на время суда поместили под арест в Гибралтаре), запалили на Сокко-Чико, когда он принимал у Старого черного барыги [456] полкило опиума. (Оба в тюрьме, без права переписки.) Легавые надавили на ниггера, и тот вломил своих клиентов, даже Л унда и «американца в очках». (Обратный кадр: полгода назад я решил продавать марокканский ганджубас в Париже и написал Лунду письмо с просьбой организовать доставку через «Сафьяновые изделия». Потом, правда, бросил затею.) И так получилось, что по какой-то до сих пор неясной мне причине это письмо нашли на кармане у капитана Стивенса во время поимки. Копам ничего другого не остается, как сделать вывод: я — парижский связной Стивенса. Теперь у них мое имя и адрес в Париже. Они переворачивают вверх дном берлогу Пола и находят мои старые рукописи; вытряхивают вещи из чемодана и принимаются жадно читать наигнуснейшие из порнографических зарисовок в поисках «доказательств». (Думают, наверное, что повешение у меня — закодированное послание.)

Очевидно, полиция не догадалась искать меня в Танжере. Или проморгала, когда я в восемь утра наведывался к Полу. Впрочем, пусть приходят — на рисунки мои посмотрят. Сам-то я чист и стараюсь не лезть ни во что.

Теперь во Франции и, наверное, в США я подозреваемый номер один. Все, обратно в Париж с собой не возьму ничего такого. Я же не Шелл [457] — нарываться-то. О, кстати, полиции досталось письмо, написанное мною Шеллу из Лондона: «Объединив наши знания, мы оба останемся в выигрыше». В умах полицейских, которые по уровню развития похожи на двенадцатилетних, я, наверное, представляюсь «злобным извращенцем, стоящим за международным наркотрафиком, и наши агенты проворачивают грязные дела, маскируясь под поэтов, художников и музыкантов». Как утомительно, то есть примитивно до ужаса.

Действительность же, ее факты несоизмеримо более поразительны. Недавно мне было видение, которое словами просто не описать. (Меня будто волной накрыло в начале рамадана. Еще в Париже я отметил про себя: «И началось-то все с… с… ну конечно же, с рамаданом!»)

Несколько деталей: я под водой, плыву внутри наглухо закрытой сферы. Таких сфер вокруг много. Красивые виды розовых и черных оттенков; люди из гибкого черного металла, люди покрытые зеленым — коричневым — красным — пушком. Живые летающие тарелки, словно плоские рыбы, покрытые черным пухом.

Но с момента, как я прибыл сюда, начало твориться нечто иное, с чем я навряд ли сумею совладать. (Ночью спал, не гася свет.) На меня давит нечто, и я это физически чувствую. Вещи происходят неописуемые, меня словно бы выталкивает из шара — даже не руками, а непонятным давлением. Не знаю, как сказать.

Но я не отступлю (даже если будет возможность): «Пусть падет…» [458].

В последнее время отвлекся от секса. Не знаю, кто мне нужен теперь — женщины, мальчики… Ни о тех, ни о других не мечтается. Я перестал понимать жителей этой планеты. Чувство, как будто психоанализ скальпелем факта неспешно сделал у меня в психике надрез, тем самым отменив мою садомазохистскую визу в Содом. Может ли вообще кто-нибудь, не девственно чистый, войти сюда без визы? Не знаю.

Брайон в Марракеше. Джейн Боулз я так и не видел. Проиллюстрировать то, что творится сейчас, я могу исключительно посредством своих же рисунков. Какие-то из них, по-моему, вообще живые. Посылаю образцы.

С любовью, Билл

P.S. Я тебе еще посылаю вырезку из «Геральд трибьюн» — сохрани ее! — в которой подтверждается моя теория о зависимости, шизофрении и раке. Предлагаю вызывать у раковых больных наркозависимость, а затем лишать их наркотика, поскольку в состоянии абстиненции «в кровь выделяются вещества, идентичные ЛСД6». Согласно моей теории, ЛСД6 и все сопутствующие вещества оказывают прямое антиканцерогенное воздействие, однако настоящий антиканцерогенный агент — это состояние собственно психики пациента, при котором стимулируется выработка подобных веществ.

Три года назад я отослал статью со своей теорией Уолбергу, но тогда меня никто и в хер не поставил. Теперь же врачи кинулись применять Л СД6…

Тупые свиньи! Когда уже до них дойдет, что людей, которых Господь благословил на великие открытия, надо всячески поддерживать?!

Если в главе «Бенуэй» «Голого завтрака» появится моя теория, об этом надо будет упомянуть в ноте. Так и передай Розенталю.

Всем привет.

С любовью, Билл

АЛЛЕНУ ГИНЗБЕРГУ

Париж, рю Гит-ле-Кёр

21 апреля 1959 г.

Дорогой Аллен!

Пишу, чтобы просто сказать: я в Париже. Я не рассказывал о скандале с опиумом? Ах да, конечно, рассказывал… память ни к черту.

Где-то в конце июня приеду в Штаты. Лунд и его придурки обосрали мне отпуск. Как расслабиться, когда тебя ищут копы?! Даже кайфа не покурить. Полиция вновь перерыла дом Пола; мне случилось быть у него в тот момент, но — к великому счастью! — у меня не стали проверять паспорт. А ведь на кармане я нес пять граммов опиума. Стивене все еще в деле и, наверное, поживает неплохо.

Хорошо вернуться в Париж! Со мной Алан Ансен — возвращались вместе на пакетботе. Терпеть не могу путешествовать морем, да и путешествовать вообще. Во Франции, оказывается, тоже можно купить диозан, надо только знать местное название этого препарата.

От Стерна — ни слуху ни духу. Похоже, он выпал из моей жизни. Хреново, таких мистиков еще поискать. Шелл тоже пропал.

Я говорю об объективном, доказуемом феномене, и это тебе не Ханке, который сам у себя куски кожи выдергивает.

Например, между шаром и увеличительным зеркалом есть феноменальная магнетическая связь: она передвигает шар каждый раз и при любых обстоятельствах. Прими ЛСД и поймешь: я знаю, о чем говорю, и прекрасно отличаю реальные доказательства от пустышки. (Алан Ансен лично убедился — и не раз — в наличии той самой магнетической силы.)

Спасибо, что прислал номер «Биг тейбл», все просто великолепно [459]. Ты с Джерри [460] не видишься? Он написал: ты мол, не понимаешь его последнюю вещь (как по мне, она хороша). И еще: один издатель и «Нью дайрекшнз», запенив небольшой кусочек его творчества в журнале Даниэля [461] «Д.Ф.» (который свернулся, не дожив до второго выпуска), сделали ему деловое предложение. Если точнее, то вещь Джерри хороша для определенного круга читателей. Большинство произведений, по-моему, вообще создавать не стоило. Вот у Брайона картины отменные. Он скоро вернется в Париж.

Планов нет. Со здоровьем беда, поэтому лечиться пока не буду. В Танжер не поеду, пусть сначала закроют дело Стивенса. Да и все равно Танжер для меня перестает быть особенным. Всех испанских мальчиков оттуда прогнали, и город смотрится опустевшим. Грустно.

Похоже, в рисунке я достиг кульминации. Хватите него… в писательстве я поплыл, напишу пару страниц и все — интерес пропадает…

Отправил письмо человеку, который применял ЛСД6 для лечения рака… посмотрим, может, ответит, поделится результатами…

Привет Грегори, Питеру, Джеку и всем-всем-всем.

С любовью, Билл

АЛЛЕНУ ГИНЗБЕРГУ

Франция, Париж, 6-й округ, рю Гит-ле-Кёр, 9

18 мая 1959 г.

Дорогой Аллен!

Боулзу беспокоиться не о чем. Насчет опиума все тихо.

Рад за тебя. Я родителям написал, попросил денег на билет — в конце июня морем еду в Америку. Да, Розенталю я тоже написал, но аванс вряд ли будет вовремя. Ладно, может, в Нью-Йорке перехвачу деньжат — пригодятся.

Алан [Ансен] тоже здесь. Насчет ганджи — напряг, в смысле нет ее, ну нигде. Стерн окончательно отгородился от мира. На письма — мои по крайней мере — не отвечает. Говорит, мол, присутствие людей причиняет ему боль.

По-моему, Гайсин боится меня, как дурного знамения, носителя Черного пуха, вестника смерти. А я-то думал из трех мистиков — Шелла, Гайсина и Стерна — создать ядро и выделить нечто определенное, то, что можно будет использовать через перекрестное оплодотворение… Ни одного не осталось. По-прежнему являются видения, я чувствую потоки странных энергий, однако Ключа к их пониманию, применению нет. Часть его была у Стерна, у Шелла (Гайсин, строго говоря, катализатор, посредник), но оба отшили меня: «Ищи сам где угодно, про нас забудь, no bueno… иметь себя не дадим…»

Нет ганджи, здоровье ни к черту. Вешу примерно сто двадцать фунтов. Одно знаю точно и это для меня факт: «смерть» — она не предел. Хотя попадаются влиятельные политиканы и блоки по интересам, кричащие, мол, мы знаем, что такое Жизнь и Смерть. Они печатают листовки с «научной» бурдой типа «Я верю только своим глазам, потому что родом из Миссури» [462].

Посылаю тебе самые последние рисунки. Чтобы их понять, надо накуриться, и тогда смысл проявится сам собой.

Привет Питеру.

С любовью, Билл

P.S. Если предки в деньгах откажут — обращусь к тебе.

АЛЛЕНУ ГИНЗБЕРГУ

Франция, Париж, рю Гит-ле-Кёр

8 июня 1959 г.

Дорогой Аллен!

За деньги спасибо огромное, но они вроде не понадобятся. Стерн вернулся и пригласил месяц провести с ним на яхте, поэтому с возвращением в Штаты повременю. Ты не подумай, я не зажрался и приглашение Стерна принял не потому, что люблю роскошь. Просто он изобрел метод ускоренной психотерапии — курс на две недели, не дольше. Пойми, прогулка на яхте чисто рабочая.

Вдаваться в подробности — а они фантастичны — времени нет. Если коротко, то со Стерном приключилась вот какая история: в Лондоне он упал и сломал себе ногу. Обратился к доктору Денту, чтобы заодно подлечиться от наркоты. Провел неделю у него в лечебке и стал загибаться от пазушной головной боли. Она распространилась на позвоночник, потом — на все тело. Стерн загибался, кричал, и Дент растерялся. Начал колоть Джеку героин — по грану за раз. За два часа вдул двенадцать фанов, но боль не унялась. (Ни один врач не стал бы колоть пациенту героин в таких количествах, однако Дент, будь уверен, спас Джеку жизнь.) Стерна держали две медсестры. Он валик деревянный перекусил надвое! Затем полностью впал в ступор и провалялся так два дня. Дент вызвал специалиста по шокам, и тот выдал очевидную вещь: кататония, мол, это защитный механизм тела, и если бы он не сработал, пациент умер бы от боли… Стерну сделали укол, и он очнулся. Начал писать и за девять дней накатал целый роман [463]. Я видел отрывок — вещь обалденная. Не в попсовом смысле. Я не один такого мнения; французский переводчик книги Стерна думает так же. На английском ее издает «Фабер и Фабер» [464]. Три пьесы, стихи и проч.

В доме Дента было четверо душевнобольных. Стерн открыл метод лечения, который сам назвал функциональной терапией, и прогнал по нему всех четверых. Теперь они здоровы, а ведь до этого из дурдомов не вылезали. Подробностей Стерн не рассказывает, хочет все показать, поэтому деталей метода тебе, Аллен, передать пока не могу.

Пишет Джек лучше, чем я, ты, Керуак или Грегори, вообще лучше всех, кого я читал. Он крут, говорю тебе. Самый крутой писатель нашего времени… и это только начало.

Пережив болевой шок, Джек изменился. Как точно, понять не могу, но изменился в лучшую сторону. Прежде от него исходил душок смерти, теперь его окружает аура жизни. Однако Джек в постоянной опасности: за последнюю неделю дважды попадал в серьезные переплеты. Врезался, например, на своем «бентли» в сталебетон на скорости сто тридцать миль в час: тачка сделала двойное сальто-мортале и уцелела. Джек даже не ушибся [465]. (Если б в тот день я не устал, то поехал бы с ним. Мне вряд ли повезло бы так крупно.) Еще Стерн упал с мраморной лестницы и сломал себе зуб. Я уже не говорю о передозе снотворным и какой-то ядовитой херней, которая Стерна чуть не убила… пришлось в конце концов у Джека все отобрать. Потом он накачался скополамином… В общем, не соскучишься, будто угодил в сердце шторма.

Не знаю, когда точно уходим в море на яхте (которая стоит на приколе в Монте-Карло). Где-то на следующей неделе. Буду писать. Еще раз спасибо за деньги, я им найду применение. Питеру привет.

С любовью, Билл

P.S. Джек отрицает свою причастность к поколению битников, не хочет, чтобы читатели знали его таковым, потому и медлит с публикацией в «Биг тейбл».

Боль, которую он пережил, сам понимаешь, в медицинской практике не встречалась и объяснить ее невозможно. Дент разводит руками и говорит, что ничего столь ужасного прежде не видел.

АЛЛЕНУ ГИНЗБЕРГУ

[Париж

Конец июля 1959 г.]

Дорогой Аллен!

Ты, наверное, уезжаешь из Сан-Франциско, и куда это письмо посылать, я не знаю.

Сделка с «Олимпией» — самая выгодная сделка в моей жизни, и лучшую мне заключить вряд ли бы удалось [466]. Джек пять лет шароебился по американским издательствам. В Америке пока книгу примут, пока издадут… год пройдет. Да, две порнографические главы: «Шумная комната Хасана» и «Ежегодная балеха у Эй-Джея» — издатель оставил. Без них структура книги развалится.

На предпечатную подготовку рукописи мне дали ровно десять дней. И под давлением книга обрела настоящую органическую связность, какой прежде не было. Выйдет роман на этой неделе. Прикинь: за месяц я полностью вычитал рукопись, потом гранки, потом окончательный вариант, спроектировал обложку, и вуаля — книга вылетает из-под печатного пресса. Больше ошибок не будет. Хватит с меня. Шанс подвернулся уникальный, и я им воспользовался. Теперь американского издателя убедить будет проще — достаточно вырезать две главы, которые идут одна за другой. Пять минут — и готов вариант для американских и британских издателей. Еще несколько дней, и книга напечатается, получу авторские экземпляры и поделюсь с тобой.

В этом сезоне в аду мазохизм — душевный и прочий — не в моде. Во мне пробудилась полная мощь и уверенность, копившиеся два года с момента изначального откровения. Насчет Стерна ты совершенно не понял: у меня на его вспышки гнева иммунитет. Просто он делает что-то лучше, чем я. Стерн офигенный писатель. И не было между нами никакого разрыва: Стерн уехал, решив продать яхту, которую продать собирался так и так после нашей прогулки. Ему деньги хорошие предложили, наличными [467].

Я же тем временем в плане душевных исследований сделал такие открытия… невероятно! И обогнал в этом Стерна. Понимаешь, в таком деле превосходство знания (я говорю не об абсолютном и потому несуществующем превосходстве) переходит от одного человека к другому в течение нескольких дней, часов. Я становлюсь кем-то иным, не человеком даже, а человекоподобным существом. На время оно явилось мне в зеркале: в зеленой униформе; лицо покрыто шевелящимся черным пушком и осенено тенью зла (глупый, мелочный термин). И хотя в зеркале по правде ничего нет, человек, которого не ввели в курс дела или хоть как-то не просветили, тоже может увидеть то самое существо, и оно действительно появится в зеркале. До сих пор его видели Брайон Гайсин, Стерн…

Стерн пропал не вовремя: в последние несколько недель существо проявляется столь явственно, что люди в ресторанах бросают на меня странные взгляды. (Смотри на рисунок, он поможет врубиться.)

О, кстати, меня на днях обшманали. Утро, восемь часов, в дверь — тук-тук-тук, открываю, на пороге — легавые. Говорят: у нас ордер на твой арест, выписан еще девятнадцатого апреля. Бля, ну кто настучал?! Затем я час провел на кумарах в огромном кафкианском здании, пока оформляли протокол и фотографировали меня… правда, когда фото проявили, на листе моего лица не оказалось. Теперь зовусь Человек-невидимка. Меня еще три раза сфотографировали; прошло два часа, прежде чем у копов получилась моя фотоморда. Фотоаппарат, оказывается, поломался, и пришлось торчать в сраной тюряге двенадцать часов… Искали-то всего-навсего марихуану, о джанке — ни слова. Нашли при мне чуток хаша…

Если говорить о планах на ближайшее будущее, то я пока здесь: прослежу, как выпускается книга; к тому же рисунки мои привлекают внимание, и, может, мне организуют выставку. Да и Жиродье задумал выпустить обзор литературы о противостоянии свободы диктату в самом широком смысле, а это, ты знаешь, по моей части. Вполне вероятно, в Лондоне по «Голому завтраку» поставят пьесу. В общем, дело пахнет нехилыми башлями.

Кстати, чуть не забыл: одна крупная французская фирма («Галимар») переводит меня на французский [468]. Права на оригинальное издание у Жиродье, по ним он получает треть с доходов.

Надо бы съездить в Штаты, родню повидать. Ждите меня в следующие два месяца. С тобой, наверное, увидимся в Нью-Йорке. Когда вокруг столько всего творится, трудно загадывать на будущее… Одно знаю точно: в Индию, не повидав родню, не поеду. Питеру привет.

С любовью, Билл

P.S. У меня развилась мания величия. Но я-то пришел извне, и в этом — мое главное отличие от прочих и преимущество. Я вышел из мира грязи и поражений, клетка за клеткой поднялся наверх, претерпев миллион падений и неудач. И назад не собираюсь. (На месте стоять нельзя. Самое опасное в нашем мире или другом — я ДОПОДЛИННО ЗНАЮ, убедился за эти полгода, что существуют миллиарды миров, кроме нашего; и как только люди могут мыслить столь ограниченно, не признавая сего?! — самое опасное — СТОЯТЬ НА МЕСТЕ. Да и не получится ни у кого стоять: движение будет, либо вверх, либо вниз. И дно я познал на собственной шкуре.) Сейчас поднимаюсь, а то, что излагаю на бумаге, отражает процесс. И ни фига это не продукт воображения, все описанное мною реально, как реален стол (который, впрочем, фантомен, если взглянуть на него под углом четвертого измерения, времени). И потому, в самом что ни на есть буквальном смысле, моя писанина опасна.

Посылаю тебе отрывок из продолжения «Голого завтрака». Не знаю, куда он заведет или что с ним будет… Он — мое исследование, вроде как живопись Гайсина, с которой мое творчество тесно связано. Мыс Гайсином достигаем одного и того же, просто средства используем разные. Ломщиков душ, скользящих промеж слоев света, слоев тени и цветов, я впервые увидел именно в его картинах (ну и в своих рисунках, конечно).

АЛЛЕНУ ГИНЗБЕРГУ

Париж, 6-й округ, рю Гит-ле-Кёр

24 августа 1959 г.

Дорогой Аллен!

Прости, что затянул с ответом на письмо про «Голый завтрак». Просто я неделю провалялся в постели, лечился.

Когда я писал тебе неделю назад, я еще не владел всеми фактами. Поговорив с Жиродье, перепоручил ему полностью улаживать дела по контракту. Он знает, как обуть американскую налоговую службу, которая обязательно постарается урвать кусок с продаж моей книги в Америке. Жиродье будет переводить деньги в дочерний офис своей фирмы, в Швейцарию. Так он снизит налог — если мы, конечно, столько заработаем, чтобы налоговики на нас обратили внимание, — с девяноста до десяти процентов. Жиродье, впрочем, убежден: такие деньги мы сделаем. Еще я должен организовать себе жилье за границей — этим и прочими вопросами надо заняться обязательно.

Бог видит, Аллен, я ценю твои усилия и старание Ирвинга [Розенталя]. Неразбериха какая-то… Приходят телеграммы и письма от издателей, о которых я прежде ни разу не слышал и которые напоминают о неких договоренностях. Валом валят желчные, злобные жалобы, мол, Розенталь обещал кому-то книгу, а Жиродье взял и увел ее из-под носа… Признаюсь, все это целиком и полностью моя ошибка. Думаю, Жиродье договориться с Барни Россетом [469] насчет публикации книги в Америке. Сам Жиродье прямо сказал (за пирогом с дроздами) у себя в новом ресторане (высказался действительно прямо): «Это дело чересчур сложное, надо в нем разбираться. Я их знаю, ты — нет, поэтому давай я сам с ними буду работать. Доверяй мне, иначе никак».

Я махом ответил: «Добро, буду доверять. В печали и в радости, в болезни и под кайфом». Решения принимать надо быстро, по-другому нельзя.

Жиродье не только умен, но и чертовски везуч, хотя с виду такой скромный, забитый тип. По мне, так он избавится от этого ресторана, который, словно раковая опухоль, поглощает пространство в здании, где расположилась «Олимпия» [470]. Если бы Набоков последовал моему примеру, он бы сам сейчас заимел двести тонн баксов и вложился бы в собственный ресторан [471]. С другой стороны, и я могу ошибаться [472].

Рассчитываю на твое чувство такта, Аллен. Объясни, пожалуйста, ситуацию Ирвингу. Больше по делу сказать нечего. На неделе напишу поподробней. Питеру привет.

С любовью, Билл

P.S. Пойми меня правильно: своему долгу перед Ирвингом я изменять не собираюсь, однако он сам отказался быть моим литагентом.

АЛЛЕНУ ГИНЗБЕРГУ

Франция, Париж, 6-й округ, рю Гит-ле-Кёр, 9

5 сентября 1959 г.

Дорогой Аллен!

Я кручусь, как белка в колесе, и времени нет ни на что. Посылаю тебе открытое письмо к правительству Франции, которое Лоуренс Даррелл написал по поручению «Олимпии». В нем нужно проставить подписи, особенно требуются твои и Джека. Сойдет подпись всякого нефранцузского писателя. Время против нас: через десять дней начинается слушание в суде, и подписи потребуются уже к этому времени. Прошу, пойми, что Жиродье для нас — уникальный шанс опубликовать оригинальную и ценную книгу, к которой иные — педантичные и правильные — издатели даже не притронулись бы. Беда Жиродье — и наша беда тоже. Кроме него, НИКТО не стал бы издавать «Голый завтрак»!!!

Прошу, не подведи… Хватит и ваших с Джеком подписей, в них больше веса. В смысле, не трать время, не бегай по всем авторам, если не знаешь наверняка, помогут тебе или нет.

Времени излагать подробности не остается, дело сложное. Однако знай: я прошу не только за Жиродье, я прошу и за себя, потому что дело касается меня лично. Разделавшись с Жиродье, французское правительство рано или поздно возьмется за меня. И скорее рано, чем поздно. Привет всем.

С любовью, Билл

Петицию с подписями, наверное, лучше прислать отдельным письмом по адресу:

Франция, Париж, рю Сен-Северин, 7, издательство «Олимпия пресс», М. Жиродье

АЛЛЕНУ ГИНЗБЕРГУ

Франция, Париж, 6-й округ, Рю Гит-ле-Кёр, 9

11 сентября 1959 г.

Дорогой Аллен!

Мне вдруг стало абсолютно не хватать времени, один срок выходит за другим. Приходится экономить время, составлять строгий график.

Дело приняло зловещий оборот. Мой юрист [473] говорит: «Вы не под следствием исключительно по ошибке». Еще пришла телеграмма из танжерского отделения Интерпола — насчет дела Стивенса. Видит бог, я с этими уродами никаким краем не связан, но с юридической точки зрения ситуевина хуже некуда. Лунд оказался профессиональным стукачом: подделал письмо самому себе от моего имени. На месте Лунда я поступил бы точно так же, лишь бы спасти свою шкуру. Однако сейчас на него даже ругаться но хочется. В первую очередь виню сам себя — за то, что связался с Лундом. Моя ошибка. Ошибка, которую я намерен исправить и впредь не повторять. Хватите меня шпанюков. И Лунд пошел на хер.

Я готовлю нечто вроде письменных показаний, разъяснение сути «Голого завтрака» для собственной безопасности. Роман вообще о вирусе наркозависимости. В нем раскрывается природа вируса и то, как его можно сдержать. Я вовсе не за джанк и никогда за него не был. Напротив, я призываю: люди, слезайте вы с поезда джанка, он несется по откосу в три мили длинной прямиком в кучу дурмана! Я же отказался от джанка и воздержусь от него в болезни и здравии, пока смерть не разлучит нас окончательно. Копию статьи пришлю тебе потом (французы ее опубликуют, наверное, в «Экспрессе»).

Прошу, Аллен, отнесись к моей просьбе — собрать подписи — как можно серьезней. От этого зависит не только судьба Жиродье, но и моя тоже. Мне совсем не улыбается тратить время на судебную бодягу, в конце которой у меня вполне могут отобрать паспорт или еще как-нибудь ограничить в свободах.

Те самые две главы, которые названы порнографическими, на самом деле трактат против смертной казни, написанный в манере «Скромного предложения» Свифта. Мол, если кому-то нравится пить кровь и поедать висельников — флаг им в руки, но мы из этого сделаем голый завтрак.

Прямо слышу, как секретные агенты велят: «Берроуз, туши свет». Кто знает… а сам-то? Я не играю затем, чтобы проиграть. По сути, вообще не играю. Живу этим.

Если есть шанс помочь битникам сойти с пути наркомании, так, может быть, и другие дела окажутся не столь сложными. Умный все понимает. Quien sabe? Возможно все. И двигаться одновременно в двух направлениях реально.

Второй выпуск «Биг тейбл» вышел на славу [474]. «Каддиш» хорош. Продолжай в том же духе. Стену ты пробил.

Привет Джеку, Питеру, Люсьену и Ирвингу.

С любовью, Билл

P.S. В город примчался Далберг [475]; ему нужен был дантист и еще кое-какие услуги. Я его всем обеспечил и больше не видел, даже письма от него не получал. Невежда. И хрен с ним.

С этим судом не могу с места сдвинуться. Аллен, будь добр, просмотри мои письма у себя, те, в которых нет упоминаний о яхе. Поищи материал о мифических местах в Южной Америке, где присутствует Карл. Глянь, нет ли у тебя скандинавских материалов, только не о допросе Карла. Если найдешь что-нибудь, пришли это на ящик «Американ экспресс». Мне лично не шли! Письма нужны для следующей книги [476]. Боюсь, как бы они не пропали.

[…]

С любовью, Билл

АЛЛЕНУ ГИНЗБЕРГУ

[Париж]

25 сентября 1959 г.

Дорогой Аллен!

Жиродье только что показал твое письмо со списком. Очень подробно и очень понятно. Спасибо, Аллен, ты оказал мне огромную услугу.

На следующей неделе «Лайф» берет у меня интервью через Розалинд из «Тайм». Все это важно для работы, и я с тобой полностью согласен: писательство для меня единственно важная вещь. Ну, написание писем и походы на вечеринки — тоже часть моей работы: каждый раз, возвращаясь с очередного европейского сборища, приношу домой материал для «Голого завтрака». С людьми знакомлюсь исключительно ради книги; моя же внешность бережет меня от ненужных встреч. Я не четвертый за игрой в бридж, и как свободного кавалера меня тоже не приглашают — дамочек развлекать я не умею. (А есть и такие пассажиры, которых зовут исключительно ради этого.) Сам решаю, если пригласивший меня — когда таковой находится — имеет что-то сказать; и слышать всегда полезно.

Слухи в Париже — о возвращении к довоенной экономике и ренессансе в культуре. Здесь романтики и богемных речей не будет. Разговоры идут о политике, большом бизнесе. После визита Хрущева все сходятся в одном: атомная война не начнется [477]. Возрождение экономики и культуры идет полным ходом. Поговаривают, будто и в Лондоне — то же самоё. А как у вас там, в Нью-Йорке?

Факт в том, что монополия старого пошива потеряла практичность, чисто экономически она невыгодна. Узы СТАРОЙ ШКОЛЫ быстро слабеют.

Мое дело, похоже, приняло более или менее приятственный оборот.

По совету Брайона — он ни разу мне плохого не посоветовал — я признал свое «авторство» письма Лунду. Судья ответил: «Слушайте, я из мухи слона делать не собираюсь. Ваше дело мелкое. Но только не думайте, будто я — идиот». Честно, так и сказал. Адвокат постарался, чтобы наше дело рассматривал именно этот судья — а парень он неплохой, и я выложил ему все как есть. Да и врать-то было не о чем: я же не продаю наркотики, не вожу их через границу и в будущем возить не собираюсь. С наркоманами, уродами со дна общества, больше не корешусь: с ними скучно. У них свои дела, у меня теперь — свои. Лунд есть Лунд. Basta.

Я свободен дальше проводить свое исследование. Отделаюсь, наверное, штрафом и условным сроком. Большая часть денег ушла на судебные издержки. Дело обойдется в пять сотен долларов минимум. Что ж, прекрасный наглядный урок, который я намерен усвоить: никаких больше Лундов, хватит с меня шпанюков.

С Джеком Стерном мы вряд Ли станем дальше общаться. Пойми правильно, он не хочет видеть меня; причины же обозначатся в новой книге. Ну и в настоящей тоже. В конце «Голого завтрака» я обращаюсь именно к Жаку (он знает почему). Друзьями мы друг другу и не были, просто он вел себя со мной по-дружески. Именно через Жака я и познал европейцев. Никто мне в этом так не помог, разве что Брайон. По плодам их узнаете их, не по намерениям — добрым ли, злым ли.

Работаю над продолжением «Голого завтрака». Наверное, назову его «Голый завтрак задарма». И раз уж я собираюсь поездить по миру, то нужны будут деньги… Надо бы придумать, где заработать. Зимой, например, хочу смотаться в Индию, так что для начала понадобятся средства добраться до Лондона. Значит, текущее произведение буду писать по частям, а части оформлять в виде рассказиков, которые при случае можно пристроить за наличные в американские журналы. Если посоветуешь какой-нибудь журнал или знаешь издателя — материал предоставлю.

Посылаю статью, в которой я как будто бы оправдываю себя и «Голый завтрак», но в ней нет ничего незаконного. Я сам не намерен совершать ничего против правил — ни сейчас, ни когда бы то ни было. Джанк — это зло, дорога в никуда, то есть в джанк. Если отнестись к проблеме наркомании как вопросу общественного здоровья, то с ней можно будет постепенно справиться и не придется привлекать к уголовной ответственности наркоманов. Они же больные — психически и физически, без помощи сами не справятся. Пусть государство помогает. Торчки с радостью бросят ширяться, если предложить им апоморфиновое лечение или жизнь вдали от наркотиков. Слова «теоретически» не признаю, особенно в отношении дряни. Если говорю: «Я завязал», значит, я действительно завязал и не глотаю кодеиновых колес. Обхожусь без ничего. Живу БЕЗ ДЖАНКА. Джанк — суицид. Лучше уж пулю в лоб. Без вопросов.

Жиродье отсылает мою статью в «Экспресс», в английский «Энкаунтер» — они недавно получили такой стимул! — и в «Эвергрин» [478]. Так что погодим пока соваться в Нью-Йорк. Нет, я в любом случае хочу, чтобы ты прочел статью, из нее ты узнаешь про мои дела.

Еще раз спасибо, Аллен, за помощь. Обзор Жиродье может вылиться в серьезное предприятие.

Привет всем.

С любовью, Билл

P.S. Я прочел твою статью. Хорошая вещь, написана в тему. Похоже, климат действительно меняется. Америка со временем переменится или опрокинется на бок, утратив всякие силы. Это же очевидно: баланс сместился, и Штаты больше не рулят. Либо остановятся и сойдут с тропы самоубийственного и психопатического поведения, либо… начнется «Гаснущий свет сумерек». Сдвиг может случиться даже скорей, чем ты думаешь.

С любовью, Билл

АЛЛЕНУ ГИНЗБЕРГУ

Париж

7 октября 1959 г.

Дорогой Аллен!

Моя статья — это просто статья, никакое не покрывательство [479]. Пуха я не боюсь, ни черного, ни другого. «Проблемы закончились — отныне и навсегда», — мною так и написано в конце «Голого завтрака».

У памяти много уровней. По Рону Хаббарду, автору «ДИАНЕТИКИ» и сайентологии, мы, оказывается, запомним и операцию, которую нам сделают под общим наркозом. Тебе бы, кстати, тоже не повредило ознакомиться с этим учением. Знаешь, оно как бег во времени. Вдруг официант говорит: помните, я давал вам на чай?

Я намеренно написал статью, лишенную юмора и полную морализаторства. Если даже больного гепатитом кто-то сильно полюбит, гепатитом болеть все равно никому не захочется.

Осенняя луна светит всем, кроме Мохаммеда. Он пролетел (ибо сказано в Коране: «Ислам да пребудет вечно. Пока человек не достигнет луны». Я разговаривал на эту тему с арабами, и они отвечают: «Свершилось»).

Если нарки хотят слезть с иглы,.то им надо помогать официально — так чего еще от меня хотят? Холодной, без джанковой благотворительности? Если я точно знаю своих наркоманов, то они дареному коню в жопу смотреть не станут. Злобный закон, о котором ты говоришь, это джанк. Если точнее и по-старинному, то джанк — это один из самых мощных инструментов ЗЛОБНОГО ЗАКОНА.

Недавно ко мне приходили из «ЛАЙФ», несколько дней фоткали меня, брали интервью. Фотоморды получились отменные. Журналисты — двое очень приятных и запоминающихся пассажира, Снелл и Лумис [480]. Когда именно выйдет статья, не знаю, но ребята на меня четырнадцать часов потратили — и не зря. […]

А ты, старик, обязательно берись задело, не забывай про сайентологию, и пусть Хаббард отрабатывает свои деньги. Он это может, и он это сделает.

Твой репортер, Уильям Сьюард Берроуз по прозвищу Привет — да — привет [481]

P.S. Письма яхе печатать надо по-любому, а вот «Гомосека» — ни в коем случае. Он не про то, чем я теперь занимаюсь. Неинтересен, разве что как школьные наброски состоявшегося художника. Короче, я против публикации «Гомосека». Зато могу в любом количестве выдавать рассказы по теме «Голого завтрака задарма».

Приехал Барни Россет — ведет переговоры с Жиродье и Франкфуртом. Не сегодня-завтра заключит с ними договоры.

Всем привет — бесплатно, за счет заведения.

АЛЛЕНУ ГИНЗБЕРГУ

Франция, Париж, 6-й округ, рю Гит-ле-Кёр, 9

27 октября 1959 г.

Дорогой Аллен!

Лови краткий биографический очерк (со свежей фоткой). Я серьезно, ни словом не ошибся — просто тебе надо прочесть его внимательным образом, потому что у меня крепнет убеждение, как будто ты стал меня путать с человеком, которого больше на свете-то нет.

[…]

Сайентология практикует управление памятью. Помнишь, я советовал обратиться в их местную церковь, найти аудитора? Сайентологи работают без гипноза и без наркотиков. Мотают пленку вперед-назад, пока травма в психике не стирается. Метод работает, я сам проверял. Собственно, поэтому и в ведении моих дел, в политике недавно кое-что изменилось… Про глюки с аудитором мы не говорим — сразу пускаем их в дело. Насчет глюков советуют: «Успокойте их или используйте».

Будет круто, если пришлешь немножечко мескалина. Здесь это не противозаконно, к тому же письма не вскрывают. Я в срочном порядке прикрываюсь литераторством.

Так значит, госпожа Фрейд умеет «погружаться в сон по желанию»? По чьему, интересно, желанию?!! Подавители воли — не глупость. «Tres grand illusion» [482]. Они людей используют, как чревовещатель — кукол. Напыщенных и тупых кукол. Но повторяю: они — не глупость, и недооценивать их нельзя. Лично общаюсь кое с кем из этих дам и господ. Будь они сами тупы, то на своих местах не удержались бы.

Само собой, [доктор] Шлумбергер выпал за борт, как тот повар из анекдота, и отстал от нас на века [483].

Аллен, я правда благодарен тебе за усилия, вложенные в «мадмуазельное» предприятие [484]. Бог видит, как мне нужны деньги. Я постоянно на мели и выпрашиваю что-нибудь у дядюшки Жиродье. Дело-то непростое. О, и постоянно приходится что-то подписывать… теперь-то мне открылось значение оговорки «в ином случае». Ладно, рассчитаюсь с тобой частично с «мадмуазельных» денег… Будет здорово, если сумеешь раздобыть этого нового материала. До меня дошли кое-какие слухи, и я даже начинаю себя рекламировать.

Привет всем.

С любовью, Билл

Дорогой Питер!

Слава богу или кому там еще, что у тебя нет видений. «Миста Курц умерли» [485].

P.S. «Дианетика», Рон Хаббард, издательство «Хермитидж хауз», Нью-Йорк, 1950 г.

Сайентология занимается больше манипуляциями, чем терапией. В Советском Союзе про нее давно знают, и все там — в смысле на самых верхах — уже взяли систему на вооружение. Возможно, придется прикинуться выходцем с юга Калифорнии. Последнее приглашение на ужин.

Надеюсь, тебе не придется писать объяснений к моему автобиографическому очерку. Скажи этой даме, что я — типа персонажа Бэккета, который выдает разные забавные фразы, идущие потом в народ. Ну, малыш, сам знаешь, как это преподнести. Не могу я больше писать обычным стилем. Не стану писать автобиографию, как ее пишут остальные авторы: про свой дом, про житуху, кошек-собачек… Не могу, не хочу, не буду! С меня хватит. Прости, что подставил тебя, мой переводчик и посредник.

Ханке от меня привет и всего наилучшего [486].

О, и… насчет дел между Россером и Жиродье — понятия не имею, что там у них. Но Жиродье сказал: контракт подписывать «еще рано». В общем, если сможешь раздобыть хоть какую-то информацию, ее всегда будут рады получить в квартире 32 дома 9 по рю Гит-ле-Кёр.

С любовью, я

Жизнеописание Уильяма Сьюарда Берроуза

Прошлого у меня нет, я только был сорняком и «порчей», если вам понятен археологический термин «порченый» артефакт. По паспорту родился в городе Сент-Луис, в более или менее зажиточной семье — то есть он был вхож в сент-луисский загородный клуб, и ни у кого не возникало к нему претензий, однако времена изменились, и много у кого появилось к нему достаточно претензий, имя его примелькалось в газете, и разошлись слухи об… э… проблемах с законом. Помните? Я же хочу забыть. Выпускник Гарварда 1936-го, бакалавр гуманитарных наук. Никто его в универе не видел, но бумажки имеются. Как-то работал в Чикаго дезинсектором и усвоил кое-что из основных принципов форс-мажора. В Танжере химические препараты низвели его до состояния изначальной материи. Воскрешенный сомнительными искусствами, он отправился путешествовать во всех открытых ему направлениях.

Потом написал книгу, которая добила его. На дороге, которой я следую, автора убивали множество раз при помощи разных средств: борзых, ПМС и продвинутой йоги — с расстояния в два разрешенных законом фута… И нет надежды обрести свою землю

Уильям Сьюард Берроуз

АЛЛЕНУ ГИНЗБЕРГУ

Франция, Париж, 6-й округ, рю Гит-ле-Кёр, 9

29 октября 1959 г.

Дорогой Аллен!

Посылаю тебе два укороченных толкования моей биографии: одну версию выдал Брайон, вторую — «я». Вчера отправил тебе копию дополненной версии и свою фотку.

Думал еще раз переправить «СЛОВО», только нет у меня этого текста, а отсутствующие куски как раз послужили бы ориентирами в нынешней работе. Если пришлешь рукопись, то я переправлю ее и верну.

Работаю по новому методу и не стану публиковать ничего, что не проверил и не обработал. Принципы метода объяснять тебе не стану, пока ты не пройдешь обучения. Поэтому еще раз — это срочно! времени почти не осталось — повторяю: найди аудитора, и пусть он прогонит тебя через сайентологическую процедуру.

Видения просто так не приходят. Учись торговаться. И помни: «Победитель не получает ничего».

Первый вопрос всегда звучит так: «Чье это видение?» Если ответишь, мол, «твое», тогда возвращайся на первую базу и начинай все сначала. Некоторые люди очень жадны до положения в обществе. Прочие — помудрей будут. «Не изменю ни совести, ни долгу» [487], говорил Банко, и вспомни, cколько он протянул. Кому охота тянуть?!! В этой игре смысл — потерять все, но не остаться с ненужной дряхлой вечностью.

На вышесказанное внимания не обращай. Да ты и не обратишь. Впрочем, и сказано-то было не «лично тебе».

Уильям Сьюард Берроуз

[…]

Примечания

1

В датах и адресах редакторские вставки даны в квадратных скобках. — Примеч. О. Харриса.

2

В 1977 году роман «Джанки»1 был переиздан в новой редакции^2, и все цитаты из него приводятся по позднейшему изданию. — Примеч. О. Харриса.

1 Под заглавием «Junkie». — Примеч. пер.

2 Под заглавием «Junky». — Примеч. пер.

3

Джоан Воллмер Берроуз — Аллену Гинзбергу, письмо от 31 октября 1949 г., Мехико (из архива Гинзберга в Колумбийском университете, в Нью-Йорке). — Примеч. О. Харриса.

4

Аллюзия на известную фразу Берроуза: «Лучший выход — это вход». — Примеч. пер.

5

Аллен Гинзберг — Нилу Кэсседи, письмо от 4 сентября 1954 г. (из «Всегда твой. Избранные письма Аллена Гинзберга и Нила Кэсседи» под редакцией Барри Гиффорда; «Creative Arts Books», Беркли, 1977). — Примеч. О. Харриса.

6

Джек Керуак — Люсьену и Чессе Каррам, письмо от 28 февраля 1957 г. (из архива Карра в Колумбийском университете). — Примеч. О. Харриса.

7

Ричард Паттерсон, «Внешний мир. Сочинения пола Боулза» («University of Texas Press», Остин, 1987). — Примеч. О. Харриса.

8

Кэсседи — Гинзбергу, письмо от 23 апреля 1954 г. (из «Всегда твой»). — Примеч. О. Харриса.

9

Гинзберг — Кэсседи, письмо от 12 мая 1954 г. (из «Всегда твой»). — Примеч. О. Харриса.

10

Пол Боулз, «Пусть падет» («John Lehmann», Лондон, 1952; «Peter Owen», Лондон, 1984). — Примеч. О. Харриса.

11

«Интерзона» («Viking Penguin», Нью-Йорк, 1989). Строка из неопубликованного здесь письма от 20 октября 1955 г. — Примеч. О. Харриса.

12

Тед Морган, «Писатель и преступник. Жизнь и времена Уильяма Берроуза» («Henry Holt», Нью-Йорк, 1988). — Примеч. О. Харриса.

13

Гинзберг — Питеру Орловски, 20 января 1958 г., «Отрада искренних Сердец. Любовные стихи и избранные письма с 1947 по 1980 г.» под редакцией Уинстона Лейланда («Gay Sunshine», Сан-Франциско, 1980). — Примеч. О. Харриса.

14

Грегори Корсо — Берроузу и Гинзбергу, письмо от февраля 1958 г., из Венеции (из архива Гинзберга в Колумбийском университете). — Примеч. О. Харриса.

15

Брайон Гайсин и Терри Уилсон, «Здесь, чтобы уйти: планета R-101» («Re/Search Publications», Сан-Франциско, 1982). — Примеч. О. Харриса.

16

«Интерзона». — Примеч. О. Харриса.

17

Из «Интервью с Уильямом Берроузом» (Джон Тайтелл, март 1974-го), включенного в «Дневник разбитого поколения» под редакцией Артура и Кит Найт (Калифорния, штат Пенсильвания, 1977 г.). — Примеч. О. Харриса.

18

Брайон Гайсин, «Здесь, чтобы уйти». — Примеч. О. Харриса.

19

Адрес родителей Берроуза (с 1926 г.). — Примеч. О. Харриса.

20

Начальство: руководство Колумбийского университета. Гинзберг оставил на окне в Ливингстон-холле граффити оскорбительного содержания. Утром 17 марта 1945-го к нему в комнату студенческого общежития наведался декан Фермин и обнаружил там Керуака, которому вход на территорию кампуса был запрещен. После психиатрического обследования Гинзберга отстранили от занятий. — Примеч. О. Харриса.

21

К. — кокаин. — Примеч. О. Харриса.

22

Что за бред! (фр.) — Примеч. пер.

23

В письме Керуаку Берроуз одобрил план друга об устройстве моряком на торговый флот. Однако под давлением родителей план Керуака провалился, и Берроуз стал работать продавцом содовой в аптеке, расположенной под квартирой родителей в Озон-парк. Берроуз и Керуак встретились в Нью-Йорке в августе того же года, в день победы над Японией. — Примеч. О. Харриса.

24

Искренне твой, живу надеждой на встречу (фр.).

25

Адрес сувенирного магазина, принадлежавшего родителям Берроуза; лавка находилась недалеко от их квартиры на Саут-Прайс-роуд. В июне судья, ведший дело Берроуза, за употребление наркотиков приговорил его к домашнему аресту на все лето. Историю ареста Берроуз описывает в романе «Джанки». — Примеч. О. Харриса.

26

Соседство с Гольдштейнами: Гинзберг обосновался неверхнем этаже дома по Девяносто второй улице; на одном с ним этаже снимали комнату бывшая супруга популярного автора Гарри Голдена и ее сын. В том же доме жил писатель Чарльз Питере. — Примеч. О. Харриса.

27

Николас Макнайт — декан Колумбийского университета, отстранивший Гинзберга от учебы. Гинзберг немедленно подал апелляцию, и Макнайт, получив результаты психиатрического обследования, к началу осеннего семестра допустил Гинзберга до занятий. — Примеч. О. Харриса.

28

Округ Диф-Смит, недалеко от города Амарилло в Техасе. Есть мнение, что местная вода, богатая известью и фосфатом, лечит кариес. Говорят даже: «Пей местную водицу, и сначала известь скопится у тебя под пломбами, а потом и вовсе их вытолкнет». — Примеч. О. Харриса.

29

Люсьен Карр был выпущен на свободу, отбыв два года в исправительной колонии для несовершеннолетних (г. Эльмира, штат Нью-Йорк) за убийство Дэвида Камеррера в 1944-м. Берроуз и Керуак проходили свидетелями по его делу; Берроуз знал и Карра, и Камеррера еще с Сент-Луиса. — Примеч. О. Харриса.

30

Адрес в шапке письма неверен, писал Берроуз из города Фарр в Техасе. — Примеч. О. Харриса.

31

Джоан Волмер-Берроуз, гражданская жена Берроуза с начала 1946-го; к ноябрю она уже называла себя миссис УС. Берроуз. В октябре ее поместили в психиатрическую лечебницу Беллвью. Когда письмо к Джоан вернулось, Берроуз не на шутку обеспокоился; тридцать первого числа он забрал ее из больницы и привез в Техас. Поначалу они жили в доме с Келлсом Элвинсом (с ним Берроуз дружил еще с детства и с ним же арендовал домик в Фарре). Элвине вел хозяйство в долине Рио-Гранде, а Берроуз купил на родительские деньги пятьдесят акров земли неподалеку. Далее Берроуз с Джоан обзавелись собственным хозяйством в девяносто девять акров неподалеку от Нью-Уэйверли, на западе Техаса, в сорока милях от Хьюстона. — Примеч. О. Харриса.

32

Уильям Мэйнард Гарвер познакомился с Берроузом через Герберта Ханке (Гарвер и Ханке вместе отбывали срок в тюрьме Райкерс-Айленд). Гарвер, чтобы достать деньги на героин, воровал и потом сдавал в ломбард пальто. В романе «Джанки» он фигурирует под именем Билла Гейнза. — Примеч. О. Харриса.

33

Под «женой» Берроуз подразумевает Ильзу Херцфельд Клаппер. Брак с ней был заключен по расчету — в Афинах 1937-го, дабы помочь Ильзе, немецкой еврейке, бежать от фашистов. Он познакомился с Ильзой в Дубровнике, когда путешествовал по Европе в 1936-м. — Примеч. О. Харриса.

34

За месяц до того Гинзберг повстречал и влюбился в Нила Кэсседи. — Примеч. О. Харриса.

35

11 марта Гинзберг написал Вильгельму Райху о своих «проблемах с психикой» — гомосексуальных наклонностях — и просил посоветовать специалиста. Он также писал, что Берроуз, не имеющий диплома специалиста в соответствующей области медицины, сам его обследовал (за год до этого) и беседа «не принесла изменений, только разрушила часть «брони характера», дыры в которой заделать нечем». (Письмо опубликовано в монографии Барри Майлза «Гинзберг» [«Simon Shuster», Нью-Йорк, 1989].) — Примеч. О. Харриса.

36

Вики Рассел, она же Присцилла Арминджер, дочь детройтского судьи и подружка Герберта Ханке. В «Джанки» фигурирует под именем Мария. — Примеч. О. Харриса.

37

Герберт Ханке (род. 1916 г., штат Массачусетс, г. Гринфилд), известный наркоман и хипстер с Таймс-сквер. У Берроузов он поселился в январе и прожил с ними до сентября. В «Джанки» фигурирует под именем Герман.

38

Настойка: возможно, болеутоляющее средство, слабая настойка опиума на камфорном масле. — Примеч. О. Харриса.

39

Берроуз датировал это письмо 10 июля, однако штемпель на конверте сообщает о другой дате — 8 августа 1947 г. Кроме того, родители, Морт и Лора, навестили Берроуза после рождения внука Уильяма Берроуза III (сына Уильяма Берроуза и Джоан Волмер) 21 июля 1947 г. в Техасе, городе Конрой. — Примеч. О. Харриса.

40

Закончив семестр в Колумбийском университете, Гинзберг автобусом отправился в Денвер, чтобы провести лето с Нилом Кэсседи. Тот как раз начал сожительствовать с Каролиной Робинсон (позднее Кэсседи), будучи женатым и делящим супружеское ложе с Луанной Сандерсон. Несмотря на финансовые затруднения в самом начале, Гинзберг вскоре нашел работу и жилье. — Примеч. О. Харриса.

41

Норман, с ним Берроуз познакомился через их общего друга, Джека Андерсона, который, как и Норман, работал в нью-йоркских доках. Именно от Нормана в январе 1945-го Берроуз получил несколько шприцов, заправленных морфием. В романе «Джанки» Норман фигурирует под именем Нортон. — Примеч. О. Харриса.

42

«Без очкуна Нормана», в смысле без его советов по поводу того, как заготавливать марихуану.

43

В честь рождения сына Берроуза Гинзберг написал оду — рифмованный стих, который сочинил за шесть дней где-то в конце июля. — Примеч. О. Харриса.

44

Округ Уид — Нью-Уэйверли. — Примеч. О. Харриса.

45

История происхождения этого «праздника» точно не известна, однако есть предположение, будто день назван в честь старого наружного нужника, который хозяева дома за ненадобностью передают соседям. — Примеч. пер.

46

Берроуз лег в Федеральную лечебницу для наркозависимых в Кентукки — после зимы в Нью-Йорке, где Билл Гарвер и подсадил его на наркотики. Опыт пребывания в Лексингтоне описан в романе «Джанки». — Примеч. О. Харриса.

47

Зимой Гинзберг стал дважды в неделю посещать специалиста, рекомендованного Райхом, доктора Алана Кота, в Ньюарке. Курс лечения длился три месяца. Бенни Граф, пациент другого райхианца, позднее стал наркоманом и полицейским осведомителем. — Примеч. О. Харриса.

48

Фил Уайт: вор и наркоман из Теннесси. В романе «Джанки» фигурирует под именем Рой. С Уайтом и Ханке Берроуз познакомился во время своего первого наркотического опыта в 1945-м. Уайт незадолго до того вернулся из рейса, и к нему пристало прозвище Моряк. Вместе с Моряком Берроуз «обрабатывал дырку», то есть промышлял карманным воровством в подземке. Под «подарочком на Рождество» Берроуз скорее всего подразумевает шарики опиума домашней выделки, из мака, выращенного им самим; Гинзберг забрал их в августе 1947-го, когда навещал друга в Нью-Уэйверли. — Примеч. О. Харриса.

49

В то время Гинзберг снимал комнату в доме 536 на Западной Сто четырнадцатой улице, напротив Колумбийского университета. — Примеч. О. Харриса.

50

«Городок и город», черновик которого Керуак закончил в мае. — Примеч. О. Харриса.

51

Осенью 1947-го Гинзберг снимал комнату в доме на Западной Двадцать седьмой улице, однако на момент написания данного письма перебрался в другой дом — на Западной Сто четырнадцатой улице. — Примеч. О. Харриса.

52

С Хэлом Чейзом, уроженцем Денвера, Берроуза познакомила Джоан в 1944 году. Хэл изучал антропологию в Колумбийском университете. Карлос прежде покупал у Берроуза наркотики. — Примеч. О. Харриса.

53

Берроуза вместе с супругой, Джоан, арестовали за аморальное поведение: патруль застал их в припаркованном неподалеку от Бивилля автомобиле. Берроуз заплатил штраф в сто семьдесят три доллара и был выпущен под залог (внесенный родителями) после ночи, проведенной в тюремной камере. — Примеч. О. Харриса.

54

Спиногрызы: Жюли Адаме, трехлетняя дочь Джоан от предыдущего брака, и Билли, сын самого Берроуза. — Примеч. О. Харриса.

55

Старший брат Гинзберга, Юджин Брукс. — Примеч. О. Харриса.

56

В мае Гинзберг перебрался в дом 321 на Восточной Сто двадцать первой улице, в Гарлем, где снимал комнату у Рассела Даргина, студента-теолога Колумбийского университета. Гинзберг имел неосторожность приютить Ханке, а тот украл и продал собрание ценных книг из коллекции Даргина. Данный инцидент отражен в романе Джона Клеллона Холмса «Иди» (1952 г.), в котором Даргин фигурирует под именем Вергер, Ханке становится Анке, и Гинзберг — Стофским. — Примеч. О. Харриса.

57

Окончив Колумбийский университет, Гинзберг долго не мог найти работу: на выбор предлагали только должности курьера или уборщика. — Примеч. О. Харриса.

58

Боб Бранденберг: мелкий хулиган, который познакомил Берроуза со своими соседями по квартире Ханке и Уайтом. В романе «Джанки» он фигурирует под именем Джек. — Примеч. О. Харриса.

59

Уильям Скотт Гилмор (род. 1911): Берроуз дружил с ним в 1930-е, когда учился в Гарварде. Лечился Гилмор либо от психоза, либо от гомосексуальных наклонностей. — Примеч. О. Харриса.

60

Неофрейдист Гарри Стэк Салливан, умерший в январе 1949 г. — Примеч. О. Харриса.

61

Б.У. — болеутоляющее. Колеса — таблетки нембутала, барбитураты. — Примеч. О. Харриса.

62

Уильяму Берроузу III на тот момент исполнился год и четыре месяца. — Примеч. О. Харриса.

63

До Берроуза доходили слухи, что Вики Рассел принимает участие в побоях. — Примеч. О. Харриса.

64

Роман Керуака «Городок и город». — Примеч. О. Харриса.

65

Начиная с октября Гинзберг жил в доме 1401 по Йорк-авеню, в трехкомнатной квартире без горячего водоснабжения, принадлежащей Уолтеру Адамсу. — Примеч. О. Харриса.

66

Джерри Раух — сосед Гинзберга по общежитию в Колумбийском университете зимой 1943 г. — Примеч. О. Харриса.

67

Хелен Хинкль приехала в Новый Орлеан на медовый месяц. Муж бросил Хелен в борделе, откуда Берроуз ее и выручил. У него миссис Хинкль дожидалась, пока супруг вместе с Нилом Кэсседи не вернется из путешествия по стране. Керуак ввел ее в роман «На дороге» под именем Галатея Дункель. — Примеч. О. Харриса.

68

Перевод С. Маршака. — Примеч. пер.

69

Предыдущее место жительство Гинзберга — дом 536 на Западной Сто четырнадцатой улице. — Примеч. О. Харриса.

70

Кэсседи купил новенький бордовый «Гудзон» на сбережения Кэролайн. — Примеч. О. Харриса.

71

В ответном письме Гинзберг объяснил Берроузу, что за поступки Хинкля не отвечает, и попросил выслать еще марихуаны — предыдущую «партию» они с Керуаком и Нилом успели выкурить. — Примеч. О. Харриса.

72

Алан Харрингтон: друг Керуака, начинающий писатель, через которого Керуак предыдущим летом в Нью-Йорке познакомился с Джоном Клеллоном Холмсом. — Примеч. О. Харриса.

73

Берт, приятель-наркоман Гарвера и бывший клиент Берроуза из Нью-Йорка. В романе «Джанки» он появляется под именем Старина Берт. — Примеч. О. Харриса.

74

Гинзберг задумал приютить у себя бездомного Ханке, который заканчивал срок отсидки в тюрьме Райкерс-Айленд — с условием, чтобы Ханке нашел себе работу. — Примеч. О. Харриса.

75

Одно или же оба этих дела, возможно, возникли из-за «проблем с жильцами», упомянутых в следующем письме от 15 марта 1949-го. — Примеч. О. Харриса.

76

Навестив Кэсседи в Денвере, Керуак на месяц вернулся в Нью-Йорк. — Примеч. О. Харриса.

77

Макаллен, городок в Техасе недалеко от Фарра, где обосновался Келлс Элвинс. — Примеч. О. Харриса.

78

Граф Альфред Хэдбэнк Коржибски, «Наука и здравомыслие. Введение в неаристотелевы системы и общую семантику» (Пенсильвания, Ланкастер: «International Non-Aristotelian Publishing Со.», 1933). В 1939-м Берроуз посетил ряд лекций в недавно открывшемся Чикагском институте общей семантики. Читал лекции сам Коржибски, умерший в 1950-м. — Примеч. О. Харриса.

79

Летом 1948-го Гинзберга посетило видение, в котором богоподобный голос читал ему вслух стихотворения Уильяма Блейка. — Примеч. О. Харриса.

80

Малыш Джек Мелоди, гангстер, бойфренд Вики Рассел. Берроуз познакомился с ним, пока обретался на Генри-стрит в Нью-Йорке 1945-го. — Примеч. О. Харриса.

81

Вскоре Берроуз через знакомых в Новом Орлеане стал продавать героин. — Примеч. О. Харриса.

82

Гинзберг обвинил Берроуза, будто бы, живя с Джоан, тот пытается отрицать свои гомосексуальные наклонности. — Примеч. О. Харриса.

83

29 марта 1949 г. роман Керуака «Городок и город» принял издатель Робер Жиру из «Harcoun Brace», заплатив Керуаку авансом тысячу долларов. — Примеч. О. Харриса.

84

Адвокат Берроуза (в «Джанки» появляется под именем Тайдж) организовал клиенту лечение в санатории сразу после освобождения того из тюрьмы. По словам Джоан, отец Берроуза «чуть не примчался из Сент-Луиса, меча громы и молнии, с твердым намерением пристроить Билла на лечение в какое-нибудь иное место, самое меньшее на полгода». (Из архива Аллена Гинзберга в Колумбийском университете; запись от 14 апреля 1949 г.) — Примеч. О. Харриса.

85

6 апреля Берроуза на краденой машине задержала полиция у Ли-Секл, в Новом Орлеане. Данный эпизод упомянут в романе «Джанки», где друг Берроуза, которого полиция опознала, получает имя Пэт, а второй друг становится Коулом. — Примеч. О. Харриса.

86

В начале мая Берроуз с семьей перебрался на съемное жилье в Фарр. — Примеч. О. Харриса.

87

Керуак и Кэсседи вынашивали план купить на двоих ранчо. — Примеч. О. Харриса.

88

Дело Гинзберга (фр.). — Примеч. пер.

89

Гинзберга арестовали 21 апреля по делу об угоне автомобиля. На этот раз Гинзберг оказался вместе с Вики Рассел в машине, полной краденой одежды, а вел угнанный транспорт Малыш Джек Мелоди, условно осужденный и без водительских прав. — Примеч. О. Харриса.

90

Кто его знает (исп.). — Примеч. пер.

91

По словам Керуака, Гинзберг решил, будто после ареста и неприятностей в Колумбийском университете на него обрушился гнев Божий. — Примеч. О. Харриса.

92

Луис — отец Аллена. Марк Ван Дорен — один из преподавателей Атлена, поставивший перед молодым поэтом выбор: либо он живет в обществе, как все, либо же присоединяется к криминальному миру. — Примеч. О. Харриса.

93

Гинзберг принял совет университетских профессоров и объявил о собственном безумии, угодив в Колумбийский пресвитерианский центр психического здоровья на Западной Сто шестьдесят восьмой улице, откуда вышел только в феврале 1950-го. — Примеч. О. Харриса.

94

«Биопатия рака», переведена на английский Теодором Вульфом (Нью-Йорк, «Orgone Institute Press», 1948). Впервые Райх собрал аккумулятор оргоновой энергии в порядке исследований т.н. органа (термин-неологизм, составленный из двух других: «оргазм» и «организм»), однако впоследствии обнаружил потенциал прибора в лечении различных заболеваний. Ящик, обшитый изнутри металлом и органическим материалом снаружи, стал предметом длительных разбирательств, начатых Комиссией по надзору за качеством продуктов и лекарственных препаратов осенью 1947-го. Комиссия не нашла разочарованных и недовольных пользователей прибора, тем не менее Райх был дискредитирован, а производство аккумулятора запретили. — Примеч. О. Харриса.

95

Имитация речи страдавшего сифилисом Подлита, отца Келлса. — Примеч. О. Харриса.

96

Кэсседи тем летом и осенью вел себя совершенно безрассудно. — Примеч. О. Харриса.

97

Берроуз, скорее всего, имеет в виду дом 26 на Рио-Лерма, в Мехико (см. также письмо от 10 марта 1950 г.). — Примеч. О. Харриса.

98

«Лекарство»: ежедневная доза Джоан составляла содержимое двух ингаляторов бензедрина. В Мексике она попросту не могла его достать, зато вдоволь упивалась текилой, которая стоила сорок центов за кварту. Джоан так и писала Гинзбергу: «В принципе, чувствую себя замечательно, только успеваю часам где-то к восьми нализаться […] Не стану описывать ужасы, пережитые мною в первые три недели, когда закончился бензедрин, но с помощью йода в таблетках, Райха и веры я таки справилась» (письмо от 31 октября 1949-го, из архива Гинзберга в Колумбийском университете). — Примеч. О. Харриса.

99

Ханке схлопотал пять лет тюремного заключения. — Примеч. О. Харриса.

100

Здесь: знать не желаю (исп.). — Примеч. пер.

101

Авторская,колонка Уэстбрука Пеглера пользовалась большой популярностью благодаря статьям правого, антикоммунистического толка и приверженности автора принципу свободы слова. Шестью неделями позже Гинзберг в черновике письма к Берроузу назвал Пеглера «старым педантом и маразматиком», настаивая, что «брехня по поводу огосударствления, полицейских и государства всеобщего благосостояния — просто клоунада в духе Филдза» 1 (письмо от 7 февраля 1950-го, из архива Гинзберга в Колумбийском университете). — Примеч. О. Харриса.

1 Уильям Клод Филдз (1880—1946), американский комик, эстрадный артист и киноактер. — Примеч. пер.

102

«Слушай, маленький человек!» издана на английском в переводе Теодора Вульфа, с иллюстрациями Уильяма Стейга (Нью-Йорк, «Noonday Press», 1948). — Примеч. О. Харриса.

103

Гарвер специализировался на краже пальто. — Примеч. О. Харриса.

104

Несмотря на предстоящую публикацию своей первой книги, Керуак пребывал в депрессии в связи с отъездом Берроуза в Мексику и ноябрьским инцидентом с Нилом Кэсседи, который ввязался в стычку с бруклинскими полицейскими. — Примеч. О. Харриса.

105

У. Шекспир, «Юлий Цезарь», акт 3, сцена 2 (слова Марка Антония: «И не оратор я такой, как Брут, / А человек прямой, как всем известно…»; пер. И.Б. Мандельштама). — Примеч. О. Харриса.

106

«Городок и город» Керуака опубликовали только 2 марта 1950-го. — Примеч. О. Харриса.

107

В то время Керуак сам обучался в Новой школе социальных исследований, что позволяло ему получать семьдесят пять долларов ежемесячного пособия для уволенных в запас. — Примеч. О. Харриса.

108

Тут Берроуз ошибается: он имел в виду, что хочет купить «finca», поместье за городом, и таким образом стать ранчеро. — Примеч. О. Харриса.

109

Луи-Фердинанд Селин (1894—1961), французский писатель, автор романов «Путешествие на край ночи» и «Смерть в кредит». — Примеч. О. Харриса.

110

Дэйв Камеррер, его Керуак ввел в свой роман под именем Уолдо Майстер. В романе Камеррер покончил с собой, а не умер от руки Люсьена. — Примеч. О. Харриса.

111

Хурадо помогал Берроузу получить мексиканское гражданство. — Примеч. О. Харриса.

112

Берроуз впервые упоминает свой будущий роман «Джанки». — Примеч. О. Харриса.

113

За два месяца до того Гинзберг вышел из Колумбийского пресвитерианского центра психического здоровья, убежденный, что избавился от гомосексуальных наклонностей. И хотя Берроуз к подобной уверенности отнеся скептически, Гинзберг к концу мая лишился девственности в гетеросексуальном плане — с Хелен Паркер, отношения с которой развивались успешно. — Примеч. О. Харриса.

114

После апрельского инцидента с участием Гинзберга и Вики Рассел в 1949 г., несмотря на предыдущие судимости. Малыш Джек Мелоди умудрился избежать тюремного заключения, сдавшись в психиатрическую лечебницу «Пилгрим». — Примеч. О. Харриса.

115

Джоан считала, что радиация, распространяемая полигонами для испытаний ядерного оружия, представляет угрозу для свободы ума, а не для физического здоровья. Подобный эффект атомных взрывов описывался в научно-фантастических фильмах тех времен. — Примеч. О. Харриса.

116

Все лето Керуак провел в гостях у Берроуза и Джоан, выкурив втайне от хозяев огромное количество марихуаны. Вернувшись в Нью-Йорк, он оказался физически и эмоционально истощен, замкнулся в себе. — Примеч. О. Харриса.

117

Люсьен Карр приезжал в августе со своей подружкой. — Примеч. О. Харриса.

118

Где именно Райх упоминает об этом, нам обнаружить не удалось. Однако с началом Корейской войны в июне он стал всерьез опасаться глобального ядерного конфликта. К концу 1951-го он занялся исследованием радиоактивного излучения и возможности лечения лучевой болезни посредством органов. — Примеч. О. Харриса.

119

Petit Jaque — Малыш Джек Мелоди. — Примеч. О. Харриса.

120

Опиум. — Примеч. О. Харриса.

121

Десять процентов — доля, причитавшаяся Люсьену как литературному агенту, искавшему издателя для «Джанки». — Примеч. О. Харриса.

122

Бозо, бывший шоумен, гомосексуалист, владелец квартиры на Генри-стрит, которую делил с Ханке и Бранденбергом в Нью-Йорке в 1944—1945 гг. В романе «Джанки» фигурирует под именем Джои. — Примеч. О. Харриса.

123

Профессор: Роберт Хейворд Барлоу из Канзаса, у которого Берроуз учил язык майя. — Примеч. О. Харриса.

124

Возможно, это отсылка к работе Гинзберга в качестве специалиста по исследованию рынка в Центре изучения общественного мнения, где Гинзберг проводил опрос относительно Корейской войны. Отсюда — упоминание империализма. — Примеч. О. Харриса.

125

Отвыкание от наркотика путем постепенного сокращения доз. — Примеч. О. Харриса.

126

Джеймс Лафлин, главный редактор издательства «New Directions». — Примеч. О. Харриса.

127

В апреле, дней за двадцать, Керуак написал восемьдесят шесть тысяч слов романа «На дороге».

128

Мексиканская часть: Берроуз начал писать «Гомосека», действие которого разворачивается в Мексике после того, как Берроуз в феврале бросил принимать наркотики. — Примеч. О. Харриса.

129

Пойдемте, сеньор (исп.). — Примеч. пер.

130

Эта и другие зачеркнутые строки в письме вдохновили Гинзберга на мысли: «Господи, господи, вот о чем я думал и чего ждал все эти годы». (Нилу Кэсседи в «Всегда твой».) — Примеч. О. Харриса.

131

Здесь Берроуз, скорее всего, приводит цитату из письма годичной давности, которое Гинзберг написал в ответ на замечания Берроуза в письме от 1 мая 1950-го. — Примеч. О. Харриса.

132

На протяжении шести страниц в начале двадцать восьмой главы «Джанки» Берроуз развивал идеи о раке и наркозависимости, позаимствованные из «Биопатии рака». Мексиканская часть образовала первую главу нового произведения, вылившегося в «Гомосека». — Примеч. О. Харриса.

133

Берроуз постоянно оспаривал терминологию и предположения аналитика из Института психиатрических исследований, который занимался Гинзбергом. — Примеч. О. Харриса.

134

Джеффрис: Фрэнк «Бак» Джеффрис из Денвера. — Примеч. О. Харриса.

135

Предыдущей осенью Хэлен Паркер разорвала отношения с Гинзбергом — Примеч. О. Харриса.

136

Фил «Моряк» Уайт неожиданно для всех повесился в тюрьме Тумс (Нью-Йорк) после попытки заключить сделку с полицией и сдать им торговца героином. — Примеч. О. Харриса.

137

Лоуэлл, штат Массачусетс — родной город Керуака. — Примеч. О. Харриса.

138

«Старина Дэйв» Терсереро, приятель-наркоман, с которым Берроуза познакомил Хурадо, адвокат. Дружба Берроуза с Терсереро продолжалась длительное время. — Примеч. О. Харриса.

139

Письмо написано перед июльской поездкой Берроуза в Панаму и Эквадор — на первые поиски яхе. Вместе с ним поехал Льюис Маркер, сокурсник по льготной программе обучения для демобилизованных. Маркер был на шестнадцать лет моложе Берроуза. Пока Берроуз отсутствовал, в августе Джоан навестили Люсьен Карр и Аллен Гинзберг. В сентябре Берроуз возвратился и шестого числа в квартире Джона Хили над баром «Баунти» (в присутствии Маркера и его приятеля Эдди Вудза-младшего) предложил жене сыграть в Вильгельма Телля. Пытаясь выстрелом из пистолета сбить стакан с головы Джоан, Берроуз случайно убил ее. — Примеч. О. Харриса.

140

Вскоре после выхода из заключения Берроуз переехал из квартиры 8 (в начале коридора на третьем этаже) в квартиру 5 (в конце коридора на первом этаже). — Примеч. О. Харриса.

141

Бернабе Хурадо по-прежнему оставался адвокатом Берроуза. — Примеч. О. Харриса.

142

Рукопись «Джанки» хранилась у Джоан — в отсутствие Берроуза Гинзберг и Карр не стали забирать текст. — Примеч. О. Харриса.

143

Мальчик — Льюис Маркер. — Примеч. О. Харриса.

144

Указывая обратный адрес в письмах: «От Филипа Хили, Орисаба, 210, квартира 5» и «От Уильямса, 210 Орисаба, квартира 5» (письмо от 19 января 1952-го), Берроуз использовал фальшивые имена. Все последующие письма из Мексики он подписывал именем Уильяме. — Примеч. О. Харриса.

145

В новом году Люсьен Карр женился на Франческе фон Харц. — Примеч. О. Харриса.

146

Маркер родом из Джексонвилля (штат Флорида). — Примеч. О. Харриса.

147

После смерти Джоан в Мехико прибыл Мортимер Берроуз, который привез деньги для выплаты залога (две тысячи триста двенадцать долларов), организовал похороны и увез Вилли к дедушке с бабушкой в Сент-Луис. Жюли забрали в Олбани родители Джоан. — Примеч. О. Харриса.

148

Лу: либо это Люсьен Карр столь критически отнесся к непомерным ценам на юридические услуги адвоката Берроуза, либо сам Берроуз спутал брата Гинзберга, юриста Юджина Брукса, с его отцом, Луисом Гинзбергом. (См. письмо от 17 августа 1953 г.) — Примеч. О. Харриса.

149

Джон Хоффман (1930—1951?), поэт, друг Гинзберга, который отправился в Мексику экспериментировать с мескалином и умер от мононуклеоза. Исчезновение Хоффмана упоминается в поэме Гинзберга «Вой», впервые прочитанной в «Сикс галлери» в 1955-м; там же поэт Филип Ламантиа прочел некоторые из работ Хоффмана. В романе Керуака «Бродяги дхармы» Хоффман выведен под именем Альтман. — Примеч. О. Харриса.

150

Доктор Льюис Роберт Уолберг, у которого Берроуз в 1946 г. проходил курс «наркоанализа». Выйдя на пенсию, Уолберг уехал в Мексику. Автор нескольких книг, в том числе «Психология еды» («R.M. McBride», Нью-Йорк, 1936) и «Гипноанализ» («Grune Strutton», Нью-Йорк, 1936). — Примеч. О. Харриса.

151

Речь идет о романе «Гомосек». Керуак дал Берроузу имя Уилл Деннисон в «Городке и городе». — Примеч. О. Харриса.

152

На самом же деле Берроуз посвятил «А.Л.М.» не «Гомосека», который вышел в свет лишь спустя три десятилетия, а «Джанки», вышедший в 1953-м. — Примеч. О. Харриса.

153

«Гомосексуализм в Америке. Субъективный подход к вопросу» Дональда Вебстера Кори (изд-во «Greenberg», Нью-Йорк, 1951). — Примеч. О. Харриса.

154

Отсылка к традиционной ковбойской песенке «Обвыкайте, щенки, обвыкайте. / Оклахома — дом ваш новый. / Обвыкайте, щенки, обвыкайте. / Со своею бедою справляйтесь-ка сами». — Примеч. О. Харриса.

155

«Шлюн» — шлюп. — Примеч. О. Харриса.

156

Керуак к тому времени получил авансом гонорар (двести пятьдесят долларов) за роман, опубликованный в мягкой обложке, от издательства «Асе Books», которым владел А.А. Уин, дядя Карла Соломона. Керуак предложил Соломону, как редактору, стошестидесятистраничный отрывок из романа «На дороге» и повесть, написанную вместе с Берроузом в 1944-м, «озаглавленную (по-моему) «БУДЬ Я ТОБОЙ» и подписанную «Сьюард Луи» (это наши вторые имена соответственно)» (письмо Керуака Карлу Соломону от 7 апреля 1952 г., из архива Гинзберга в Колумбийском университете). Контракт на нее так и не был подписан. — Примеч. О. Харриса.

157

Жена Келлса — Марианна Вульф. Керуак, скрываясь от алиментов, попытался утаить свой адрес после того, как в феврале у него родилась дочь, Жанет, а также после развода с Джоан Хаверти. — Примеч. О. Харриса.

158

В конце марта Керуак написал Берроузу ответное письмо, в котором просил взять его вместе с Маркером в Эквадор. — Примеч. О. Харриса.

159

Хотя роман Керуака в то время и назывался «На дороге», позже был опубликован под заглавием «Видения Коди». — Примеч. О. Харриса.

160

После нескольких отказов Гинзберг все же уговорил Карла Соломона и его дядю принять рукопись «Джанки», и издательство «Асе Books» выплатило аванс в размере восьмисот долларов. — Примеч. О. Харриса.

161

В январе Гинзберг послал несколько неопубликованных стихов собственного сочинения Уильяму Карлосу Уильямсу. Старшему коллеге творчество Гинзберга понравилось, что побудило младшего поэта явить свету еще больше стихов, убранных «в стол». Так началась длительная дружба двух поэтов. Гинзберг составил подборку стихотворений и отправил их Уильямсу, тот написал к ней предисловие, однако прошло десять лет, прежде чем она опубликовалась под заглавием «Пустое зеркало». — Примеч. О. Харриса.

162

У. Шекспир, «Макбет», акт 5, сцена 5 (перевод М. Лозинского). — Примеч. пер.

163

Песня из популярного мюзикла «Нет, нет, Нанетт» (1925 г.). — Примеч. пер.

164

Эти строки практически без изменений войдут в текст «Гомосека». Можно сравнить их с описанием Джо Варланда из рассказа Ф.С. Фицджеральда 1927 г. «Короткий визит домой»: «Он не выказывал агрессии, но полнился звериным, не оставляющим противнику никакой надежды. Во всем его облике читалась спокойная, беззлобная уверенность в собственных силах. Однако чувствовалось: этот способен мгновенно наказать тебя за любое неверное движение». — Примеч. О. Харриса.

165

Данный отрывок практически дословно приводится в «Гомосеке», однако Берроуз ввел его туда только во время последней вычитки романа в 1985 г. — Примеч. О. Харриса.

166

Имеется в виду период влюбленности в Джека Андерсона, ради которого Берроуз и отрезал себе последнюю фалангу мизинца. (См. рассказ «Палец» в сборнике «Интерзона».) — Примеч. О. Харриса.

167

Чуть ранее в том же месяце Гинзберг впервые попробовал мескалин. — Примеч. О. Харриса.

168

17 мая Керуак отправил Карлу Соломону пятьсот тридцать страниц «Видений Коди», которые, должно быть, Берроуз и оценил столь положительно. Когда же Керуак прочел второй опус Берроуза, он написал Гинзбергу: «Гомосек» круче «Джанка» […] Билл крут, превзошел себя самого» (письмо от 10 мая 1952-го, из архива Аллена Гинзберга в Колумбийском университете). В следующем письме Керуак говорит, что начал работу над «книгой о Билле» и над романом «Доктор Сакс». — Примеч. О. Харриса.

169

«Баба старика Дэйва» — Эсперанса Виллануэва, молоденькая индианка-католичка. — Примеч. О. Харриса.

170

Обе зарисовки вошли в «Гомосек»: «Ли прекратил писать. Зарисовку ему словно бы диктовали». — Примеч. О. Харриса.

171

С. Дж. Перельман, юморист и писатель. — Примеч. О. Харриса.

172

Из письма Керуака Берроузу (май 1955-го): «Прикинь, кого я встретил в Виллидже — Вига Уолтерса, которого ты в роман ввел под именем Кэш. Он распузел, чуть состарился и все пыжится, стараясь казаться загадочным. Но теперь-то я его насквозь вижу: нехилый такой джазовик, на контрабасе игрец, лабал с кучкой других музыкантов; ребята играют музыку будущего, видел их в кафе «Богемия». (Из архива Гинзберга в Колумбийском университете.) Кэш появляется в «Джанки», а в «Гомосеке» на сцену выходит Вигг, но это дополнение к роману Берроуз сделал только во время последней вычитки в 1985-м. — Примеч. О. Харриса.

173

Первая часть гонорара за «Джанки» — двести долларов минус доля Гинзберга. — Примеч. О. Харриса.

174

В оригинале было написано: «Больше месяца прошло», однако Берроуз исправил фразу. — Примеч. О. Харриса.

175

И снова ошибка: Берроуз родился 5 февраля 1914-го. — Примеч. О. Харриса.

176

В Джексонвилль, штат Флорида. — Примеч. О. Харриса.

177

Эти строки густо зачеркнуты, отчего предыдущее предложение сделалось совершенно неразборчивым. На полях Берроуз оставил подпись: «Подумал и решил: эту часть — на фиг». Ссылка на произведение Кафки говорит о том, что Берроуз готов был принять хоть какие отношения с Маркером, лишь бы не терять его вовсе. — Примеч. О. Харриса.

178

Текс «Троцкист» Риддл, который, если верить Берроузу, предложил перед отбытием ограбить банк и укрыться в Боливии. — Примеч. О. Харриса.

179

Керуак и Кэсседи приехали вместе из Сан-Хосе. Кэсседи уехал незадолго до отъезда самого Берроуза; Керуак еще немного задержался, но перед Рождеством тоже Покинул Мехико. — Примеч. О. Харриса.

180

«Антоний и Клеопатра», акт 3, сцена 6 (перевод М. Донского). — Примеч. О. Харриса.

181

Полгода спустя издательство «Асе Books» опубликовало «Джанки» 1 в «спаренной» серии — вместе с переизданием документальной повести «Агент по борьбе с наркотиками» Мориса Хелбрандта, бывшего сотрудника Федерального бюро по борьбе с незаконным оборотом наркотиков казначейства США. На обложке издательство поместило такую аннотацию: «Рассказ спецагента о войне против наркотиков. Из первых уст. Аж дух захватывает!» Контраст двух произведений под одной обложкой становился отчетливей от того, что «Асе Books» добавило к роману Берроуза подзаголовок «Исповедь неисправимого наркомана». При переиздании романа 2 подзаголовок убрали. — Примеч. О. Харриса.

1 Пока еще в варианте «Junkie». — Примеч. пер.

2 Уже под названием «Junky». — Примеч. пер.

182

Сын Берроуза. — Примеч. О. Харриса.

183

Автор успешного битнического романа «Иди» (1962 г.) Джон Клеллон Холмс написал статью «Поколение битников», опубликованную 16 ноября в «Нью-Йорк таймс». — Примеч. О. Харриса.

184

Видимо, имеется в виду работа, которую Гинзберг выполнял в октябре того года с доктором Джорджем Файном — по маркетинговым исследованиям. И работал Гинзберг действительно на Сорок второй улице; исследования касались парфюмерно-косметических товаров, а не презервативов. — Примеч. О. Харриса.

185

Приведенная по памяти строфа из «Послания доктору Арбутноту» Александра Поупа. — Примеч. О. Харриса.

186

Доктор Ричард Эванс Шульц, известный психоботаник. В 1937 г. получил в Гарварде докторскую степень за исследования мескалина (Берроуз окончил Гарвард на год раньше). — Примеч. О. Харриса.

187

Впрочем, существует и такой вариант: «Имя мне грязь, / Тупая мразь, / Если посею свой туз в рукаве». — Примеч. О. Харриса.

188

«Четвертый пункт» — последний пункт инаугурационного обращения президента Трумэна в январе 1944-го, содержал программу помощи слаборазвитым странам Латинской Америки, Азии и Африки и определял одно из направлений в международной политике США по сдерживанию коммунизма. — Примеч. О. Харриса.

189

Абнереск — аллюзия на Лила Абнера, придурковатого героя комиксов. См. «Голый завтрак»: «…и номер «Ньюс» — для виду, я только Л ила Абнера читаю». — Примеч. О. Харриса.

190

Да здравствуют консерваторы! (исп.) — Примеч. пер.

191

Никола Сакко и Бартоломео Ванцетти, американцы итальянского происхождения, анархисты, судом штата Массачусетс приговоренные к смертной казни в 1927 году; судебный процесс вызвал волну международного протеста. — Примеч. О. Харриса.

192

В «Письмах яхе» вместо «шутки» упоминается «зарисовка» 1. Видимо, здесь Берроуз еще не выделяет эти короткие тексты (например, «Рузвельт после инаугурации») как форму литературного творчества. Пятистраничный текст «шутки» прилагался к письму. — Примеч. О. Харриса.

1 В русскоязычном тексте «Письма яхе» (перевод Алекса Керви) фигурирует термин «фишка». – Примеч. пер.

193

Двести семьдесят долларов — вторая часть гонорара за «Джанки» (т.е. триста долларов минус комиссионное вознаграждение Гинзберга). — Примеч. О. Харриса.

194

Отсылка к известному сентиментальному фильму 1938 г. «Город для парней» (производства «Метро-Голдвин-Майер»), главные роли в котором сыграли Спенсер Трейси и Микки Руни. — Примеч. О. Харриса.

195

В конце апреля Гинзберг, вдохновленный увиденными в Нью-Йоркской публичной библиотеке китайскими картинами, стал изучать дзен-буддизм. Поэма, которую упоминает Берроуз, — это, по-видимому, начало «Зеленого автомобиля», гимна любви Гинзберга к Нилу Кэсседи; произведение выросло в итоге до тридцати четырех строф. — Примеч. О. Харриса.

196

Воспроизведенные по памяти строки из «Молитвы для старости», У.Б. Йейтс: «Боже меня упаси от мыслей, которые думаются только / Рассудком…» (перевод Г. Кружкова). — Примеч. О. Харриса.

197

См. «Письма яхе». — Примеч. О. Харриса.

198

Ах, бурная молодость! (фр.) — Примеч. пер.

199

«Антоний и Клеопатра», акт 2, сцена 7 (перевод М. Донского). — Примеч. О. Харриса.

200

Искаженное произношение названия сигарет «Лаки страйк». — Примеч. пер.

201

Аллюзия на слова американского патриота Натана Хейла: «Я сожалею лишь о том, что могу отдать за родину только одну жизнь». — Примеч. О. Харриса.

202

Дороти Томпсон, известная американская журналистка. — Примеч. О. Харриса.

203

Аллюзия на библейский сюжет («Книга Руфь»). — Примеч.

204

«Броня характера», термин, введенный Вильгельмом Райхом и предназначенный для определения защитных механизмов, способов сопротивления боли ценой ограничения способности получать удовольствие. — Примеч. О. Харриса.

205

Г. Дж. Уэллс, «Избранные рассказы» («Harmondsworth: Penguin», 1982). Берроуз, конечно же, обратил внимание на то, что Уэллс поместил свою Страну слепых в Эквадор. — Примеч. О. Харриса.

206

Грегори Корсо, с которым Гинзберг познакомился зимой 1950-го. Летом 1953-го Корсо, играя на желании Гинзберга помогать нищим поэтам, практически вселился к нему в дом. — Примеч. О. Харриса.

207

Дж. Роберт Оппенгеймер, один из отцов атомной бомбы, известный послевоенным выступлением против создания бомбы водородной. После 1954-го ему отказали в доступе к правительственным секретным разработкам по причине — одной из нескольких — «дефектов характера». — Примеч. О. Харриса.

208

Документальная повесть Мориса Хелбрандта, выпущенная под одной обложкой с «Джанки». — Примеч. О. Харриса.

209

Берроуз имеет в виду брата Гинзберга, Юджина Брукса, но путает его с отцом Аллена, Луисом Гинзбергом — Примеч. О. Харриса.

210

Квартира Гинзберга в Нью-Йорке, где Берроуз жил три месяца осенью 1953 г. — Примеч. О. Харриса.

211

После отъезда Берроуза Гинзберг отправился на юг: сначала погостил у родителей Берроуза в Палм-Бич, затем двинулся в Гавану и наконец в Мехико, где встретил новый, 1954 год. — Примеч. О. Харриса.

212

Алан Ансен, секретарь У.Х. Одена, давний приятель Гинзберга. В Нью-Йорке они с Берроузом договорились о встрече в Риме. — Примеч. О. Харриса.

213

Роман Г. Дж. Уэллса. — Примеч. О. Харриса.

214

Любовные дела (фр.). — Примеч. пер.

215

В Танжер Берроуз решил поехать, прочитав «танжерские» книги Пола Боулза «Пусть падет» (1952 г.) и «Под покровом небес» («John Lehmann», Лондон, 1949; «New Directions», Нью-Йорк, 1949). — Примеч. О. Харриса.

216

Берроуз снял комнату в доме номер 1 на Калле де Лос-Аркос, узкой улочке позади Сокко-Чико, в Старом Танжере. — Примеч. О. Харриса.

217

Когда в 1949-м Гинзберг познакомился с Карлом Соломоном, тот проходил курс лечения в Колумбийском пресвитерианском центре психического здоровья. Весной 1952-го, вскоре после публикации «Джанки», у Соломона случился нервный срыв, и он вернулся в Беллвью. — Примеч. О. Харриса.

218

Долофин — метадон, синтетический заменитель морфия. — Примеч. О. Харриса.

219

Плас-де-Франс находилась в новой части Танжера, примерно за милю от жилища Берроуза. — Примеч. О. Харриса.

220

Эвкодал — дигидрокодеина гидрохлорид, синтетический анальгетик и снотворное, заменитель морфия, изобретенный в Дармштадте компанией «Эрнст Мерк». — Примеч. О. Харриса.

221

В конце января Керуак автостопом отправился к Кэсседи из Нью-Йорка в Сан-Хосе. Прождал там до марта, надеясь, что Гинзберг заскочит к ним на обратном пути из Мексики; в конце концов сдался и поехал в Сан-Франциско. — Примеч. О. Харриса.

222

Рэй Брэдбери, писатель-фантаст. — Примеч. О. Харриса.

223

Энтони Рейтхорст, в доме у которого (на Калле де Лос-Аркос) Берроуз и снимал комнату. — Примеч. О. Харриса.

224

Мальчик — Кики, отношения с которым у Берроуза продолжались три года. — Примеч. О. Харриса.

225

Брайан Говард, родился в графстве Суррей, в семье американцев. Образование получил в Итоне и оксфордском колледже Крайст-Черч (выпуск 1926 года). Бывший представитель английской «золотой» молодежи, к 1954-му Говард заметно опустился. Он несколько месяцев прожил в Танжере, где пристрастился к наркотикам, что усугубило его туберкулез. В январе 1958-го покончил с собой. — Примеч. О. Харриса.

226

Ивлин Во представил его под именем Эмброуз Силк в романе «Не жалейте флагов» и отчасти списал с него Энтони Бланша в романе «Возвращение в Брайдсхед». Сам Говард описывал Берроуза так: «Приятный тип, слегка страдающий велеречивостью; выпускник Гарварда, лет сорока, лечится от морфийной зависимости, принимая […] эвкодал» (из письма Джону Бэнтингу, опубликованного в книге «Брайан Говард. Картина падения», которую в 1968-м в Лондоне издала Мари-Жаклин Ланкастер). — Примеч. О. Харриса.

227

Король Лир», акт 2, сцена 4: «Еще не знаю сам, / Чем отомщу, но это будет нечто / Ужаснее всего, что видел свет» (перевод Б. Пастернака). — Примеч. О. Харриса.

228

Некий Эдуардо, которого Берроуз вывел под именем Антонио в зарисовке «Попрошайка Антонио Португалец» (сборник «Интерзона»). — Примеч. О. Харриса.

229

Малапарте — псевдоним итальянского писателя Курцио Зукерта. Берроуз, вероятно, имеет в виду его книгу «Шкура», переведенную на английский Дэвидом Муром («Alvin Redman», Лондон, 1952). — Примеч. О. Харриса.

230

В Чиапасе Гинзберг познакомился с Кареной Шилдс, чья какао-плантация располагалась глубоко в джунглях, в районе Хибальбы. Шилдс сыграла роль Джейн в ранних экранизациях «Тарзана», изучала историю майя, а также написала несколько статей и книгу «Трое в джунглях» (Harcourt Brace», Нью-Йорк, 1944). — Примеч. О. Харриса.

231

23 апреля 1954 года Кэсседи писал Гинзбергу: «Пишу запрос в американское посольство в Мехико… и еще одно письмо Биллу Берроузу в Танжер. Бога ради, Аллен, напиши ты ему. Мне почти каждый день приходят от него послания, в которых он воет, будто ты бросил его. Поверь, Аллен, он в отчаянии» (из «Всегда твой»). — Примеч. О. Харриса.

232

Эрик Гиффорд, бывший чиновник, прототип Лейфа, которого Берроуз взял в зарисовку «Доходяга Лейф» для «Голого завтрака». См. письмо от 3 июля 1954 г. об «Эрике Доходяге». После череды невероятных неудач Гиффорд стал вести еженедельную социальную колонку в «Танжер газетт». — Примеч. О. Харриса.

233

12 мая 1954 г. Аллен Гинзберг писал Нилу Кэсседи из Сальто-де-Агуа: «Не волнуйся о Билле […] Просто он не получил моих писем, вот и завелся, навоображал себе разных ужасов. Он одинок или считает себя таковым, и потому у него временами едет крыша […] Ситуация в каком-то смысле довольно страшна, в ней присутствует некое зло, с каковым я бы ни за что не смирился и уж тем более никогда не пожелал бы служить его причиной. Но Билл ведь рассудка не утратил, да и я в общем-то в черную магию не верю» (из «Всегда твой»), — Примеч. О. Харриса.

234

Когда Керуак гостил в Сан-Хосе у Кэсседи, в городской библиотеке он нашел книгу Дуайта Годдарда «Буддийская библия» и всерьез увлекся буддизмом. — Примеч. О. Харриса.

235

Зарисовка, озаглавленная «Город, который Уильям Ли увидел во сне», длиной в четыре страницы. Текст начинается словами: «Это одна из худших привычек, от которых мне довелось избавляться…» Гинзберг предложил другое название: «Металлоломный глюк» (под ним зарисовка и вошла в сборник «Интерзона»). — Примеч. О. Харриса.

236

Брайон Гайсин — с ним Берроуз познакомился на выставке художника, состоявшейся в конце января 1954 г. в «Отель Рембрандт». Эти двое с самого начала не поладили, однако сдружились, покинув Танжер.

Дин — кто это, точно неизвестно, но он владел одним из двух популярнейших баров для экспатриатов, небольшим заведением, которое располагалось между Плас-де-Франс и Гран-Сокко. Марек Кон в своей книге «Стиляги. Зарождение наркомании в Лондоне» («Lawrence Wishart», Лондон, 1992) предполагает, что Дин — это «стиляга» Дональд Кимфул, о чем сам узнал от Джеральда Гамильтона через Робина Моэма. — Примеч. О. Харриса.

237

Анджело Пуркайо [точное написание неизвестно), юный мексиканец, с которым у Берроуза сложились длительные отношения (с 1951 по 1952 г.). — Примеч. О. Харриса.

238

Гинзбергу Берроуз отправил копию письма, сделанную под копирку. — Примеч. О. Харриса.

239

Дэвид Вулман был соседом Берроуза в трех разных домах. Отставной офицер ВВС США из Индианы, он написал две статьи для «Маррокан курьер», а позднее, под псевдонимом-анаграммой Лодаун Вэйдон — книгу «Танжер. Иной путь» («Scarecrow Press», Метукен, штат Нью-Джерси, и Лондон, 1977). — Примеч. О. Харриса.

240

Элвинс переехал в Рим, в третий раз женился — на датской киноактрисе Мими Хайнрих, с которой в тот момент совершал путешествие в Копенгаген. — Примеч. О. Харриса.

241

Незадолго до этого супруги Кэсседи стали последователями учения Эдгара Кейси о реинкарнации и карме. Их помешательство Керуак нашел утомительным и в письме Гинзбергу назвал Нила «Билли Грэм 1 в костюме» (март 1954-го; цитируется Джеральдом Никозией в книге «Дитя памяти. Критическая биография Джека Керуака» [«Grove Press», Нью-Йорк, 1983]»). Приверженность к учению Кейси стала одной из причин, по которым Керуак обратился в буддизм. — Примеч. О. Харриса.

1 Известный американский религиозный деятель, духовный советник президентов США. — Примеч. пер.

242

Филлис Джексон была литагентом Джона Клеллона Холмса в «Эм-си-эй», ей же в конце 1952 г. Керуак отослал рукописи «На дороге», «Доктора Сакса» и «Мэгги Кэсседи». На какое-то время рукопись «На дороге» потерялась. — Примеч. О. Харриса.

243

Эти два абзаца в оригинале письма Берроуз основательно перечеркал, однако сам же перепечатал их почти дословно в ноябре 1955-го — при подготовке второй главы «Интерзоны»: «Письма и дневники Ли». — Примеч. О. Харриса.

244

Отсутствуют машинописные страницы 3, 4 и 5. — Примеч. О. Харриса.

245

Покинув Мексику, Гинзберг поселился в Сан-Хосе у четы Кэсседи. — Примеч. О. Харриса.

246

Берроуз впервые встретился с Боулзом в конце апреля. Тогда Боулз был болен, и «Джанки» с ним удалось обсудить очень коротко. Мнение Берроуза, будто коллега книгой не заинтересовался, ничем не подтверждается, однако в том, что касается нежелания Боулза входить в конфликт с властями, интуиция Берроуза не подвела. — Примеч. О. Харриса.

247

Керуак познакомился с Бобом Берфордом в 1947-м, в Денвере. В 1949-м Берфорд перебрался в Париж, где работай редактором в журнале «Нью стори». — Примеч. О. Харриса.

248

Майя — в индуистской философии: обман, морок, иллюзорность материального мира. — Примеч. О. Харриса.

249

Керуак принял обет целомудрия и заодно — воздержания от спиртного (трезвости требовало медицинское предписание — из-за рецидивного флебита). В письме Берроуза от 24 мая говорится, что в апреле Керуак, следуя принципам буддизма, отказался от секса. — Примеч. О. Харриса.

250

Веданты — последователи религиозно-философского учения, основанного на индуистских священных текстах, т.н. Ведах и Упанишадах. — Примеч. О. Харриса.

251

Освальд Шпенглер, автор труда «Гибель Европы», переведенного на английский Чарльзом Френсисом Эткинсоном. Это труд в двух томах, представляющий апокалипсическую картину будущего западной цивилизации и исторической энтропии. Книга стала краеугольным камнем битнической системы истории. Берроуз рекомендовал Гинзбергу ознакомиться с работой Шпенглерав 1944-м; Керуак к тому времени уже прочел ее. — Примеч. О. Харриса.

252

Робер Жиру, редактор издательства «Harcourt Вrасе», который принял первый роман Керуака «Городок и город». Самому автору редакторская правка пришлась не по вкусу; Керуак обвинил Жиру в коммерческом неуспехе книги. В 1952 г. Жиру отказал в публикации «На дороге». Когда же Берроуз наконец познакомился с Берфордом (в конце сентября в Нью-Йорке), «Джанки» буквально «сразил того наповал». Впрочем, о самом Берроузе Берфорд отзывался без особого восторга. — Примеч. О. Харриса.

253

Живя в Сан-Хосе с четой Кэсседи и их детьми, Гинзберг понял: его мечтам о возобновлении интимной связи с Нилом не суждено сбыться. Кроме того, Нил и без того охладел к другу. — Примеч. О. Харриса.

254

Нил то встречался с последователями учения Кейси, то бегал за юбками, то играл в шахматы с соседом, Диком Вудзом, чем лишний раз расстраивал Гинзберга. — Примеч. О. Харриса.

255

Действие рассказа происходит в Сент-Луисе 1940-го, однако написана вещь была в Мексике (в 1952-м), а позже — переписана в Нью-Йорке (1953-й). Изначально рассказ назывался «Колымага», но в сборник «Интерзона» вошел под заглавием «Учись водить». — Примеч. О. Харриса.

256

В один день Кэролайн застала Нила в постели с Гинзбергом и, само собой, выпроводила гостя из дома. Сама отвезла его до Беркли. — Примеч. О. Харриса.

257

В Сан-Франциско Гинзберг влюбился в Шейлу Уильяме Бучер и стал житье ней и ее маленьким сыном в доме на Ноб-Хилл, зарабатывая в месяцдвести пятьдесят долларов на маркетинговых исследованиях в фирме «Таун-Оллер». Этот союз Берроуза напугал даже больше, чем увлечение Аллена Нилом Кэсседи. — Примеч. О. Харриса.

258

Ритчи, давний приятель Берроуза, наркоман, которого автор знал еще со времен первых наркотических трипов. — Примеч. О. Харриса.

259

Берроуз остановился в Бруклине, в отеле «Сент-Джордж». — Примеч. О. Харриса.

260

Керуак поведал Берроузу, будто бы Гинзберг втайне мечтает о сексе со своим эпистолярным воздыхателем. Сам Керуак это назвал «ложью во благо». Гинзберг, узнав о подобном жульничестве, поспешил написать «жесткий формальный отказ Биллу», в котором перечислил контраргументы. В попытке загладить вину, Керуак напомнил о «возврате к честности поколения битников 1947-го». (Керуак — Гинзбергу, 26 октября 1954-го, из архива Гинзберга в Колумбийском университете.) — Примеч. О. Харриса.

261

Рекс Вайзенбергер — друг Берроуза из Сент-Луиса, с которым они вместе в 1934-м ездили в Европу.

Джон Келли — вместе с Вайзенбергером учился в Йельском университете. Привел товарища в католицизм. — Примеч. О. Харриса.

262

С Бетти Джонс Берроузи Маркер дружили, еще когда снимали комнату над баром «Баунти» в Мехико (1951 г.). В то время она только-только развелась с мужем Тленном. Незадолго до написания этого письма Берроуз с Маркером нанесли подруге памятный визит в Голливуд, штат Флорида, и тогда же накачались наркотиками. — Примеч. О. Харриса.

263

Полковник Перси Гаррисон Фосетт, знаменитый исследователь, послуживший прототипом главного героя для романа Конан Дойла «Затерянный мир». В 1925 г. отправился на поиски Атлантиды в области Рио-Хингу (Бразилия, бассейн Амазонки) и пропал без вести. — Примеч. О. Харриса.

264

Дэйв (Дэвид Уоррен) Брубек (р. 1920 г.), известный американский джазовый музыкант. — Примеч. пер.

265

Поэт Кеннет Рексрот отбирал рукописи для публикации в журнале «Нью дайрекшнз», и Гинзберг, вернувшись к обязанностям литагента, показал ему некоторые зарисовки Берроуза, в т.ч. «Рузвельт после инаугурации». Рексрота творчество Берроуза не вдохновило, в ответ на что Берроуз 6 декабря отписал Гинзбергу: «При чем здесь достоверность? Мои зарисовки не имеют отношения к Рузвельту. Рексрот со своими замечаниями попал пальцем в небо». — Примеч. О. Харриса.

266

Эти абзацы практически дословно перекочевали в «Голый завтрак», предварив «интерзоновскую» часть романа. — Примеч. О. Харриса.

267

Здесь: «как обычно», «само собой разумеется» (исп.). — Примеч. О. Харриса.

268

На тот момент Берроуз задумал «Голый завтрак» (названием обязанный Керуаку) как книгу из трех частей: «Джанк», «Гомосек» и «Яхе», тогда как «новая работа», большая часть которой позднее была издана под тем самым названием, создавалась как отдельное от трилогии произведение. — Примеч. О. Харриса.

269

Джейн Боулз, чья сексуальная ориентация была широко известна, талантливая и весьма популярная в свое время писательница. Впрочем, к тому времени ее творческий порыв иссяк. — Примеч. О. Харриса.

270

Ахмед Якуби родился в Фесе в 1931 г.; факир (знахарь) и художник-самоучка. Пол Боулз познакомился с ним в 1950 г. К моменту написания письма картины Якуби уже выставлялись в Нью-Йорке, Мадриде и Танжере. Он умер в начале 1980-х от опухоли мозга. — Примеч. О. Харриса.

271

«Эл тебе говорил, наверное, о затее опубликовать наши работы — твои, его, мои — в журнале «Крэйзи лайтс», который издается во Фриско?» (Берроуз — Керуаку, 21 января 1955 г., из архива Керуака в Колумбийском университете). — Примеч. О. Харриса.

272

Керуак по-прежнему отказывался признать дочь Жанет. В середине января он явился в суд по семейным делам, однако его адвокат — Юджин Брукс — убедил судью приостановить дело. — Примеч. О. Харриса.

273

В декабре Гинзберг познакомился с Питером Орловски, которому исполнился двадцать один год. — Примеч. О. Харриса.

274

Боксер. — Примеч. О. Харриса.

275

В январе Берроуз снял у Джима Уайли квартиру попросторнее, в верхней части старого города. — Примеч. О. Харриса.

276

Комната прошлого (фр.). — Примеч. пер.

277

Имеются в виду проводимые в то время наземные испытания ядерного оружия. — Примеч. О. Харриса.

278

Здесь почти наверняка имеется в виду текст, который позже войдет в сборник «Интерзона» под заглавием «Интернациональная зона». — Примеч. О. Харриса.

279

Дату в шапке проставил не сам Берроуз, а, скорее всего, Гинзберг — уже когда получил письмо. — Примеч. О. Харриса.

280

Это почти наверняка судно «Герда Тофт», которое затонуло возле Фризских островов 23 декабря 1954 г. В «Мягкой машине» («Grove», издание 1966, 1992 гг.) есть такие строки: «Он отдал мне свой будильник, который прослужил еще год после смерти хозяина. Лейфа датчане вернули на родину. Он отплыл на торговом судне из Каса в Копенгаген, но у берегов Англии судно потонуло со всей командой и пассажирами». Он также упоминается в «Порте святых» как Датчанин Лейф («Calderand Blue Wind», 1980). — Примеч. О. Харриса.

281

В «Атрофированном предисловии» «Голого завтрака» написано: «— Парни-таксисты ожидают клиентов, — сказал Эдуарде и умер от передоза в Мадриде…». — Примеч. О. Харриса.

282

См. «Голый завтрак» («Обыкновенные мужчины и женщины»). — Примеч. О. Харриса.

283

Эта часть выльется в главу «Хаузер и О’Брайен». — Примеч. О. Харриса.

284

Герой легенд Дикого Запада. — Примеч. пер.

285

Дом Боулза располагался недалеко от Плас-Амра, прямо под крепостью, а «другом», снимавшим у Боулза комнату, был, вероятно, Эрик Гиффорд. Берроуз жил по другую сторону площади и чуть выше. Его фраза в письме обыгрывает цитату из книги Хемингуэя «Победитель не получает ничего»: «…сзади имелась дырка, в которую, будь вы в настроении и обладай вы достаточно маленьким кулачком, могли бы просунуть руку…» (глава «Естественная история смерти»). — Примеч. О. Харриса.

286

Когда Керуак гостил у Берроуза в Мехико, он описал в письме Гинзбергу (18 мая 1952 года, из архива Гинзберга в Колумбийском университете) свой метод письма «набросками». Осенью 1953-го по просьбе Гинзберга и Берроуза и в присутствии последнего Керуак детально расписал его в «Основах спонтанной прозы». См. также «Голый завтрак», «Атрофированное предисловие»: «Писать автор может лишь о том, что находится или происходит у него под носом в момент творения…». — Примеч. О. Харриса.

287

Последователи Зигмунда Фрейда, Карен Хорни, Карла Густава Юнга и Альфреда Адлера. — Примеч. О. Харриса.

288

См. «Голый завтрак» («Хаузер и О’Брайен»). — Примеч. О. Харриса.

289

Чесса, жена Люсьена Карра, Франческа фон Хартц. — Примеч. О. Харриса.

290

Страницы 2—4 рукописи письма отсутствуют. — Примеч. О. Харриса.

291

Джон Драйден, «Пир Александра». — Примеч. О. Харриса.

292

Питер Орловски. — Примеч. О. Харриса.

293

Так Портер по прозвищу Эль Рубио де Бостон, «блондин из Бостона». — Примеч. О. Харриса.

294

Стенли Гулд был одним из джазовых музыкантов, которых Керуак повстречал в Гринич-виллидже в 1953 г. и которых Гинзберг окрестил «пещерными людьми». — Примеч. О. Харриса.

295

В январе Берроуз отправил зарисовку «Палец» Керуаку и Гинзбергу. Под «статьей» он подразумевает скорее всего «Письмо из Танжера». — Примеч. О. Харриса.

296

Стихотворение Мэтью Арнольда. — Примеч. О. Харриса.

297

Страницы 3—4 рукописи письма отсутствуют. — Примеч. О. Харриса.

298

Чарльз Фредерик Галлагер позднее издал книгу «Соединенные Штаты и Северная Африка: Марокко, Алжир и Тунис» («Harvard University Press», Кембридж, штат Массачусетс, 1963). — Примеч. О. Харриса.

299

«город Город ГОРОД» Керуака позднее опубликовали в издании «Современники. Антология новейшей американской прозы» под редакцией Лероя Джонса («Corinth Books», Нью-Йорк, 1963). Керуак отправил Берроузу черновик рукописи, представив его как «историю, которую надо вдвоем развить до полноценного романа, чтобы он стал первым истинно литературным произведением двух авторов-мужчин […] Уильяма Л и и Жан-Луи». (Письмо от 1 мая 1955 г., из архива Гинзберга в Колумбийском университете.) — Примеч. О. Харриса.

300

1 мая «Таун-Оллер» закрыли свой филиал в Сан-Франциско, и Гинзберг потерял работу. Компьютеризация труда была его собственной идеей. — Примеч. О. Харриса.

301

«Джаз поколения битников», отрывки из романов «На дороге» и «Видения Коди». Керуак опубликовал его под псевдонимом Жан-Луи в «Нью уорлд райтинг» в апреле того года. До этого Керуак пять лет не печатался вовсе. — Примеч. О. Харриса.

302

Абдулкарим бен Абдеслам, он же Мернисси, разносчик пирогов в Сокко-Гранде. — Примеч. О. Харриса.

303

В «Танжер газетт» сообщалось о четырех убитых. Случай освещали даже в лондонской «Таймс». — Примеч. О. Харриса.

304

На самом деле это одна из острот Сэмюеля Голдуина, но интересно то, что Берроуз скорее всего имеет в виду нью-йоркского критика-искусствоведа и куратора Джона Бернарда Майерса. — Примеч. О. Харриса.

305

«Рассказ о сне. 8 июня 1955 года», вошедший в сборник «Сэндвичи из реальности». — Примеч. О. Харриса.

306

С мая Гинзберг жил на пособие по безработице, срок выплаты которого истекал в октябре. — Примеч. О. Харриса.

307

У Кэсседи открылась грыжа стенки брюшной полости. — Примеч. О. Харриса.

308

«Стихотворение» — это скорее всего «Рассказ о сне», а «книга» — «Пустое зеркало», которую Гинзберг предлагал опубликовать Лоуренсу Ферлингетти. Или же «Вой»; Гинзберг как раз написал первую часть и представил ее энтузиасту Ферлингетти. — Примеч. О. Харриса.

309

В начале августа Керуак приехал в Мехико и там влюбился в Эсперансу Виллануэву, вдову старины Дэйва, с которой познакомился тремя годами ранее. Вдохновленный, Керуак изменил ее имя с «надежды» на «скорбь» и написал первую часть «Тристессы». Также до отъезда (9 сентября) в Сан-Франциско он успел сочинить двести сорок два куплета для «Блюза Мехико». — Примеч. О. Харриса.

310

Вероятно, Берроуз имеет в виду стихотворение Гинзберга «Транскрипция органной музыки», написанную 8 сентября. При этом в письме от 21 октября он неверно цитирует строку «звериные головы цветов». — Примеч. О. Харриса.

311

Лафкадио Орловски опустошал холодильник Гинзберга, едва тот успевал его наполнить. — Примеч. О. Харриса.

312

Невинности Гинзберг лишился в 1945 г., с сорокалетним моряком из Морского института в Нью-Йорке. — Примеч. О. Харриса.

313

Берроуз имеет в виду поручительство за явку в суд, а также период после сентября 1951 г., когда он ожидал слушания по своему делу. — Примеч. О. Харриса.

314

Клиника Бенхимоля, основанная Хаимом и Донной Бенхимоль, располагается в юго-западной части медины, на Авеню-Менендез-и-Пелайо. Среди ее палат есть так называемая «Палата Сальвадора Хасана», которая упоминается в «Голом завтраке». — Примеч. О. Харриса.

315

Большая часть дошедшего до нас письма «номер «А», датированного 20 октября, вошла в «Интерзону». Из остального — первая часть представляет «Саргассову» тему письма «номер «С», а вторая — зарисовку о дипломате из главы «Черное мясо» в «Голом завтраке». — Примеч. О. Харриса.

316

«Макбет», акт 3, сцена 4 (перевод Ю. Корнеева). — Примеч. О. Харриса.

317

Роман Жана Жене в переводе Бернара Фрехтмана опубликован издательством «01ympia Press» в апреле 1954 г. — Примеч. О. Харриса.

318

«Сиеста в Хибальбе» вошла в сборник «Сэндвичи из реальности», а строка, которая столь не понравилась Берроузу, звучит так: «И были при мне мулы и деньги…». — Примеч. О. Харриса.

319

«Строфы», так Гинзберг назвал второй вариант первой части «Воя». — Примеч. О. Харриса.

320

Берроуз, несомненно, говорит о видениях, описанных в письмах от 18 июня и 8 июля 1953 г. В своей книге о творчестве Поля Клее Ника Халтон предлагает следующую интерпретацию «Болтливости»: «Чтобы понять эту картину (да и остальные его картины тоже), надо следовать линии — а в нашем случае это спираль, ведущая к призрачному лицу справа. Тонкие линии, столь свойственные Клее, придают спиралям объем и глубину. Название «Болтливость» подходит полотну как нельзя лучше. Глядя на него, прямо слышишь, как пропорции картины говорят с тобой и слова меняются в значении и смысле». — Примеч. О. Харриса.

321

Петер Мэйн, родился в Англии в 1908 г., написал книгу «Улицы Марракеша» («John Мurrау», Лондон, 1953), которую позже переиздали под заглавием «Год в Марракеше». — Примеч. О. Харриса.

322

Имеются в виду два утерянных ныне стихотворения Гинзберга и, вероятно, поэма Стивенса «Lebensweisheitspielerei», «Мелочи жизни» (нем.). — Примеч. О. Харриса.

323

«О ту пору Баррио-Чино» 1 был притоном, не столько для самих испанцев, сколько для опустившихся бродяг из-за границы» (Ж. Жене, «Дневник вора»). — Примеч. О. Харриса.

1 Буквально «китайский квартал» (исп.). — Примеч. пер.

324

«Авессалом и Ахитофель» Джона Драйдена. — Примеч. О. Харриса.

325

Из стихотворения ГУ. Лонгфелло «Моя утраченная юность»: «Мальчишечьи сны, как ветер, вольны, / И юность всегда права» (перевод Г. Кружкова). — Примеч. О. Харриса.

326

См. «Голый завтрак» («Черное мясо»). — Примеч. О. Харриса.

327

13 октября в Сан-Франциско во время чтений в «Сикс галери» Гинзберг, подбадриваемый Керуаком, впервые представил начальную главу поэмы «Вой», выступив вслед за такими поэтами, как Филип Ламантиа, Майкл Макклур и Филип Уэйлен. — Примеч. О. Харриса.

328

Лайонел Триллинг, бывший преподаватель Гинзберга из Колумбийского университета. — Примеч. О. Харриса.

329

Нил затею не бросил, и последствия были катастрофическими. В ноябре он уговорил свою подругу Натали Джексон подделать подпись Кэролайн Кэсседи в долговом обязательстве на десять тысяч долларов. Он пытался заработать состояние, используя систему для игры на тотализаторе, предложенную Джексон. 30 ноября Натали, снедаемая чувством вины, покончила с собой. — Примеч. О. Харриса.

330

Султан Сиди Мохаммед бен Юсуф взошел на трон в 1927 г., Прогневал французов тем, что поддерживал марроканских националистов, и в августе 1953-го его отправили в ссылку — сначала на Корсику, затем на Мадагаскар. Вместо бен Юсуфа французы посадили патрон его брата, Сиди Мохаммеда бен Мулая Арафа Эль-Алауи, однако большинство жителей Марокко по-прежнему считали своим законным правителем бен Юсуфа. — Примеч. О. Харриса.

331

Франклин Рузвельт каждый раз начинал речь с обращения «Друзья мои». — Примеч. О. Харриса.

332

Ральф Линтон и Пол Уингерт, «Искусства народов, населяющих южные острова Тихого океана» (Simon Schuster, Нью-Йорк, 1946). — Примеч. О. Харриса.

333

Из поэмы Сен-Жон Перса «Анабасис». — Примеч. О. Харриса.

334

Из акта 5 «Репетиции» Джорджа Вильерса, Второго герцога Букингемского (1628—1687). Пьеса пародирует современные ей произведения жанра героической драмы, включая «Завоевание Гренады испанцами» Драйдена (из нее в пьесе Вильерса присутствуют непрямые цитаты): «Есть трусы — кровь пролить боятся, / А я дышу-надеюсь кровью. / Узнают пусть царьки: чем меж сторон метаться, / Врагов убью, друзей — не поведу и бровью». — Примеч. О. Харриса.

335

С Эдди Вудзом-младшим Берроуз познакомился в Мексике в 1951 г. На момент написания этого письма Вудз-младший перебрался в область залива Сан-Франциско. — Примеч. О. Харриса.

336

В главе «Рынок» «Голого завтрака» говорится: «Шпигутот буквально означает «попытка встать со стоном»… Смерть приходит во сне с кошмаром… Болезнь случается у мужчин уроженцев Юго-Восточной Азии…». — Примеч. О. Харриса.

337

См. «Голый завтрак» («Черное мясо»). — Примеч. О. Харриса.

338

Друг Берроуза, старожил Марокко, канадский писатель Кристофер Уонклин. — Примеч. О. Харриса.

339

С Джоном Хонсбином, студентом художественного института, Берроуз познакомился в Нью-Йорке в 1948 г. Хонсбин жил на углу Сорок пятой улицы и Десятой авеню, в одном доме с группой интеллигентов из Колумбийского университета. — Примеч. О. Харриса.

340

Болезнью Хансена проказа названа в честь норвежского врача Герхарда Хансена, который в 1868 г. открыл и идентифицировал вызывающие ее микобактерии. — Примеч. О. Харриса.

341

Речь идет о третьей части поэмы «Вой», куда входят строфы о Рокленде. — Примеч. О. Харриса.

342

Имеется в виду вторая часть поэмы «Вой». — Примеч. О. Харриса.

343

В августе того же года издательство «City Lights Books» Ферлингетти издало сборник «Вой и другие поэмы» в серии «Rocket Poet Series». — Примеч. О. Харриса.

344

Опубликовано в седьмом номере «Блэк маунтин ревю» под названием «Из «Голого завтрака». Книга III: «В поисках яхе»», и хотя журнал готовился к выходу осенью 1957 г., он увидел свет только весной 1958 г. — Примеч. О. Харриса.

345

См. письмо от 8 декабря 1957-го. — Примеч. О. Харриса.

346

Сеймур Уайз в 1940 г. вместе с Керуаком учился в школе Горация Манна, был знаковой фигурой в мире джаза, а затем открыл в Лондоне музыкальную лавку. — Примеч. О. Харриса.

347

Джон Йербери Дент, автор книги «Страх и методы его лечения» («John Мurrау», Лондон, 1941, 1947, 1955), который первым стал применять апоморфин в лечении наркозависимости. — Примеч. О. Харриса.

348

В мае Гинзберг устроился на американское торговое судно «Рядовой Джозеф Ф. Меррелл» на место кладовщика с жалованьем пять тысяч сорок долларов в год. — Примеч. О. Харриса.

349

Поэт Роберт Крили, в то время редактор «Блэк маунтин ревю». — Примеч. О. Харриса.

350

Чарльз Аддамс, известный американский карикатурист, создатель «Семейки Аддамс». — Примеч. пер.

351

См. «Голый завтрак» («Атрофированное предисловие»). — Примеч. О. Харриса.

352

Речь, вероятно, идет об американском торговом судне «Сержант Джек Дж. Пендлтон», куда Гинзберг в это время поступил на работу и которое шло к Полярному кругу через несколько портов на Западном побережье. — Примеч. О. Харриса.

353

Английский поэт Джордж Баркер, которого ТС. Элиот в 1930-х публиковал в издательстве «Faber Faber», к битникам относился неодобрительно. — Примеч. О. Харриса.

354

На вечеринке с коктейлем в честь английского консула Ансен сообщил в доску пьяному Берроузу, что в знак приветствия по обычаю положено целовать Гуггенхайм руку. Берроуз ответил: «Да я бы и в пилотку ее поцеловал, будь то в обычае». Ответил он слишком громко — Гуггенхайм все услышала. — Примеч. О. Харриса.

355

9 июня 1956 г. Наоми Гинзберг умерла. — Примеч. О. Харриса.

356

Берроуз постоянно пишет слово «шизофрения» с ошибкой. — Примеч. О. Харриса.

357

Интернациональная зона перестала существовать 29 октября 1956 г. — Примеч. О. Харриса.

358

Первая жена Берроуза, Ильза Херцфельд Клаппер. — Примеч. О. Харриса.

359

Имеется в виду популярная песня «Дэнни бой». — Примеч. О. Харриса.

360

Отель «Мунирия» в доме 1 по Калле Магелланес. — Примеч. О. Харриса.

361

Берроуз имеет в виду издательство «Olympia Press», которым руководил Морис Жиродье, сын Жака Кана, до войны управлявшего «Obelisk Press*». Оба издательства специализировались на публикациях англоязычных авторов — Генри Миллера, Лоуренса Даррелла, — чьи работы считались чересчур откровенными. — Примеч. О. Харриса.

362

2 октября 1956 г. в «Нью-Йорк таймс» вышла статья Ричарда Эберхарта «Рифмы Западного побережья», в которой он в основном говорил о «Вое» Гинзберга. — Примеч. О. Харриса.

363

В июне 1956 г. американское консульство переместилось в Рабат, получив статус посольства. В Танжере остался лишь дипломатический представитель Соединенных Штатов, а позднее было организовано новое консульство. — Примеч. О. Харриса.

364

Любопытное совпадение: Боулз утверждал, якобы живет в городе (Танжере), который видел во сне примерно в то же время, что и Берроуз. См. автобиографию Берроуза «Без остановки» («Putnam’s», Нью-Йорк, 1972). — Примеч. О. Харриса.

365

См. «Голый завтрак» («Бенуэй»). — Примеч. О. Харриса.

366

Эл Кэпп, американский карикатурист, создатель комиксов о Лил Абнере. — Примеч. О. Харриса.

367

Берроуз ошибается в написании фамилии Виктора Ризеля, нью-йоркского публициста, который писал о рынке труда, изобличая организованную преступность внутри профсоюзов, за что и пострадал (в результате химического ожога он ослеп). — Примеч. О. Харриса.

368

Измененная версия этого пассажа появляется в «Голом завтраке» («Час пророка», глава «Черное мясо»). — Примеч. О. Харриса.

369

«Затемнение, переносимся в нью-йоркскую студию звукозаписи. 1953-й… Джерри Ньюмандал послушать нарезку, которую сам называл «Пьяный диктор новостей», составленную из кусочков новостных передач. Сейчас уже самого текста не упомню, но смеялся я, пока на пол не грохнулся» (Уильям Берроуз, «Третий разум»). Метод смешных нарезок Ньюмана вдохновил Берроуза и Керуака на создание альтернативного названия для их совместного труда, «Гиппопотамы сварились в своих бассейнах». К тому же он совпадал с методом письма по фрагментарным зарисовкам самого Берроуза. Позднее Берроуз применит его на письме. — Примеч. О. Харриса.

370

Гинзберг, Корсо, а также Питер и Лафкадио Орловски задумали навестить Керуака в Мехико, где он обретался с конца сентября. Визит состоялся в начале ноября. — Примеч. О. Харриса.

371

23 октября профсоюз марокканских торговцев призвал устроить забастовку в знак протеста против действий французов в Алжире. В самом Танжере насилие не творилось. — Примеч. О. Харриса.

372

Берроуз неточно цитирует строку из поэмы Сен-Жон Перса («Анабасис», песнь 6). — Примеч. О. Харриса.

373

Вероятно, имеется в виду роман Боулза «Дом паука» («Random House», Нью-Йорк, 1955). — Примеч. О. Харриса.

374

Колледж Блэк-Маунтин, в котором учились такие поэты, как Чарльз Олсон, Роберт Крили и Роберт Дункан. Поэты в то время активно разбивались на группировки, и Питер Орловски побаивался некоторых выпускников этого колледжа. — Примеч. О. Харриса.

375

Цитата (в рукописи письма густо зачеркнута) из «Старого моряка» Кольриджа (перевод А. Прудковского). — Примеч. О. Харриса.

376

Кеннет Рексрот поначалу способствовал Гинзбергу и даже помог организовать чтение в «Сикс галери», но не принял вторжения разбитого поколения с Западного побережья; постоянное пьянство Гинзберга и Керуака еще больше настроило его против битников. — Примеч. О. Харриса.

377

Основная националистская партия в Марокко, основанная в 1943 г. Будучи под запретом, ее члены свободно действовали в интернациональном Танжере. — Примеч. О. Харриса.

378

Роберт Уайлдблад, «Против закона» («Weidenfeld Nicolson», Лондон, 1955). Уайлдблад работал дипломатическим корреспондентом лондонской газеты «Дэйли ньюс». В 1954 г. вместе с лордом Эдвардом Монтегю и Майклом Питт-Риверсом был осужден на срок от одного до полутора лет. В книге Уайлдблад представляет дело как часть британской антигомосексуальной кампании, проведенной под давлением американского правительства. — Примеч. О. Харриса.

379

Аллюpия на стихотворение «Дня нет уж…» Г. Лонгфелло: «…А думы темнившие день, / Бесшумно шатры свои сложат / И в поле растают, как тень» (перевод И. Анненского), а также на популярную в то время песню группы «Боб Уилле и техасские плейбои». — Примеч. О. Харриса.

380

В Мекнесе арабский полицейский, член группировки «Аль-Глави», случайно выстрелил из автомата, что повлекло за собой бунт и убийство нескольких португальцев. — Примеч. О. Харриса.

381

Гарвер жил в Мехико с вдовой Дэйва Терсереро, Эсперансой Виллануэвой, и юкатанцем, которого они называли «Черный ублюдок». — Примеч. О. Харриса.

382

Перед отъездом в Мексику в конце октября Гинзберг выступил с «Воем» в Лос-Анджелесе на чтениях, организованных Лоуренсом Липтоном, где довел концепцию своей поэтической обнаженности до буквального воплощения. — Примеч. О. Харриса.

383

«Послание главного наркомана опасным наркотикам» Берроуза появилось в журнале Дента (том 53, выпуск 2), в январе 1957 года. Статья стала первой публикацией Берроуза после выхода «Джанки». — Примеч. О. Харриса.

384

Цитата из «Анабасиса» Сен-Жон Перса. — Примеч. О. Харриса.

385

В книге Вулмана «Танжер. Иной путь» говорится, что в результате событий в марте 1952 г. более ста марокканцев получили ранения и восемнадцать погибли. Бунт произошел в день сорокалетия Фесского договора, даровавшего Танжеру интернациональный статус, и потому трагедию восприняли как поворотный пункт в истории города. — Примеч. О. Харриса.

386

Берроуз обычно заменяет это арабское слово другим — «мактуб». — Примеч. О. Харриса.

387

Полковник Джеральд Ричардсон, кавалер орденов Святого Михаила и. Святого Георгия, офицер ордена Британской империи, бывший сотрудник Скотланд-Ярда, с марта 1955 г. служил начальником службы безопасности в Танжере. В своей книге о работе в Танжере, «Криминальная зона» («John Lang», Лондон, 1959), называет Берроуза «морфийным ворчуном», который «явно затеял нечто странное». — Примеч. О. Харриса.

388

Большая часть из этого войдет в рукопись «Слова», каким оно представлено в «Интерзоне». — Примеч. О. Харриса.

389

Пол Лунд, родился в 1914г. в Бирмингеме,отец его был датчанином. Как и Берроуз, Лунд приехал в Танжер в январе 1954-го. За спиной оставил карьеру грабителя, успел отсидеть в Дартмурской тюрьме и в тюрьме Редингской, где занимал камеру Оскара Уайльда; в 1955г. за контрабанду сигарет попал в итальянскую тюрьму. Руперт Крофт-Кук описал его в биографическом романе «Улыбка проклятого злодея. Правдивая история Пола Акселя Лунда» («Secker Warburg», Лондон, 1959). — Примеч. О. Харриса.

390

«Генрих IV», часть 2, акт 5, сцена 5 (перевод М. Бычкова). — Примеч. О. Харриса.

391

Одолжил у Гинзберга двести долларов, Керуак в феврале морем отправился в Танжер. Гинзберг с Питером Орловски приехали в марте и остались в городе после того, как Керуак 5 апреля уехал в путешествие по Парижу и Лондону. В июне Гинзберг и Орловски из Танжера отправились в Мадрид, Барселону, Венецию и наконец в Париж. — Примеч. О. Харриса.

392

В апреле 1957 г. издательство «Olympia Press» опубликовало роман Жене «Богоматерь цветов» в переводе Фрехтмана. Керуак позднее писал: «НИКОМУ оно не надо [«Голый завтрак»], даже Бернару Фрехтману (переводчику романов Жене), к которому я носил рукопись в рюкзаке… только Алан Ансен и Гинзберг верят в эту книгу (и в меня); они работали с Биллом, когда я уехал». (Керуак — Джону Клеллону Холмсу, 23 июня 1957 г.; письмо опубликовано в «Путешествии битника» под редакцией Артура и Кит Найт, Калифорния, штат Пенсильвания, 1978 г.) — Примеч. О. Харриса.

393

К тому времени, как Берроуз добрался до Испании, Гинзберг и Орловски уже отбыли в Венецию (приехав туда 1 июля). — Примеч. О. Харриса.

394

«Слово» — самая большая глава рукописи. Большая ее часть в «Голом завтраке» не использовалась и оставалась неопубликованной в течение двадцати лет (см. «Интерзона»). Глава рукописи «Рынок» соответствует разделам о «Рынке» и «Обыкновенных мужчинах и женщинах» «Голого завтрака». — Примеч. О. Харриса.

395

Ансен, должно быть, передал Берроузу, как Гуггенхайм навестила Гинзберга и Орловски в его венецианской квартире и как она возмутилась жарким, игривым спором, который разгорелся между любовниками, но закончился при этом мирно. — Примеч. О. Харриса.

396

Келлс Элвинс жил со своей женой Мими в Копенгагене. — Примеч. О. Харриса.

397

Через несколько дней Берроуз получил от доктора Тейта из шотландского города Дамфриса «уклончивый» ответ. — Примеч. О. Харриса.

398

В конце августа Гинзберг отправился из Неаполя в Париж — через Вену и Мюнхен.

399

Юрджон — швед, который жил в Танжере. Берроуз сфотографировал его и отослал снимок Гинзбергу. — Примеч. О. Харриса.

400

Две трети «Голосов» вошли в «Голый завтрак»: большая часть — в начало, остальное — в заключение. — Примеч. О. Харриса.

401

Берроуз сделал восьмичасовую остановку в Париже 10 сентября и немедленно решил, что цены там чересчур высоки. — Примеч. О. Харриса.

402

Карлос Фьоре был «клиентом» Берроуза в Гринич-виллидже; позже стал ассистентом Брандо. — Примеч. О. Харриса.

403

4 апреля 1957 г. Джейн Боулз пережила инсульт и в начале сентября в состоянии глубокой депрессии отправилась в оксфордскую клинику Джона Рэдклиффа, а оттуда — в нортгемптонскую психиатрическую лечебницу святого Андрея. Пол Боулз с Ахмедом Якуби отправились ее навестить. — Примеч. О. Харриса.

404

В августе Гинзберг посетил Одена на острове Ишиа и вполне мог показать ему часть рукописи, которую помогал Берроузу отпечатывать на машинке. — Примеч. О. Харриса.

405

В сентябре 1957-го опубликовали «На дороге». — Примеч. О. Харриса.

406

Узнав от матери, что Лафкадио поразила жестокая душевная болезнь (которая нередко случалась в роду Орловски), Питер немедленно — впрочем, без особого успеха — попытался найти денег на билет до Нью-Йорка. — Примеч. О. Харриса.

407

Гинзберг и Орловски навещали в Амстердаме Грегори Корсо, вместе с которым вернулись в Париж. — Примеч. О. Харриса.

408

Джин Фельдман совместно с Максом Гартенбергом занимался изданием книги «Разбитое поколение и разгневанные юноши» («Citadel Press», Нью-Йорк, 1958), в которую включил главу «Мои первые дни на игле» из «Джанки». Несмотря на просьбу Берроуза, автором отрывка был указан Уильям Ли. — Примеч. О. Харриса.

409

Пол Кэрролл работал редактором отдела поэзии в «Чикаго ревю». — Примеч. О. Харриса.

410

Выход романа «На дороге» принес Керуаку большую известность. Автора буквально завалили контрактами: на издание неопубликованных вещей, будущих книг, а также на покупку прав на экранизацию его произведений. — Примеч. О. Харриса.

411

«Чикаго ревю». — Примеч. О. Харриса.

412

В сентябре Якуби вместе с Полом Боулзом отбыл в Англию, на свой вернисаж в галерее «Ганновер», в организации которого принял участие Френсис Бэкон. Аресты Якуби в июне и в ноябре 1957 г. были связаны как с политической ситуацией в Марокко, так и с моральной стороной вопроса. — Примеч. О. Харриса.

413

В начале 1954-го Гайсин открыл ресторан «Тысяча и одна ночь» в крыле дворца Менебхи, в квартале Маршан, недалеко от крепости. Задумывалось предприятие как площадка для выступлений ансамбля «Мастера музыки из Жажуки». Летом 1956 г., после обретения Марокко независимости (6 ноября 1955 г.), Джон и Мэри Кук посоветовали Гайсину закрыть ресторан. Вернувшись из Алжира летом 1957 г., Гайсин вновь открыл «Тысячу и одну ночь», однако еще до конца года был вынужден продать заведение Кукам. — Примеч. О. Харриса.

414

Энгус Уилсон, английский романист, автор таких книг, как «Цикута и последствия» (1952 г.) и «Англосаксонские позы» (1956 г.). — Примеч. О. Харриса.

415

6 января 1958 г. журнал «Тайм» опубликовал статью о загадочной вирусной инфекции, поразившей солдат на базе ВВС в Ардморе (на севере штата Оклахома). — Примеч. О. Харриса.

416

Берроуз прилетел в Париж в четверг, 16 января 1958 г. — Примеч. О. Харриса.

417

Берроуз и Гинзберг купили Корсо билет до Венеции в обмен на его немецкое кожаное пальто. Корсо отбыл 21 января с грузом джанка для Ансена (до которого наркотики так и не дошли). Корсо действительно сидел: в Тумсе (в Беллвью) и еще три года — в Клинтонской тюрьме (в деревушке Даннимора). Также длительное время был помешан на наручных часах. — Примеч. О. Харриса.

418

Согласно записям Гинзберга в Париж Берроуз приехал: «…не домогаться меня, а просто навестить. К тому же он стал посещать врача, дабы избавиться от сохранившихся психологических блоков и проч.». Берроуз также «ходил лечиться [к доктору Шлумбергеру] дважды в неделю, платя десять долларов за сеанс». (См. письма к Орловски от 20 и 28 января 1958 г., опубликованные в книге «Отрада искренних сердец».) — Примеч. О. Харриса.

419

Абрахам Уиклер, «Психологические и неврологические аспекты опиатной аддикции в контексте клинических проблем» («Thomas», Спрингфилд, штат Иллинойс, 1953). — Примеч. О. Харриса.

420

В конце января Гинзберг съездил в Англию, откуда вернулся в Париж на третьей неделе февраля. После повторной поездки в Англию он наконец покинул Париж и 17 июля отправился в Нью-Йорк. — Примеч. О. Харриса.

421

С британским художником Френсисом Бэконом Берроуза познакомил Пол Боулз. «Пасапога» — бар на рю дю Фес, которым владел Доуэлл Джонс, престарелый валлиец со стеклянным глазом. — Примеч. О. Харриса.

422

Берроуз отправил в «City Lights» рукопись на двести страниц, озаглавленную «Интерзона». Если не считать «Слова» и иного порядка следования прочих глав, материал из нее по большей части вошел в «Голый завтрак» неизмененным. Ферлингетти в публикации отказал. — Примеч. О. Харриса.

423

Прежде «Хаузер и О’Брайен» относились к «больничной» главе и повествование о них начиналось словами: «Вполне реально создать такой наркотик, одна вмазка которым обеспечит зависимость на всю жизнь» («Голый завтрак»). — Примеч. О. Харриса.

424

Боулз написал партитуру для оперы «Йерма» по мотивам одноименной пьесы Лорки. После репетиций Боулз с труппой отправился из Нью-Йорка в Денвер. Премьера состоялась 29 июля 1958 года в университете штата Колорадо. — Примеч. О. Харриса.

425

Жак Стерн, жертва полиомиелита, писатель, библиофил и наркоман из богатой семьи французских евреев. С ним Берроуза весной того года познакомил Грегори Корсо. Стерн под своим именем появляется в первом издании «Голого завтрака», однако в последующих изданиях упоминание о нем (как об авторе понятия «тяжелой жидкости») было удалено. — Примеч. О. Харриса.

426

Редактором «Чикаго ревю» был Ирвинг Розенталь, в то время аспирант Чикагского университета. — Примеч. О. Харриса.

427

Прочитав письмо Гинзберга к мужу, миссис Керуак решила ответить сама, однако сэкономила на почтовых марках, и письмо отправилось морем. К тому времени, когда оно дошло до Парижа, Гинзберг уехал, и конверт вскрыл Берроуз. (См. также следующее письмо.) — Примеч. О. Харриса.

428

В апреле 1958-го Нил Кэсседи попался на продаже марихуаны — его взяли с поличным агенты Отдела по борьбе с наркотиками города Сан-Франциско, работавшие под прикрытием. 14 июня Кэсседи вынесли приговор и 4 июля отправили в тюрьму Сан-Квентин на два года. — Примеч. О. Харриса.

429

Робер Лавин — художник, через которого Гинзберг в декабре 1954 г. в Сан-Франциско и познакомился с Орловски. — Примеч. О. Харриса.

430

Джулиус Орловски несколько лет лечился в психиатрической клинике города Сентрал-Айлип. — Примеч. О. Харриса.

431

На Стерна вышел Отдел по борьбе с наркотиками. — Примеч. О. Харриса.

432

Доктор Шлумбергер. — Примеч. О. Харриса.

433

Дини, американская жена Стерна. — Примеч. О. Харриса.

434

Мэри Эванс, ирландка, которая присматривала за маленьким Берроузом. — Примеч. О. Харриса.

435

«Бомба» Грегори Корсо вошла в сборник «Счастливый день рождения смерти» («New Directions», Нью-Йорк, 1960). — Примеч. О. Харриса.

436

«В календаре народа майя дни Хааб — это пять последних дней года, в которых сосредотачивается все зло года». (Такое объяснение дал Берроуз Ирвингу Розенталю в письме от 20 июля 1960 года. [Из архива Гинзберга в Колумбийском университете.] См. «Голый завтрак», «Атрофированное предисловие».) — Примеч. О. Харриса.

437

Руперт Крофт-Кук, писатель, часто приезжавший в Танжер; Джозеф — его секретарь-индус. — Примеч. О. Харриса.

438

Декстер Аллен, автор сборника стихов «Газель» (Лос-Анджелес, 1953) и романа «Ягуар и золотой олень» («Coward-МсСаnn», Нью-Йорк, 1954). — Примеч. О. Харриса.

439

Дональд Аллен, редактор «Grove Press». — Примеч. О. Харриса.

440

Гарри Фиппс из Палм-Бич, богатый молодой покровитель битников, с которым Керуак и Корсо познакомились в Париже. Умер в Нью-Йорке в возрасте тридцати лет от передозировки амфетамина. — Примеч. О. Харриса.

441

Под наркозом на приеме у стоматолога Гинзберг пережил видение: реальность предстала перед ним как комическая иллюзия. Впечатленный таким эффектом, Гинзберг сочинил поэму «Веселящий газ» (вышла в сборнике «Каддиш»). — Примеч. О. Харриса.

442

Жак Стерн оплатил Берроузу дорогу до Лондона, где они вдвоем сняли квартиру в доме 2 по Мэнсфилд-стрит. — Примеч. О. Харриса.

443

Вслед за весенним выпуском «Чикаго ревю» октябрьский номер представил новый отрывок из «Голого завтрака». — Примеч. О. Харриса.

444

Джеймс Лафлин, редактор «New Directions». — Примеч. О. Харриса.

445

Пол вместе с труппой находился в Денвере, где ставили его оперу «Иерма», а Джейн 1 октября легла в медицинский центр Корнелла (Уайт-Палмс, штат Нью-Йорк). Там она перенесла несколько припадков. — Примеч. О. Харриса.

446

Джерри Уоллес, двадцатилетний юноша из Канзаса; в то время обретался в Париже. — Примеч. О. Харриса.

447

В магической лавке Берроуз купил цепочку для ключей, на одном конце которой висел шарик из нержавейки. Гайсин утверждал, якобы видел в этом шарике образ Танжера; Берроуз, заглянув в него, увидел мусульманские похороны. В зеркало Берроуз глядел тоже по настоянию Гайсина. — Примеч. О. Харриса.

448

Под «надписями» следует понимать сорок девять каллиграфических фигур в стиле Гайсина (семь строк, написанных справа налево и снизу вверх и помеченных «Верх», «Низ»). Точно такие же Берроуз изобразил для дизайна суперобложки «Голого завтрака» издания «Olympia Press». На следующей странице — девять строк подобной вязи, изображающей семь или восемь фигур. — Примеч. О. Харриса.

449

«Эвергрин ревю», журнал издаваемый «Grove Press» с 1957 года. — Примеч. О. Харриса.

450

Ла-Сиота — прибрежная деревушка между Марселем и Тулоном, где обосновалась колония художников. Гайсин отправился туда под Новый год и вернулся в Париж на второй неделе февраля. Сеута — испанский анклав на востоке Танжера. — Примеч. О. Харриса.

451

В нижней части письма имеются два ряда символов с подписями «Низ» и «Верх». — Примеч. О. Харриса.

452

Агентство Уильяма Морриса в Нью-Йорке. — Примеч. О. Харриса.

453

Появление в осеннем выпуске материалов Берроуза возмутило публициста Джека Мэйбли, который написал гневную статью в чикагской «Дэйли ньюс». В результате руководство университета запретило зимний выпуск «Чикаго ревю». — Примеч. О. Харриса.

454

В январе 1959 г. Гинзберг, Корсо и Орловски действительно устроили чтения и приняли участие в пресс-конференции, чтобы поддержать Розенталя и Кэрролла. Последние ушли с должностей редакторов «Чикаго ревю» и готовились опубликовать запрещенный материал уже в собственном издании. Данные события освещались в журналах «Тайм» и «Лайф». — Примеч. О. Харриса.

455

Клайв Стивенc — капитан и владелец трехмачтовой топсельной шхуны. — Примеч. О. Харриса.

456

«Старый черный барыга» — аллюзия на песню «Старый черный Джо», написанную в XIX веке Стивеном Фостером на так называемом «негритянском диалекте». — Примеч. О. Харриса.

457

Мак Шелл Томас, техасский друг Берроуза, которого ранее в том же году арестовали за хранение героина. В своем письме от 12 февраля 1959 г. Гинзбергу и Корсо Берроуз писал: «Представляете, идиот вернулся в Техас в кричащей одежде и привез с собой саксофон… Саксофон!!! Господи боже, это насколько летящим надо быть…» Томасу дали пять лет. Он писал стихи и опубликовал роман о своем детстве «Гумбо». В 1965 г. «Grove Press» опубликовало его тюремные мемуары «Зверь». — Примеч. О. Харриса.

458

Ответ первого убийцы на слова Банко в «Макбете», акт 3, сцена 3. Точно так («Пусть падет») была озаглавлена книга Пола Боулза, действие которой происходит в Танжере. Берроуз, впрочем, мог говорить и о другой его книге, «Под покровом небес», где последнюю главу предваряет цитата из Кафки: «Дойдя до определенной точки, вернуться уже не сможешь. И ты должен дойти до нее». — Примеч. О. Харриса.

459

Первый выпуск «Биг тейбл», вышедший в марте, включал «Десять эпизодов из «Голого завтрака». Чикагская почтовая служба пыталась препятствовать рассылке журнала, чем только подогрела интерес к нему американской прессы и привлекла внимание Жиродье, загоревшегося желанием издать роман Берроуза. — Примеч. О. Харриса.

460

Джерри Уоллес. — Примеч. О. Харриса.

461

Даниэль Ф. — молодой француз, друг Джерри Уоллеса. — Примеч. О. Харриса.

462

Неофициальное название штата Миссури — Штат недоверчивых. — Примеч. О. Харриса.

463

Роман Жака Стерна «Случай», изданный им самим. — Примеч. О. Харриса.

464

О публикации в «Faber Faber» Стерн соврал. — Примеч. О. Харриса.

465

Позднее Берроуз узнал, что Стерн от начала и до конца выдумал историю с доктором Дентом. Подлинность рассказа об аварии так же осталась неподтвержденной. В «Мягкой машине» («Grove», 1966, 1922 года издания) есть строка: «Я попал в ужасную аварию, когда ехал на «бентли». — Примеч. О. Харриса.

466

Жиродье выплатил Берроузу за публикацию «Голого завтрака» восемьсот долларов авансом. В конце июля «Olympia Press» издало роман в серии «Traveller’s Companions Series», № 76. Тираж составил пять тысяч экземпляров; позднее был выпущен дополнительный тираж такого же размера. — Примеч. О. Харриса.

467

Стерн лгал — денег ему никто не предложил. Более того, никакой яхты не было и в помине. — Примеч. О. Харриса.

468

Перевод романа выполнил брат Жиродье, Эрик Клан, однако издательство «Gallimard» выпустило «Le Festine nu» не ранее 1964 г., да и то роман продавался «из-под полы» ввиду различных ограничений. — Примеч. О. Харриса.

469

Барни Россет, владелец «Grove Press». Совместно с издателем Доном Алленом основал «Эвергрин ревю». Россет за три тысячи долларов купил права на издание «Голого завтрака» в Америке. — Примеч. О. Харриса.

470

Жиродье купил здание на рю Сен-Северин в Латинском квартале, недалеко от рю Гит-ле-Кёр, и устроил в нем несколько ночных клубов, баров и ресторанов под общим названием «Гран Северин». Это предприятие катастрофически пожирало деньги Жиродье, и через пять лет он обанкротился. — Примеч. О. Харриса.

471

В сентябре 1955 г. «Olympia press» издало «Лолиту» Владимира Набокова. Позднее хвалебный отзыв Грэма Грина в «Таймс литерари сапплмент» вызвал невероятный интерес к роману у публики. После этого между Набоковым и Жиродье начался длительный спор относительно прав на издание «Лолиты» и авторского гонорара. В конце концов, в 1958 г. Жиродье продал права в «Putnam’s» и на вырученные деньги (плюс предыдущие доходы с продаж «Лолиты») купил ресторан — и разорился. — Примеч. О. Харриса.

472

В итоге участие в плане Жиродье лишило Берроуза многих тысяч долларов: роялти из Америки и других стран с продаж «Голого завтрака», переведенные на счет Жиродье через швейцарское агентство Одетты Хюммель, до самого автора так и не дошли. По соглашению, заключенному в 1967 г., контроль за правами на «Голый завтрак» вернулся к Берроузу. — Примеч. О. Харриса.

473

Мэтр Бумзель, англоговорящий французский адвокат, с которым Берроуза познакомил Жиродье. — Примеч. О. Харриса.

474

«В поисках яхе» вышла в летнем выпуске журнала Пола Кэрролла. — Примеч. О. Харриса.

475

Эдуард Далберг, писатель. Отрывок из его прозы вместе с «Полночью старого ангела» и отрывками из «Голого завтрака» составили большую часть содержания запрещенного выпуска «Чикаго ревю» за зиму 1958-го. Затем они, правда, вошли в первый номер журнала «Биг тейбл». — Примеч. О. Харриса.

476

Книга была опубликована двумя годами позже и называлась она «Мягкая машина». — Примеч. О. Харриса.

477

В сентябре 1959 г. Хрущев выступил в ООН, посетил Кэмп-Дэвид и Диснейленд, обговорил условия мирного сосуществования капитализма и коммунизма. — Примеч. О. Харриса.

478

«Письменное показание: свидетельство, касающееся болезни» стало предисловием ко всем поздним изданиям «Голого завтрака». Первое же издание книги «01ympia press» «Показанием» снабжено не было. Оно также не появилось и на страницах «Экспресс», но опубликовалось 1 января I960 г. в «Нувель ревю франсез» (в переводе Эрика Каана), а месяц спустя — в «Эвергрин ревю». — Примеч. О. Харриса.

479

Гинзберг к самооправдательной статье Берроуза отнесся очень критично, сочтя, что она выходит за рамки необходимой юридической защиты и не соответствует духу книги. Как видно из письма Гинзберга Берроузу, поэт обвиняет друга в излишне морализаторском тоне и отсутствии юмора; он также критикует очевидную попытку Берроуза отказаться в предисловии к роману от своего авторства: «Я точно не помню, как писал заметки, которые сегодня опубликованы под общим названием «Голый завтрак». — Примеч. О. Харриса.

480

Репортер Дэвид Снелл и фотограф Лумис Дин 1 октября навестили Берроуза, приветствовав фразой детективов-напарников из «Голого завтрака»: «Есть старое золотишко, мистер Берроуз». Статья вышла в ноябрьском журнала «Лайф» за 1959 г. — Примеч. О. Харриса.

481

Ритуальная фраза сайентологической «обработки». — Примеч. О. Харриса.

482

Очень большое заблуждение (фр.). — Примеч. пер.

483

Аллюзия на бородатый анекдот. Матрос, страшно заикаясь от волнения, пытается обратиться к капитану. Капитан раздраженно замечает: «Не можешь сказать, тогда пой», и матрос поет: «Забудем старых мы друзей, развеем память, словно пы-ыль. / Наш повар, падла, за бортом, отстал на двадцать ми-иль». — Примеч. О. Харриса.

484

В январе 1960 г. Берроуз участвовал в писательском симпозиуме под названием «Quo vadis?» 1, где обсуждались основные тенденции развития литературы в 1960-х годах. — Примеч. О. Харриса.

1 Куда идешь? (лат.) — Примеч. пер.

485

Цитата из романа «Сердце тьмы» Джозефа Конрада. — Примеч. О. Харриса.

486

К тому времени Ханке снова освободился из тюрьмы. — Примеч. О. Харриса.

487

«Макбет», акт 2, сцена 1. Банко говорит, что он (в отличие от Макбета) не станет претворять в жизнь «грешных приходящих ночью мыслей» (перевод Ю. Корнеева). В «Атрофированном предисловии» «Голого завтрака» говорится: «Хоть пиши об этом, хоть кричи, хоть пой… хоть картины о нем пиши… хоть пьесы ставь… хоть сри этим в машинах… Только не претворяй этого в жизнь…». — Примеч. О. Харриса.

Content

Оливер Харрис
Письма Уильяма Берроуза

БЛАГОДАРНОСТИ

Введение

1945

1946

1947

1948

1949

1950

1951

1952

1953

1954

1955

1956

1957

1958

1959

Примечания