Розамунда Пилчер

СЕНТЯБРЬ

Май

1

Вторник, 3 мая

В начале мая в Шотландию наконец-то пришло лето. Слишком долго противилась зима, все цеплялась за землю своими ледяными пальцами. Весь апрель дули пронзительные северо-западные ветры, срывая лепестки с диких примул, иссушая ранние нарциссы, отчего их нежные золотистые венчики жухли и становились коричневыми. Вершины холмов покрылись ледяной коркой, в лощинах лежал глубокий снег, и фермеры, потеряв всякую надежду на свежую траву, вывозили на голые пастбища остатки сена и сгружали его под укрытие каменных изгородей, чтобы подкормить голодных овец.

Даже дикие гуси, к концу марта обычно улетавшие на свои арктические гнездовья, медлили с отлетом. Последние стаи улетали в середине апреля, из дальней выси еле слышалась их перекличка, а косяки казались плывущей в воздухе паутиной.

Но вот за одну ночь капризная природа смягчилась к Горной Шотландии. Задул южный ветер, неся с собой ласковое тепло, которым вся остальная страна наслаждалась уже несколько недель. Зазеленели луга и пашни, очнулись истерзанные колючими ветрами дикие вишни, осмелели и раскинули ветви в белом уборе. И тут же расцветились красками сады в усадьбах — желтым цветом зацвел зимний жасмин, потянулись к солнцу лиловые крокусы, засинели махровые грозди гиацинтов.

Однако погода не меняла установившегося в жизни Вайолет Эрд порядка. Светило солнышко или лил дождь, каждое утро Вайолет Эрд отправлялась в деревню в магазин миссис Ишхак купить две пинты молока, номер «Таймс» и кое-какие продукты, необходимые для поддержания жизни пожилой одинокой дамы. Разве только в разгар зимы, когда наметало высокие сугробы, а по льду становилось опасно ходить, Вайолет, памятуя о том, что мужество начинается с осторожности, воздерживалась от этого путешествия.

Прогулка была не из легких. Добрых полмили крутого спуска по дороге, протянувшейся между полей, которые когда-то были луговыми угодьями в Крое, поместье Арчи Балмерино; потом, на обратном пути, эти полмили оборачивались крутым подъемом. У Вайолет была машина, и она прекрасно могла бы прокатиться в деревню на ней, однако твердо верила: уж коли подкралась к тебе старость, берегись: стоит только начать пользоваться автомобилем для близких поездок, и ты пропала, собственные ноги перестанут тебе служить.

В долгие зимние месяцы Вайолет перед выходом основательно утеплялась. Обувалась в ботинки на толстой подошве, надевала шерстяные свитеры, непродуваемую куртку, шарф, перчатки, натягивала на уши теплую шерстяную шапку. Но сегодня она вышла в твидовой юбке и вязаном шерстяном жакете, с непокрытой головой. Светило солнышко, и от этого настроение у Вайолет было отличное, она чувствовала себя молодой и сильной, а поскольку сегодня она не напялила сто одежек, ей припомнилось детство: как приятно было стянуть с себя черные шерстяные чулки и подставить голые ноги прохладному ветерку.

В магазине собралось довольно много народу, и Вайолет пришлось подождать. Но она и не возражала, можно пока что поболтать с другими покупателями — а все они были ее знакомые, — подивиться на погоду, справиться у того-другого о здоровье матушки, полюбоваться на малыша, который заимел карманные денежки и вот никак не может решиться, какой же пакетик леденцов предпочесть. Он не торопится. Миссис Ишхак с улыбкой ждет. Но вот наконец малыш сделал выбор, миссис Ишхак кладет его покупку в бумажный пакетик и берет у него деньги.

— Не ешь все сразу, а то испортишь зубки, — предостерегает его она и поворачивается к Вайолет: — Доброе утро, миссис Эрд.

— Доброе утро, миссис Ишхак. До чего же приятный денек. Я глазам своим не поверила. Смотрю, солнышко светит.

Обычно миссис Ишхак, которую судьба занесла в эти северные края из солнечной Малави, облаченная в шерстяной вязаный жакет, с парафиновым обогревателем под прилавком, сжималась в комочек, едва только удалялись покупатели. Сегодня она явно повеселела.

— Надеюсь, холода не вернутся.

— Я тоже надеюсь. Наконец-то пришло лето. Спасибо, спасибо за молоко и газету. Эди просила еще купить полироль для мебели и бумажные салфетки. И прихвачу-ка я полдюжины яиц.

— Не слишком ли тяжелая получилась корзина? Я могу прислать все с мистером Ишхаком.

— Спасибо большое, я справлюсь.

— Вы много ходите.

Вайолет улыбнулась.

— Но ведь это мне только на пользу.

И она с корзиной на руке пустилась в обратный путь в Пенниберн. Вниз по мостовой, мимо приземистых коттеджей с залитыми солнцем окошками и распахнутыми настежь дверями, чтобы в них свободно лился теплый, светлый воздух, и дальше в ворота усадьбы. Отсюда дорога снова пошла вверх. Дорога была их частная, построенная лордом Балмерино, и вела к заднему фасаду большого дома, а Пенниберн стоял на полпути, чуть в сторонке от дороги. К нему шла обрамленная буками прямая подъездная аллейка. Какое это было облегчение — дойти до поворота и знать, что теперь уже не придется тащиться в гору. Корзина вроде бы потяжелела. Вайолет перехватила ее в другую руку и погрузилась в раздумья, чем же ей теперь заняться. Это был день, когда к ней приходила помогать Эди, а значит, ей самой нужно поработать в саду. Она совсем его запустила — все время было так холодно. Газон стоял унылый и замшелый. Надо бы прорыхлить его, чтобы вдохнул свежего воздуха, а розы подкормить компостом, она его приготовила, теперь оставалось только погрузить в тачку и разбросать по новой клумбе. Все это вполне приятные дела, и ей захотелось поскорее приступить к ним.

Вайолет ускорила шаг и тут-то и приметила, что перед входной дверью ее дома стоит незнакомый автомобиль. Кто-то к ней приехал, значит, саду придется подождать. Гость. Какая досада! Но кто же это? С кем ей придется сидеть и разговаривать вместо того, чтобы поработать в саду?

Автомобиль — небольшой чистенький «рено» — ничего не сообщил ей о своем владельце или владелице. Вайолет вошла в дом через заднюю дверь, ведущую в кухню. Эди стояла у крана и наполняла водой чайник.

Вайолет водрузила корзину на стол.

— Кто? — беззвучно спросила она, предостерегающе приложив палец к губам.

Эди ответила так же неслышно:

— Миссис Стейнтон. Из Коррихила.

— Давно приехала?

— Только что. Я сказала ей, чтобы подождала. Она в гостиной. Как видно, хочет с вами о чем-то поговорить. — Эди повысила голос. — Делаю вам кофе, сейчас принесу.

Деваться было некуда, Вайолет направилась в гостиную. У окна залитой солнечным светом комнаты стояла Верена Стейнтон и смотрела на сад. Услышав шаги, она обернулась.

— Ах, Вайолет, тысяча извинений — явилась так нежданно-негаданно! Я сказала Эди, что загляну в другой раз, но она заверила меня, что вы вот-вот вернетесь из деревни.

Верене еще не было и сорока. Высокая, стройная, всегда безукоризненно одетая. Это и поставило ее несколько особняком в местном обществе — здешние дамы в большинстве своем занимались хозяйством и не слишком заботились о своей внешности, на это у них не хватало времени. Верена и ее муж Энгус поселились в Коррихиле не так давно, лет десять назад. До того они жили в Лондоне, Энгус работал биржевым маклером, но, нажив порядочное состояние и порядком устав от вечной гонки и суеты, приобрел Коррихил, поместье в десяти милях от Страткроя, переехал в него вместе с женой и дочерью Кэти и стал подыскивать более спокойную работу. Кончилось тем, что он принял на себя руководство компанией в Релкирке, которая торговала лесом и пришла в упадок. Энгус превратил ее в процветающее и прибыльное предприятие.

Что же касается Верены, то она тоже не сидела без дела и занялась туристским бизнесом. В летние месяцы туристическое бюро «Туры по Шотландии» доставляло в шотландскую глубинку автобусы с американскими туристами и устраивало их на постой в качестве платных гостей в респектабельные частные дома, специально подобранные для этой цели. Изабел тоже включилась в это дело. Надо сказать, это был нелегкий труд. Вайолет просто не представляла себе более утомительного способа добывания денег.

Однако для местной общины Стейнтоны оказались ценным приобретением — добрые, приветливые, гостеприимные, они, не жалея ни сил, ни времени, охотно включались в организацию всяких праздников, спортивных состязаний и различных благотворительных мероприятий, пополнявших денежный фонд общины.

Но и зная все это, Вайолет никак не могла догадаться, что привело к ней Верену сегодня.

— Рада, что вы набрались терпения и дождались меня. Ужасно обидно было бы разминуться. Эди готовит нам кофе.

— Мне бы следовало предварительно позвонить, но я ехала в Релкирк, и уже по дороге мне вдруг пришло в голову, что лучше заглянуть к вам, вдруг да застану дома. Я не нарушила ваши планы?

— Нисколько, — не моргнув глазом, заверила ее Вайолет. — Устраивайтесь поудобнее. К сожалению, мы сегодня еще не растапливали камин.

— И хорошо, что не затопили — в такой день камин ни к чему. Какое счастье снова увидеть солнышко!

Верена села на диван, скрестив свои длинные стройные ноги. Вайолет куда менее грациозно опустилась в свое любимое широкое кресло.

Она решила сразу перейти к делу.

— Эди сказала, вы хотели со мной о чем-то переговорить…

— Мне вдруг пришло в голову, что именно вы можете мне помочь…

У Вайолет упало сердце: неужели опять какая-то ярмарка, закладка сада или благотворительный концерт, и Верена попросит сейчас вязать колпаки на чайники, продавать билеты или выступать на открытии?

— Помочь?.. — слабым голосом переспросила Вайолет.

— Собственно, помощи тут особой не нужно, скорее, мне нужен совет. Видите ли, я хочу устроить бал.

— Бал?

— Да. Для Кэти. Ей исполняется двадцать один год.

— Но что же я могу вам посоветовать? Я уж и не припомню, когда занималась подобными делами. Наверное, вам стоит посоветоваться с кем-то помоложе. К примеру, с Пегги Фергюсон-Кромби или с Изабел.

— Я подумала… подумала, что у вас больше опыта. Вы живете здесь дольше всех моих знакомых, и мне важно знать, одобрите ли вы мою идею.

Вайолет почувствовала некоторое замешательство; появление Эди с подносом в руках было как нельзя кстати. Эди поставила поднос на высокий столик сбоку от камина.

— Может, подать печенье? — спросила она.

— Нет, Эди, ничего больше не надо. Спасибо.

Эди удалилась. Немного погодя наверху загудел пылесос. Вайолет разлила кофе по чашкам.

— Вы сказали «бал». Что вы имеете в виду?

— Танцы, конечно. Знаете, рилы и прочие шотландские народные танцы.

Да, Вайолет знала.

— Танцы под магнитофон, в холле?

— Нет, не так. Я хочу устроить настоящий бал, с размахом. Раскинуть шатер на лужайке…

— А Энгус не побоится вылететь в трубу?

Верена оставила вопрос без внимания.

— …и пригласить настоящий оркестр. Холл мы, конечно, тоже используем, там можно будет посидеть. И гостиную. И, я уверена, для своих лондонских друзей Кэти захочет устроить современные танцы под магнитофон. Надо подумать, какую комнату им отвести. Наверное, столовую. Соорудим там пещеру, грот…

Пещеры, гроты… Значит, Верена уже все спланировала. Она ведь прекрасный организатор.

— Так вы уже столько всего напридумывали, — заметила Вайолет.

— Кэти пригласит уйму своих друзей… придется устраивать всех на ночлег…

— Сама-то Кэти знает о вашей затее?

— Нет. Вы первая, кому я говорю.

— А если она не захочет водить хороводы и отплясывать кадриль?

— Уверена, она будет в восторге. Ей бы только повеселиться.

Да, конечно, Кэти будет в восторге, в этом Вайолет не сомневалась.

— Когда же вы предполагаете это устроить?

— Думаю, в сентябре. Самое лучшее время. В сентябре начинается охота, съезжаются все наши охотники; и еще не кончатся студенческие каникулы. Шестнадцатое сентября — вот, наверное, самый подходящий день. Еще и потому, что школьники уже разъедутся по своим пансионам.

— Но сейчас ведь только май. До сентября еще очень далеко.

— Да, но назначить день и начать приготовления никогда не рано. Я смогу сделать заказ на шатер, договориться с поставщиками провизии, напечатать приглашения… — Верене пришла в голову еще одна блестящая идея: — Что если вдоль подъездной аллеи развесить китайские фонарики? Как вы считаете, Вайолет?

«Грандиозные планы», — подумала Вайолет.

— Но вы представляете, сколько на все это понадобится сил и времени? — сказала она.

— По-моему, ничего особенного. Американское нашествие уже кончится — в конце августа туристский сезон закрывается, и я целиком сосредоточусь на празднике. Хорошо ведь я придумала? Ну признайте, Вайолет! К тому же я сразу отдам все светские долги. Пригласим всех, кто принимал нас, а мы так и не собрались устроить ответный прием. Включая Барвеллов.

— Барвеллов я, кажется, не знаю.

— Нет, и не можете знать. Он коллега Энгуса по службе. Мы дважды у них обедали. Умирали со скуки. А их так и не пригласили… ни разу. Не могли собраться с духом и принести в жертву кого-то из наших друзей, — с довольным видом сообщила Верена. — Да, многим мы задолжали, что и говорить. Когда я напомню об этом Энгусу, он не станет чинить препятствия, подписывая чеки.

Вайолет даже чуточку пожалела Энгуса.

— А кого еще пригласите?

— Всех! Миллбурнов и Фергюсон-Кромби, Бьюкенен-Райтов и старушку леди Уэстердейл. И Стаффордов. Все дети у них подросли, так что тоже получат приглашения. Из Гэмпшира приедут Мидлтоны, из Глостершира — Луарды. Мы составили список. Я приколю на кухне, на доске для заметок, длинный листок и, как припомню кого-то еще, тут же туда впишу. И вы, Вайолет, конечно же, тоже получите приглашение. И Эдмунд с Вирджинией, и Алекса. И чету Балмерино приглашу. Изабел наверняка даст обед…

И вдруг вся эта затея показалась Вайолет очень славной. Мысли ее обратились к прошлому, и одно за другим поплыли воспоминания.

— Вы должны послать приглашение Пандоре, — неожиданно для себя сказала она. И тут же растерялась: что это она брякнула?

— Пандоре?

— Сестре Арчи Балмерино. Понимаете, раньше, бывало, стоило кому-то подумать о празднике, как тут же, автоматически, приходила мысль о Пандоре. Но, конечно, вы-то ее даже не знаете.

— Нет, знаю, наслышана о ней. К кому ни придешь в гости, почему-то за столом непременно заходит разговор о Пандоре. Вы считаете, она примет приглашение? Насколько я понимаю, она не была дома уже более двадцати лет.

— Да, верно. Что это мне взбрело в голову? А впрочем, почему бы и не попытаться. Какой был бы приятный сюрприз для бедного Арчи. Если нашу странницу каким-то чудом занесет в Крой, танцы будут до утра.

— Значит, Вайолет, вы меня одобряете? Значит, в сентябре — бал!

— Одобряю. Вы прекрасно придумали, лишь бы хватило у вас сил да денег. А мы теперь будем жить в предвкушении праздника.

— Но пока что никому ни слова — я должна обработать Энгуса.

— Никому ни слова.

Верена весело улыбнулась, и ей пришла в голову еще одна счастливая мысль.

— И я куплю себе новое вечернее платье.

У Вайолет подобных проблем не было.

— Я надену мое черное бархатное, — сказала она.

2

Четверг, 12 мая

Ночи стали короткими, и сон так и не пришел. Скоро рассвет. Он надеялся, что наконец-то выспится — устал и измучился ужасно. Три дня не по сезону жаркого Нью-Йорка совершенно вымотали его, три дня, до отказа заполненные деловыми встречами за завтраком и за обедом, бесконечные обсуждения и споры во второй половине дня; слишком много кока-колы и черного кофе, каждый день приемы, сидение допоздна в ресторанах и ни глотка свежего воздуха.

Наконец дело было сделано, хотя успех дался ему нелегко. Харви Клейн оказался крепким орешком, и он не сразу убедил его, что предлагает единственный реальный путь завоевания английского рынка. Но в конце концов Клейн одобрил его творческие замыслы, включая график работ, выставки и фотографии. Ноэль возвращался в Лондон с контрактом в кармане. Он уложил чемодан, сделал последние телефонные звонки, засунул в портфель документы и калькулятор, поговорил с Харви Клейном — тот позвонил, чтобы попрощаться, спустился вниз, расплатился за номер, остановил такси и поехал в аэропорт имени Кеннеди.

Вечерний Нью-Йорк, как всегда, являл собой сказочное зрелище — в мерцающем небе поблескивали огнями небоскребы, по шоссейным магистралям текли реки светящихся автомобильных фар. Этот город щедро предлагал тебе уйму развлечений, что только душе угодно.

В прежние свои приезды Ноэль развлекался вовсю, однако на этот раз он не смог принять ни одного приглашения. Обидно уезжать, не вкусив всех удовольствий, такое чувство, что тебя выпроваживают, когда веселье еще в самом разгаре.

Такси подвезло его к терминалу «Бритиш Эйруэйз». Он покорно встал в очередь, прошел контроль, освободился от лишнего багажа, снова встал в очередь — его вместе с портфелем просветили рентгеновскими лучами — и, наконец-то, вошел в зал отправления. Купил бутылку беспошлинного шотландского виски в ларьке, «Ньюсуик» и «Век рекламы» в книжном киоске. Отыскал свободное кресло, плюхнулся в него и стал ждать, когда объявят посадку.

Щедротами фирмы «Уэнборн и Уайнбург» он летел клубным классом и, слава Богу, мог хотя бы вытянуть свои длинные ноги, к тому же он попросил место у окна. Ноэль снял пиджак, устроился поудобнее. Очень хотелось пить. Вдруг ему повезет, и никто не займет соседнее кресло, мелькнуло в голове, однако надежда тут же угасла: появился респектабельный толстяк в синем, в узкую полоску, костюме, аккуратно разместил в верхнем отделении всевозможные пакеты и свертки и, отдуваясь, погрузился в кресло рядом с Ноэлем.

Господин занял довольно много места. В салоне было прохладно, но от соседа тянуло жаром. Он вытащил из кармана шелковый платок, промокнул лоб, стал устраиваться поудобнее и ненароком — довольно больно — ткнул Ноэля локтем.

— Ах, извините! Похоже, самолет набит битком.

Разговаривать Ноэлю не хотелось. Он улыбнулся, кивнул в ответ и демонстративно развернул «Век рекламы».

Они взлетели. Подали коктейли, затем разнесли обед. Ноэль не был голоден, но отобедал, поскольку больше нечем было себя занять. Огромный «Боинг-747», равномерно гудя, летел над Атлантикой. Стюардессы унесли подносы, начали показывать фильм. Ноэль успел посмотреть его в Лондоне, поэтому попросил принести ему виски с содовой и стал медленно его потягивать. Свет в салоне притушили, пассажиры потянулись за подушками и пледами. Толстяк в соседнем кресле сложил руки на пузе и моментально захрапел. Ноэль закрыл глаза, но под веки словно набился песок, и он снова раскрыл их. В голове крутились разные мысли — мозг его три дня работал на бешеной скорости и теперь никак не мог остановиться. Нет, ему не уснуть.

Казалось бы, он должен торжествовать: заключил прекрасный контракт, причем, можно сказать, прошил все шовчики и возвращается домой победителем. Кстати, о названии «Седло и стремя». Чем чаще повторяешь это название, тем глупее оно звучит. Впрочем, сами изделия отнюдь не глупые. Чрезвычайно важные не только для Ноэля, но и для «Уэнборн и Уайнбург».

«Седло и стремя». Компания вела свою родословную из Колорадо. Несколько лет назад там начали производить высококачественные кожаные изделия для местных ранчо. Седла, сбрую, сапоги для верховой езды, отмеченные престижной торговой маркой: подкова с буквой «Б» посередине.

Компания с первых же шагов хорошо себя зарекомендовала и вскоре одержала верх над всеми соперниками. Ассортимент начал расширяться, в скором времени компания уже производила и более изящные вещи: чемоданы и саквояжи, дамские сумочки, несессеры, туфли и сапоги. Все изделия ручной отделки и из превосходной кожи. Пожалуй, теперь ее фирменный знак соперничал лишь с маркой «Гуччи» или «Феррагамо», и цены были соответствующие. Слава фирмы росла, и с некоторых пор стало считаться хорошим тоном привезти из поездки в Штаты сумку или ремень фирмы «Седло и стремя».

А потом прошел слух, что «Седло и стремя» продвигается на британский рынок и устанавливает связь с некоторыми тщательно отобранными лондонскими магазинами. Начальник Ноэля, Чарльз Уайнбург, случайно услышал об этом на одном из званых обедов. На следующее утро Ноэль, вице-президент фирмы и директор отдела рекламы, был приглашен на утренний брифинг.

— Я хочу их заполучить, Ноэль. Пока только горстка людей в нашей стране слышала о «Седле и стремени», компании понадобится хорошая реклама. Мы начинаем действовать первыми, и если ввезем их в Англию, они будут у нас в руках. Вчера ночью я звонил в Нью-Йорк и разговаривал с президентом компании Харви Клейном. Он готов с нами встретиться, но хочет, чтобы мы продемонстрировали всю рекламу. В вашем распоряжении две недели. Свяжитесь с Департаментом искусств, постарайтесь разработать что-то вместе с ними. И Бога ради, найдите фотографа, у которого мужчина выглядел бы как мужчина, а не как манекен в витрине магазина. Отыщите настоящего игрока в поло. Если он то что надо и будет на высоте, я за ценой не постою…

Вот уже девять лет Ноэль Килинг работал на фирму «Уэнборн и Уайнбург». Девять лет — немалый срок для рекламного дела, а Ноэль продолжал работать все в той же фирме и время от времени сам удивлялся, что ему по-прежнему сопутствует успех. Другие его коллеги-ровесники давно уже ушли кто куда, одни в другие компании, другие даже открыли собственные агентства. А Ноэль оставался все в той же фирме.

Постоянство это объяснялось главным образом обстоятельствами его личной жизни. Если вспомнить, через год или два после поступления в фирму «Уэнборн и Уайнбург» Ноэль всерьез подумывал о перемене места работы. Его одолевало беспокойство, он чувствовал неудовлетворенность, работа его не очень-то увлекала. И он предавался радужным мечтам: вообще бросить рекламу и завести какое-то собственное дело, допустим, заняться продажей земли или товаров широкого потребления. В голове его рождались грандиозные планы, только вот денег не было, и он вынужден был смириться с тем, что есть. Порой им овладевало отчаяние — столько упущенных возможностей!

А потом, четыре года тому назад, все переменилось, и довольно драматичным образом. Ноэлю минуло тридцать, он все еще оставался холостяком, одна подружка сменяла другую, его это вполне устраивало, и не похоже было, что он вообще когда-либо изменит свой образ жизни. Но тут вдруг умерла его мать, и впервые в жизни в распоряжении Ноэля оказались деньги.

Умерла она неожиданно, и это было таким ударом, что какое-то время он никак не мог поверить, что она навсегда ушла из его жизни. Он любил ее, хотя и не предавался сентиментальности и не демонстрировал свою привязанность, но, если сформулировать более точно, мать была для него не только постоянным источником пищи насущной, не только снабжала его чистой одеждой, предоставляла теплую постель, но и, когда он просил, оказывала моральную поддержку. Он уважал мать за то, что она твердо стояла на страже собственной независимости, и высоко ценил ее неукоснительное правило никогда, ни в какой форме не посягать на его, Ноэля, личную жизнь. Однако многое в ее поведении его просто бесило. Самое худшее было то, что она вечно окружала себя какими-то неудачниками и просто любителями поживиться за чужой счет. Каждый встречный-поперечный становился ее другом. А Ноэль всех их называл приживалами. Она не обращала ровно никакого внимания на его циничные замечания, и, словно мотыльки на огонь, к ее очагу слетались одинокие старые девы и вдовы, нищие художники и безработные актеры. Всем им она старалась помочь, и Ноэль считал, что это так же глупо, как и эгоистично с ее стороны, поскольку свободных денег в семье не было, их не хватало даже, как считал Ноэль, на самое необходимое.

Эта бездумная щедрость отразилась и в ее завещании. Большая сумма денег была оставлена совершенно чужому парню, не имеющему никакого отношения к их семье… Почему-то она пригрела его и почему-то захотела ему так щедро помочь.

Для Ноэля это был жестокий удар. Чувства его были глубоко уязвлены, понес значительный ущерб и его карман. Он никак не мог забыть об этом бессмысленном даре, но что толку было сожалеть и злиться — мать ушла. Он не мог высказать ей свое мнение по этому поводу, обвинить ее в предательстве, потребовать объяснений. Она ушла, она была вне досягаемости. Она где-то там, за бездонной пропастью или за рекой, которую не переплыть, на солнечной поляне или под сенью деревьев — как там ей представлялось Царство Небесное? — ей не страшен его гнев и ее ничуть не трогают его упреки и притязания. Она, быть может, втайне подсмеивается над своим сыном, и глаза у нее лукаво поблескивают.

Когда он отвернулся от семьи — собственно, ему некого было огорчать, кроме двух сестер, и сосредоточился на работе — единственной устойчивой части своей жизни. К собственному удивлению, а также к удивлению своего начальства, он обнаружил — и как раз вовремя, — что работа в рекламе, оказывается, ему очень интересна и он делает ее отличнейшим образом. К тому времени, когда все формальности с оставленным матерью наследством были завершены и его доля благополучно положена в банк, юношеские фантазии о том, как он вдруг разбогатеет, пустившись в крупную игру или придумав что-то совершенно необыкновенное, перестали занимать Ноэля. Одно дело манипулировать чьими-то чужими деньгами и совершенно другое — пускаться в авантюры с собственными. Он заботился о своем банковском счете, словно о ребенке малом, и ему даже в голову не приходило подвергать его хотя бы малейшему риску. Позволил он себе лишь один расход — купил автомобиль и осторожно начал устраиваться в своей новой жизни…

Юность кончилась, теперь текла повседневная жизнь со всеми ее трудностями. Мало-помалу Ноэль принял ее условия, а также понял, что его последняя обида на мать постепенно отступает. Что толку в запоздалых сожалениях, они ничего не дают. Да и надо быть справедливым: он тоже что-то получил, причем не так уж мало. К тому же горе его было неподдельно, ему очень недоставало матери. В последние годы, с тех пор как она уединилась в своем новом доме в Глостершире, он редко с ней виделся, но все же она всегда была там — на другом конце телефонного провода либо в конце долгого пути, когда вдруг почувствуешь, что не в состоянии ни минуты больше переносить раскаленные улицы летнего Лондона. И не имело ровно никакого значения, приедешь ты на уикэнд один или с друзьями. Место в доме матери находилось для всех, всех ждал радушный прием и вкусная еда, все было легко и приятно, и тебя не заставляли стричь газон или копать грядки. В камине потрескивали поленья, цветы в вазах источали нежнейший аромат, гости могли насладиться горячей ванной, их ждали мягкие постели, отличные вина и приятная беседа.

Все ушло. Дом и сад проданы чужим людям. И вкусный аромат кухни, и приятное чувство, что кто-то о тебе заботится и тебе не надо ни о чем думать, — все ушло. Ушло с единственным на свете человеком, с которым тебе не надо было играть и притворяться. Ну да, она злила его своими причудами, но вот ее не стало, и в жизни его, в самой ее сердцевине, теперь точно дыра с рваными краями, и он должен признать — к этому не так легко привыкнуть.

Ноэль вздохнул. Кажется, все это было давным-давно. В другом мире. Он допил виски и устремил взгляд в темное окошко. Когда ему было четыре года, вспомнил Ноэль, он заболел корью, с вечера его мучила бессонница, и казалось, ночь тянется бесконечно, минута длится целый час, а до рассвета — вечность.

Вот и теперь, тридцать лет спустя, он ждал рассвета. Небо посветлело и из-под облака на лжегоризонте выскользнуло солнце, окрасив все вокруг в такой ярко-розовый цвет, что стало больно глазам. Исполненный чувства благодарности, Ноэль смотрел сквозь окошечко самолета на рассвет: хорошо, что он прогнал ночь и наступил новый день, и не нужно больше стараться заснуть. Вокруг него зашевелились в своих креслах люди. Стюардессы разносили апельсиновый сок и горячие влажные полотенца. Ноэль приложил полотенце к лицу и почувствовал сквозь него щетину на подбородке. Кое-кто из пассажиров, достав несессер, отправился в туалет бриться. Ноэль не двинулся с места — он побреется дома.

Что он и сделал три часа спустя. Усталый, грязный, в мятом костюме, он расплатился с шофером и вылез из такси. Утро было прохладное, моросил мелкий дождичек — райское блаженство после Нью-Йорка. В Пембрук-Гарденс зеленели деревья, блестели мокрые мостовые. Ноэль поглубже вдохнул свежего воздуха и с минуту постоял. Хорошо бы провести сегодняшний день дома. Прийти в себя, поспать немножко, потом отправиться на долгую прогулку. Увы, это не для него. Дел сегодня по горло. И председатель фирмы ждет. Ноэль подхватил чемодан, спустился по ступенькам и отворил дверь своей квартиры.

Она называлась «квартира с садом», поскольку в глубине ее балконная дверь вела в крошечное патио — частичку большого сада, примыкавшего к дому. По вечерам патио было освещено солнцем, но в этот ранний час садик лежал в тени, а на одном из шезлонгов, свернувшись уютным клубочком, дремал соседский кот; небось сладко проспал здесь всю ночь.

Квартирка небольшая, но комнаты просторные. Гостиная и спальня, маленькая кухня и ванная. Гости, остававшиеся на ночь, спали на диване, который при необходимости раскладывался в двуспальную кровать. Приходящая прислуга миссис Маспретт, судя по всему, побывала здесь совсем недавно — квартира блестела чистотой, хотя было душно.

Ноэль распахнул балконную дверь и согнал с шезлонга кота. Затем прошел в спальню, раскрыл чемодан и вынул из него несессер. Разделся. Мятая, пропотевшая одежда так и осталась лежать кучкой на полу. Он прошел в ванную, почистил зубы, принял горячий душ, побрился. Теперь он жаждал кружку черного кофе. Босой, в банном халате он прошлепал на кухню, наполнил чайник, поставил на газ и отмерил кофе в свой французский кофейник. Аромат был восхитительный, у Ноэля даже потеплело на сердце. Пока кофе фильтровался, Ноэль собрал почту и, сев за кухонный столик, перебрал конверты. Кажется, ничего срочного. Но что это за яркая открытка с видом Гибралтара? Он перевернул ее. Опущена она была в Лондоне, а подписана женой Хьюго Пеннингтона, старого школьного друга Ноэля. Они живут в Челси.

«Ноэль!

Пыталась тебе дозвониться, но никакого ответа. Если не сообщишь нам, что тринадцатого занят, ждем тебя к ужину. От половины седьмого до восьми. Смокинг не обязателен.

С приветом, Делия».

Ноэль вздохнул. Тринадцатого! «Если ты не сообщишь нам…» А впрочем, не надо будет вечером думать, где бы поесть. Да и веселее, чем смотреть телевизор. Он бросил открытку на стол, не без усилия поднялся и налил себе кофе.

Весь день Ноэль провел в офисе, и за отчетами и совещаниями совсем потерял представление о том, что творится за стенами дома. Выйдя, наконец, в час пик на свет Божий и ползя в потоке машин со скоростью змеи, страдающей тяжелой формой артрита, он обратил внимание на то, что утреннего дождя нет и в помине. Веял легкий ветерок, и майский вечер сиял свежестью. Прежняя усталость прошла, Ноэль был в том прекрасном настроении, когда все легко и ясно. О том, чтобы пораньше лечь спать, и речи быть не могло, сон был где-то далеко-далеко, как сама смерть. Вместо того чтобы залечь на боковую, Ноэль еще раз принял душ, переоделся и выпил полстаканчика виски с содовой, а потом пешком отправился в Челси. Свежий воздух и ходьба пойдут на пользу, он нагуляет аппетит, а еда, надо надеяться, его ждет вкуснейшая. Ноэль уже и не помнил, когда он в последний раз садился за стол и ел что-то, кроме сандвичей.

Хорошо, что он решил пройтись пешком. Ноэль не спеша шагал по тихим зеленым улицам, мимо фешенебельных особняков, по стенам которых вилась глициния, а за оградой распускала свои роскошные цветы магнолия. Выйдя на Бромптон-роуд, он перешел на другую сторону и свернул на Уолтон-стрит. Здесь Ноэль умерил шаг, то и дело останавливаясь перед изысканными витринами. В художественной галерее продавались эстампы со спортивными и охотничьими сюжетами: мчалась лисья охота, скользили по Темзе восьмерки, на картинах маслом неслись по снегу с фазаном в зубах верные лабрадоры. Он мечтал приобрести Торнбурна и долго стоял, любуясь его картиной. Может, завтра позвонить и справиться о цене… Ноэль двинулся дальше.

Когда он дошел до Овингтон-стрит, на часах было без двадцати пяти восемь. Вдоль тротуаров выстроились в ряд машины обитателей квартала, а по середине улицы гоняли на велосипедах подростки. Дом Пеннингтонов стоял в глубине квартала. Ноэль был уже почти у цели, когда на тротуаре появилась девушка, она шла к нему навстречу с белым шотландским терьером на поводке. Судя по всему, к почтовому ящику, поскольку в руках держала конверт. Ноэль скользнул по ней взглядом. Синие джинсы, серый свитер и волосы цвета абрикосового джема. Невысокая и не сказать, чтобы очень тоненькая. Решительно не в его вкусе. И все же, когда она прошла мимо, он оглянулся: что-то в ней было знакомое, но где он мог ее встречать? Может, на какой-то вечеринке? Волосы у нее, конечно, приметные.

Прогулка все же несколько утомила его, и очень хотелось пить. Вот сейчас он и попьет. Ноэль забыл о девушке, поднялся по ступенькам, нажал кнопку звонка и взялся за ручку двери с готовым приветствием на устах: «Привет, Делия! Вот и я».

Но дверь не открылась. Странно. Делия знает, что он вот-вот явится, обычно она оставляла дверь на задвижке. Ноэль снова позвонил. И подождал.

Тишина. Они должны быть там, говорил себе Ноэль, но уже знал, что никто не отзовется на звонок, что Пеннингтонов, чтоб им пусто было, нет дома.

— Послушайте…

Ноэль отвернулся от негостеприимной двери. Внизу, на тротуаре, стояла та самая девушка с собакой, они возвращались от почтового ящика.

— Да?

— Вы к Пеннингтонам?

— Они пригласили меня к ужину.

— Но их нет. Я видела, как они уезжали.

Ноэль хмуро молчал. Подтвердилось то, что он уже и сам знал. В дурацкое он попал положение, ничего не скажешь. Настроение у него стало преотвратное, и его раздражение неизбежно обратилось на девушку. Обычная история, когда тебе сообщают что-нибудь неприятное. Наверное, средневековым гонцам приходилось несладко, подумал он. Того гляди, лишишься головы или тебя засунут вместо ядра в какую-нибудь чудовищную катапульту.

Хоть бы она ушла поскорее. Но девушка не уходила. «А, чтоб тебя!» — мысленно выругался Ноэль. Потом, смирившись, сунул руки в карманы и спустился к ней.

— Ужасно глупо, когда такое случается, — сочувственно сказала она.

— Понять не могу, в чем дело.

— Еще хуже, когда приходишь не в тот вечер и оказывается, что хозяева вовсе тебя не ждут, — бодрым тоном продолжала девушка, как видно, решив его утешить. — Однажды я так и пришла, ужасно было неловко. Перепутала дни.

Ноэля это не смягчило.

— Вы, наверное, думаете, что и я перепутал дни? — сухо спросил он.

— Так часто бывает.

— Но не на сей раз. Я только сегодня утром получил открытку. Тринадцатого.

— Но сегодня двенадцатое, — сказала она.

— Нет, — твердо ответил он. — Сегодня тринадцатое.

— Прошу прощения, но сегодня все-таки двенадцатое. Четверг, двенадцатое мая, — в голосе ее звучало глубочайшее сожаление, как будто именно она была повинна во всей этой путанице. — Тринадцатое завтра.

Он не сразу сообразил. Ну да, вторник, среда… Боже мой, она права! Дни набегали один на другой, и в какой-то момент он сбился со счета. Вот глупость! Он так растерялся, что пустился вдруг в объяснения.

— Понимаете, у меня были очень трудные дни, работал, как сумасшедший. И эти перелеты… Я был в Нью-Йорке. Вернулся сегодня утром. Джет-лэг[1] — страшная штука, в голове все сместилось.

Она сочувственно смотрела на него. Пес обнюхал брючину Ноэля, и тот предусмотрительно шагнул в сторону — как бы песик не надумал совершить что-то еще. Волосы девушки в вечернем солнечном свете были потрясающие. Глаза серые с зелеными крапинками, нежная кожа и румянец во всю щеку.

Где-то он ее видел… Ноэль сосредоточенно сдвинул брови.

— Мы не встречались с вами раньше?

Она улыбнулась.

— Встречались. С полгода назад. На коктейле у Хатуэйев, на Линкольн-стрит. Но там была уйма народу, вряд ли вы могли меня запомнить.

Нет, он не помнил. Она была не из тех девушек, которых он замечал и за которыми склонен был приударить или просто поболтать с ними. К тому же на тот коктейль он пришел с Ванессой и занимался тем, что ходил за ней по пятам, чтобы она не улизнула ужинать с кем-нибудь другим.

— Ах вот как! Приношу извинения. Как мило с вашей стороны, что вы меня запомнили.

— На самом-то деле мы встречались дважды. Вы ведь работаете в фирме «Уэнборн и Уайнбург», не так ли? Месяца полтора назад я готовила для них ланч. Но, наверное, вы меня даже не заметили: я была в белом халате и разносила подносы с закусками. Никто не смотрит на поваров и официанток. Признаться, чувствуешь себя странно — словно ты невидимка.

Совершенно точное наблюдение. Еще больше смягчившись, он спросил, как ее зовут.

— Алекса Эрд.

— А я Ноэль Килинг.

— Ваше имя я знаю. Запомнила еще с коктейля у Хатуэйев, а на ланче я раскладывала карточки с именами.

Ноэль постарался припомнить этот ланч. Еда была превосходная: копченая семга, отлично зажаренное филе, кресс-салат и лимонное мороженое. Он сглотнул слюну. И почувствовал, что зверски голоден.

— На кого же вы работаете?

— Ни на кого, сама по себе. Свободный художник.

В голосе ее слышались горделивые нотки. Ноэль надеялся, что она не пустится сейчас в подробный рассказ о своей карьере, — он бы не выдержал. Ему хотелось есть, но еще больше — пить. Надо немедленно найти какой-то предлог, извиниться и избавиться от нее. Он уже открыл рот, но Алекса опередила его.

— А не хотите ли чего-нибудь выпить вместе со мной?..

Приглашение было столь неожиданным, что Ноэль ответил не сразу. Он взглянул на Алексу, встретил ее смятенный взгляд и понял, что на самом-то деле она ужасно застенчива и ей стоило немалых усилий отважиться на такое предложение. Да и не ясно было, куда она его приглашает — в ближайший бар или в какую-то чердачную комнатенку, где она обитает со своими подругами, одна из которых наверняка только что помыла голову.

Как бы не напороться на какую-нибудь чушь… Он был осторожен.

— И куда же вы меня зовете?

— Я живу через два дома от Пеннингтонов. А, судя по вашему виду, хороший коктейль вам не повредит.

Ноэль перестал осторожничать.

— Не повредит, — согласился он. — Хуже нет, чем явиться не вовремя, да еще знать, что ты сам в этом и виноват.

Не самый тактичный ответ, но она не обратила внимания.

— Вы очень добры, — поспешил поправиться он. — Спасибо за приглашение.

3

Дом был очень похож на дом Пеннингтонов, только парадная дверь не черная, а темно-синяя, и сбоку в кадке рос благородный лавр. Алекса отперла дверь, и Ноэль вошел в прихожую. Алекса нагнулась отстегнуть поводок у пса, который тут же принялся жадно лакать воду из круглой миски, что стояла у самой двери. На миске была надпись: «Для собак».

— Установил себе ритуал — сразу бросается пить. Верно, ему кажется, что он ужасно долго гулял.

— Как его зовут?

— Ларри.

Пес шумно лакал воду, заполняя тишину; Ноэль же, быть может, впервые в жизни не знал, что сказать, — он был застигнут врасплох. Неизвестно, чего он ожидал, но наверняка не того, что увидел. Все здесь свидетельствовало о спокойном достатке и хорошем вкусе хозяев. Богатый лондонский дом, хотя и небольшой. Узкий коридор, крутая лестница, отполированные до блеска перила. Медово-золотистые ковры на полу и на стене, пристенный антикварный столик, на котором стояла цветущая розовая азалия, овальное зеркало в резной раме. Но что поразило его больше всего, так это запах. Запах, от которого защемило сердце — такой знакомый! — полировки, яблок и, похоже, свежесваренного кофе. И еще, быть может, засушенных лепестков роз. Аромат юности, пробуждавший ностальгию, запах дома, который мать создала для своих детей.

Но кто встревожил его память? Кто она — эта Алекса Эрд? Можно бы завести легкий разговор и выяснить это, но с чего начать? Ноэлю ничего не приходило в голову. И, может, к лучшему. Посмотрим, что обнаружится дальше, вполне возможно, что Алекса снимает тут всего лишь спальню-гостиную или крохотную квартирку под самой крышей. Но вот она положила собачий поводок на столик и любезным тоном хозяйки пригласила его в комнату, куда вела открытая дверь.

— Входите, пожалуйста…

Дом и правда был двойником пеннингтоновского, но куда красивее и богаче. Длинная узкая комната тянулась от передней его стены до задней. В той части, которая выходила на улицу, была гостиная — скорее, это можно было назвать салоном, такая дорогая и солидная стояла тут мебель; вторая половина служила столовой. Отсюда дверь выходила на балкон с коваными железными перилами, на полу стояли керамические горшки с цветущими маргаритками.

Обшивка, гардины, ковры — все было выдержано в золотистых и красноватых тонах. Гардины свисали тяжелыми складками, на диванах и стульях чехлы из вощеного ситца в деревенском стиле, на диванах подушки с ручной вышивкой. Ниши украшал сине-белый фарфор, пузатое бюро было раскрыто, стопка писем и бумаг свидетельствовала о деловитости его хозяйки.

Элегантно, респектабельно — и все это никак не вязалось с самой обыкновенной и не столь уж привлекательной девицей в джинсах и свитере.

Ноэль кашлянул.

— Какая очаровательная комната, — сказал он.

— Да, красивая. Рада, что вам нравится. Однако представляю, как вы устали. Джет-лэг — это убийца. Мой отец не выносит ночных полетов и летает из Нью-Йорка только на «Конкордах».

На собственной территории она чувствовала себя более уверенно и уже не казалась слишком застенчивой.

— Мне уже лучше, спасибо.

— Что будете пить?

— Виски у вас найдется?

— Конечно. Что предпочитаете — «Граус» или «Хейг»?

Вот это удача!

— «Граус»!

— Со льдом?

— Если есть…

— Я спущусь за ним на кухню. Если вы не в силах ждать, прошу вас… вон там стаканы и все остальное. Я сию минуту вернусь…

Он услышал, как она сказала что-то песику и легко сбежала по лестнице вниз. В доме стояла тишина. Похоже, собака отправилась следом за хозяйкой. Сейчас он нальет себе виски. Бутылки и графины стояли на серванте такой красоты, что невозможно было не позавидовать его владельцу.

Над сервантом висели очень недурные картины — все те же мирные пейзажи и сельские домики на фоне зеленых лесов. Взгляд Ноэля остановился на серебряном фазане в центре овального стола и прекрасных грузинских серебряных подносах. Он подошел к окну и заглянул вниз — небольшой мощеный внутренний дворик, по кирпичной стене вьются розы, высокая клумба с поздними желтофиолями. Белый кованый железный столик и такие же четыре стула, и сразу представляется летний вечер — ужин под открытым небом, прохладное вино.

Да, надо скорее выпить. На серванте ровным рядом стояли шесть стаканов. Ноэль взял бутылку «Грауса», налил в стакан, добавил содовой и возвратился в другой конец комнаты. Точно любопытный кот, он продолжал обследовать территорию. Отодвинул тюлевую занавеску, бросил взгляд на улицу, потом шагнул к книжному шкафу и стал читать названия книг. Кто же все-таки хозяин этого восхитительного дома? Романы, биографии, книги по садоводству… вот еще одна — как выращивать розы.

Надо поразмыслить… Сопоставив одно с другим, Ноэль пришел к совершенно определенному выводу: дом на Овингтон-стрит принадлежит родителям Алексы. Отец занимается каким-то бизнесом — судя по тому, что летает на «Конкорде», довольно престижным, настолько престижным, что может позволить себе брать в поездки жену. В данный момент они в Нью-Йорке. Когда все дела будут сделаны и конференция закончится, они, надо полагать, слетают на недельку на Барбадос или на Виргинские острова понежиться под солнцем и восстановить силы… Все встало на свои места.

Ну, а Алекса, покуда их нет, смотрит за домом, чтобы не залезли воры. Теперь ясно, почему она в доме одна и так щедра по части виски — оно отцовское. Когда родители возвратятся — загорелые, с кучей подарков, — Алекса вернется в свою хижину, в квартиру, которую она делит с подругой, либо в коттедж в Уондсуорт или в Клапам.

Любопытство Ноэля было отчасти удовлетворено, и он продолжал осмотр. Сине-белый фарфор оказался дрезденским. Возле одного из кресел стояла корзинка с клубками яркой шерсти и начатым гобеленом. На бюро фотографии. Свадьбы, дамы с младенцами на руках, пикники с расставленными на скатерти термосами и сидящими сбоку собаками. Ни одного знакомого лица. Одна из фотографий привлекла его внимание, и он взял ее, чтобы рассмотреть поближе. Большой дом в эдвардианском стиле, сплошь увитый зеленью. Оранжерея по одну сторону, высокие окна в переплетах и мансардные окошки под крышей. Широкие ступени ведут к парадной двери, она распахнута, и два охотничьих спаниеля послушно позируют фотографу. За домом зимние деревья, церковный шпиль, а еще дальше — крутой холм. Родовое загородное поместье.

Она возвращалась. Он услышал ее легкие шаги по ступенькам, осторожно поставил фотографию на место и повернулся к двери. В руках у Алексы был поднос, на котором стояло ведерко со льдом, бокал, открытая бутылка белого вина и тарелка с солеными орешками.

— Отлично, вы уже выпили. — Она поставила поднос на столик за диваном, отодвинув стопку лежавших там журналов. Верный терьер уселся у ее ног. — К сожалению, кроме орешков, ничего не нашлось.

— А больше в данную минуту мне ничего и не надо. — Ноэль поднял бокал.

— Бедняжка! — она бросила в его бокал кубики льда.

— Я все никак не могу поверить, что оказался полным идиотом — так все перепутать! — сказал он.

Алекса налила себе вина.

— Зря вы себя корите. Со всяким может случиться. Лучше попробуйте повернуть все это иначе: завтра вас ждет приятный вечер, а за ночь вы хорошо отдохнете и будете в прекрасной форме. Но почему вы стоите? Вот это кресло самое удобное.

Оно и правда было удобным. Какое блаженство! Наконец-то он вытянул свои уставшие ноги и, утонув в мягких подушках, поднес бокал ко рту. Алекса села в кресло напротив него, спиной к окну. Ларри немедленно вскочил к ней на колени, свернулся клубочком и закрыл глаза.

— Вы долго пробыли в Нью-Йорке?

— Три дня.

— Любите туда летать?

— В общем-то, да, но возвращаюсь всегда совершенно измученный.

— А что вы там делаете?

Он рассказал о «Седле и стремени» и Харви Клейне.

— У меня есть их ремень, отец привез в прошлом году. Очень красивый, плотный и мягкий.

— Ну вот, скоро вы сможете покупать такие и в Лондоне, если вас не остановит цена.

— А кто будет их рекламировать?

— Это моя работа. Я директор рекламного отдела.

— Звучит внушительно. И, наверное, это у вас хорошо получается. Вам нравится ваша работа?

Ноэль подумал.

— Надо полагать, она не получалась бы, если бы не нравилась.

— Как это верно! Ничего нет хуже, чем не любить свою работу.

— А вам нравится готовить?

— Очень. Я ужасно люблю готовить. И слава Богу, потому что только это и умею. В школе я, увы, не блистала. Кое-как сдала экзамены. Отец настаивал, чтобы я пошла в секретари или окончила курсы дизайнеров, но в конце концов я убедила его, что это будет абсолютно бесполезная трата времени и денег, и он позволил мне стать поварихой.

— Вы прошли какой-то курс?

— Да, я могу приготовить что угодно. Самые экзотические блюда.

— Работаете самостоятельно?

— Начинала с агентства. Потом мы стали работать парами, но одной интереснее. У меня теперь собственный небольшой бизнес: не только директорские ланчи, но и званые обеды в частных домах, свадебные приемы, иногда я просто заполняю едой чей-то холодильник. У меня мини-фургончик, и я на нем разъезжаю.

— Вы готовите здесь?

— Большую часть блюд. Сложнее всего частные обеды, потому что тогда приходится готовить на чужой кухне, а там, как в потемках, никогда не знаешь, где что лежит. Мои острые ножи я всегда вожу с собой.

— Звучит страшновато!

Она рассмеялась.

— Чтобы резать овощи, а не гостей, конечно. Ваш бокал пуст. Хотите еще?

Оказывается, он допил виски и не прочь был повторить, но встать не успел — Алекса опередила его. Осторожно спустив Ларри на пол, она взяла у Ноэля стакан и пошла к серванту. Звякнул стакан, плеснулась содовая. Мирные, успокоительные звуки. Вечерний ветерок шевелил тюлевые занавески на раскрытых окнах. На улице завелась и отъехала машина, юных велосипедистов, как видно, уже позвали домой и уложили в постель. Неудавшийся обед отступил куда-то в прошлое и уже не имел никакого значения. Ноэль чувствовал себя как путник, который долго плелся по безводной пустыне и вдруг совершенно неожиданно очутился в цветущем, окаймленном пальмами оазисе.

В его руку снова скользнул прохладный бокал.

— Мне всегда очень нравилась ваша улица, по-моему, она одна из самых приятных в Лондоне.

Алекса вернулась в свое кресло и уютно устроилась в нем, поджав под себя ноги.

— А где живете вы?

— В Пембрук-Гарденс.

— Тоже приятный район. Вы живете один?

Вопрос прозвучал несколько неожиданно, но Ноэля позабавила прямота его собеседницы. Она, очевидно, помнит прием у Хатуэйев и его упорное ухаживание за ослепительной Ванессой.

— Большую часть времени, — с улыбкой ответил он.

Уклончивость ответа прошла мимо ее внимания.

— У вас там квартира? — продолжала она.

— Да, в цокольном этаже. Солнца там мало, но я провожу в ней не так-то много времени. На уик-энды стараюсь уезжать из Лондона.

— У вас есть загородный дом?

— Нет, но зато есть удобные друзья.

— А братья и сестры?

— Две сестры. Одна живет в Лондоне, другая в Глостершире.

— Наверное, вы гостите у той, что в Глостершире?

— Нет, если только это не какое-то особое событие.

«Пожалуй, достаточно вопросов с ее стороны, — решил Ноэль, — пора меняться ролями».

— А вы на уик-энды ездите домой?

— Нет, чаще всего работаю. Люди предпочитают давать ужины в субботу вечером, а обеды в воскресенье. Да и вряд ли стоит ехать в Шотландию всего лишь на уик-энд.

— Вы имеете в виду… Вы живете в Шотландии?

— Нет. Я живу здесь. Но моя семья живет в Релкиркшире.

Я живу здесь. Ноэль смолк. Собственно, он всего лишь строил догадки. Неужели пошел по ложному следу?

— Я думал, ваш отец… понимаете, мне показалось…

— Он работает в Эдинбурге, в «Сэнфорд Каббен». Директор их шотландского отделения.

«Сэнфорд Каббен» — крупнейшая международная трастовая компания. Ноэль отверг прежнюю версию.

— Понимаю. А я-то решил, что он работает в Лондоне.

— И улетел в Нью-Йорк? Он летает по всему миру — в Токио, Гонконг. Его очень часто нет дома.

— Вы с ним редко видитесь?

— Только когда он проезжает через Лондон. В этом доме он не останавливается — у компании есть квартира, но он всегда звонит и, если позволяет время, приглашает пообедать с ним в «Конноте» или в «Кларидже». Для меня это всегда большое событие — приобретаю там уйму знаний по части всяких деликатесов.

— Что ж, и ради этого стоит сходить в «Кларидж».

Здесь он не останавливается…

— Но в таком случае кто же владелец этого дома?

Алекса безмятежно улыбнулась.

— Я! — сказала она.

— Вы?.. — Ноэль не мог сдержать удивления. Ларри успел снова забраться к ней на колени. Алекса поглаживала его по голове. — И давно вы тут живете?

— Скоро пять лет. Это был дом моей бабушки. Матери моей мамы. Мы с бабушкой были большие друзья. Половину моих школьных каникул я проводила с ней. К тому времени, как я приехала в Лондон учиться на кулинарных курсах, умер дед, и она жила одна, поэтому я поселилась у нее. А потом, в прошлом году, умерла и она и оставила дом мне.

— Наверное, она вас очень любила…

— Я ее обожала. Мои были не очень-то довольны — я имею в виду, когда я поселилась у нее. Папа это не одобрил. Бабушку он тоже очень любил, но считал, что я должна начать самостоятельную жизнь. Завести себе друзей моего возраста, снять квартиру вместе с какой-нибудь подругой. Но я вовсе не рвалась к самостоятельности. Я ужасно ленивая, а бабушка Черитон… — она осеклась и посмотрела на Ноэля, который смотрел на нее. Он ничего не сказал, и она продолжала рассказывать все тем же непринужденным, легким тоном, — …с каждым годом все старела, было бы жестоко бросить ее.

Она смолкла. Только тогда Ноэль переспросил:

— Черитон?

Алекса вздохнула.

— Да, — голос ее звучал так обреченно, что можно было подумать, она признается в тяжком преступлении.

— Редкая фамилия.

— Да.

— И довольно известная.

— Да.

— Сэр Родни Черитон?..

— Это мой дедушка. Я не намеревалась сообщать вам, это выскользнуло случайно.

Так вот в чем дело! Загадка разрешилась. Все нашло объяснение: деньги, богатый дом, мебель, картины… Сэр Черитон, ныне покойный, был основателем финансовой империи, раскинувшей свои владения по всему миру; в шестидесятые и семидесятые годы его имя не сходило со страниц «Файненшл таймс». Значит, дом этот был домом леди Черитон, а симпатичная маленькая кулинарка, точно школьница уютно устроившаяся в кресле напротив, ее внучка.

Ноэль не мог скрыть своего изумления.

— Кто бы мог подумать!

— Обычно я не сообщаю людям, кто мой дед. Никакой особой гордости за него я не испытываю.

— Но вы должны испытывать! Он был финансовый гений.

— Это вовсе не значит, что я не люблю его. Он был всегда добр ко мне. Но все эти банки и компании, которые сливались и становились все больше и больше… Я бы предпочла, чтобы они становились все меньше и меньше. Я люблю маленькие лавочки на углу, где мясник называет тебя по имени. Мне не по себе от мысли, что людей заглатывают какие-то чудовища — их уже просто не видно или их выбрасывают на улицу.

— Но вряд ли мы можем вернуться в прошлое.

— Это я понимаю. Мой отец говорит то же самое. Но у меня сердце разрывается, когда сносят целый ряд нормальных человеческих домов и вместо них вздымается ввысь еще одна кошмарная административная громада, с черными окнами, словно гигантский инкубатор. Потому я и люблю Шотландию. Страткрой, деревня, в которой мы живем, совсем не меняется. Ну разве что миссис Мактаггарт решила, что больше уже не может стоять за прилавком, и удалилась на покой, и ее лавочку купила пакистанская семья. Их фамилия Ишхак, очень славные люди, женщины у них одеваются в красивые яркие шелка. А вы были когда-нибудь в Шотландии?

— В Сазерленде, рыбачил на Ойкеле.

— Хотите посмотреть на наш дом?

Он не признался, что уже хорошо его рассмотрел.

— Хочу.

Алекса в очередной раз спустила пса на пол и встала. Ларри с недовольным видом уселся на каминном коврике — ему явно надоели эти вставания. Алекса взяла фотографию и вручила ее Ноэлю.

Выждав приличную паузу, он сказал:

— Красивый дом. Наверное, в нем очень приятно жить.

— Вы угадали. А это спаниели моего отца.

— Как фамилия вашего отца?

— Эрд. Эдмунд Эрд.

Алекса поставила фотографию на место. Взгляд ее скользнул по циферблату золотых часов, стоявших посередине каминной полки.

— Однако уже девятый час.

— Боже мой! — Ноэль сверился со своими часами. — Да, верно. Мне пора идти.

— А надо ли вам уходить? Я хочу сказать — я могу что-нибудь приготовить и накормить вас ужином.

Против такого предложения трудно было устоять. Ноэль из вежливости начал было отказываться, но в голосе его не было твердости.

— Могу поручиться — дома у вас никакой еды нет. Вы ведь только что прилетели из Нью-Йорка. А для меня приготовить что-нибудь вкусное — одно удовольствие.

По выражению лица Алексы Ноэль понял, что ей хочется, чтобы он остался. Да и у него уже давно сосало под ложечкой.

— У меня в запасе отбивные из молодого барашка.

Это решило дело.

— Что может быть вкуснее бараньих отбивных! — сказал Ноэль.

Алекса просияла.

— Прекрасно! Я не простила бы себе, если бы вы ушли от меня с пустым желудком — вот так гостеприимная хозяйка! Посидите здесь или пойдете со мной на кухню и посмотрите, как я готовлю?

Если он не встанет с этого кресла, то уснет. К тому же ему хотелось разглядеть дом во всех подробностях. Ноэль поднялся с кресла.

— Пойду посмотрю, как вы колдуете.

Кухню Алексы он представлял себе заранее: не ультрасовременная, нет, но очень уютная, с какими-то неожиданными вещами. Кажется, что ее не планировали заранее, она сама собой обустроилась с годами. Пол выложен плиткой, но в двух-трех местах постелены циновки; светлые буфеты из простого дерева. Под окном, в которое виднеются кусочек улицы и ступеньки крыльца, — широкая фаянсовая раковина. Стена за ней выложена сине-белым кафелем и такой же кафель в простенке между буфетами. Свидетельства профессии хозяйки были налицо: шеренга медных кастрюль, внушительная разделочная доска, выдвижная мраморная, для раскатывания теста. Пучки трав, подвешенные к полкам, вязанки лука и свежая петрушка в кружке дополняли картину.

Алекса надела поверх толстого свитера большой синий с белой каемкой фартук, как у мясника, завязала сзади тесемки и стала совсем бесформенной, только обтянутая синими джинсами попка выглядывала из-под фартука.

Ноэль спросил, не потребуется ли его помощь.

— В общем-то, нет, — она уже включила гриль. — Разве что откупорите бутылку вина. Вы будете пить вино?

— А где оно стоит?

— Вон там… — она повела головой, руки были заняты, — бутылки стоят на полу. Холодной кладовки у меня нет, за морозильником самое холодное место.

Ноэль отправился в глубь кухни. Там под арочным сводом было подсобное помещение. Чем оно служило раньше, неизвестно, вполне возможно, небольшой буфетной, но сейчас здесь стояло несколько сияющих белизной электроприборов: посудомоечная машина, стиральная машина, высокий холодильник и большая морозильная камера. Наполовину застекленная дверь в задней стене вела в садик. Возле двери стояли пара резиновых сапог и длинный деревянный ящик с садовым инвентарем, на крюке висели старый плащ и выгоревшая шляпа. Точно в деревенском доме.

Ноэль нашел за морозильником стеллаж с винами и, присев на корточки, подробно его рассмотрел. Неплохой подбор. Он взял бутылку божоле и вернулся на кухню.

— Как вы отнесетесь к этому?

Алекса взглянула на бутылку.

— Отлично. Достаточно выдержанное. Штопор в ящике буфета. Если вы откупорите его сейчас, оно успеет надышаться.

Ноэль нашел штопор и вытащил пробку. Она вышла мягко и чисто, и он поставил открытую бутылку на стол. Больше делать ему было нечего, он сел к столу и взялся за свой стакан с виски — он его еще не допил.

Алекса вынула из холодильника отбивные, подобрала все нужное для салата, достала батон хлеба. Отбивные она уложила на решетку гриля, взяла кувшинчик с соусом. Все это она проделывала ловко, не затрачивая особых усилий. «Она мастер своего дела, поэтому так легки и уверенны ее движения», — подумал Ноэль.

— У вас вид заправского повара, — сказал он.

— А я и есть заправский повар.

— И садовод вы такой же?

— Почему вы спросили?

— Заметил садовые принадлежности у двери в садик.

— Сад я люблю, но он такой маленький, что садоводом меня не назовешь. А вот в Балнеде сад огромный, там всегда дел хватает.

— В Балнеде?

— Так называется наш дом в Шотландии.

— Моя мать была просто одержима садом, — неожиданно для себя сообщил Ноэль. Обычно, если ему не задавали прямых вопросов, он не рассказывал о матери. — Беспрестанно что-то вскапывала, возила навоз в тачке.

— А теперь она уже не занимается садом?

— Она умерла. Четыре года назад.

— Ах, примите мои соболезнования. А где у нее был сад?

— В Глостершире. Она купила там дом и два акра заросшей бурьяном земли. К тому времени, когда она умерла, пустошь эта преобразилась. Сад был такой замечательный, что не стыдно было демонстрировать его гостям…

Алекса заулыбалась. Отбивные жарились, хлеб и тарелки подогревались.

— Мне кажется, ваша мама очень похожа на мою вторую бабушку, Ви. Она живет в Страткрое. Вообще-то, она Вайолет, но все мы зовем ее Ви. Моя мама тоже умерла. Погибла в автомобильной аварии, когда мне было шесть лет.

— Теперь моя очередь выражать соболезнования.

— Я ее не забыла, конечно. Но в памяти остались лишь какие-то отдельные картины. Помню, как она приходила поцеловать меня на ночь, перед тем как уйти в гости. Какие-то воздушные наряды, меха и чудный аромат духов.

— Так рано потерять мать…

— Но все в моей жизни наладилось, могло получиться гораздо хуже. У меня была замечательная няня, Эди Финдхорн. Когда мама погибла, мы уехали в Шотландию и я жила у Ви, в Балнеде. Мне, можно сказать, повезло.

— Отец снова женился?

— Да. Десять лет тому назад. Его жену зовут Вирджиния. Она намного его моложе.

— Злая мачеха?

— Вовсе нет, она очень милая. Мне она, как сестра. И очень красивая. И у меня теперь есть брат Генри. Ему уже почти восемь.

Алекса занялась салатом. Острым ножом что-то резала на полоски и рубила на кусочки. Ноэль смотрел на ее руки, загорелые, ловкие, ногти коротко острижены, без маникюра. Что-то было в них надежное, в этих руках. Он стал припоминать, когда в последний раз сидел вот так на кухне, голодный, в предвкушении вкусного ужина и вина, мирно наблюдая, как женщина готовит для него еду, — и не припомнил.

Дело в том, что его никогда не привлекали женщины, которые любят хозяйничать. Его подружками обычно были манекенщицы или молодые актрисы с большими амбициями, но с пустой головой. Внешне они были похожи одна на другую: Ноэль любил девушек молоденьких, тоненьких, с маленькой грудью и длинными ногами. Ему было с ними весело, не говоря уж о любовных утехах, но в доме от них не было никакого проку. К тому же почти все они, даже самые тоненькие, соблюдали диету и, хотя в ресторане пожирали одно за другим дорогие блюда, у себя в квартире или у Ноэля не давали себе труда приготовить хотя бы самую простую закуску, им это было неинтересно. «Ах, милый, это такая скука! Да я и не голодна. Давай съедим по яблоку».

Время от времени в жизни Ноэля появлялась девица, которая решала провести остаток жизни только с ним одним. И тогда она старалась вовсю, может быть, даже слишком. Обеды наедине при свете газового камина, уик-энды с охотой и рыбалкой. Однако Ноэля хватало ненадолго — свободу он ценил превыше всего, а потому давал задний ход, и очередная воспылавшая к нему нежными чувствами девица после мучительного периода безуспешных телефонных звонков и слезных обвинений находила себе другого поклонника и выходила замуж за него. Так Ноэль достиг тридцати четырех лет и все еще оставался холостяком. А вот кто же он — победитель или проигравший? Сейчас, сидя над пустым стаканом, он не смог бы на это ответить.

Алекса заправляла салат: превосходное зеленое оливковое масло, немного винного уксуса, какие-то травки. От их аромата у Ноэля слюнки потекли. Покончив с салатом, она начала накрывать на стол: скатерть в красную клетку, рюмки, солонка, деревянные мельнички для перца, керамическая масленка. Достав из буфета вилки и ножи, она дала их Ноэлю, а он разложил по местам. Настало время разливать вино, что Ноэль и сделал.

Алекса, все еще в фартуке, в бесформенном свитере, с раскрасневшимися щеками, подняла свой бокал.

— За «Седло и стремя»! — сказала она.

Почему-то это его растрогало.

— И за вас, Алекса. Спасибо.

Предвкушения голодного Ноэля сбылись — еда была без затей, но превосходная. Сочные, мягкие отбивные, свежайший салат, теплый хлеб, соус, приправы, и все это запивалось отличным вином. Урчание у него в желудке прекратилось, он почувствовал себя куда лучше.

— Не помню, когда я так вкусно ел.

— Самая обыкновенная еда.

— Но как приготовлена! — Ноэль положил себе еще салата. — Дайте мне знать, когда вам понадобятся рекомендации.

— А для себя самого вы когда-нибудь готовите?

— Не умею. Яичницу с беконом еще могу поджарить, а так покупаю всякие гастрономические изыски у «Маркса и Спенсера» и разогреваю на плите. Когда эти изыски уже в горло не идут, провожу вечер с моей сестрой Оливией, которая живет в Лондоне. Но она столь же беспомощна на кухне, сколь и я, и мы обычно ограничиваемся тем, что едим нечто экзотическое — перепелиные яйца или икру. Вкусно, конечно, но не очень-то ими насытишься.

— Ваша сестра замужем?

— Нет. Она — деловая женщина.

— И чем же она занимается?

— Она главный редактор журнала «Венера».

— Ого! — Алекса улыбнулась. — Какие у нас с вами знатные родственники.

Поглотив все, что было на столе, Ноэль не отказался от сыра и белого винограда. Они допили остаток вина, и Алекса предложила кофе.

За окном в синеватых сумерках зажглись уличные фонари. Их свет проникал на кухню, но тени все сгущались. Ноэль не мог справиться с зевотой и извинился.

— Вот видите, доказательство, что мне уже пора домой, налицо.

— Только сначала выпейте кофе. Вам ведь надо продержаться на ногах, пока вы не доберетесь до постели. Знаете что, поднимайтесь-ка наверх и устраивайтесь там поудобнее. Я принесу кофе, а потом вызову такси.

«Да, пожалуй, так будет лучше всего», — подумал Ноэль.

— Хорошо, — согласился он.

Но даже выговорить одно это слово оказалось делом нелегким. Он чувствовал, с каким трудом шевельнулся язык и нужным образом сложились губы. Либо он перепил, либо просто валится с ног от усталости, ведь почти не спал со вчерашнего дня. Кофе — это хорошо. Ноэль оперся руками о стол и встал. Подняться по кухонной лестнице и дойти до гостиной было тяжелым испытанием. Он то и дело спотыкался, но все же удержал равновесие и не шлепнулся.

Наверху его ждали тихие сумерки гостиной. Полоски света, проникавшего с улицы, ложились на каминную решетку, сверкали огоньками на подвесках большой люстры. Жаль было нарушать этот сумеречный покой, и Ноэль не повернул выключатель. В кресле, где он прежде сидел, спал пес. Ноэль опустился на диван. Пес проснулся, поднял голову и поглядел на Ноэля, а тот уставился на него. Пес раздвоился и превратился в двух псов. «Я пьян, — решил Ноэль, — и не спал целую вечность. Но сейчас засыпать нельзя. Сейчас я не сплю», — заверил он себя.

Он и не спал, а дремал. Спал и бодрствовал одновременно. Мерно гудели моторы, он летел над Атлантикой, в кресле рядом с ним мирно похрапывал сосед, его начальник приказывал ему отправиться в Эдинбург и продать кожаные изделия человеку по имени Эдмунд Эрд. Слышались чьи-то голоса, кто-то звал кого-то, на улице мальчишки гоняли на велосипедах. Нет, это была не улица, а чей-то сад. Тесная комнатушка под островерхой крышей, он смотрит в маленькое оконце. К стеклу приникла веточка жимолости. Его бывшая комната в доме матери в Глостершире. Внизу на лужайке идет игра. Дети и взрослые играют в крокет. А может, в лапту? Или в бейсбол? Но вот они поглядели наверх и увидели его лицо за стеклом. «Спускайся! — кричат они ему. — Иди к нам!» Ему приятно, что его зовут. До чего же хорошо быть дома! Он выходит из своей комнатки, спускается по лестнице и выходит в сад, но игра уже кончилась и все куда-то исчезли. Ну и ладно, его это нисколько не огорчает. Он растянулся на траве и смотрит в ясное голубое небо. Все хорошо, ничего плохого не случилось, ничего не произошло. Он один, но скоро кто-нибудь сюда придет. Он может подождать.

Но что это за звук?.. Тикают часы. Ноэль открыл глаза. Уже не светят уличные фонари, темнота рассеялась. Это не сад и не дом его матери, а какая-то незнакомая комната. Где он? Он лежит на диване, накрытый пледом. Бахрома пледа щекотала подбородок, и он откинул плед в сторону. Взглянув вверх, он увидел хрустальные подвески люстры и только тогда все вспомнил. Он повернул голову: в кресле у окна сидела девушка, в утреннем свете, проникавшем через незашторенное окно, рыжели ее волосы. Он пошевелился. Девушка молчала. Тогда он позвал:

— Алекса!

— Да… — она проснулась.

— Который теперь час?

— Немного больше семи.

— Семи утра?

— Да.

— Выходит, я проспал здесь всю ночь? — Ноэль повернулся, вытянул свои длинные ноги.

— Когда я принесла кофе, вы уже спали. Хотела разбудить вас, но потом решила, что не стоит.

Ноэль поморгал глазами, чтобы проснуться окончательно. Джинсы и свитер Алекса сменила на белый махровый халат, сверху накинула плед, из-под него торчали ее босые ноги.

— Вы провели тут всю ночь?

— Угу.

— Надо было вам нормально лечь в постель.

— Не хотелось оставлять вас здесь одного. Я подумала: вы проснетесь и решите, что вам надо немедленно уходить, а найти такси ночью довольно трудно. Я даже постелила вам постель в комнате для гостей, но потом решила: лучше не будить.

Сон еще стоял у него перед глазами. Он лежал на траве в саду, в Глостершире. Кто-то шел к нему, он чувствовал это, знал. Не мать — Пенелопа умерла. Кто-то другой. Потом сон померк и осталась одна Алекса.

К своему удивлению, чувствовал он себя прекрасно: бодрым, полным сил.

— Давно пора мне двигаться домой, — решительно заявил он.

— Вызвать такси?

— Нет, пройдусь пешком. Это полезно — прогуляться поутру.

— Да, утро чудесное. Может быть, сначала легкий завтрак?

— Спасибо, не хочу, вы меня так замечательно накормили вчера.

Он откинул плед и сел, провел пятерней по волосам. Алекса не предприняла никаких попыток задержать его. Она проводила его по коридору и растворила дверь в жемчужное майское утро. Вдалеке уже слышался шум городского транспорта, но на дереве пела птица, воздух был чист и прозрачен. Ноэлю почудилось, что пахнет сиренью.

— До свидания, Ноэль.

Он обернулся.

— Я позвоню вам, — сказал он.

— Это вовсе не обязательно.

— Вы так считаете?

— Не думайте, что вы чем-то мне обязаны.

— Вы очень славная. — Ноэль наклонился и поцеловал Алексу в персиковую щеку. — Спасибо!

— Мне это доставило удовольствие.

Ноэль сбежал по ступенькам и бодро зашагал по тротуару. Дойдя до поворота, он оглянулся. Алекса ушла, синяя дверь была закрыта. Но дом с лавровым деревцем на крыльце словно смотрел ему вслед.

Ноэль улыбнулся и пошагал дальше.

Июнь

1

Вторник, 7 июня

Изабел ехала на своем микроавтобусе в Коррихил. Дорога не дальняя, всего-то десять миль. Было четыре часа пополудни, начало июня, деревья уже покрылись пышной зеленью, а поля дружными всходами, но лето, можно сказать, еще не наступило. Не то чтобы было очень холодно, но моросил мелкий холодный дождь, и дворники она включила, едва отъехала от Кроя. Над холмами висели тяжелые облака, и все окрест тонуло в сумерках. Изабел посочувствовала американским туристам — ехать в такую даль, чтобы полюбоваться красотами Шотландии, а красот этих и не разглядеть.

Самой ей погода была не помехой. Она столько колесила по этим дорогам, что иной раз ей казалось: отпусти она руль, и машина, точно верный надежный конь, прекрасно доедет сама до Коррихила и обратно.

Вот и знакомая развилка, она почти приехала. Изабел свернула на узкую, обсаженную боярышником дорогу, которая шла вверх по склону холма. Сгущался туман. Изабел предусмотрительно включила фары. Вскоре справа появилась высокая каменная ограда поместья Коррихил. Машина въехала в большие ворота с двумя сторожками по обе стороны и, подпрыгивая на выбоинах, покатила меж старых буков. Газоны по сторонам подъездной аллеи заросли травой; весной здесь сплошными широкими полосами цвели желтые нарциссы, отчего газоны казались золотыми. Но нарциссы давно отцвели, от бывшего их великолепия остались лишь сморщенные головки и пожухлые листья. Придет день, садовник подстрижет газон, и нарциссы вовсе исчезнут до следующей весны.

Изабел не первый раз с грустью подумала о том, что с годами забот прибавляется, а время летит все быстрее и быстрее, каждый следующий месяц грубо сталкивает с пути предыдущий, годы слетают с календаря и исчезают в прошлом. Когда-то у тебя была уйма времени, можно было постоять, посидеть, просто полюбоваться нарциссами. Или в погожий летний денек вдруг бросить хлопоты по хозяйству, выйти из дома и подняться на гору послушать жаворонков, резвящихся под солнцем. Или взять да поехать в Релкирк, накупить всяких мелочей, позавтракать с подружкой в баре, где так тепло и уютно, мирно жужжат голоса и пахнет кофе и всякими деликатесами, какие ты никогда не готовишь для себя дома.

Почему она лишилась всех этих удовольствий?

Подъездная аллея пошла прямее, под колесами зашуршал гравий. Из тумана выплыл дом. Машин перед ним не было. Это означало, что другие хозяйки уже забрали своих гостей и уехали. Значит, Верена ждет ее и, может быть, сердится.

Изабел выключила мотор и вышла под холодную морось. За распахнутой настежь входной дверью открывалась широкая выложенная плиткой площадка, уставленная дорогими чемоданами и сумками. В дом вела внутренняя стеклянная дверь — на сей раз багажа было больше, чем обычно. Огромные чемоданы, портпледы, дорожные сумки, сумки для гольфа, коробки, свертки, пакеты с логотипами больших магазинов. И на всех вещах желтые бирки «Туры по Шотландии».

Изабел прочла имена на бирках: М-р Джо Хардвик. М-р Арнольд Франко. М-с Майра Хардвик. М-с Сьюзан Франко. На чемоданах затейливые монограммы, с ручек сумок для гольфа свисают бирки с названиями престижных клубов.

«Ну вот, начинается!» — вздохнула Изабел. Она отворила внутреннюю дверь.

Прихожая в Коррихиле была громадная, обшитая дубовыми панелями, широкая лестница с резными перилами вела на верхние этажи. Пол застлан коврами, тут и самые простые и очень дорогие; посередине стол, на котором вперемешку стоят и лежат горшок с геранью, собачий поводок, поднос для писем, массивная, в кожаном переплете, книга для гостей.

— Верена?!

Вдалеке хлопнула дверь, в коридоре, ведущем в кухню, послышались шаги. В прихожей появилась Верена Стейнтон, высокая, стройная, элегантная. Верена была из тех женщин, которые всегда элегантны, и до того у них все подобрано в тон, что, кажется, они тратят на это уйму времени. Иной раз это даже раздражает — так все продумано: юбка, блузка, кашемировый кардиган, туфли — изысканная гамма цветов, и все очень красиво. Ну, а если говорить о прическе, то Верене, в отличие от большинства женщин, была не страшна самая сырая погода, прическа выглядела так, будто Верена только что вышла из-под сушилки. Увы, относительно собственной внешности Изабел не питала никаких иллюзий. Приземистая и крепкая, как шотландский пони, краснощекая, с загрубевшими от работы руками, она давно перестала беспокоиться о своих туалетах. Однако, глядя сейчас на Верену, она пожалела, что не сменила свои вельветовые брюки и стеганую болотного цвета куртку на что-нибудь более пристойное.

— Надеюсь, я не опоздала?

— Нет. Вы последняя, но не опоздали. Ваши гости готовы и ждут в гостиной. Чета Хардвиков и чета Франко. Судя по их виду — покрепче, чем наши обычные клиенты.

Изабел вздохнула с облегчением: может быть, мужчины сами потащат свои сумки с клюшками…

— А где же Арчи? Вы приехали одна?

— Он на церковном собрании в Балнеде.

— Вы справитесь без него?

— Конечно.

— Должна вам сказать, кое-что переменилось в их расписании, я вам сейчас объясню. Пойдемте-ка сначала в библиотеку.

Изабел покорно последовала за Вереной, ее дело было выполнять все указания. Библиотека в Коррихиле была поменьше других комнат и уютно пахла чем-то мужским — табаком, камином, старыми книгами и старыми собаками. Запах псины исходил от старого лабрадора, который дремал на своей подушке возле потухшего камина. Он поднял голову, увидел двух дам, снисходительно моргнул и снова погрузился в дремоту.

— Дело в том… — начала Верена, но зазвонил телефон. — Извините, я отвечу.

Она подошла к столу и подняла трубку.

— Алло, у телефона Верена Стейнтон. — Голос ее изменился: — Мистер Абберли? Спасибо, что отзвонили.

Верена подвинула стул, села, взяла ручку и листок бумаги. «Вот досада, похоже, она приготовилась к долгому разговору, — уныло подумала Изабел, — а я-то хотела поскорее вернуться».

— Да-да, прекрасно. Ну а еще нам потребуется ваш самый большой шатер, я бы хотела бледно-желтого цвета в белую полоску. С настилом для танцев.

Изабел навострила уши и перестала сокрушаться по поводу задержки.

— Дата? Мы наметили на шестнадцатое сентября. Это пятница. Да, мне кажется, лучше вам подъехать, и мы все обсудим подробно. Хорошо бы на следующей неделе. В среду утром? Отлично, значит, мы увидимся. До свидания, мистер Абберли.

Верена положила трубку и с довольным видом откинулась на спинку стула.

— Ну вот, начало положено.

— Что это вы задумали?

— Понимаете ли, мы с Энгусом давно это обсуждали и наконец-то решили осуществить. В этом году Кэти исполняется двадцать один год, мы хотим дать бал в ее честь.

— Милостивый Боже, вы такие богатые?

— Не такие уж богатые, но это большое событие, и мы стольким людям задолжали — сами в гости ходим, а к себе не приглашаем, ну вот и убьем всех зайцев сразу.

— Но сентябрь еще так далеко, сейчас только начало июня.

— Чем раньше начнешь, тем лучше дело сделаешь. Вы же знаете, что тут творится в сентябре.

Изабел знала. Шотландский сезон: толпы охотников устремляются с юга на север, на отстрел гусей. В каждом доме приемы, танцы, состязания в крокет, шотландские игры и прочая, и прочая, а завершается все неделей «охотничьих балов», после чего все валятся с ног.

— Без шатра нам не обойтись. В доме будет просто очень тесно. Да еще Кэти настаивает на том, чтобы какой-то угол отвели под ночной клуб — для ее лондонских хипяг. Им нужен интим. Далее: мне надо отыскать хороший деревенский оркестр и хорошего поставщика. Теперь хоть не надо беспокоиться о шатре, и то хорошо. Естественно, мы всем разошлем приглашения. — Верена бросила взгляд на Изабел: — Надеюсь, Люсилла сумеет выкроить время и приедет.

Трудно было не позавидовать Верене — сидит тут и придумывает бал для своей дочери и при этом знает, что дочь будет рядом, поможет ей и сполна насладится своим балом. Ее Люсилла и Кэти учились в одной школе и дружили потому, что дружили их родители. Но Люсилла была на два года моложе и совсем другая по характеру. Когда девочки кончили школу, их пути разошлись.

У Кэти все шло, как положено: год в Швейцарии, затем секретарские курсы в Лондоне. По окончании курсов она нашла себе хорошую работу в каком-то благотворительном фонде и поселилась в небольшом доме вместе с тремя подружками из респектабельных семейств. Пройдет еще какое-то время — долго ждать не придется, — и она, без всякого сомнения, обручится с блестящим молодым человеком по имени Найджел, Джереми или Кристофер, ее фотография появится на обложке журнала «Деревенская жизнь», а дальше свадьба по всем правилам, роскошное белое платье, стайка девочек — подружки невесты и свадебный гимн.

Изабел не жалела, что Люсилла не похожа на Кэти, но иногда, вот как сейчас, ей хотелось, чтобы ее любимая фантазерка дочь была чуточку более обыкновенной. Но Люсилла с раннего детства проявляла яркую индивидуальность и бунтарские черты характера, хотя и не агрессивные. Позднее проявились и ее политические пристрастия — она определенно примыкала к левому крылу, и едва появлялся повод, как тут же активно включалась в любое действие. Она была против ядерного оружия, охоты на лис, отстрела детенышей тюленей, урезывания студенческих грантов и много против чего еще. Заботило ее положение бездомных, она выступала за оказание помощи беднякам, наркоманам и несчастным, погибающим от СПИДа.

С ранних лет Люсилла увлекалась рисованием и с годами делала все большие успехи. Безусловно, она была одаренной натурой; после шести месяцев, проведенных в Париже, где она работала, чтобы оплачивать жилье и питание, она поступила в Академию искусств в Эдинбурге. Друзьями там она обзавелась самыми необычайными и время от времени привозила их погостить в Крой. Выглядели они престранно, но Люсилла умудрялась перещеголять и их: она могла надеть на вечернее кружевное платье мужской твидовый пиджак, а на ноги башмаки со шнуровкой.

После окончания учебы Люсилла осталась в Эдинбурге, но с заработками у нее ничего не получалось. Никто не был склонен покупать ее непонятные картины, и ни одна галерея не выражала желания их выставлять. Жила она в мансарде в доме на Индия-стрит, а зарабатывала себе на жизнь тем, что ходила убирать чужие дома. Это оказалось довольно выгодным делом — скопив на билет, закинув за спину рюкзак и прихватив футляр с холстами, она снова уехала в Париж и поселилась у супружеской четы, с которой познакомилась в дороге. Все это очень тревожило Изабел.

Захочет она приехать или нет? Изабел, конечно, может написать на адрес почтового отделения, который ей сообщила дочь: «Дорогая Люсилла, навести нас в сентябре — ты приглашена на бал к Кэти Стейнтон». Только вряд ли Люсилла обратит внимание на это приглашение. Она не очень-то жалует торжественные приемы и чинные разговоры с респектабельными молодыми людьми. «Знаешь, мамочка, они такие правильные, что взвоешь от тоски. И волосы у них у всех словно твидовые».

Ужасно с ней трудно. Но она и добрая, ласковая, смешная, полная любви. Изабел по ней ужасно скучала.

— Не знаю. Не уверена, что она приедет, — вздохнув, сказала Изабел.

— Как жаль, дорогая, — сочувственно сказала Верена, отчего Изабел не стало легче. — Но я все равно пришлю ей приглашение. Кэти будет счастлива повидать ее.

«Так ли уж счастлива?» — подумала про себя Изабел, а вслух сказала:

— Вы этот бал пока что держите в секрете или можно о нем говорить?

— Нет, конечно, это не секрет. Чем больше людей узнают о нем, тем лучше. Может быть, в подмогу нам они дадут в эти дни обеды…

— Я дам обед.

— Вы святая! — обрадовалась Верена.

Они могли бы и дальше строить планы, но Верена вдруг вспомнила о более срочном деле.

— Боже мой, я и забыла о бедных американцах! Они, наверное, ума не приложат, куда это мы подевались. Сейчас я вам все объясню… — Верена отыскала на столе отпечатанные на машинке инструкции, — …вот слушайте: мужчины, и тот и другой, большую часть времени проводят за гольфом, и завтра они ни в коем случае не хотят им пожертвовать, так что в Глэмис не поедут. Я договорилась о машине; утром, в девять часов, их заберут из Кроя и отвезут в Глениглес. Та же машина по окончании игры доставит их к обеду обратно в Крой, но обе дамы хотят посмотреть Глэмисский замок, и если вы привезете их сюда к десяти утра, они присоединятся к общей экскурсии.

Изабел молча кивнула. Только бы ничего не забыть. Верена работает очень четко и к тому же она босс. Центральное агентство «Туры по Шотландии» находилось в Эдинбурге, Верена была местным координатором. Это она каждую неделю звонила Изабел с сообщением, сколько гостей ей ожидать (однако не более шести, поскольку большее количество негде разместить), а также предупреждала об особенностях характера гостей и их причудах, если таковые имелись.

Туры начинались в мае и продолжались до конца августа. Каждый длился неделю и проходил по заведенному порядку: сначала Эдинбург — осмотр города и окрестностей, на это отводилось два дня. Во вторник автобус доставлял туристов в Релкирк, где они долго и терпеливо осматривали Старую кирху, местный замок и гуляли по Национальному парку. Затем американцев доставляли в Коррихил, где их встречала Верена, а затем разбирали по домам местные хозяйки. Среда отводилась на замок Глэмис и поездку в Питлохри, чтобы полюбоваться на шотландские пейзажи; в четверг туристы снова садились в автобус и ехали смотреть Горную Шотландию, а по пути заезжали в Дисайд и Инвернесс. В пятницу возвращались в Эдинбург, а в субботу улетали домой, в аэропорт Кеннеди.

К концу недели они уже еле ноги таскали, в этом Изабел была уверена.

Изабел втянула в этот бизнес Верена пять лет назад. Она объяснила условия и дала Изабел рекламный буклет агентства.

«Вы будете гостями в частных домах, где вдохнете аромат старины, а также приобретете друзей из старинных семей, которые живут в них и по сию пору…»

Что касается поместья Балмерино, то оно вряд ли соответствовало такой рекламе. Не обманут ли они ожидания американцев?

— Мы не из древнего рода, — пояснила она Верене.

— Достаточно древнего.

— И Крой вряд ли можно отнести к историческим достопримечательностям.

— Отчасти можно. К тому же у вас много спален, а это куда более существенное обстоятельство. И главное — думайте о том, сколько вы заработаете.

Именно этот довод убедил Изабел. Предложение Верены пришлось как нельзя кстати — дела у них в Балмерино шли неважно. Отец Арчи, второй лорд Балмерино, очень милый и столь же непрактичный человек, умер, оставив поместье в полном беспорядке. Его неожиданная кончина повлекла за собой тяжелые последствия для семьи: похоронные расходы и всевозможные уплаты поглотили большую часть наследства. Перед молодыми супругами Балмерино возникло немало проблем: из каких доходов они смогут оплатить высшее образование Люсиллы и Хэмиша, двух своих детей; на что им содержать огромный и неудобный дом; как осилить обработку земли, как содержать в порядке хозяйство. Арчи в то время служил в армии. В девятнадцать лет он записался в Королевский полк шотландских горцев. Он пошел в армию просто потому, что не знал, чем еще заняться, и хотя вполне был доволен своей жизнью в полку, честолюбием он не отличался и точно знал, что никогда не станет генералом.

Первым делом они решили не сдаваться и сохранить Крой. Планы строились самые оптимистичные: Арчи уволится из армии и, поскольку он еще достаточно молод, найдет себе какую-нибудь работу. Но срок его службы в армии в те дни еще не истек, и он вместе с полком отправился в Северную Ирландию.

Четыре месяца спустя полк возвратился домой, но Арчи вернулся в Крой только через восемь месяцев, а еще через восемь дней Изабел поняла: несмотря на то что его выпустили из госпиталя, пока ни о какой работе для него не может быть и речи. Долгими бессонными ночами она пыталась осмыслить их положение.

Помогли друзья, и в первую очередь Эдмунд Эрд. Поняв всю серьезность положения, он вмешался и взял все под свой контроль. Это Эдмунд сдал в аренду приусадебную ферму и позаботился об охотничьем угодье. Вместе с егерем Гордоном Гиллоком он проследил, чтобы выжгли вереск и привели угодье в порядок, а потом при его посредничестве оно было сдано в аренду клубу бизнесменов с юга, с правом на охоту для него и для Арчи.

Изабел вздохнула с облегчением — хоть часть забот свалилась с ее плеч, но проблему доходов это не разрешило. Кое-что от наследства все-таки осталось, но деньги были вложены в ценные бумаги. Это все, что Арчи мог теперь завещать своим детям. У Изабел тоже были кое-какие деньги, к сожалению, небольшие. И вместе с военной пенсией Арчи и с шестидесятипроцентной надбавкой за инвалидность все равно получалось мало. Каждодневные расходы на хозяйство, на еду и одежду держали Изабел в постоянной тревоге, так что предложением Верены нельзя было пренебречь.

— Ах, перестаньте, Изабел, вы прекрасно справитесь.

Изабел знала, что справится. Она привыкла вести большой дом и принимать гостей. Когда был жив отец Арчи, в охотничий сезон и на праздник их дом был просто набит гостями. Во время школьных каникул Крой наполнялся друзьями Люсиллы и Хэмиша, а на Рождество и Пасху к ним съезжались все соседи.

Не так все страшно — речь идет только о четырех летних месяцах, и всего лишь о двух днях в неделю. Есть и положительный момент — Арчи это может поднять настроение, взбодрить, ему волей-неволей придется развлекать гостей, значит, и сам он немного развлечется, а он в этом очень нуждается.

О чем Изабел не подумала и сообразила только потом — принимать друзей или туристов за плату далеко не одно и то же. Это было огорчительное открытие. Платным гостям не возразишь, не позволишь прийти на кухню помочь чистить картошку или готовить салат, вечером не посидишь просто так, молча, в гостиной. Туристы платят — вот в чем закавыка. А это означает, что гостеприимство должно быть на высшем уровне, все должно быть безукоризненно. Тур стоит недешево, и клиенты должны получить за свои доллары все сполна.

В сопроводительных инструкциях сообщалось: при каждой спальне обязательна ванная, желательно смежная со спальней; в комнатах должно быть центральное отопление, на кроватях — одеяла с электрическим подогревом; желательно также иметь в комнатах дополнительное отопление, лучше всего обычный дровяной камин, а за неимением такового — электрический или газовый.

Изабел эти наставления раздражали: за кого их принимают? Она не помнит, чтобы хоть раз она не поставила свежие цветы в комнату любого своего гостя или гостьи.

Относительно завтраков также были специальные указания: завтрак должен быть здоровым и сытным, апельсиновый сок, кофе или чай обязательны. Вечером гостям полагалось предложить коктейли, к обеду подать вино. Обед сервируется по всем правилам: свечи, хрусталь, столовое серебро, обязательны, по крайней мере, три блюда, затем кофе и беседа. По доброй воле хозяев, хотя это и не обязательно, могут быть предложены и другие развлечения: немного музыки, игра на волынке…

Заморские гости ждали в гостиной Верены.

— Извините, мы задержались, но необходимо было решить кое-какие вопросы, — как нечто само собой разумеющееся и не подлежащее обсуждению сообщила Верена. — Вот и ваша хозяйка приехала, знакомьтесь. Сейчас она отвезет вас в Крой.

Гостиная в Коррихиле была большая, светлая, в пастельных тонах. Обычно ею не пользовались, но сегодня по случаю ненастной погоды горели поленья в камине, и вокруг него в креслах и на диване сидели американцы и смотрели по телевизору соревнования в крокет. Они с улыбками поднялись, один из мужчин выключил телевизор.

— Знакомьтесь: мистер и миссис Хардвик, мистер и миссис Франко. Ваша хозяйка на два предстоящих дня — леди Балмерино.

Пожимая руки, Изабел поняла, что имела в виду Верена, сказав, что на этой неделе гости выдались покрепче, чем обычно. Шотландский тур по какой-то причине привлекал туристов преклонного возраста, и иногда это были не просто старики, но и довольно слабые здоровьем люди: иные страдали одышкой и не сказать, чтобы твердо держались на ногах. Эти же две супружеские пары едва перевалили за средний возраст.

— Боюсь, я немного опоздала, — почему-то сказала Изабел, хотя точно знала, что приехала вовремя. — Но мы можем отправиться, как только вы будете готовы.

Они уже были готовы. Дамы взяли в руки свои сумки и роскошные новые плащи, и вся компания двинулась к выходу. Изабел поспешила открыть заднюю дверцу своего микроавтобуса, и едва открыла, как мужчины притащили большие чемоданы и помогли ей погрузить их. (Еще одна неожиданность, обычно им с Вереной приходилось делать это самим.) Когда все вещи были погружены, американцы попрощались с Вереной.

— Но дам я увижу завтра, — сказала она. — И надеюсь, вы вполне насладитесь гольфом, и вам понравится Глениглес.

Но вот все четверо уселись в машину. Изабел заняла свое место за рулем, и они уехали.

— Приношу извинения за погоду. Лето у нас еще не начиналось.

— О, это совершенно неважно. Жаль только, что вам пришлось в такой день ехать за нами. Надеюсь, это не слишком тяжело?

— Нисколько. Это моя работа.

— Далеко ли ехать до вашего дома, леди Балмерино?

— Около десяти миль. И прошу вас, зовите меня Изабел.

— С удовольствием. А я Сьюзен, мой муж — Арнольд, а Хардвики — Джо и Майра.

— Десять миль — порядочное расстояние, — заметил один из мужчин.

— Да, немалое. Обычно меня сопровождает муж, но сегодня ему пришлось пойти на собрание. К чаю он вернется домой, и вы познакомитесь с ним.

— Лорд Балмерино занимается бизнесом?

— Нет, это не деловая встреча. Нашей церкви надо собрать немного денег, совсем небольшую сумму. Может, не стоило бы и беспокоиться, но церковь эту строил дед моего мужа, и потому муж чувствует за нее ответственность.

Снова пошел дождь. Закачались по ветровому стеклу дворники. Может, хоть разговором отвлечь американцев от этой унылой картины.

— Вы впервые в Шотландии?

Дамы наперебой принялись рассказывать. Их мужья бывали здесь и раньше, приезжали поиграть в гольф, а жены сопровождают их в первый раз. Им все очень нравится, а в Эдинбурге они чего только не накупили. Ну да, дождь, можно сказать, не перестает, но их это не волнует. Они купили себе отличные плащи, и обе решили, что дождь придает Эдинбургу особый колорит: город кажется таким древним и романтичным, им так и чудится, что по Ройял-Майл[2] едут рядышком Мария Стюарт и граф Босуэл.[3]

Когда они закончили рассказ о своих романтических видениях, Изабел справилась, из какой части Штатов они приехали.

— Город Рай, штат Нью-Йорк.

— Он на море?

— Да, конечно. Наши дети купаются каждый уик-энд.

Изабел представила себе этих детей: загорелые, обветренные, пышущие здоровьем от витаминов и свежего апельсинового сока, они скользят по ярко-синему морю на белоснежной яхте. Над ними голубое небо и сияет солнце. И потому можно на любой день назначать теннисные матчи и пикники, устраивать вечерние приемы в саду, жарить барашка на вертеле и наверняка знать, что никакого дождя не будет.

Таким было лето в ее юности. Куда подевались те долгие дни, полные света и аромата роз, когда они забегали домой только чтобы поесть, а иной раз пренебрегали и едой. Река, сад, теннис, чаепития в тени деревьев, потому что пить чай в доме было жарко. Она вспомнила пикники на вересковых полянах, жаворонков в небе, мерцающий в лучах солнца вереск, такой сухой, что разжигать костер они не решались. Что случилось с ее миром? Какая космическая катастрофа превратила те сияющие дни в нескончаемый мрак и уныние?

Ну да, дело не только в погоде, но из-за погоды все кажется еще хуже, чем есть. Арчи ноги лишился, а должен занимать любезными разговорами совершенно незнакомых ему людей, потому что они платят деньги за то, что спят в наших спальнях. И никакого отдыха, и не на что купить новую одежду, и вечная забота, как выгадать деньги, чтобы заплатить за школу, где учится Хэмиш, и беспокойство за Люсиллу. Она так по ней скучает…

Изабел вдруг услышала свой голос:

— Ну что это за жизнь!

Наступило молчание — видно, ее спутники были несколько озадачены ее горьким восклицанием. Затем одна из дам сказала:

— Простите, я не поняла…

— Я говорю о дожде… Мы так устали от этих дождей. Лета у нас просто нет.

2

На левом берегу реки Крой возвышалась старинная пресвитерианская церковь, государственная церковь Шотландии — массивная, величественная и почитаемая. Дорога к ней вела через горбатый каменный мост. Окрестности ласкали глаз: к реке полого спускались церковные угодья; здесь на выгоне каждый сентябрь проводились Страткроевские игры. На осененном исполинским буком церковном дворе теснились обветшалые могильные плиты, заросшая тропинка между ними вела к дому пастора. Дом тоже был прочный, внушительных размеров, построенный в расчете на большую пасторскую семью, — прежде они и были большие, — и сад, где росли корявые, но обильно плодоносящие деревья, а под прикрытием высокой каменной стены пышно разрослись кусты роз. Все здесь дышало вечностью, покоем, благочестием.

А на другой стороне моста, в тени своей соперницы, словно бедная родственница, жалась к земле маленькая епископальная церквушка. Между дорогой и церквушкой пролегала полоса газона, который преподобный Джулиан Глоксби собственноручно подстригал каждую неделю. Вверх по склону к его дому тянулась узкая дорожка. И церковь, и дом священника были выкрашены в белый цвет. Церковь была одноглавая с небольшим колоколом, главный вход прикрывал деревянный навес. Внутри все так же скромно и непритязательно: ни скамей с резными спинками, ни массивных дверей, никаких исторических реликвий. К алтарю вела вытертая дорожка, орган заменяла старая фисгармония. В церкви всегда слегка тянуло сыростью.

И церковь, и дом священника были построены первым лордом Балмерино на рубеже веков и подарены епархии вместе с небольшой суммой денег, предназначенной на покрытие церковных нужд. Деньги эти были давно истрачены, прихожан было немного, и церковный совет никак не мог свести концы с концами.

Когда выяснилось, что надо менять электропроводку, потому что она не просто обветшала, а стала пожароопасной, преподобный Джулиан Глоксби и вовсе пришел в уныние. Это стало последней каплей, переполнившей чашу. Но Арчи Балмерино собрал свое слабосильное войско — попечительский совет, посетил епископа и добился денежного пособия. Увы, и его не хватило, надо было каким-то образом еще раздобыть денег. Выдвигались разные проекты, однако после тщательного обсуждения все они отпадали. В конце концов решено было прибегнуть к старому испытанному способу добывания денег — устроить церковную распродажу. Ее назначили на июль. В здании деревенской управы установят ларек, где будут продаваться подержанные вещи, на лотках выставят июльские плоды и овощи; еще один ларек будет торговать вышивками, гобеленами и всякими занятными старинными вещичками, ну и, конечно, будут угощать чаем.

В тот пасмурный июньский день в доме Вирджинии и Эдмунда Эрдов собрался организационный комитет. В половине пятого совещание закончилось, все проблемы были решены. Оставалось напечатать яркие плакатики-объявления, взять напрокат несколько лотков и организовать лотерею.

Священник, миссис Глоксби и Тодди Бьюкенен — председатель административного совета Страткроя разъехались по домам. Дермот Ханикомб на совещании не смог присутствовать — был занят в своей антикварной лавке. Ему заочно поручили торговлю всякой мелочью в ларьке «Белый слон».

Теперь они остались втроем. Вирджиния и ее свекровь Вайолет сидели в одном конце длинного, красного дерева, стола, Арчи Балмерино — в другом. Как только участники совещания удалились, Вирджиния отправилась на кухню готовить чай и вскоре принесла на подносе три кружки, коричневый чайник, кувшинчик с молоком и сахар. После долгих обсуждений приятно было глотнуть ароматного чая и поболтать в дружеском кругу.

Их все еще занимал благотворительный базар.

— Надеюсь, Дермот не обидится, что его поставили на распродажу всякого хлама. Может, мне позвонить ему и дать возможность отказаться? — Арчи всегда проявлял деликатность и старался не оказывать давления на других людей.

Вайолет успокоила его:

— Нисколько не обидится. Он любит это дело. Наоборот, наверное, обиделся бы, если бы мы поручили этот ларек кому-нибудь другому. К тому же он назначит каждой вещи подходящую цену…

Вайолет, высокая, крупная, крепкая женщина, хотя ей было уже за семьдесят, предпочитала удобную и уютную одежду. На ней был жакет, который она явно носила уже не первый год, юбка и спортивные башмаки на ногах. Волосы у нее были седые, она закалывала их небольшим пучком на затылке, а длинная верхняя губа и широко расставленные глаза придавали сходство с добродушной овцой. Но некрасивой или лишенной вкуса женщиной ее никак нельзя было назвать. Было в ней что-то привлекательное и значительное, а умные глаза в данный момент весело щурились.

— …даже фарфоровым собачкам с костью в зубах и настольным лампам, сооруженным из бутылок из-под виски и облепленных ракушками.

Вирджиния рассмеялась:

— Может быть, он и себе выберет какую-нибудь диковинку за двадцать пять пенсов, а на следующий день продаст ее в своей антикварной лавке за баснословную цену.

Она откинулась на спинку стула и с ленцой, точно юная девчонка, вытянула вперед ноги. В свои тридцать с небольшим Вирджиния Эрд была так же стройна, как и в тот день, когда вышла замуж за Эдмунда. Несмотря на официальное заседание церковного совета, она была в своей обычной униформе: джинсы, синий свитер, на ногах начищенные мокасины. Она была хорошенькая блондинка, этакая милая кошечка, но ничем бы особенно не выделялась, если бы не ее огромные сапфировые глаза. Такие глаза делают их обладательницу красавицей. У нее была прекрасная смуглая кожа, косметикой она не пользовалась вовсе, и лишь тонкие морщинки в уголках глаз выдавали ее истинный возраст.

Скрестив кисти рук, Вирджиния сплела свои тонкие пальцы, будто делая какое-то специальное упражнение.

— На Изабел мы возложим чаепитие. — Вирджиния повернулась к Арчи: — Кстати, почему она не пришла сегодня?

— Да я же сказал… А может, тебя в это время не было в столовой? Ей надо было ехать в Коррихил, забирать очередную партию гостей.

— Ну да, как я сама не догадалась. Извини.

— Эти туристы напомнили мне вот о чем… — Вайолет протянула свою кружку, — налей-ка мне еще немного. Ты ведь знаешь, какая я чаевница, могу пить и пить, пока чай не польется у меня из ушей… Так вот, вчера я ездила в Релкирк и встретила там Верену Стейнтон, она мне сказала, что я уже могу не держать ее затею в секрете. Они с Энгусом намереваются дать в сентябре бал в честь совершеннолетия Кэти.

— Но почему это держалось в секрете? В чем дело? — несколько настороженно поинтересовалась Вирджиния.

— Ну, понимаешь, она мне сообщила об этом недели две назад, но попросила до тех пор, пока она не обсудит все с Энгусом, никому ничего не сообщать. Как видно, она его уговорила.

— Молодчина! Это она чудно придумала. А что это будет? Просто немного попрыгают или настоящий бал?

— Все честь по чести, как бывало когда-то. Шатер, китайские фонарики, все разодеты в пух и прах.

— Потрясающе! — Как Вайолет и предвидела, Вирджиния пришла в восторг. — И за билет платить не надо, и у меня будет хороший предлог купить себе новое вечернее платье. Надо будет помочь Верене расселить гостей. А мне проследить, чтобы Эдмунд не наметил на эту неделю какую-нибудь деловую поездку, например в Токио.

— Где он сейчас? — спросила ее свекровь.

— Всего лишь в Эдинбурге. Вернется к шести.

— А где Генри? Он ведь уже должен бы вернуться из школы?

— Зашел к Эди, он любит посидеть у нее, попить чайку.

— Может, он ее и развлечет немного.

Вирджиния удивленно нахмурилась — обычно это Эди развлекала Генри.

— Что случилось?

Вайолет бросила взгляд на Арчи.

— Помнишь двоюродную сестру Эди — Лотти Карстерс? Она какое-то время была горничной в Страткрое. В тот год, когда вы с Изабел поженились.

— Еще бы не помнить! — На лице Арчи отразился ужас. — Жуткая женщина. Чего только она не вытворяла — перебила чуть ли не весь наш рокингемский сервиз, и к тому же она, похоже, шпионила за нами — оказывалась вдруг в самых неожиданных местах. Я понять не мог, что заставило мою мать нанять ее.

— Думаю, обстоятельства. Очень хлопотное было лето, и без помощницы ей было не обойтись. Лотти проработала месяца четыре, не больше, и вернулась к себе в Туллочард, к своим престарелым родителям. Замуж она так и не вышла…

— Не удивительно.

— …ну, а потом родители умерли, и она осталась одна. И, как видно, странности ее все усиливались. В конце концов она стала агрессивной, и тогда ее увезли в ближайшую психлечебницу. Ближе родственников, чем Эди, у нее нет. Эди навещала ее каждую неделю. А теперь доктора сказали, что состояние Лотти улучшилось настолько, что можно забрать ее домой. Но одной ей жить нельзя. По крайней мере, еще какое-то время.

— Неужели Эди хочет взять ее?

— Она говорит, что это ее долг. Больше у Лотти никого нет. И вы знаете Эди, она — сама доброта. Она чувствует ответственность за семью. Говорит: кровь — не вода, ну и прочие глупости.

— Тяжелый случай, — сухо заметил Арчи. — Хуже не придумаешь. Когда она должна забрать ее?

— Точно не знаю, — Вайолет пожала плечами, — то ли в следующем месяце, то ли в августе.

— Неужели Лотти насовсем поселится у Эди? — Вирджиния пришла в ужас от одного лишь предположения.

— Будем надеяться, что нет. Будем надеяться, что это временная мера.

— Где Эди ее поместит? У нее ведь всего две маленькие комнаты.

— Не знаю, я ее не спрашивала.

— И когда же она об этом сообщила?

— Сегодня утром. Когда пылесосила ковер в столовой. Мне показалось, что она чем-то расстроена, и я спросила ее, что случилось.

— Бедняжка Эди, ей можно только посочувствовать.

— Эди — святая, — сказал Арчи.

— Это верно. — Вайолет допила чай, бросила взгляд на часы и начала собирать свои вещи: большую сумку, бумаги, очки. — Приятно было тебя навестить, дорогая. И спасибо за чудесный чай. А теперь мне пора домой.

— И мне тоже, — сказал Арчи. — Поеду продолжать пить чай, теперь с американцами.

— Смотри, не захлебнись. Кто к вам прибыл на сей раз?

— Понятия не имею. Надеюсь, что не древние старцы. На прошлой неделе один старикан чуть не отправился на тот свет — такая у него разыгралась ангина. Слава Богу, выкарабкался.

— Однако это большая ответственность.

— Да нет, не так все страшно. Хуже всего с теми, кто дал зарок не пить и глотка виски себе не позволяет. Тоска смертельная эти баптисты, ведь под апельсиновый сок не разговоришься. Вы на машине, Ви, или вас подкинуть?

— Пешком пришла. Под горку-то бодро шагала, а вот обратно будет труднее, так что спасибо, подкинь.

— Тогда едем.

Арчи сложил свои записи и тяжело поднялся. Удостоверился, что все в порядке, стоит твердо, и пошел по мягкому ковру. Прихрамывал он совсем немного, и это было чудом, потому что вместо правой ноги от самого бедра шел протез.

Он приехал на совещание, оторвавшись от садовых работ, и извинился за свой вид, но никто и внимания не обратил на то, как он одет. Да он, пожалуй, и всегда был так одет: бесформенные вельветовые брюки, клетчатая рубашка с залатанным воротником, потертый твидовый пиджак, который он называл «садовым», хотя ни один уважающий себя садовник не надел бы такой пиджак.

Вирджиния откинула назад волосы и тоже поднялась на ноги. То же самое сделала и Вайолет, но медленно, приноравливаясь к движениям Арчи. Она вовсе не спешила уйти, но даже если бы и спешила, никогда бы этого не показала — она очень любила и жалела Арчи. Помнила его мальчишкой, юношей — он был такой заводила, помнила солдатом. Вечно он шутил, смеялся. Он любил жизнь и всех заражал этой любовью и весельем. И все время был в движении: играл в теннис, на полковых балах затанцовывал своих партнерш так, что те просили пощады, на охоте шел впереди всех, с легкостью перешагивал через кусты вереска своими длинными ногами. Никто не мог поспеть за ним…

Тогда он был Арчи Блэр, теперь — лорд Балмерино. Лорд и лэрд.[4] Слишком роскошные титулы для худого, как палка, мужчины на протезе. В его черной шевелюре сквозила седина, в глубоко посаженных, затененных густыми бровями глазах затаилась печаль.

— Ты готова? — спросил он, подойдя к Ви.

— Да, все собрала.

— Тогда поехали… — он шагнул к двери и вдруг замер: — А, Боже мой, забыл у тебя спросить, Вирджиния! Эдмунд не оставил для меня конверта? Я вчера ему звонил. Это важное дело. Кое-какие документы из управления лесным хозяйством.

Вайолет насторожилась.

— Надеюсь, ты не собираешься сажать елки?

— Нет, они намереваются проложить дорогу в объезд вересковых пустошей.

— Он мне ничего не сказал. — Вирджиния покачала головой. — Может, забыл. Пойдемте поищем на столе в библиотеке.

— Хорошо. Мне бы хотелось взять его с собой.

Они не спеша вышли в большой обитый сосновыми панелями холл; массивная лестница с резными перилами вела на верхнюю площадку. Мебель в холле была не особо примечательная: дубовый резной сундук, раздвижной стол, старая, отжившая свой век кушетка. На ней любили спать собаки, но сейчас их не было.

— Дальше я с вами не пойду, подожду здесь, — заявила Вайолет и величаво опустилась на собачью кушетку.

— Мы скоро.

Вирджиния с Арчи ушли. Вайолет проводила их глазами: они прошли по широкому коридору, что вел к библиотеке; дальше по коридору следовала гостиная, а еще дальше за стеклянной дверью дышала влагой и теплом оранжерея.

Побудет немного одна, наедине со своим старым домом, подумала Вайолет. Она так хорошо и так давно знает этот дом — он всегда с ней. Скрип ступеньки, запахи — все так знакомо. В холле гуляет сквознячок, но сквозняков она не боится. Теперь это не ее дом, теперь это дом Вирджинии. Но он остался таким же, каким был, — похоже, за долгие годы он приобрел свои привычки, свой вкус и не собирается их менять. У него сильный характер. Может быть, потому, что в нем так много происходило событий. Может быть, потому, что он был приютом, тихой пристанью для одной большой семьи.

Не то чтобы Балнед очень стар. На самом деле он на несколько лет моложе Вайолет и был построен ее отцом, тогда уже сэром Гектором Айкенсайдом, человеком богатым. Ей всегда казалось, что дом немного похож на сэра Гектора. Такой же большой, радушный и щедрый и в то же время очень скромный. В те годы, когда новоявленные богатеи сооружали поражающие своим уродством гигантские замки, окруженные зубчатыми стенами и увенчанные башенками, сэр Гектор предпочел менее шикарные, но куда более важные сооружения.

Центральное отопление, надежный водопровод и канализационная система, много ванных комнат, полные солнечного света кухни, чтобы слугам (а их тогда было трое) удобно было работать. И с того самого дня, когда строительство наконец-то завершилось, дом вполне органично вписался в пейзаж.

Сложенный из местного камня, Балнед стоял на южной стороне Кроя, задней стеной повернувшись к деревне и реке, и словно улыбался всеми своими окнами, любуясь открывавшейся перед ним картиной — такой домашней и в то же время прекрасной.

Сад в поместье был огромный, полный плодоносящих деревьев и всевозможных кустарников. Ландшафтным архитектором выступал самолично сэр Гектор — это была его страсть, — а потому по традиционным газонам лились потоки неведомых в здешних местах трав, желтых нарциссов и колокольчиков. Благоухающими купами красовались коралловые и желтые азалии, между кустами усыпанных алыми и багряно-красными цветами рододендронов вились чисто выкошенные тропинки, словно зазывая куда-то вдаль.

За садом, отделенное от него невысокой каменной стеной, примерно на акр раскинулось пастбище для горных пони, а за ним снова шла каменная ограда и начинались угодья соседа-овцевода. Еще дальше виднелись холмы. Они поднимались все выше и выше, навстречу небу. Вечные и бесконечно меняющиеся, как меняются времена года и свет: то в снежном убранстве, то лилово-розовые от цветущего вереска, то зеленые от весенних папоротников. И по ним белые прочерки летящих чаек… Холмы были прекрасны.

Всегда прекрасны.

Вайолет все это знала — Балнед был домом ее детства и, значит, ее миром. Она выросла в этих стенах, играла одна в свои игры в этом волшебном саду, ловила руками форель в реке, трусила на своем упрямом шотландском пони через деревню к холмам Кроя. А в двадцать два отсюда, из Балнеда, выходила замуж.

Она помнила, как на заднем сиденье папиного величественного «роллс-ройса» ехала к епископальной церкви — до нее было рукой подать — и рядом с ней, в цилиндре, сидел сэр Гектор. По случаю торжественного события «роллс-ройс» был украшен белыми шелковыми лентами. Эти ленты как-то принижали его достоинство, и Вайолет казалось, что он выглядит так же нелепо, как она сама — крупная девица, затянутая в жутко неудобное атласное платье; унаследованные от бабушки старинные лимерикские кружева окружали туманной дымкой ее вполне заурядное лицо. В Балнед они возвращались в том же роскошном автомобиле, но она почему-то перестала чувствовать, как тесно ее свадебное платье — наверное, потому, что ее наполняло торжество: наконец-то она стала женой Джорди Эрда!

С тех пор она время от времени — и подолгу — жила в Балнеде, пока не покинула его навсегда, десять лет назад, когда поженились Эдмунд и Вирджиния. Он привез Вирджинию в Балнед, и Вайолет поняла, что пришло ей время откланяться и позволить старому дому приветствовать молодую хозяйку. Вайолет передала собственность Эдмунду и купила у Арчи Балмерино заброшенный коттедж садовника. Коттедж стал называться Пенниберн, и здесь, на земле поместья Крой, Вайолет обустроила свой новый дом. Ремонт и работы по благоустройству длились целый год, и весь этот год она была счастлива. А в саду еще много чего предстояло сделать.

«Я счастливая женщина», — сказала себе Вайолет.

Сидя на провонявшей псиной кушетке, она огляделась по сторонам. Потертый турецкий ковер, тут и там старая мебель, которую она знала всю свою жизнь. Приятно, когда вещи не слишком меняются. Когда Эдмунд женился во второй раз, Вайолет решила, что невестка все обновит. Новая метла чисто метет, вот она и выметет пропылившуюся старину. Вайолет было даже интересно, что получится у молодой, бодрой, как дыхание свежего ветра, жены Эдварда. Но Вирджиния изменила только большую спальню, освежила гостиную — покрасила в более светлый цвет и превратила старую кладовку в подсобное помещение, где теперь мирно урчали морозильники, стиральные, сушильные и прочие замечательные машины, и на том остановилась. Вайолет это понравилось, но и несколько озадачило. В чем дело? Денег у Эдмунда достаточно, странно, что Вирджинию устраивают потертые ковры, выцветшие бархатные портьеры и старые эдвардианские обои.

Возможно, переменам помешало рождение Генри. Вирджиния стала совсем другой, она потеряла интерес к чему-либо, кроме своего обожаемого сына. Для Вайолет это явилось неожиданностью. Она и не представляла, что невестка окажется такой сумасшедшей матерью. Вайолет втайне беспокоило это безмерное обожание, да к тому же Эдмунд так часто уезжал и оставлял мать наедине с сыном. Можно было только удивляться, что, несмотря на такое воспитание, малыш просто прелесть. Правда, ему не хватает самостоятельности, он во всем полагается на мать, но он не капризный, не избалованный. Чудный мальчик…

— Извини, Ви, мы заставили тебя ждать.

От неожиданности Вайолет вздрогнула. Она повернула голову — к ней шли Арчи и Вирджиния. Арчи с победным видом помахивал конвертом.

— …Не сразу его нашли. Пойдемте, подвезу вас до дома.

3

Генри Эрд, восьми лет от роду, с важным видом взялся за дверной молоток — маленького медного эльфа — и постучал в дверь одного из одноэтажных коттеджей, что стояли по обе стороны главной улицы Страткроя. Коттедж Эди выглядел приятнее, чем другие, его камышовая крыша зеленела пятнами мха, а между мостовой и фасадом тянулся узкий газон, на котором цвели незабудки. Генри услышал шаги, потом скрип отодвигаемой задвижки, и дверь растворилась.

— Ну вот, опять ты свалился на мою голову, радость моя!

Вечно она шутила, и Генри очень ее любил. Когда кто-нибудь спрашивал, кто его лучшие друзья, Эди он называл первой. Мало того, что веселая, она была такая мягкая, седовласая и розовощекая, аппетитная, как теплая пшеничная лепешка.

— У тебя все благополучно?

Этот вопрос она задавала каждый день, несмотря на то что каждый день видела его в школе во время завтрака, поскольку сама и кормила ребят завтраком. Для Генри это было большим удовольствием: Эди знала, что он любит, а что нет, и урезывала ему порции форшмака с соусом карри и густого заварного крема — их он ненавидел, зато щедро накладывала на тарелку его любимые картофельное пюре и шоколадное желе.

— Полный порядок, — сказал Генри. Он прошел в гостиную и сбросил на диванчик куртку и ранец. — У нас было рисование. Нам дали задание кое-что нарисовать.

— И что же вы должны были нарисовать?

— Песню. — Он начал расстегивать ранец. Что-то его смущало, и он надеялся на Эди — может, она разрешит его сомнения. — Понимаешь, мы пели «Лети, моя лодка, как птица над морем», а потом надо было нарисовать такую же картину. Все нарисовали лодки, в них сидят гребцы, а вдали острова, и лодки плывут к островам, а я нарисовал вот это, — он протянул Эди слегка помятый от соседства с теннисными туфлями и пеналом рисунок. — Только мистер Маклинток почему-то засмеялся.

— Засмеялся? — Эди взяла листок, отыскала свои очки и стала разглядывать рисунок. — А он не сказал, что его рассмешило?

— Наверное, не успел. Зазвенел звонок, и урок кончился.

Эди опустилась на диванчик, и Генри сел рядом с ней. Они вместе молча рассматривали рисунок. Генри решил, что так хорошо у него никогда еще не получалось. По синему морю, рассекая волны, несся очень красивый быстроходный катер, на нос его фонтаном обрушивались белые брызги, в кильватере пенилась волна. В небе летали чайки, а на самом носу катера лежал завернутый в одеяльце младенец. Его было трудно нарисовать, потому что у младенцев такие смешные лица, нет ни носа, ни подбородка. Младенец этот вызывал тревогу — он мог соскользнуть с катера и упасть в море. Но он удержался, он не упал.

Эди ничего не сказала. Генри пояснил:

— Это быстроходный катер. А это тот мальчик, который родился, чтобы стать королем.

— Понимаю…

— Но почему же мистер Маклинток смеялся? Что тут смешного.

— Ничего смешного. Очень красивая картинка. Только, видишь ли, «Лети, моя лодка» — как поется в песне — не значит: «Лети, как быстроходный катер», а просто: «Быстро плыви, лодка». А этот малютка — красавец принц Чарли, но когда он плыл на лодке, он был уже не младенец, а взрослый молодой человек.

Все стало ясно.

— А-а, — протянул Генри, — понятно.

Эди отдала ему рисунок.

— Но все равно это хорошая картинка, и мистер Маклинток не должен был смеяться. Спрячь ее в ранец и отнеси домой, чтобы мама на нее полюбовалась, а Эди пойдет приготовит тебе чай.

Эди поднялась, положила очки обратно на камин и вышла через дверь, которая вела к кухне и ванной. Эта дверь в задней стене гостиной появилась сравнительно недавно. Когда Эди была маленькой девочкой, коттедж состоял всего из двух комнат: гостиной, которая одновременно служила и кухней, и спальни. Больше никаких помещений не было. Двухкомнатный коттедж — так это называлось. Водопровода не было, в дальнем углу сада стояла дощатая уборная. Еще более удивительно то, что в семье было пятеро детей, и значит, всего в коттедже помещалось семь человек. Родители спали на кухне, на откидной кровати, которая на день убиралась в стену, а все дети теснились в гостиной. За водой миссис Финдхорн каждый день ходила на колонку на другой конец деревни, ванну принимали раз в неделю, ею служила жестяная лохань, которую ставили на кухне перед горячей печкой.

— Но как же вы впятером помещались в этой спальне? — в полном недоумении спрашивал Генри. Хотя сейчас в ней стояли только кровать Эди и платяной шкаф, комната все равно казалась очень маленькой.

— Мы ведь не все сразу тут жили. Когда родился младший братишка, старший уже пошел работать и спал в домике на ферме вместе с другими работниками. А девочки подрастали и нанимались прислугами в богатые дома. Очень тяжело было расставаться друг с другом, но и места не было, и прокормить нас всех было тяжело, и матери нужны были деньги…

Эди много рассказывала об их житье-бытье. Как зимними вечерами они всей семьей сидели у печки, и отец читал им вслух рассказы Редьярда Киплинга или «Путь паломника».[5] А младшие девочки вязали носки для отца и братьев, но когда дело доходило до пятки, то передавали носок старшей сестре или матери, потому что вывязать пятку им было трудно.

Очень грустно было слушать ее рассказы — как они бедно жили! — но было в них и что-то теплое, уютное. Сейчас в доме Эди все стало по-другому. Генри оглядывался вокруг и представить себе не мог, как тут было когда-то. Теперь эта комнатка такая веселая и красивая: складную кровать убрали, а на полу лежат мягкие коврики. Старой печки тоже уже нет и в помине, на ее месте красуется облицованный зеленой плиткой камин, на окнах цветастые занавески, на тумбочке стоит телевизор, а на каминной полке — китайские безделушки.

Генри аккуратно положил рисунок в ранец, щелкнул застежками. «Лети, моя лодка»… Опять он неправильно понял. Он часто понимал неправильно. Вот еще одну песенку они разучивали в классе: «Спеши, моя смуглая дева, спеши». Генри самозабвенно распевал вместе со всеми ребятами, и в его воображении рисовалась эта дева: небольшого роста пакистанка, похожая на Кедиджу Ишхак, с такой же темной кожей и блестящими волосами, завязанными хвостом на затылке; дева бежала изо всех сил, и хвост летел по ветру за ее спиной.

Тогда ему все растолковывала мама.

Да и самые обыкновенные слова иногда сбивали его с толку. Люди говорили эти слова, он их слышал, но слышал именно так, как они звучали. И слово или то, что ему представлялось, когда он слышал его, застревало у него в голове. Как-то Эди рассказала ему об одной женщине, которая была «просто сражена», потому что ее дочь вышла замуж за гуляку, который был ее недостоин. Эта «сраженная» женщина долго наводила на Генри ужас и снилась ему по ночам — ему представлялось, как гуляка срубает ее ножом.

Но хуже всего было, когда он не понял бабушку, и если бы не мама, которая до всего допыталась, неизвестно, как складывались бы после этого происшествия его отношения с Ви.

Однажды он пошел после школы в Пенниберн. Дул такой сильный ветер, что было слышно, как он завывает за стенами домика. Они с Ви сидели у камина, и вдруг она встала, принесла откуда-то складную ширму и поставила ее перед стеклянной дверью, которая вела в сад. Генри спросил, зачем она это сделала, и когда она объяснила, он пришел в такой ужас, что до конца своего визита не произнес ни единого слова. Когда мама пришла за ним, он так обрадовался, что тут же побежал за своей курткой и стал торопить маму. И чуть было не забыл поблагодарить Ви за чай.

Это был какой-то кошмар. С того дня он ни за что на свете не хотел идти в Пенниберн и в то же время понимал, что пойти туда — его долг, он должен защитить Ви. Каждый раз, когда мама предлагала навестить бабушку, он находил какой-нибудь предлог, чтобы не идти в Пенниберн, или говорил, что он лучше пойдет к Эди. Однажды вечером, когда он принимал ванну, мама завела с ним разговор. Она не сразу подошла к тому, что ее интересовало, но, в конце концов, спросила его, почему он не хочет навещать Ви.

— Ты ведь так любил заходить к ней. В чем дело? Что-то случилось?

Генри почувствовал облегчение — наконец-то он сможет об этом поговорить.

— Он очень страшный!

— Кто страшный?

— Он приходит из сада. Ви принесла ширму и поставила ее перед балконной дверью, но что ему стоит сбить ширму? Он может покалечить Ви. По-моему, ей нельзя больше жить в этом доме.

— Бог ты мой! Да кто же приходит из сада?

Генри очень ясно представлял себе это чудовище: огромный, горбатый, с рогами.

— Ужасный слизняк!

Вирджиния в полном недоумении смотрела на сына.

— Генри, ты в своем уме? Что это за чудовище? Откуда оно появилось в бабушкином саду?

— Но оно там! — упорно возразил Генри. — Она сама сказала. Она сказала: «Какой ужасный слизняк!» и загородила дверь гостиной ширмой. Она сама мне сказала!

Оба замолчали. Генри пристально смотрел на маму, а она смотрела на него, и ее синие глаза были очень серьезны.

Наконец она сказала:

— Генри, бабушка не говорила тебе ни про какого слизняка. Она сказала «сквозняк». Из сада дует ужасный пронизывающий ветер — вот что она тебе сказала.

Сквозняк! Не слизняк, а сквозняк! И все его страхи из-за какого-то сквозняка! Каким же он себя выставил дурачком! Ну да ладно, главное, что бабушка в безопасности и никакое чудовище к ней не вползет.

— Только ты никому не рассказывай, — попросил Генри.

— Бабушке я должна объяснить, но можешь быть уверен, она никому ничего не скажет.

— Ладно, бабушке скажи. Только смотри — больше никому!

Мама пообещала сохранить все в тайне, и он, мокрый, выскочил из ванны, и мама закутала его в большое махровое полотенце и прижала к себе, и сказала, что сейчас съест его — такой он сладкий, и они вместе спели веселую песенку, а на ужин были его любимые макароны с сыром.

Эди сварила ему сосиски, поджарила картофельные оладьи и открыла банку фасоли. Пока он, сидя за кухонным столиком, поглощал все это, Эди сидела напротив и пила чай.

«Что-то она сегодня неразговорчивая», — подумал Генри. Обычно они болтали без умолку, и он очень любил слушать про все, что происходит в их округе: кто умер и какое осталось наследство; чей сын ушел с фермы и нанялся работать в гараже в Релкирке; у кого в скором времени родится ребеночек и какое это будет радостное событие. Но сегодня Эди не сообщала ему никаких новостей. Она сидела, уперев пухлые, с ямочками, локти в стол, и смотрела в окно на узкую зеленую полосу своего палисадника.

— О чем это ты задумалась, Эди? — спросил Генри. Обычно это она задавала ему такой вопрос.

Эди тяжело вздохнула.

— Ах, Генри, не знаю, что тебе и сказать…

И ничего не сказала. Но он настаивал, и тогда она ему объяснила, почему у нее такое плохое настроение. Есть у нее двоюродная сестра, которая прежде жила в Туллочарде. Зовут ее Лотти Карстерс, и все у нее в жизни неладно. Замуж она так и не вышла. Пошла было в горничные, но скоро ее уволили — очень она все плохо делала. Покуда родители не умерли, она жила с ними, а когда осталась одна, очень странно стала себя вести, и ее забрали в лечебницу. «Это у нее был нервный срыв», — сказала Эди. Но теперь ей лучше, она выздоравливает, и скоро ее выпишут из лечебницы, и она придет жить к Эди, потому что ей, бедняжке, пойти больше некуда.

«Совсем это ни к чему, — подумал про себя Генри. — Эди только моя».

— Но у тебя ведь нет комнаты для гостей, — сказал он.

— Придется отдать ей мою спальню.

— Но где же будешь спать ты сама? — возмутился Генри.

— На раскладушке в гостиной.

И как же Эди поместится на раскладушке — она ведь такая толстенькая?

— А почему Дотти не может спать на раскладушке?

— Но она будет гостьей. И зовут ее не Дотти, а Лотти.

— И долго она будет твоей гостьей?

— Не знаю, там посмотрим.

Генри подумал.

— А ты не можешь переехать к нам? Будешь помогать маме и Ви в Пенниберне?

— Господь с тобой, Генри! Лотти ведь тоже нужно помогать.

— А она мне понравится? — Это было важно узнать.

Эди не знала, что ему ответить.

— Ах, Генри, она какая-то унылая. «У нее винтиков не хватает», — так говорил мой отец. Заглянет, бывало, к нам в дверь какой-нибудь мужчина, она такой визг поднимет, как будто ее режут. И ужасная недотепа. Когда-то — это было давно — она нанялась в горничные к старой леди Балмерино и столько дорогой посуды перебила, что ее уволили. С тех пор она уже нигде не работала.

Генри совсем расстроился.

— Ты не разрешай ей вытирать пыль, — сказал он, — а то она перебьет все твои красивые статуэтки.

— Да она не только их разобьет… — мрачно начала Эди, но не договорила, хотя Генри внимал ей с большим интересом, она улыбнулась и переменила тему.

— Хочешь еще одну лепешку или приступишь к шоколадке? — спросила она.

4

Дождь перестал. Вайолет вместе с Арчи и Вирджинией стояла на крыльце Балнеда. Сырость все еще висела в воздухе, но с запада подул свежий ветерок. Подняв голову, Вайолет ощутила на щеке его дыхание. Низкие облака медленно откатывались в сторону, открывая тут и там ярко-голубые просветы, в которые устремлялись сияющие лучи солнца. Вечер обещал быть по-настоящему летним, жаль только, что прояснилось так поздно.

Старый «лендровер» Арчи ждал их на подъездной площадке. Они попрощались с Вирджинией. Вайолет чмокнула свою невестку в щеку.

— Передай привет Эдмунду.

— Передам непременно.

Вайолет и Арчи с некоторым трудом влезли в «лендровер» — Вайолет по причине преклонного возраста, Арчи из-за ноги. Арчи включил зажигание, и они двинулись. Перед выездом на шоссе Арчи замедлил ход, но движения на шоссе не было, он развернулся и поехал по улице, которая пересекала Страткрой из конца в конец.

Вот и епископальная церковь. Мистер Глоксби занимался стрижкой газона.

— Все-то он делает сам, — заметил Арчи. — Надеюсь, мы выручим приличную сумму от распродажи. Спасибо, Ви, что вы пришли сегодня. Я боялся, что вы заняты садом и не придете.

— В такую-то погоду? Нет, в дождь меня не тянет копаться в земле, — сказала Ви. — Лучше заняться каким-нибудь другим полезным делом. Знаешь, как бывает: беспокоишься о ком-нибудь из детей или внуков, места себе не находишь и тогда устраиваешь большую разборку на кухне, скребешь пол в кладовке. К вечеру беспокойство как мучило тебя, так и мучает, но хотя бы кухня блистает чистотой.

— Но вы ведь не беспокоитесь о своих, Ви? С чего бы?

— Женщины всегда беспокоятся о своих близких.

«Лендровер» проехал мимо бензозаправочной станции (когда-то здесь была плотницкая мастерская), мимо супермаркета Ишхаков. За ним стояли открытыми ворота, от которых отходила частная дорога Балмерино, ведущая к заднему двору Кроя. Арчи свернул с улицы, въехал в ворота, и дорога круто пошла в гору. Когда-то, не так уж и давно, здесь начинались угодья Кроя, на зеленых пастбищах пасся породистый скот, теперь же все окрест распахали и на полях выращивали зерновые культуры и турнепс. Всего лишь несколько раскидистых деревьев осталось среди этих полей, словно для того, чтобы напоминать, как красивы когда-то были зеленые луга и рощицы.

— Что именно вас беспокоит, Ви?

Вайолет заколебалась. Арчи можно было довериться. Он ей как родной сын. Между ним и Эдмундом всего пять лет разницы. Арчи моложе, но мальчики вместе росли, вместе проводили все время и стали закадычными друзьями.

Если в Крое не было Эдмунда, значит, Арчи был в Балнеде, если же мальчиков не было ни в том, ни в другом доме, это означало, что они бродят по холмам с ружьями и собаками — охотятся на зайцев и кроликов или же помогают Гордону Гиллоку выжигать вереск и поправлять скрадки. Или они на озере, а может, ловят в темных заводях форель или играют в теннис, катаются на коньках. Неразлучные друзья. Братья.

Но братьями они все же не были, и жизнь развела их. Эдмунд был очень способный мальчик, быть может, куда более способный, чем его отнюдь не бесталанные родители. Что касается Арчи, то он никакой склонности к наукам не проявлял.

Эдмунд, пройдя все ступени образования, с отличием окончил Кембридж, и его, подающего надежды молодого экономиста, незамедлительно пригласили работать в престижный банк в Сити.

Арчи, отнюдь не стремившийся к скучной работе в Сити, решил податься в армию. Достигнув призывного возраста, он предстал перед комиссией и с грехом пополам прошел собеседование. Скорее всего, комиссию, состоявшую из четырех старших офицеров, подкупили его дружелюбный характер и твердая убежденность, что его предназначение — армейская жизнь, и они решили не обращать внимания на более чем скромный школьный аттестат новобранца.

Арчи прошел обучение в Санхерсте, был зачислен в Королевский шотландский полк и отправлен проходить службу в Германии. Эдмунд остался в Лондоне. Он стремительно продвигался по служебной лестнице, и это никого не удивляло. Через пять лет его переманила к себе могущественная «Сэнфорд Каббен». В положенное время Эдмунд женился, и это романтическое событие добавило еще более блеска его персоне. Вайолет вспомнила, как под руку с сэром Родни Черитоном она шла по длинному проходу церкви Святой Маргариты в Вестминстере и в какой-то момент поймала себя на мысли, что в глубине души надеется, что не аура богатства, окружавшая Каролину, прельстила ее сына.

Ну а теперь колесо фортуны сделало полный оборот, и оба снова оказались в Страткрое: Арчи в Крое, Эдмунд в Балнеде. Взрослые мужчины, все еще друзья, но не такие близкие, как прежде. Много чего случилось с обоими за эти годы, и хорошее было, и горестное. Слишком много лет утекло, точно вода под мостом. Они стали совсем разными людьми: один — очень богатый бизнесмен, второй — неудачник, еле сводящий концы с концами. Но вовсе не потому былая сердечность сменилась просто вежливыми добрососедскими отношениями.

Братских чувств друг к другу они уже не питали.

Вайолет прерывисто вздохнула.

— Не вздыхайте так, Ви. Ничего страшного ведь не случилось, правда?

— Да нет, конечно, ничего страшного.

У Арчи своих бед хватает, она не станет преувеличивать свои огорчения.

— Меня беспокоит Алекса. Мне кажется, она очень одинока. Работой она довольна, у нее очень милый дом, и леди Черитон оставила ей достаточно, чтобы она безбедно жила хоть до ста лет. Но, боюсь, Алекса живет скучно, ни знакомых, ни развлечений. Мне кажется, она считает, что она слишком простая, скучная, непривлекательная для мужчин девушка. Она не уверена в себе. Когда Алекса уехала в Лондон, я очень надеялась, что она заживет самостоятельной жизнью и у нее появятся друзья — ее сверстники. Но она поселилась на Овингтон-стрит и стала чем-то вроде компаньонки для своей бабушки. Хоть бы встретила какого-нибудь симпатичного, порядочного мужчину, и он женился бы на ней. Ей нужен муж, который заботился бы о ней, ей нужны дети. Алекса рождена для того, чтобы растить детей.

Арчи слушал сочувственно. Он, как и все, любил Алексу.

— Потерять мать в таком нежном возрасте… может, мы не до конца понимаем, какая это была для нее тяжелая травма, — сказал он. — Может, из-за этого она чувствовала, что не такая, как другие дети. Чувствовала свою обездоленность.

Вайолет задумалась.

— Может быть, и так. Только Каролина была не слишком заботливой и любящей матерью. Она мало времени уделяла Алексе. Девочкой занималась Эди. Это она окружала Алексу любовью и заботой, и Эди никуда не исчезла, она всегда была рядом.

— Но вам ведь нравилась Каролина…

— Да, нравилась. Отношения у нас были самые хорошие, и я считала, что Эдмунд должен быть доволен своей женой. Но она была какая-то закрытая, холодная, замкнутая. Иногда я гостила у них в Лондоне. Каролина принимала меня очень радушно, она знала, что для меня большая радость побыть с Алексой и Эди. Я и радовалась, но никогда не чувствовала себя по-настоящему дома. Знаешь, я не люблю город. Улицы, дома, машины давят на меня, и у меня начинается что-то вроде клаустрофобии. Но не только в этом было дело. Каролине не хватало открытости, простоты. Что-то мне мешало, нельзя было просто посидеть, поболтать с ней. Когда мы оставались наедине, мне каждый раз стоило неимоверных усилий поддерживать разговор, а ты ведь знаешь, при желании я могу заговорить кого угодно. Мы с ней то и дело замолкали, но не так, как бывает между друзьями, когда можно и помолчать. В эти паузы я начинала усиленно ткать свой гобелен… — Ви бросила взгляд на Арчи. — Я говорю глупости или ты понимаешь, что я пытаюсь тебе объяснить?

— Понимаю. Я плохо знал Каролину, видел ее всего несколько раз, и каждый раз испытывал неловкость, не знал, куда девать руки и ноги, они словно вырастали на лишний метр.

Вайолет даже не улыбнулась в ответ на это признание, мысли ее были заняты Алексой. Она молчала.

Они уже доехали до середины подъема и приблизились к повороту на Пенниберн. Тут в ограде был проем. Ворот не было, просто прогалина в стене. «Лендровер» въехал в этот проем и сотню ярдов или около того проехал по гудронированной дороге, окаймленной зелеными полосами аккуратно подстриженного газона и буковой изгородью. В конце дороги открывался довольно просторный двор, на одной стороне которого стоял небольшой белый дом, а на другой — гараж на две машины. Двери гаража были раскрыты, там виднелась машина Ви, и немного в стороне — газонокосилка, тачка и прочий садовый инвентарь. За гаражом зеленела лужайка, где были натянуты веревки для сушки белья. Сегодня на них колыхалось под ветерком белье — утром Ви успела постирать. У входа в дом стояли две деревянные кадки с розовыми гортензиями, вдоль стен пышно разрослась лаванда.

Арчи подкатил к дому и выключил мотор, однако Вайолет не собиралась вылезать — она еще не договорила.

— Не верю, что потеря матери и есть причина неуверенности Алексы в себе. И не то, что Эдмунд женился во второй раз и у Алексы появилась мачеха. Вирджиния — само внимание и забота, она неизменно ласкова с Алексой, а рождение Генри не вызвало у девочки ничего, кроме радости. Не было ни малейшего намека на ревность.

Упоминание имени Генри всколыхнуло в Вайолет еще одно беспокойство.

— Вот и Генри мне жаль. Боюсь, Эдмунд намерен настоять на своем и отправить мальчика в Темплхолл, но он еще не готов к жизни в интернате. Да и Вирджиния — что будет с ней, если Генри уедет. Он — вся ее жизнь, и, если его оторвут от нее против ее воли, боюсь, она уйдет от Эдмунда. Он почти совсем не бывает дома. Целые недели проводит в Эдинбурге или где-то на другой стороне земного шара. Вряд ли это способствует семейному счастью.

— Но ведь Вирджиния знала, что так будет, когда выходила за Эдмунда. И зря вы беспокоитесь, Ви. Темплхолл — хорошая школа, и директор, Колин Хендерсон, очень приятный и добрый человек. Я вполне доверяю этой школе. И Хэмишу там нравится, он себя прекрасно чувствует.

— Хэмиш совсем другой, он уже в восемь лет мог сам о себе позаботиться.

— Это верно, — не без гордости согласился Арчи. — Он умеет за себя постоять.

Вайолет пришла в голову еще одна страшная мысль.

— А они там не бьют маленьких мальчиков?

— Упаси Боже! Самое тяжелое наказание — это когда сажают на деревянный стул в холле. Почему-то самые непокорные сорванцы начинают страшиться гнева Божьего.

— Рада слышать. Это чудовищно, когда маленьких детей бьют. И глупо. Дети начинают ненавидеть и бояться тех, кто их бьет. Куда разумнее наказывать их сидением на жестком стуле, тем более, если они уважают, а может, и любят учителя, который назначил им такое наказание.

— Хэмиш и провел чуть ли не весь первый свой год, сидя на этом стуле.

— Ну и озорник же он! Ах, просто невозможно обо всем этом думать! А история с Лотти… Я беспокоюсь за Эди, как она будет жить с этой сумасшедшей? Мы так привыкли к Эди, что и не думаем о ее возрасте, но она ведь уже не молодая. Выдержит ли она такую нагрузку?

— Пока еще Лотти к ней не въехала. Может быть, этого и вообще не случится.

— Но не пожелаем же мы бедняге Лотти поскорее умереть, хоть это и единственный выход.

Вайолет бросила взгляд на Арчи и, к немалому своему удивлению, увидела, что он вот-вот рассмеется.

— Знаете что, Ви? Вы нагоняете на меня ужасную тоску, так я могу впасть в депрессию.

— Ах, прости меня, пожалуйста, — Вайолет дружески шлепнула его по колену. — Я ужасная паникерша, не обращай на меня внимания. Скажи, что слышно от Люсиллы?

— В последнем письме она сообщила, что приютилась на какой-то парижской мансарде.

— Говорят, дети это радость, но частенько они — головная боль. Ну ладно, пора мне отпустить тебя домой. Изабел уж точно ждет-не дождется тебя.

— А может, поедете со мной в Крой? Еще раз попьете чайку и заодно поможете нам развлекать американцев? — В голосе Арчи сквозило уныние.

От такой перспективы у Вайолет кольнуло сердце.

— Пожалуй, я на это не гожусь, Арчи, очень устала. Или я поступаю как последняя эгоистка?

— Да нет, что вы! Просто мне вдруг пришло в голову. В иные дни совсем нет сил ублажать их разговорами да шуточками. Но это ерунда по сравнению с тем, какая забота легла на Изабел.

— Можно представить, как это тяжело! Возить их туда-сюда, готовить, кормить, стелить постели. Да еще занимать разговорами. Хоть это и всего две ночи в неделю, но, может быть, вам бросить этим заниматься и подумать о чем-нибудь другом?

— А вы можете что-нибудь придумать?

— Ну, не сразу. Но так хочется изменить вашу жизнь. Конечно, прошлого не вернешь, но иногда я думаю, как было бы хорошо, если бы в Крое было все по-прежнему. Если бы живы были твои милые родители, а вы все снова стали бы юными. Учились бы в школе, приезжали на каникулы, гоняли на машинах. И в доме голоса, смех…

Она повернулась к Арчи, но он смотрел в сторону, на лужайку, где сушились полотенца, наволочки, лифчики и шелковые панталоны Вайолет. Как будто вдруг заинтересовался этим зрелищем.

«А вы с Эдмундом по-прежнему были бы неразлучны», — мысленно добавила Вайолет, но вслух не сказала.

— И Пандора была бы здесь. Озорная чаровница Пандора. Вместе с ней дом покинул смех, у меня всегда было такое чувство…

Арчи молчал. Потом проговорил:

— Так оно и есть, — и больше не сказал ничего.

Замолчала и Вайолет. Потом, чтобы заполнить неловкую паузу, начала собирать свои вещички.

— Не буду тебя больше держать, Арчи. — Она распахнула дверцу и выбралась из машины. — Спасибо, что подвез.

— Рад был услужить, Ви.

— Передавай привет Изабел.

— Передам. До скорого.

Вайолет подождала, пока он не развернулся, и проводила взглядом его старый «лендровер». Она чувствовала себя виноватой. Надо было поехать с ним и помочь им развлекать американцев. Но теперь уже поздно сожалеть — он уехал. Вайолет пошарила в сумочке, извлекла оттуда ключ и вошла в дом.

Арчи продолжал свой путь. Подъем пошел круче. Впереди показалась купа деревьев: шотландские сосны, высокие буки. За ней и над ней поднимался в небо крутой склон с каменистыми обрывами и насыпями, поросшими утесником и папоротником. Арчи доехал до буков и сосен, это была высшая точка дороги, отсюда она, повернув налево, пошла вниз и скоро выровнялась. Еще немного, и он въедет в буковую аллею, ведущую к дому. С холма начинал свой путь ручеек, то разливаясь маленькими озерцами, то обрушиваясь вниз водопадом, становясь все многоводнее, и вот уже не ручеек, а речка течет под горбатым каменным мостом и дальше по склону холма, а еще дальше — через сад Вайолет Эрд. Речка Пенниберн.

Под буками лежала тень. Лучи солнца зелеными зайчиками с трудом прорывались сквозь кроны деревьев. Арчи ехал под сводом густых ветвей, точно по центральному проходу грандиозного собора. Но вот проход оборвался, и впереди, на гребне холма, открылся квадратный дом; перед ним, словно припав к его стопам, расстилалась лесистая долина. Ветер сделал свое дело — порвал в клочья и рассеял облака, прогнал туман. Мирные поля и дальние холмы заливал золотистый солнечный свет.

Арчи вдруг захотелось остановить машину, побыть одному, подумать. Он эгоист, конечно. Он и так опоздал, Изабел ждет его, ей нужна его помощь. Но Арчи подавил угрызения совести и остановил машину, благо, он был еще достаточно далеко от дома и оттуда не могли услышать шум мотора.

Вокруг стояла тишина, нарушаемая лишь шелестом ветерка в ветвях деревьев да посвистом кроншнепов. Арчи вслушался в тишину и услышал слабое блеяние овец на дальнем лугу. И голос Вайолет: «…А вы все снова стали бы юными… приезжали бы на каникулы… И Пандора была бы здесь…»

Зря она это сказала. Лучше не тревожить память — воспоминания порой заставляют страдать.

«А вы все снова стали бы юными».

Он вспомнил Крой, каким тот был когда-то. Вспомнил, как приезжал школьником на каникулы, а потом в отпуск солдатом. Как он в открытой спортивной машине на полной скорости взлетал на холм — ветер сек ему лицо, щеки горели огнем — и с уверенностью знал, как знают только в юности, что дома все по-прежнему и все будет так, как бывало всегда, что ничего не изменилось. Он лихо подкатывал к крыльцу, скрипели тормоза, из открытой парадной двери с лаем выскакивали собаки и приветствовали его радостным визгом. А когда он входил в прихожую, навстречу ему, заслышав весь этот шум и гам, уже спешили обитатели дома: мать, отец, дворецкий Харрис и повариха миссис Харрис, горничная и приходящая прислуга.

— Арчи, дорогой, добро пожаловать!

И Пандора, его младшая сестра — в ту пору ей было тринадцать или около того, но она уже была красавицей, — слетала вниз по лестнице и бросалась к нему в объятия. Ее лицо всплыло у него перед глазами: красиво изогнутые сочные губы, чуть косящий взгляд, в котором уже таилось женское коварство. Он подхватывал ее и кружил вокруг себя. И сейчас он словно ощутил легкость ее тела, услыхал ее голос.

«Приехал, бродяга, и у тебя новая машина! Я видела из окна. Прокати меня, Арчи, чтоб ветер свистел в ушах! Сто миль она выжимает?»

Пандора… Арчи улыбался. С детских лет жизнь била в ней ключом, она заражала всех своей жизнерадостностью, кипучей энергией, весельем, с ней никогда не было скучно. Откуда она взялась такая? Наверное, ее подкинули эльфы — она совсем не похожа на своих родных.

Он помнил ее еще малюткой, потом девчушкой, прелестной длинноногой девчонкой-подростком. Она всегда была тоненькой и прелестной, уверенной в себе. В шестнадцать лет ей можно было дать все двадцать. Все его друзья влюблялись в нее, а если и не влюблялись, то все равно подпадали под ее обаяние и подчинялись ей беспрекословно.

Юные Блэры наслаждались жизнью. Вечеринки, охота, летом теннис. Августовские пикники на поросших вереском лиловых холмах. Он вспомнил, как однажды Пандора заявила, что умирает от жары, и, сбросив с себя всю одежду, нырнула в озеро. На застывших от изумления зрителей она и не взглянула. И танцы чуть ли не каждый вечер. Пандора в белом шифоновом платье, с загорелыми голыми плечами, порхает от одного кавалера к другому…

Она уехала. Вот уже двадцать лет, как не была дома. В восемнадцать лет она сбежала с женатым американцем, с которым познакомилась летом — он зачем-то приехал в Шотландию. Это случилось вскоре после свадьбы Арчи. Пандора уехала с этим американцем в Калифорнию и спустя какое-то время стала его законной женой. Событие неприятно поразило все графство, но семейство Балмерино любили и уважали. «Может быть, она вернется», — с надеждой говорили знакомые. Пандора не вернулась. Не приехала даже на похороны родителей. Она словно закружилась в бурном водовороте — одно увлечение сменялось другим, и все они быстро затухали. Разведясь со своим первым мужем, американцем, она переехала в Нью-Йорк, потом во Францию и несколько лет жила в Париже. Время от времени, отнюдь не часто, Арчи получал от нее открытку с наскоро начерканным адресом; размашистый крест внизу означал поцелуй. Теперь она живет на Майорке, у нее там вилла, и, похоже, ее наконец прибило к берегу. Бог знает, кто теперь ее очередной спутник.

Они с Изабел давно уже перестали сокрушаться и давать Пандоре советы, однако случалось, на Арчи находила хандра, и он отчаянно тосковал по сестре. Молодость кончилась, от отцовского поместья остался, в общем-то, один только дом. Дворецкий Харрис и миссис Харрис давно уже удалились на покой, из прислуги лишь одна Агнес Купер два раза в неделю поднималась к ним из деревни помогать Изабел с обедом и уборкой.

С охотничьими угодьями дело обстояло не лучше. Егерь Гордон Гиллок все еще жил в своем каменном домике, сохранилась и псарня, но угодья были отданы в пользование синдикату, и жалованье егерю платил Эдмунд Эрд. Ферма тоже уплыла, а луга были распаханы под посевы зерновых и овощей. Милый старый садовник — часть детства Арчи — в конце концов умер, и нового уже не нанимали. Любимый сад старика зарос травой, кусты не обрезались, рододендроны образовали мощные заросли, а теннисный корт порос мхом. Теперь Арчи сам был садовником, иногда ему помогал Вилли Снодди, который жил в неказистом домике на конце деревни, ловил кроликов, браконьерствовал и рад был хоть изредка подзаработать деньжонок на выпивку.

А он сам? Что сталось с ним? Бывший подполковник, демобилизованный по инвалидности. Шестидесятипроцентная надбавка к пенсии, алюминиевый протез и кошмары по ночам. Но Крой все еще принадлежит ему. Спасибо Изабел, это она помогла ему выстоять. И, дай Бог, дом и поместье унаследует его сын Хэмиш. Да, сам он инвалид, еле сводящий концы с концами, но Крой принадлежит ему — Арчи Балмерино!

Арчи усмехнулся. Балмерино из Кроя! Так красиво звучит, и так все нелепо на самом деле. Что толку вспоминать прошлое, снова и снова искать причины своих неудач? Прошлое не вернешь. Леди Балмерино ждет его, у него есть обязанности, и он должен их исполнять.

Странно, но Арчи почему-то почувствовал себя бодрее. Он включил мотор и поехал к дому.

5

День и вправду разгулялся, и после чая Генри отправился с Эди в сад. Между двумя яблонями была натянута веревка для белья. Генри помог Эди снять белье и сложить его в корзину, они вместе встряхивали и аккуратно, чтобы не было складок, свертывали простыни. Покончив с этим делом, вернулись в дом, Эди установила гладильную доску и принялась за работу. Генри нравилось смотреть, какими гладкими и блестящими становятся под утюгом чуть влажные наволочки и скатерть, он с удовольствием вдыхал аромат свежести.

— Ты так замечательно гладишь, Эди! — сказал Генри.

— Еще бы не замечательно — я ведь столько лет этим занимаюсь.

— А сколько лет, Эди?

— Дай посчитать… — Она поставила утюг на подставку и отложила наволочку. — Сейчас мне шестьдесят восемь, а было восемнадцать, когда я пришла работать к миссис Эрд. Вот и посчитай.

Это сосчитать Генри уже умел.

— Пятьдесят лет.

— Пятьдесят лет, если загадывать наперед — это очень долго, а вот когда оглядываешься назад — пролетели в один миг. Только диву даешься, что это такое — жизнь!

— Расскажи мне про Алексу и про Лондон.

В Лондоне Генри никогда не был, а Эди там какое-то время жила.

— Господи, Генри, я тебе уже тысячу раз рассказывала.

— А мне хочется еще раз послушать. Пожалуйста, Эди!

— Ну ладно… — Эди туго загладила острую, как лезвие ножа, складку. — Когда твой папа был совсем молодой, он женился на девушке, которую звали Каролина. Свадьбу решили сыграть в Лондоне, в церкви Святой Маргариты в Вестминстере, и вот мы все поехали в Лондон и остановились в отеле под названием «Баркли». Шикарный отель, я тебе скажу. А уж свадьба какая была красивая! Десять подружек невесты, одна другой краше, все в белых платьях, точно стая лебедей. После венчания мы все поехали в другой шикарный отель, называется «Ритц», все официанты там были во фраках и такие важные, что и не разберешь, кто они — гости или официанты. И шампанское там было, и столько всяких кушаний, что я и не знала, с чего начать.

— А желе было?

— Всех цветов. Желтое, красное, зеленое. И копченая семга, и маленькие сандвичи, такие вкусные, прямо пальчики оближешь, и замороженный виноград, обсыпанный сахаром. А платье на Каролине было из такого тонкого шелка, что казалось, она вот-вот улетит. С длиннющим шлейфом, а на голове бриллиантовая диадема, это ей отец подарил на свадьбу. Она была, как королева.

— А она была красивая?

— Ах, Генри, все невесты прекрасны.

— Она была такая же красивая, как моя мамочка?

Но Эди не так-то легко было сбить с толку.

— Она была красивая, но по-другому: очень высокая, и у нее были красивые черные волосы.

— А тебе она нравилась?

— Конечно нравилась. Разве я поехала бы в Лондон нянчить Алексу, если бы она мне не нравилась.

— Расскажи мне, как ты поехала.

Эди покончила с наволочками и взялась за синюю клетчатую скатерть.

— Это было как раз после того, как умер твой дедушка Джорди. Я тогда еще жила в Балнеде, служила у твоей бабушки Ви. Мы вдвоем с ней жили, одни во всем доме. О том, что скоро родится Алекса, мы знали — Эдмунд приезжал на похороны отца и сказал нам. «У Каролины вот-вот появится сын или дочка», — сказал он, и для бабушки Ви это было большим утешением. Дедушки Джорди уже не было с ней, но вот скоро в их семье появится новая жизнь. А потом мы узнали, что Каролина ищет для малышки няню. Твоя бабушка забеспокоилась. Она не могла допустить, чтобы какая-то чужая женщина, которая, может, толком и не знает, как обращаться с ребенком, какая-то незнакомая женщина брала на руки ее внучку и забивала ее головку всяким вздором. Попадется лентяйка, так она и не поговорит с ребенком, не почитает ему. У меня-то и в мыслях не было ничего такого, пока бабушка Ви меня не попросила. Ужасно мне не хотелось оставлять Балнед и Страткрой, но мы все говорили и говорили об этом и решили, что другого выхода нет. Вот я и поехала в Лондон…

— Наверное, папа был очень рад, когда тебя увидел?

— Да уж, конечно. Вообще-то, меня сам Бог послал, не знаю, что бы они без меня делали. Алекса-то родилась здоровенькой, а вот Каролина после родов очень заболела.

— Корью?

— Нет, не корью.

— Коклюшем?

— Нет, не простой болезнью, нервами она заболела. Послеродовая депрессия, так доктора говорили. Тяжелая болезнь. Ее положили в больницу, и когда она вернулась домой, то совсем ничего не могла делать, а уж о том, чтобы ухаживать за малышкой, и речи не было. Но потом ей стало немного лучше, и ее мать, леди Черитон, увезла ее на красивый остров Мадейру, и месяца через два она пришла в себя.

— А ты осталась в Лондоне совсем одна?

— Нет, не совсем одна. У меня была помощница, очень милая женщина, она приходила каждый день убирать в доме и помогать мне, и твой папа тоже мне помогал.

— А почему ты не вернулась в Шотландию и не привезла Алексу к Ви?

— Да мы уже было собрались поехать погостить, думали подгадать к свадьбе лорда и леди Балмерино… ну Арчи тогда, конечно, был еще просто Арчи Блэр, а не лорд Балмерино. Красивый молодой офицер. Каролина все еще отдыхала на Мадейре, и Эдмунд сказал, что мы втроем поедем на свадьбу и остановимся в Балнеде. Бабушка Ви, когда узнала, что мы собираемся приехать, ужасно обрадовалась. Она достала с чердака детскую кроватку, выстирала детские одеяльца, обтерла пыль со старой детской коляски. И тут вдруг у Алексы начали резаться зубки, а она была еще совсем малышкой, и очень ей пришлось худо. Плакала, бедняжка, ночи напролет, а я ничем не могла ей помочь. Так мы с ней мучились недели две, ни одной ночи спокойно не спали, и, в конце концов, Эдмунд решил, что никак нам нельзя отправляться в такое далекое путешествие. Он, конечно, был прав, но я чуть не плакала от огорчения, так хотелось мне съездить в Балнед.

— Ви, наверное, тоже огорчилась.

— Уж это точно.

— А папа поехал на свадьбу?

— Да, он поехал. Они с Арчи с детства дружили. Он не мог не поехать, только поехал один.

Эди закончила гладить скатерть и перешла к своей нарядной блузке. Носом утюга она старательно проглаживала сборки у плеча. Это было потруднее, чем выгладить наволочку.

— Расскажи мне про лондонский дом.

— А ты не устал ото всех этих историй, мой мальчик?

— Я люблю слушать, как ты рассказываешь про этот дом.

— Ну ладно, так и быть, еще раз расскажу. Дом этот стоит в Кенсингтоне. Высокий, узкий, но очень солидный дом. Кухня в подвальном этаже, а детские — на самом верхнем. Мне казалось, этой лестнице нет конца. Но дом очень красивый, и столько в нем было всяких дорогих вещей… И все время приходил кто-нибудь из знакомых, а к обеду приглашали гостей. Дамы были такие нарядные! Мы с Алексой, бывало, сядем на ступеньку на повороте лестницы и смотрим сквозь перила, как они входят через парадную дверь.

— А вас никто не замечал?

— Нет, нас они не видели. Мы как в прятки играли.

— А еще вы ходили к Букингемскому дворцу…

— Да, мы любили смотреть смену караула. А иногда садились в такси и ехали в Риджентс-парк посмотреть на львов — там очень хороший зоопарк. Когда Алекса подросла, я водила ее в школу и в танцкласс. Туда ходили и маленькие лорды и леди, и уж как задирали нос их няньки, и не рассказать!

Маленькие лорды и леди и дом, полный дорогих вещей… «Какая интересная была у Эди жизнь!» — решил Генри.

— Наверное, ты очень горевала, когда пришлось уехать из Лондона? — спросил он.

— Ах, Генри, я горевала, потому что случилось несчастье. Потому мы и уезжали. Страшная трагедия. Ты только подумай: какой-то мужчина гонит на бешеной скорости машину, и ему даже в голову не приходит, что на дороге может кто-то оказаться. И вот за какое-то мгновение Эдмунд потерял жену, а Алекса — мать. А леди Черитон своего единственного ребенка, свою единственную дочь — Каролина умерла.

Умерла. Какое страшное слово. Точно щелкнули ножницы и перерезали надвое нить, и ты знаешь, что теперь уже никогда-никогда не связать концы вместе.

— Алекса огорчилась?

— «Огорчилась» не совсем подходящее слово. Это была такая тяжкая утрата!

— Но зато вы вернулись в Шотландию.

— Да, мы вернулись, — Эди вздохнула и сложила блузку. — Мы все вернулись. Твой отец работал в Эдинбурге, а мы с Алексой поселились в Балнеде, и нам стало немного полегче. Горе — оно тебя ударит, а потом отпустит, не надо нести его с собой через всю жизнь. Пройдет время, и оставь горе на обочине, а сам шагай дальше по дороге. Для Алексы началась совсем другая жизнь. Она пошла в школу в Страткрое, в ту самую, куда теперь ходишь ты, и завела дружбу с местными ребятами. А твоя бабушка Ви подарила ей велосипед и маленького шотландского пони. Про Лондон она теперь и не вспоминала, да и никто, глядя на нее, не сказал бы, что она городская девочка. Но все же, когда она подросла и смогла ездить самостоятельно, каждый раз на каникулы она ехала в Лондон навестить свою вторую бабушку. Хоть этим мы могли порадовать бедную леди Черитон.

Глаженье было закончено. Эди выключила утюг, убрала гладильную доску. Но Генри не отставал с расспросами.

— А до Алексы ты нянчила папу, да?

— Нянчила. До того самого дня, когда ему исполнилось восемь лет и он уехал в интернат.

— Я не хочу уезжать в интернат, — сказал Генри.

— Не придумывай, Генри! — твердо сказала Эди. Надо было сразу же остановить его, а то еще в слезы ударится. — Почему это ты не хочешь? Там много твоих сверстников, и там очень весело, каждый день играют в футбол, в крокет.

— Не хочу никаких сверстников, и друзей мне тоже не надо. И мне не позволят взять туда с собой Му.

Про Му Эди все было известно — это был кусок старого одеяльца Генри с детской кровати. Му жил под подушкой и помогал Генри засыпать. Без Му он не мог заснуть. Му был для него очень важен.

— Да, Му ты не сможешь взять с собой, — согласилась Эди. — Но никто не будет возражать, если ты возьмешь с собой плюшевого мишку.

— Мишка мне не помогает. Да к тому же Хэмиш Блэр говорит, что только малыши берут с собой плюшевых мишек.

— Хэмиш Блэр говорит много глупостей.

— И тебя там не будет, а кто меня накормит?

Голос у Эди смягчился. Она протянула руку и взъерошила мальчугану волосы.

— Ты мой малыш! Но всем приходится становиться старше и куда-то уезжать. Земной шар перестал бы крутиться, если бы мы все оставались на одном и том же месте. — Эди взглянула на часы. — Знаешь что, Генри, тебе пора отправляться домой. Я обещала твоей маме, что к шести ты вернешься. Пойдешь один или мне проводить тебя?

— Не провожай, — сказал Генри. — Я пойду один.

6

Эдмунду Эрду было под сорок, когда он женился второй раз, а его второй жене Вирджинии двадцать три года. Родилась она не в Шотландии, а в семье отставного офицера Девонского и Дорсетского полка. Получив в наследство большой земельный участок между Дартмуром и Атлантическим океаном, ее отец оставил службу и занялся сельским хозяйством. Большую часть года Вирджиния проводила в Девоне, но мать у нее была американка, и каждое лето мать и дочка пересекали океан, чтобы провести жаркие месяцы, июль и август, в старом семейном доме матери. Он был в Лиспорте, на южном берегу Лонг-Айленда, в поселке, смотревшем через Большой Южный залив на дюны Огненного острова.

Это был старый деревянный дом, просторный, полный воздуха. Морские бризы продували его насквозь, развевая легкие занавески и наполняя ароматом цветов. Сад был большой, от тихой, затененной деревьями улицы его отгораживал забор из штакетника. Широкие веранды были затянуты сеткой от комаров и прочей летающей нечисти. Но главная прелесть дома была в том, что прямо к нему примыкали теннисные корты, площадка для гольфа, рестораны, бары и огромный, с бирюзовой водой, бассейн местного клуба. Молодежь проводила там время с утра до вечера.

Дождливый, туманный Девон отступил куда-то на край света. Здесь был совсем другой мир, сияющий и веселый. Заморские каникулы отшлифовывали Вирджинию, она явно выделялась в кругу своих английских подруг. Ее наряды, купленные на Пятой авеню, отличались изысканностью и отвечали всем последним требованиям моды. Она унаследовала протяжный выговор своей матери, что придавало особую прелесть ее голосу. Длинноногая блондинка с модной прической, она вызывала восхищение, ну, а где восхищение, там и зависть, одного без другого не бывает. Вирджиния рано научилась не придавать особого значения ни тому, ни другому.

Не слишком склонная к наукам, она любила спорт, загородные прогулки и прочие развлечения на свежем воздухе. На Лонг-Айленде играла в теннис, гребла и плавала, в Девоне каталась верхом на лошадях, а зимой принимала участие в охоте на лис. По мере того как она взрослела, в ее свите появлялось все больше молодых людей. Те, кто хоть раз видел Вирджинию верхом на быстром скакуне, в охотничьем костюме или наблюдал, как уверенно она отбивает мячи, летая по теннисному корту в белой юбочке, которая едва прикрывала попку, теряли голову и следовали за ней неотступно. На рождественских танцах, согласно известной поговорке, кавалеры липли к ней, как к горшку с медом. Если Вирджиния была дома, телефон не умолкал ни на минуту, и все звонки адресовались ей. Отец Вирджинии роптал, но в глубине души гордился своей дочкой. Со временем он установил второй аппарат и перестал роптать.

Окончив школу, Вирджиния уехала в Лондон и выучилась печатать на электрической машинке. Скучнее работы не придумаешь, но ничего другого ей не оставалось — ни талантами, ни честолюбием она не отличалась. Она поселилась с подругой в квартире в Фулеме и брала работу с тем расчетом, чтобы иметь возможность принимать все приятные приглашения и ездить, куда ей захочется. Недостатка в поклонниках по-прежнему не было, но теперь они были другими — старше, богаче и иной раз женатые. Вирджиния позволяла им тратить на нее большие деньги, приглашать на ужины и дарить подарки. А потом, когда очередной воздыхатель совсем терял голову и становился настойчивым, она без всякого предупреждения исчезала из Лондона — провести еще одно блаженное лето в старом доме на Лонг-Айленде, погостить у друзей в Ивисе, прокатиться на яхте вдоль западного берега Шотландии или провести Рождество в Девоне.

В один из таких стремительных побегов она повстречала Эдмунда Эрда. Был сентябрь, начался сезон охоты и охотничьих балов, и школьная подруга пригласила ее погостить в их поместье в Релкиркшире. Но еще до бала был дан грандиозный обед, и приезжие гости и местные знакомые собрались в огромной библиотеке.

Вирджиния пришла в библиотеку последней. На ней было светло-зеленое платье, такое светлое, что казалось почти белым, сильно декольтированное, скрепленное на одном плече атласной веткой зеленого плюща.

Она сразу увидела его. Он стоял спиной к камину, высокий, в черных волосах сквозит седина, точно у чернобурого лиса. Глаза их встретились, и оба не сразу отвели взгляд. Шотландский наряд был Вирджинии не в новинку, но она, пожалуй, впервые встретила мужчину, которому он был так к лицу и который так свободно держался в этом экзотическом одеянии — клетчатой юбке, узорчатых длинных носках и темно-зеленой куртке с серебряными пуговицами.

— …Вирджиния, дорогая, я тебя заждалась!

Это была хозяйка дома.

— Скажи мне, пожалуйста, кого ты тут знаешь и кого не знаешь?

Незнакомые лица, новые имена. Она их почти не слышала. И вот, наконец…

— …а это Эдмунд Эрд. Эдмунд, это Вирджиния, она у нас гостит. Можешь не заводить с ней разговор, за обедом вы сидите рядом, тогда вдоволь наговоритесь…

Никогда прежде она не влюблялась так мгновенно и безоглядно. Романы, конечно, были. В упоительном Лиспортском клубе они с ума сходили от романов, но больше нескольких недель увлечение, как правило, не длилось. В этот вечер все было иначе, Вирджиния точно знала, что встретила того единственного человека, с которым хотела бы прожить до конца жизни. Ей не понадобилось много времени, чтобы понять: совершается чудо, и Эдмунд чувствует то же, что и она.

Мир стал прекрасен. Ничто не должно им помешать. Ослепленная счастьем, она готова была, отбросив все условности, не медля, вверить Эдмунду свою судьбу. Если понадобится, жить с ним в глуши, на краю света, на вершине горы, в греховной связи. Ее не остановило бы никакое препятствие.

Но Эдмунд, потеряв сердце, не терял головы. Он изложил ей свои соображения. Кроме всего прочего, он директор шотландского отделения «Сэнфорд Каббен», довольно важная персона, и средства массовой информации не обделяют его своим вниманием. Эдинбург — город небольшой, у него много друзей и сослуживцев, он дорожит их уважением и доверием. Открыто пренебречь общепринятой моралью и отдать свое имя на съедение бульварным газетенкам будет не только глупо, но и опасно — это может его разорить.

К тому же он должен подумать и о своей семье.

— О твоей семье?

— Да, о семье. Я ведь уже был женат.

— Было бы странно, если бы не был.

— Моя жена погибла, ее сбил автомобиль. Но у меня есть дочь Алекса, ей десять лет. Она живет в Страткрое вместе с моей матерью.

— Я очень люблю маленьких девочек. Я буду о ней заботиться.

Но имелись и другие препятствия, надо было смотреть правде в глаза.

— Вирджиния, я на семнадцать лет старше тебя. Скажи, сорок лет — это уже старость?

— Твой возраст не имеет для меня ровно никакого значения.

— А глухая глубинка Релкиркшир для тебя что-нибудь значит?

— Я завернусь в шотландку и воткну в шляпу перо.

Эдмунд засмеялся.

— К сожалению, веселый сентябрь это всего лишь один месяц, а зима длится бесконечно, зимой холодно и темно. Все наши друзья живут за несколько миль друг от друга. Край наш словно погружается в зимнюю спячку. Боюсь, такая жизнь тебе быстро наскучит.

— Право, мне кажется, Эдмунд, что ты просто стараешься отговорить меня.

— Ничего подобного, но ты должна знать всю правду. Я хочу, чтобы у тебя не было никаких иллюзий. Ты так молода и красива, у тебя вся жизнь впереди…

— Жизнь с тобой…

— И еще одно обстоятельство — моя работа. Она отнимает у меня уйму времени, и я часто уезжаю за границу, случается, на две-три недели.

— Но ты ведь будешь возвращаться ко мне.

Она была непреклонна, и он обожал ее. Он вздохнул.

— Ради нас обоих я хотел бы, чтобы все было по-другому. Я хотел бы снова стать молодым и не чувствовать на себе бремени ответственности. Хотел бы быть свободным и поступать, как мне хочется. Тогда мы могли бы жить вместе, у нас было бы время получше узнать друг друга. И тогда мы были бы совершенно уверены.

— Я и сейчас совершенно уверена.

Она не лукавила — у нее не было ни малейших колебаний. Он обнял ее, прижал к себе.

— Что ж, больше я не вижу никаких препятствий, — сказал он. — Я женюсь на тебе.

— Бедняжка!

— Но будешь ли ты счастлива? Больше всего на свете я хочу сделать тебя счастливой!

— Ах, Эдмунд! Мой любимый Эдмунд! Но что же такое тогда — счастье?

Два месяца спустя, в конце ноября, в Девоне, они поженились. Венчание было скромное, в маленькой церкви, где когда-то Вирджиния приняла крещение.

Началась новая жизнь. О прежней Вирджиния не сожалела. Череда романов и увлечений кончилась, Вирджиния о них и не вспоминала. Теперь она была миссис Эдмунд Эрд.

После медового месяца они уехали в Балнед, в новый дом Вирджинии, к ее новой вдруг появившейся семье — к Вайолет, Эди и Алексе. Ее прежняя жизнь не имела ничего общего с той, что ее ждала теперь, и она, как могла, старалась приспособиться к ней. Не могла не стараться хотя бы потому, что другие тоже старались. Вайолет без всяких разговоров переселилась в Пенниберн. Она показала, что не намерена вмешиваться в их жизнь. Эди повела себя не менее тактично. Настало время и ей, наконец, поселиться в деревне, в маленьком домике, где она выросла и который достался ей в наследство от матери, сказала она. Теперь она только приходила помогать, распределяя свое время между Вирджинией и Вайолет.

Эди не только помогала Вирджинии вести дом — сил у нее в ту пору было хоть отбавляй, — но и давала уйму полезных советов и много чего рассказала. Это она, ради Алексы, посвятила Вирджинию в некоторые подробности жизни Эдмунда с первой женой. Но однажды рассказав, Эди никогда больше не возвращалась к этой теме. Прошлое кануло в прошлое. Утекла вода, как в речке под мостом. Вирджиния была ей благодарна. Эди могла бы стать ложкой дегтя в бочке меда — она ведь прожила в доме много лет, она много чего видела и слышала, — а вместо того она стала Вирджинии близкой подругой.

Отношения с Алексой наладились не так скоро. Добрая и мягкая по натуре, девочка была стеснительна и несколько замкнута. Слово «хорошенькая» к ней вряд ли подходило — она была невысокая, довольно крепкого сложения, со светло-рыжими волосами и белой кожей, какая бывает при таком цвете волос. В новой семье Алекса поначалу чувствовала себя не совсем уверенно, но очень старалась угодить мачехе. Вирджиния отвечала ей с не меньшим старанием — эта маленькая девочка была дочерью Эдмунда, а значит, играла важную роль в их совместной жизни. Матерью она ей никогда не станет, но она может быть ей сестрой. Незаметно, без нажима, она помогла Алексе высвободиться из ее раковины — разговаривала с ней как будто они ровесницы, тщательно следила, чтобы не задеть какую-то болезненную струну. Она играла с Алексой во все ее игры, рисовала, укладывала спать ее кукол и привлекала ее к своим делам и заботам, что было и удобно, и важно — Алекса чувствовала себя нужной в доме.

Так продолжалось с полгода, но игра стоила свеч. Вирджиния была щедро вознаграждена — Алекса не только прониклась доверием к своей мачехе, она восхищалась ею.

Теперь это была дружная семья, да и друзья мужа потянулись к ней. Эдмунда любили, а он выбрал ее, и потому им все пришлось по душе — и молодость Вирджинии, и ее характер. Встретили ее со всем мыслимым радушием, особенно семейство Балмерино, но и другие тоже. Вирджиния была девушкой общительной, и у нее не замедлили появиться собственные друзья. Когда Эдмунд уезжал в деловую поездку, — а он только и делал, что уезжал с самого начала их семейной жизни, — все начинали проявлять к Вирджинии усиленное внимание, приглашали ее в гости, звонили по телефону, чтобы удостовериться, что она не страдает от одиночества и не чувствует себя несчастной.

Но она не чувствовала себя несчастной. Отнюдь. Ей даже нравилось, что муж уезжает. Разлука усиливала любовь: каждый раз, когда он возвращался, она еще больше радовалась своему счастью. В его отсутствие Вирджиния заполняла дни общением с Алексой и с новыми друзьями, домашними хлопотами и считала часы, оставшиеся до возвращения Эдмунда. Из Гонконга. Из Франкфурта. Однажды он взял ее с собой в Нью-Йорк и после завершения всех дел позволил себе недельный отпуск. Они провели его в Лиспорте, и эта неделя осталась лучшим воспоминанием в ее жизни.

А потом появился Генри.

Если и могли в ее жизни быть перемены к лучшему, то Генри совершил такую перемену. С появлением сына Вирджиния почти совсем перестала ходить в гости. Она и не представляла себе, что способна на такую самоотверженную любовь. Это была совсем другая любовь, не такая, как к Эдмунду, и она пришла так неожиданно, что, казалось, совершилось какое-то чудо. Прежде Вирджиния не задумывалась о том, что это такое — стать матерью, об истинном значении слова «материнство». Крохотное человеческое существо повергло ее в полнейшее изумление.

Домашние поддразнивали ее, но она не обращала на это ни малейшего внимания. Днем она охотно делила сына с Вайолет, Эди и Алексой, но по вечерам Генри принадлежал только ей одной. Она наблюдала, как он растет, восхищаясь всеми его достижениями: вот он сделал первый шаг, произнес первое слово. Она без устали играла с ним, рисовала ему картинки, смотрела, как Алекса, усадив братишку в старую кукольную коляску, катает его по газону. Они лежали рядышком в траве и наблюдали за муравьями, гуляли по берегу речки и швыряли камешки в быстрый желтый поток, а зимой уютно устраивались у камина, и Вирджиния читала сыну книжки.

Генри исполнилось два года, потом три, потом пять. Вирджиния отвела его в начальную школу в Страткрое. Стоя у калитки, она смотрела, как он уходит от нее по дорожке, направляясь к зданию школы. Вокруг него было полно детей, и никто не обращал на него внимания. В этот момент он показался ей совсем маленьким и беззащитным, невыносимо было видеть, как он уходит от нее.

Три года спустя он был все таким же беззащитным малышом, и желание защитить его все усиливалось. Оттого и появилось тревожное облако на горизонте — Вирджиния испытывала страх за сына.

Время от времени, разговаривая о том, о сем, они с Эдмундом касались будущего Генри, и тогда Вирджиния — именно Вирджиния — уклонялась от подробного обсуждения этой темы. Однако Эдмунд точно знал ее мнение на этот счет и со временем вовсе перестал об этом говорить. Вирджиния и рада была, она не хотела начинать с ним борьбу. Прежде она никогда не противоречила мужу, наоборот, с радостью предоставляла ему решение всех важных проблем. Что и говорить, он был старше и мудрее ее, обладал куда большим жизненным опытом. Но тут было совсем другое — дело касалось Генри.

Может, если она не будет настаивать на своем, а просто пропустит мимо ушей то, что говорит Эдмунд, все устроится само собой, думала она.

Арчи и Вайолет уехали, а Вирджиния еще долго стояла перед домом, размышляя, чем бы ей теперь заняться. Собрание церковного совета разбило день надвое, но об ужине еще рано думать. Погода заметно улучшилась, вот-вот засияет солнце. Может, поработать в саду? Нет, что-то не хочется. В конце концов Вирджиния пошла в дом, собрала чашки со стола и отнесла их на кухню. Под столом, каждый в своей корзинке, дремали спаниели Эдмунда. Заслышав ее шаги, они мгновенно выскочили из корзинок и завиляли хвостиками в предвкушении прогулки.

— Сейчас поставлю чашки в машину, и пойдем прогуляться, — сказала им Вирджиния. Она всегда разговаривала с собаками, и иногда, как, например, сейчас, звук собственного голоса действовал на нее успокаивающе. Не случайно старые люди часто говорят сами с собой. Можно их понять.

Собаки вертелись у Вирджинии под ногами. Она прошла в глубину кухни, сняла с крючка старую куртку, сунула ноги в резиновые сапоги, и они отправились в путь. Собаки понеслись вперед по дорожке, протянувшейся вдоль южного берега речки. Двумя милями выше по течению речку пересекал еще один мост, дорога отсюда вела к главному шоссе, а значит, и в деревню. Но Вирджиния миновала мост и пошла дальше по берегу туда, где деревья кончались и начиналась пустошь — вдаль к холмам уходили мили вереска, травы и папоротника-орляка. Далеко на склоне холма паслись овцы. Вокруг стояла тишина, лишь вода струилась в реке.

Она подошла к плотине; вода переливалась через стену, а позади нее образовалась глубокая заводь. Любимое местечко Генри, он тут купался. Вирджиния села на траву — на том месте, где они летом устраивали пикник. Собаки обожали речку. Они стояли по брюхо в воде и лакали воду с такой жадностью, точно не пили целый век. Вдоволь напившись, они вышли на берег, и отряхиваться им захотелось только у ног хозяйки. Послеполуденное солнце пригревало землю. Вирджиния сбросила куртку и немного понежилась в теплых лучах, однако комары не заставили себя ждать, они летели со всех сторон и кусали нещадно. Пришлось подняться, свистнуть собак и отправиться домой.

Она была на кухне, когда вернулся Эдмунд. Курица уже зажарилась, Вирджиния толкла сухари, чтобы приготовить хлебный соус. Услышав шум подъехавшей машины, она удивленно взглянула на часы — всего лишь половина шестого. Как рано сегодня вернулся Эдмунд! Обычно он возвращался из Эдинбурга не раньше семи. Может, что-то случилось?

Утешая себя мыслью, что ничего плохого случиться не могло, Вирджиния ссыпала толченые сухари в кастрюльку, где уже были все необходимые ингредиенты: молоко, лук, чеснок, и начала размешивать соус. В коридоре, ведущем из холла, раздались шаги. Дверь отворилась, Вирджиния с улыбкой, но все еще слегка встревоженная, повернула голову.

— Сегодня я рано приехал, — сообщил Эдмунд, хотя это и так было ясно.

Вирджиния, как всегда, с удовольствием задержала взгляд на своем муже, и как всегда, он ей понравился: синий костюм в полоску, светло-голубая рубашка с белым воротничком, шелковый галстук от Диора — ее рождественский подарок, в руке портфель. Надо думать, он немного устал: успел ведь и поработать, да и дорога не близкая. Но по нему не скажешь, как всегда, выглядит бодрым и свежим, впрочем, он никогда не жалуется на усталость, а его матушка уверяет, что она ему вообще неведома.

Он был красивый — высокий, с юношеской фигурой, словно и не вступил уже в достаточно солидный возраст, морщины тоже щадили его. Только волосы изменились. Когда-то они были очень черные, а теперь серебристые, но такие же густые и блестящие, как прежде. Молодое лицо и седина, этот контраст придавал ему еще большую привлекательность.

— Что-то случилось? — спросила Вирджиния.

— Кое-что. Я тебе расскажу. — Он подошел поцеловать ее, заглянул в кастрюльку. — Вкусно пахнет! Хлебный соус? У нас жареная курица?

— Угадал.

Эдмунд положил портфель на кухонный стол.

— А где Генри?

— У Эди, придет после шести. Он у нее полдничает.

— Вот и хорошо.

Вирджиния насторожилась.

— Почему «хорошо»?

— У меня к тебе разговор. Оставь соус и пойдем в библиотеку, доделаешь его потом…

С этими словами Эдмунд направился к двери. Похоже, и правда, что-то случилось. Озадаченная и несколько встревоженная, Вирджиния поставила кастрюльку на маленький огонь и последовала за мужем. Когда она вошла в библиотеку, он, присев на корточки, разжигал камин.

Это ее задело — уж не в упрек ли ей?

— Эдмунд, я и сама собиралась затопить камин, как только приготовлю соус и почищу картофель, но сегодня какой-то сумбурный день. У нас было собрание церковного комитета, мы сидели в столовой, сюда не заходили…

— О чем ты? Какое это имеет значение.

Огонь занялся, поленья разгорались все ярче и ярче. Эдмунд выпрямился, отряхнул руки и теперь стоял, глядя на огонь. Вирджиния вгляделась в его профиль, и ей показалось, что он совершенно спокоен.

— В июле мы хотим устроить распродажу, — Вирджиния присела на ручку кресла. — Я получила самое плохое задание — набрать всяких безделушек и прочей мелочи для продажи. Арчи попросил меня дать ему какой-то конверт из управления по лесному хозяйству, сказал, что ты в курсе дела. Конверт лежал у тебя на столе.

— Да-да, совершенно верно. Забыл тебе сказать.

— …и еще одна новость, очень приятная: в сентябре Стейнтоны дают бал в честь Кэти.

— Знаю.

— Уже знаешь?

— Сегодня в клубе я завтракал с Энгусом Стейнтоном. Он мне и сказал.

— Знаешь, бал будет по всем правилам: оркестр, танцы в шатре, официанты и все прочее. А у меня будет повод купить себе новое вечернее платье — что-нибудь сногсшибательное!

Эдмунд повернулся и скользнул по ней рассеянным взглядом. Вирджиния смолкла. Похоже, он ее и не слушает. Выждав немного, она спросила:

— В чем дело, Эдмунд?

— Знаешь, после обеда я не поехал больше в офис. Я ездил в Темплхолл. Разговаривал с Колином Хендерсоном.

Темплхолл. Колин Хендерсон. Сердце у Вирджинии упало, во рту пересохло.

— Зачем ты туда ездил, Эдмунд?

— Хотел подробно все обсудить. Я еще не решил насчет Генри, но теперь я уверен, что это будет правильно.

— Что будет правильно?

— Отправить его туда в сентябре.

— Чтобы он там жил?

— Но мы ведь не можем возить его туда ежедневно.

Так вот оно что! Гнев поднялся в ней медленной волной, гнев и возмущение. Она была вне себя. Ну да, она знала, Эдмунд в их союзе был главным, пожалуй, даже диктатором, но прежде он никогда не действовал тайно. На сей раз он проделал все за ее спиной, он предал ее! Он даже не дал ей возможности защититься, битва была проиграна ею прежде, чем она успела сделать хотя бы один выстрел.

— Ты не имел права! — Вирджиния не узнала свой собственный голос. — Эдмунд, ты не имел права!

Брови его поползли вверх.

— Не имел права? Что ты хочешь этим сказать?

— Ты не имел права ехать туда один. Не имел права отправиться туда, ничего не сказав мне. Я должна была присутствовать при разговоре. Генри не только твой ребенок, но и мой. Как ты смел поехать тайком и все решить за моей спиной, не сказав мне ни слова!

— Я и не думал делать что-то тайком — я же все тебе рассказываю, как есть.

— Ну да, только постфактум. Я для тебя ничто, меня и слушать-то незачем. Должна тебе сказать — мне не нравится такое отношение. Почему, скажи на милость, все решения должен принимать ты один?

— Думаю, потому, что я всегда их принимал.

— Но на сей раз ты действовал тайком! — Вирджиния поднялась с кресла и стояла, крепко сжав на груди руки, словно с трудом удерживалась, чтобы не ударить мужа. Это была разъяренная тигрица, готовая сражаться за своего детеныша, былой уступчивости как не бывало. — Ты прекрасно знаешь, и знал всегда, что я не хочу отправлять Генри в Темплхолл. Он еще очень маленький и не отличается крепким здоровьем. Знаю, тебя отправили в интернат, когда тебе исполнилось восемь лет, знаю, что Хэмиш Блэр уже там, но почему мы все должны непреложно следовать этому обычаю? Что это — закон природы? Она ушла в прошлое, эта викторианская традиция, в наши дни маленьких детей не отсылают из дома. И что плохого, если мы нарушим это правило? Генри прекрасно может оставаться в Страткрое, пока ему не исполнится двенадцать — тогда и поедет в интернат. Это будет разумно. Но не раньше, Эдмунд. Не сейчас.

Он искренне не понимал ее.

— Почему ты хочешь, чтобы Генри отличался ото всех других мальчиков? Почему он должен сидеть дома до двенадцати лет? Хочешь сделать его белой вороной, чтобы все показывали на него пальцем? Может, ты путаешь его с американскими мальчишками, у них уже усы пробиваются, а их все еще за ручку водят.

Вирджиния вспыхнула.

— К Америке это не имеет никакого отношения. Как ты можешь такое говорить? Любая разумная, нормальная мать чувствовала бы то же, что и я. Это ты ошибаешься, Эдмунд. Но ты и мысли не допустишь, что можешь быть не прав. Ты будто живешь в прошлом веке. Ты старомоден, упрям и высокомерен.

Никакой реакции на этот выпад не последовало. Вид у Эдмунда был непроницаемый, как всегда в таких случаях: застывшее лицо, сонные глаза, плотно сжатые губы. Лучше бы он дал себе волю, вспылил, повысил голос, подумала Вирджиния. Но это было не в характере Эдмунда Эрда. В деловых кругах он славился своей невозмутимостью и хладнокровием. Он умел владеть собой, его невозможно было ничем пронять.

— Ты думаешь только о себе, — сказал он.

— Нет, я думаю о Генри!

— Ты думаешь о себе. Для тебя главное — чтобы он был рядом с тобой. Главное — настоять на своем. Жизнь была к тебе благосклонна, ты всегда поступала, как тебе заблагорассудится, родители баловали тебя, они тебя испортили. И, похоже, я продолжал тебя баловать. Но для всех рано или поздно наступает пора, когда приходится взрослеть. Полагаю, для тебя она наступила. Генри — не твоя собственность, и ты должна его отпустить.

Она ушам своим не поверила. В чем он ее обвиняет!

— Я и не считаю Генри своей собственностью. Ты оскорбляешь меня. Он уже самостоятельная личность, и это я сделала его таким. Но ему всего восемь лет, он еще совсем маленький. Ему нужен дом. Ему нужны мы. Он должен находиться в привычной обстановке, чувствовать себя в безопасности, ему нужен его Му под подушкой. Его нельзя отсылать в интернат. Я не хочу, чтобы он уезжал.

— Это я знаю.

— Он слишком мал.

— Но ему надо расти.

— Он не должен расти вдали от меня.

Эдмунд молчал. Вирджиния чувствовала, что потерпела поражение, к глазам у нее подступали слезы. Чтобы скрыть их, она отвернулась от мужа и подошла к окну. Прижав лоб к холодному стеклу, она невидящим взглядом смотрела на деревья за окном.

Молчание длилось долго. Но вот Эдмунд снова заговорил, как всегда спокойно и рассудительно:

— Темплхолл — хорошая школа, уверяю тебя, Вирджиния, и Колин Хендерсон — хороший директор. Детей там не муштруют, а учат работать. Жизнь теперь трудная, и Генри предстоит ее прожить. Наших мальчиков ждет жестокая конкуренция, и чем скорее они поймут это и научатся не пасовать перед трудностями, тем лучше. Подумай, Вирджиния, прошу тебя! Постарайся взглянуть на все это моими глазами. Генри слишком полагается на тебя.

— Я его мать.

— Излишней опекой ты задерживаешь его развитие, — с этими словами Эдмунд спокойным шагом вышел из библиотеки.

7

Генри шел домой. Улицу еще заливал золотистый солнечный свет, но было уже около шести часов, и прохожие почти не попадались — все ели у себя дома. Генри представил эту картину: у кого-то на столе тарелка супа, за ней последует жареная треска или отбивная котлета, далее — кусок пирога или печенье, и все это запьют крепким горячим чаем. Он-то сам уже неплохо закусил сосисками. Но, может быть, прежде чем он отправится в постель, в него еще поместится кружка какао.

Генри ступил на горбатый мостик, перекинувшийся через Крой между двумя церквами. На середине моста он остановился и, перегнувшись через древний каменный парапет, стал смотреть на бегущий поток. От обильных дождей, принесших столько огорчения фермерам, вода поднялась, внизу в быстром потоке проносились ветки, солома, щепки — все, что подобрала переполнившаяся река на своем пути. Однажды Генри увидел мертвого ягненка, проплывшего под мостом. Ниже по течению местность выравнивалась, речка становилась шире, спокойно вилась посреди пастбищ, и под вечер мирные коровы подходили к берегу и пили из нее воду, но в этом месте она устремлялась круто вниз, бурля на камнях, падая водопадами, под которыми образовывались глубокие заводи.

Шум бегущего Кроя — первое, что запечатлелось в памяти Генри. Он слышал этот шум по ночам через открытое окно своей спальни, под говор бегущей воды пробуждался утром. Вверх по течению была заводь, где Алекса научила его плавать. Какие крепости строил он со своими дружками на берегу, какие они отводили каналы и возводили плотины! А на берегу разбивали палатку и устраивали пикники.

На колокольне пресвитерианской церкви колокол гулко отбил шесть уларов. Генри нехотя отошел от парапета и зашагал по дорожке, протянувшейся вдоль берега. Высоко над головой зеленели ветви вязов, гомонили грачи.

Генри вошел в ворота Балнеда и вдруг заторопился и бросился бежать; ранец колотил его по боку. Завернув за угол дома, он увидел синий «БМВ» отца и очень обрадовался. Какой приятный сюрприз! Обычно папа приезжал домой, когда Генри уже лежал в постели, а сейчас он, конечно же, найдет родителей на кухне — мама готовит ужин, папа пьет чай, и они рассказывают друг другу всякие новости.

Но они были не на кухне. Генри это понял, как только вошел в дом — из библиотеки доносились голоса, дверь туда была закрыта, и почему-то Генри сразу почувствовал неладное. Все было не так, как он ожидал.

Во рту пересохло. Он на цыпочках прокрался по коридору и у двери в библиотеку остановился. На самом-то деле он намеревался войти и насладиться их удивлением и радостью, но почему-то остановился и прислушался.

— …он еще такой маленький. Ему нужен дом. Ему нужны мы.

Генри никогда не слышал, чтобы мама говорила таким голосом, — она почти кричала и, казалось, вот-вот заплачет.

— …нельзя отсылать в интернат. Я не хочу, чтобы он уезжал.

— Это я знаю.

— Он слишком мал.

— Но ему надо расти.

— Он не должен расти вдали от меня.

Они ссорились. У них скандал. Невероятно, в это невозможно поверить — они были врагами. Холодея от ужаса, Генри ждал, что произойдет дальше. Немного погодя, папа заговорил снова:

— Темплхолл — хорошая школа, уверяю тебя, Вирджиния, и Колин Хендерсон — хороший директор. Детей там не муштруют, а учат работать. Жизнь теперь трудная, и Генри предстоит ее прожить…

Так вот почему они ссорятся — его хотят отправить в Темплхолл! В интернат!

— …стараются научить не пасовать перед трудностями…

Вдали от друзей, от Страткроя, от Балнеда, от Эди, от Ви! Ну да, Хэмиш Блэр уже там, но он ведь куда старше меня, думал Генри, воображает о себе невесть что и такой жестокий. Как это он сказал? «Только младенцы играют с плюшевыми мишками».

— …Генри слишком полагается на тебя.

Больше Генри не мог слушать, это было невыносимо. Так страшно ему еще никогда не было. Он попятился от двери библиотеки и бросился бежать. Все так же бегом он взлетел по лестнице на второй этаж, добежал до своей спальни, захлопнул за собой дверь, сорвал с плеча ранец и бросился на кровать. Он сунул руку под подушку и нащупал Му.

«Генри слишком полагается на тебя».

Так, значит, его отошлют из дома!

Генри сунул в рот большой палец, прижал к щеке Му, и ему стало спокойнее. Пока что он в безопасности. Он не станет плакать. Генри закрыл глаза.

8

Гостиная в Крое была огромная, ее использовали только в торжественных случаях. Высокий потолок и лепные карнизы были белые, стены затянуты красной клетчатой тканью, изрядно поблекшей, на полу большой турецкий ковер, кое-где потертый, но все еще ласкающий глаз своими теплыми тонами. На диванах и креслах чехлы, лишь на нескольких креслах сохранилась их первоначальная плюшевая обивка, и все они разные. Тут и там стояли небольшие столики с фотографиями в серебряных рамках и стопками старых номеров «Сельской жизни». Стены увешаны старинными картинами — пейзажи, портреты, цветы, на столике за диваном китайский фарфоровый кувшин с веточками расцветших рододендронов. За каминной решеткой ярко горели поленья. Коврик перед решеткой — белая овечья шкура — порядком излохматился, и когда на него усаживались мокрые псы, сильно пахло овцой. Камин обрамляли мраморные колонны, на массивной полке стояли золотые с эмалью подсвечники, две дрезденские фарфоровые статуэтки и массивные викторианские часы. С мелодичным перезвоном они отбили одиннадцать ударов.

Это всех удивило. Миссис Франко, в элегантном вечернем наряде — черные шелковые брюки и креповая блузка оливкового цвета, сказала, что она и представить не могла, как уже поздно. За разговором они не заметили, как пролетел вечер. Пора ей отправляться спать и ее мужу также, если он не хочет опоздать завтра на гольф в Глениглес. Супруги Франко поднялись из кресел. То же самое сделала миссис Хардвик.

— Мы прекрасно поужинали и чудесно провели вечер… Спасибо вам обоим за гостеприимство…

Все пожелали друг другу спокойной ночи. Изабел, в зеленом шелковом платье — ее парадном туалете, которому исполнилось уже два года, — проводила гостей до лестницы и удостоверилась, что они благополучно поднялись наверх. В гостиную она не вернулась. Арчи остался наедине с Джо Хардвиком, который явно не склонен был обрывать беседу и ложиться спать так рано. Напротив, он устроился поудобнее в кресле и, судя по бодрому виду, готов был проговорить еще часа два.

Но и Арчи был не прочь побеседовать с ним. Джо Хардвик ему понравился — интеллигентный человек либеральных взглядов и не без чувства юмора. Вообще-то, сидение после ужина бывает довольно утомительно. Сегодня Арчи уже внес в него свою лепту и даже неожиданно для себя рассказал две очень смешные истории, проявив большие познания по части вин. За вторым блюдом только и говорили, что о винном погребе, унаследованном им от отца.

Арчи плеснул в бокалы еще вина — «на сон грядущий», затем подбросил пару поленьев в огонь и, погрузившись в кресло, вытянул ногу на овечью шкуру. Джо Хардвик начал расспрашивать его о Крое. Американец был просто очарован старинным поместьем. Как давно семейство Балмерино поселилось здесь? Кому первому из Балмерино был пожалован титул лорда? Какова история этого дома?

Чувствовалось, что ему и вправду интересно это узнать, и Арчи охотно отвечал на вопросы. Его дед, первый лорд Балмерино, был известным фабрикантом, разбогател на мануфактуре. За богатством последовало возведение в сословие пэров, и в конце девятнадцатого века он купил Крой и окрестные земли.

— Жилого дома здесь тогда не было, только крепостная башня, возведенная в шестнадцатом веке. Это мой дед построил дом, присоединив к нему и древнюю башню. Так что дом в основном викторианский, хотя есть в нем и старинная часть.

— Он довольно большой.

— Да, тогда жили с размахом.

— А поместье?

— В основном оно теперь сдано в аренду. Верески ушли синдикату под охотничьи угодья. Ими управляет мой друг Эдмунд Эрд, но у меня есть своя доля. Когда начинается охота, я к ним присоединяюсь. И для друзей у меня есть свои участки. Ну а ферма тоже сдана в аренду, — Арчи улыбнулся. — Так что, видите, на мне никакой ответственности.

— А чем же занимаетесь вы?

— Помогаю Изабел. Кормлю собак, выгуливаю их, когда могу. Обеспечиваю дом дровами — использую упавшие деревья и те, которые приходится вырубать. У нас имеется циркулярная пила, и у меня есть помощник, приходит ко мне из городка. Подстригаю газон… — Арчи остановился. Пожалуй, он не совсем ответил на вопрос, но ничего больше не приходило в голову.

— А как насчет рыбалки?

— Это я люблю. Есть у меня одно место на нашей речке, в двух милях от деревни, вверх по течению, и одно озеро в горах. Там под вечер хорошо ловится. На этом озере и лодка на приколе. Приятное занятие. А зимой, когда в четыре уже темно, мастерю что-нибудь, у меня в подвале оборудована мастерская. Работы в доме хватает: делаю шкафчики для Изабел, обновляю плинтусы, чиню калитки. Много чего делаю. Я люблю работать с деревом. Его так приятно держать в руках, оно целебное. Наверное, вместо того чтобы идти в армию, мне надо было стать столяром.

— Вы служили в шотландском полку?

— В Королевском полку шотландских горцев, пятнадцать лет. Два года стояли в Берлине вместе с американцами…

Разговор перешел на политику, они выпили еще по «прощальной» и забыли про время. Когда же, наконец, решили поставить точку, шел уже второй час ночи.

— Я вас заговорил, — сказал Джо Хардвик извиняющимся тоном.

— Вовсе нет, — Арчи взял пустые стаканы и пошел к роялю поставить их на поднос. — …Сплю я неважно. Чем короче ночь, тем лучше.

— Я надеюсь… — Джо колебался, — …надеюсь, вы не сочтете за бестактность, но я вижу, вы хромаете. Несчастный случай?

— Нет. Северная Ирландия. Отстрелили мне ногу.

— У вас протез?

— Да. Алюминиевый. Чудо инженерной техники. Так, значит, когда вам подавать завтрак? Вас устроит, если в четверть девятого? Тогда у вас останется время на сборы. Разбудить вас?

— Если не трудно, разбудите около восьми. В этом горном воздухе я буду спать как убитый.

Арчи двинулся, чтобы открыть дверь. Джо Хардвик предложил отнести на кухню поднос с бокалами. Арчи поблагодарил его, но был тверд.

— Ни в коем случае! Такое у нас правило — вы гости, вам не позволяется и пальцем шевельнуть.

Они вышли в холл.

— Спасибо за приятный вечер, — сказал Джо Хардвик, остановившись у подножия лестницы.

— Спасибо и вам. Спокойной ночи и приятных снов.

Арчи подождал, пока за американцем захлопнулась дверь спальни, только тогда вернулся в гостиную, притушил камин, загородил его решеткой, раздвинул тяжелые шторы, опустил шпингалеты на рамах. Сад был залит лунным светом. Арчи послушал, как кричит сова, и пошел в столовую, оставив поднос с бокалами на рояле, только выключил свет в гостиной. Обеденная посуда была убрана, стол накрыт для завтрака. Арчи почувствовал угрызения совести, это была его обязанность — убирать со стола, а он сидел болтал с американцем. Изабел пришлось все сделать самой.

Он пошел на кухню. Та же картина — чистота и порядок. Возле газовой печки спали в круглых корзинах две черные лабрадорши. Они подняли головы и застучали об пол своими обрубками — тук-тук.

— Вы погуляли? — спросил он их. — Вывела вас Изабел, прежде чем ушла спать?

Тук-тук. Вид у обеих был довольный и умиротворенный. Значит, работы для него не осталось.

Ну что ж, пора и ему в постель. Только тут Арчи почувствовал, как устал. Он поднялся по лестнице, выключая по пути свет. В гардеробной снял смокинг, галстук-бабочку, отстегнул запонки и стянул с себя белую рубашку, затем ботинки и носки. Труднее было управиться с брюками, но он уже отработал и этот процесс. Большое зеркало в стенке гардероба отражало его во весь рост, но он никогда не смотрел в него — в раздетом виде он не мог на себя смотреть, это было невыносимо: культя, блестящий металл, пряжки и петли, пояс и ремни, державшие протез — все бесстыдно и оскорбительно оголялось.

Арчи поскорее достал и натянул на себя ночную рубашку — ее было легче надевать, чем пижаму. Потом пошел в соседнюю с гардеробной ванную комнату, умылся, почистил зубы. Все лампы в спальне были выключены, но занавески не задернуты, и лунный свет заливал всю огромную комнату. Изабел спала на своей половине кровати; когда он вошел в спальню, она зашевелилась.

— Это ты, Арчи?

Он сел на кровать.

— Я.

— Который час?

— Двадцать минут второго.

Изабел помолчала, потом спросила:

— Поговорили?

— Поговорили. Извини, я не помог тебе.

— Это не важно. Кажется, приятные люди.

Арчи расстегнул ремни, осторожно отвел обтянутый кожей вогнутый конец протеза от культи, потом наклонился и положил ненавистное сооружение на пол, возле кровати, аккуратно расправив все ремни и пряжки, чтобы утром удобнее было надевать. Культя побаливала — долгий выдался день.

Арчи улегся рядом с Изабел, натянул на плечи прохладное одеяло.

— Как ты себя чувствуешь? — голос у Изабел был сонный.

— Все хорошо.

— Ты уже знаешь, что Верена Стейнтон в сентябре устраивает бал? Для Кэти…

— Вайолет сказала мне.

— Хорошо бы мне купить новое платье.

— Вот и купи.

— Мне просто нечего надеть на этот бал, — добавила Изабел и снова погрузилась в сон.

Как только сон начался, Арчи уже знал, что случится дальше. Сон всегда был один и тот же. Пустынные, холодные улицы, надписи на стенах. Темное небо, дождь. На нем камуфляжная куртка, он в бронированном «лендровере», но что-то не так, и он знает что: с ним должен быть напарник, а его нет, он один.

Все, что ему предстоит сделать, это благополучно доехать до казармы. Реквизированная у ольстерской полиции казарма набита оружием, это настоящая бронированная крепость. Лишь бы они не появились на его пути; если он благополучно доедет до казармы — он спасен. Но они появились. Они всегда появляются. Четыре фигуры на дороге впереди, в пелене дождя. Лица закрыты черными масками, автоматы нацелены на него. Он протянул руку за своей винтовкой, но она исчезла. «Лендровер» остановился. Он не помнил, чтобы сам останавливал машину. Они уже распахнули дверь, набросились на него, выволокли на мостовую. Неужели на этот раз они забьют его до смерти? Нет, то же, что уже было прежде: бомба. По виду сверток в оберточной бумаге, но это бомба, и они кладут ее на заднее сиденье «лендровера», а он стоит и смотрит. И вот он снова за рулем, и тут-то и начинается настоящий кошмар, потому что, когда он въедет в ворота казармы, она взорвется и убьет всех его товарищей.

Он едет, как в бреду, в голове все путается, по-прежнему льет дождь, и он ничего не может разглядеть, но знает: скоро казарма. Ему надо только проехать ворота, загнать начиненный бомбой «лендровер» в специальную яму, как-то выкарабкаться оттуда самому и бежать сломя голову, пока бомба не взорвалась.

Страх парализовал его, в ушах хрипит его собственное дыхание. Ворота распахнулись, и он проехал в них, съехал по пандусу в бомбовую яму. По обе стороны поднимаются бетонные стены, свет сюда не проникает. Скорее бежать отсюда! Он нажал на ручку дверцы, но она не поддавалась, ее заклинило, она не откроется, он в ловушке! На заднем сиденье зловеще тикала бомба, а он не мог выбраться из машины. Он закричал. Никто ведь не знает, что он тут. Он закричал еще громче…

Он проснулся, пронзительно крича, как женщина, с открытым ртом, по лицу его струился пот… чьи-то руки обхватили его…

— Арчи!

Она была здесь, она крепко прижимала его к себе. Потом осторожно опустила его голову на подушку. Она баюкала его, как ребенка, что-то шептала, целовала в глаза.

— Все хорошо, хорошо. Это был сон. Ты дома, ты со мной. Все прошло. Ты проснулся.

Сердце его стучало в груди, как молот, он весь покрылся испариной. Она не выпускала его из объятий, и постепенно дыхание его начало выравниваться. Он протянул руку, чтобы взять со столика стакан с водой, но она опередила его, дала ему попить и поставила стакан обратно на столик.

Когда он успокоился, она сказала с легкой усмешкой в голосе:

— Надеюсь, ты их не разбудил. Они могли подумать, что я тебя убиваю.

— Прости меня…

— Все тот сон?

— Да. Всегда один и тот же. Дождь, черные маски, бомба и эта проклятая яма. Почему мне снится то, чего со мной никогда не случалось?

— Не знаю, Арчи…

— Как я хочу, чтобы это прекратилось! — он повернулся к ней, уткнулся в ее мягкое плечо. — Если бы кончились эти кошмары, быть может, я смог бы снова любить тебя.

Август

1

Понедельник, 15 августа

Прибытие утренней почты в Крой всегда было радостным событием. Том Драйстоун, местный почтальон, покрывал за день на своем ярко-красном фургончике внушительные расстояния. Узкие проселочные дороги взбирались сквозь леса в горные долины к овцеводам, изгибами спускались к одиноким сельскохозяйственным фермам. Молодые хозяйки, развешивая на дворе белье, издали замечали красный фургон и ждали его на холодном ветру. Одинокие старики встречали Тома с надеждой — им он вместе с почтой поставлял лекарства и всегда задерживался поговорить о том, о сем, выпить чайку. Зимой он менял красный фургончик на «лендровер», и только совсем уж неистовый буран мог помешать ему доставить долгожданное письмо из Австралии или новую кофточку, заказанную по «Литлвудскому каталогу», а когда северо-западный ветер рвал телефонные провода, для многих он оставался единственной связующей нитью с внешним миром.

Будь Том угрюмым молчуном, не способным ни поболтать, ни пошутить, его все равно встречали бы с радостью. Но он был веселым парнем, родившимся и выросшим в Туллочарде, а потому ветры и бури его не пугали. И любили его не только за то, что он честно нес свою службу — он к тому же замечательно играл на аккордеоне и был заметной фигурой на всех праздниках и вечеринках. Он сидел на помосте, поставив возле табурета кружку пива, и едва кончался один танец, как его аккордеон уже заводил другой. И в пути он насвистывал свои любимые песенки — музыка сопровождала его повсюду.

Была уже середина августа. Понедельник. Ветреный день, по небу плывут облака. Не очень-то тепло, но хоть нет дождя. Изабел, нацепив на себя большой фартук, сидела у кухонного стола и ощипывала перепелок. Настреляли их в пятницу, и они три дня провисели в кладовке. Стоило подержать их подольше, но Изабел хотелось поскорее покончить с этим муторным делом и заложить ощипанные и выпотрошенные тушки в морозильник до приезда следующей партии американцев.

Кухня в Крое была просторная, викторианская, полная свидетельств того, что хозяйка проводит здесь немало времени. Кухонный буфет полон столовой посуды, на стене пришпилены открытки, адреса, записка-напоминание, чтобы позвонить водопроводчику. Возле большой газовой плиты с духовкой стояли две корзины, в которых спали собаки. С потолка, с крючьев, на которых когда-то подвешивали для копчения окорока, теперь свисали пучки трав. Над плитой помещалась сушилка — рама с натянутыми шнурами, на ней просушивалась влажная после походов по холмам одежда или выглаженное, но еще не совсем просохшее белье. Не очень это было удобное приспособление — когда на завтрак жарилась селедка, наволочки начинали пахнуть рыбой, но вытяжки у Изабел не было, и приходилось мириться со всеми ароматами.

С этой сушилкой была связана давняя история, которая вошла в семейный эпос, и смеялись над ней по сей день. В ту пору еще жива была леди Балмерино, а поварихой в доме служила миссис Харрис. Кулинарка она была отменная, но всякие там глупые правила гигиены ее ничуть не беспокоили. На плите у нее с утра до вечера кипела огромная черная кастрюля, в которую она бросала кости и остатки овощей. Из этих обрезков и остатков у нее получались замечательные супы. Однажды в доме собралась большая охотничья компания. Зарядил дождь, и сушилка над плитой была увешана мокрыми куртками, гольфами, свитерами и шерстяными носками. Суп в ту неделю становился день ото дня все вкуснее и вкуснее. Гости просили добавки. «Как вы его варите, миссис Харрис? — спрашивали гости. — Какой аромат! И как вкусно!» Миссис Харрис только улыбалась с довольным видом и говорила, что секрет приготовления этого супа она унаследовала от своей матушки. Охотничья неделя кончилась, гости разъехались, вложив в сморщенную красную ладонь миссис Харрис солидные чаевые. Кастрюля наконец была опорожнена для чистки, и только тут на дне ее обнаружился свалившийся с сушилки и отнюдь не идеально чистый охотничий носок.

Ну вот, готова и четвертая птица, осталось ощипать еще две. По кухне порхали перья. Изабел осторожно собрала их на газету, свернула ее и сунула в черный пластиковый пакет для мусора. Расстелила на столе еще одну газету и взялась за пятую птичку, но тут услышала свист.

Задняя дверь кухни распахнулась, в ней с веселой улыбкой на лице появился Том Драйстоун. От сквозняка перья на столе облаком взметнулись вверх, Изабел испуганно вскрикнула, и Том поспешно захлопнул дверь.

— Похоже, хозяин не оставляет вас без работы.

Перья снова осели на стол, Изабел чихнула. Том положил на буфет пачку писем.

— Я так понимаю, Хэмиша помогать не заставишь?

— Его нет дома. Поехал на недельку погостить к своему школьному другу в Аржилл.

— Удачная была в пятницу охота?

— Пожалуй, что нет.

— Но вроде бы в Гленшандре они неплохо постреляли?

— Похоже, наших перепелок и постреляли. Они полетели к соседям в гости, а там их только и ждали, да вот незадача — не дружки и подружки, а охотники. Выпьете кофе?

— Спасибо, нет. Сегодня у меня полно почты. Совет графства рассылает какие-то циркуляры. Так что, до свидания…

И Том, начав насвистывать очередную песенку еще до того, как за ним захлопнулась дверь, удалился.

Изабел продолжала ощипывать перепелок. Ей хотелось поскорее посмотреть почту, но она заставила себя сначала покончить с работой. Потом она соберет все перья, вымоет руки и только тогда посмотрит письма. А потом возьмется за самое противное дело — выпотрошит птиц.

Почтовый фургон уже уехал. В коридоре, ведущем из холла, послышались неровные, тяжелые шаги. Потом по каменным ступенькам лестницы на кухню, с остановкой на каждой ступеньке. Дверь отворилась, на пороге стоял ее муж.

— Это Том приезжал?

— Ты не слышал, как он насвистывал?

— Я жду письмо из лесного управления.

— Я еще не просмотрела почту.

— Что же ты не сказала мне, что будешь ощипывать перепелок? — вопрос прозвучал упреком. — Пришел бы тебе помочь.

— Тогда помоги мне их выпотрошить.

Но тут на лице Арчи появилась гримаса отвращения. Стрелять птиц — пожалуйста, свернуть шею подстреленной — да, ощипать, наконец, если его попросят, но разрезать им брюшки и вынимать внутренности — нет уж, увольте, его просто стошнит. От этой грязной работы он всегда старался увильнуть, как бы Изабел на него ни наседала. Он поскорее переменил тему. А она заранее знала, что переменит.

— Где почта?

— Том положил на буфет.

Прихрамывая, Арчи пошел к буфету, собрал все конверты и стал их перебирать, пристроившись на другом конце стола, подальше от перепелок.

— Из управления письма нет. Хорошо бы они поторопились… Но есть письмо от Люсиллы…

— Слава Богу, я его так ждала.

— …и какой-то большой твердый конверт, не иначе как приглашение на королевский прием.

— Почерк Верены?

— Очень может быть.

— Это приглашение на бал.

— И еще два таких же конверта, один для Люсиллы, второй… — Арчи запнулся, — …для Пандоры. Нам предстоит надписать адреса и отправить дальше.

Руки Изабел замерли. Они смотрели друг на друга с разных концов длинного, усыпанного перьями стола.

— Пандора? Они приглашают Пандору?

— Судя по конверту, да.

— Странно, Верена даже не сказала мне, что собирается пригласить ее.

— А почему она должна была сказать?

— Надо поскорее переслать конверт. Открой-ка наш, посмотрим, как выглядит приглашение.

Арчи распечатал конверт.

— Очень внушительно. — Брови у него поползли вверх. — Тисненая надпись, золотой обрез. Шестнадцатое сентября. Однако Верена затянула с приглашениями, тебе не кажется? Всего один месяц остался.

— Дело в том, что вышла задержка. Первую партию по ошибке отпечатали на оборотной стороне карточки, и Верена отослала весь заказ обратно, чтобы переделали.

— Как она разглядела, что не на той стороне?

— Верена в таких вещах разбирается, и она очень дотошная, все обязательно проверит. Так что там написано?

— …Лорду и леди Балмерино… Миссис Энгус Стейнтон… первый бал Кэти. И так далее: когда, где… Танцы начнутся в десять, — Арчи поднял вверх приглашение. — Ну как, впечатляет?

Очки лежали где-то далеко, и Изабел, сощурившись, стала разглядывать карточку с золотым обрезом.

Миссис Энгус Стейнтон

приглашает

на первый бал Кэти

Пятница, 16 сентября. 1988 года

Коррихил, Туллочард

Релкиркшир

Танцы в 10 вечера

— Я польщена. А как прекрасно эта карточка будет выглядеть на камине! Американцы подумают, нас приглашает королева. Теперь прочти мне письмо Люсиллы, оно для меня куда важнее.

Арчи вскрыл конверт с французской маркой и развернул два тоненьких сероватого цвета листочка.

— Ну и бумага! Уж не туалетная ли?

— Читай, Арчи.

«Париж. Шестое августа.

Дорогие мама и папа!

Прошу прощения за то, что так редко пишу, совсем нет времени. В этой короткой записочке хочу сообщить вам о моих предполагаемых передвижениях. Через пару дней я уеду из Парижа, хочу отправиться на юг. Поеду автобусом, это лучше, чем голосовать на дороге. Со мной едет парень из Австралии, Джефф Хоуленд. Он не художник, а фермер-овцевод из Квинсленда. Решил год побездельничать в Европе. У него друзья в Ивисе, может быть, мы заедем к ним. Не знаю, как все получится, но если мы проедем через Майорку, хотите ли вы, чтобы я навестила Пандору? Если хотите, пришлите мне ее адрес, потому что я его потеряла. И, увы, денег у меня маловато, не могли бы вы одолжить мне немного до получения стипендии? И адрес, и деньги шлите на имя Ганса Бергдорфа, п/о, ящик 13, Ивиса. Париж изумителен, но сейчас тут одни туристы, все парижане умчались на пляжи или в горы. На днях была на потрясающей выставке Матисса. Очень вас люблю, дорогие мои, и НЕ БЕСПОКОЙТЕСЬ!

Люсилла.

P. S. Не забудьте про деньги».

Арчи сложил письмо и снова всунул его в конверт.

— Австралиец… — сказала Изабел.

— Фермер-овцевод.

— Слоняется по Европе.

— Но хоть автобусом путешествуют.

— Что ж, ладно, могло быть и хуже. Подумать только, может быть, она увидит Пандору… не удивительно ли? Мы последнее время и не вспоминали о ней, и вдруг сразу и это приглашение, и Люсилла собирается к ней заехать. А Ивиса — это далеко от Майорки?

— Не очень.

— Я хочу, чтобы Люсилла приехала домой.

— Ей хорошо, Изабел, у нее интересная жизнь.

— Мне неприятно, что у нее нет денег.

— Я пошлю ей чек.

— И я так скучаю по ней…

— Знаю.

Перепелки были ощипаны, перья собраны в черный пластиковый пакет. Шесть маленьких тушек рядком лежали на столе. Изабел взяла остро наточенный нож и решительно вонзила его в мягкое тельце, сунула руку внутрь и вытянула длинную полоску жемчужно-серых внутренностей. В нос ударил тошнотворный запах.

Арчи поспешно поднялся из-за стола и собрал конверты.

— Пойду-ка я выпишу чек, покуда не позабыл, — и Арчи направился в кабинет, плотно притворив за собой дверь кухни.

Сев за письменный стол, он минуту-другую держал в руке конверт, предназначенный для Пандоры, решая, вложить в него записочку от себя или не надо. «Такое приятное событие — бал, — написал бы он, — будет весело. Отчего бы тебе не приехать в Крой? Мы будем тебе так рады! Приезжай, Пандора, доставь нам удовольствие…»

Но сколько раз он писал ей прежде, а она не дала себе труда хоть раз ответить. И на это письмо не ответит. Он вздохнул и аккуратно вывел на конверте адрес Пандоры, добавил несколько марок, наклеил ярлычок «авиа» и отложил конверт в сторону.

Затем выписал чек Люсилле Блэр на сто пятьдесят фунтов. И начал писать дочери письмо.

«Крой, 15 августа.

Моя дорогая Люсилла!

Очень рады весточке от тебя, мы получили ее сегодня утром. Надеюсь, поездка на юг Франции будет приятной и тебе хватит денег, чтобы добраться до Ивисы. Чек вкладываю в этот же конверт. Ты спрашиваешь про Пандору. Уверен, что она будет рада повидать тебя, но все же позвони ей заранее и предупреди, что собираешься к ней.

Ее адрес: „Каса Роса“, Пуэрто-дель-Фуэго. Майорка. Телефона я не знаю, но ты наверняка найдешь его в телефонной книге в Пальме.

Посылаю тебе также приглашение Стейнтонов на первый бал Кэти. Он должен состояться через месяц, и, может быть, у тебя более увлекательные планы на эти дни, но я знаю, как была бы счастлива мама, если бы ты приехала.

Двенадцатого выпал для меня хороший денек — ездил на утреннюю охоту. Скрадок мне выделили в низине, один из лучших, и я был всем очень благодарен. Хэмиш поехал со мной, он нес ружье и ягдташ и помог мне взобраться на холм. Эдмунд Эрд стрелял очень удачно, но не так уж много настрелял к концу дня: около сорока штук и два зайца — вот и вся добыча. Хэмиш вчера уехал в Аржилл погостить у своего школьного друга, пробудет там неделю. Взял с собой удочку, хочет половить форель, а может, им удастся порыбачить и в море.

Целую тебя, моя девочка.

Папа».

Арчи прочитал письмо, аккуратно его сложил, отыскал большой плотный конверт и засунул все в него: письмо, чек и приглашение Верены, запечатал конверт, наклеил марки и написал адрес в Ивисе, который сообщила ему Люсилла. Отнес оба письма в холл и положил на стоявший возле двери комодик. Кто-нибудь поедет в деревню и отправит письма.

2

Среда, 17 августа

На той же неделе, в среду, приглашение от Стейнтонов было доставлено на Овингтон-стрит. Алекса, босая, в купальном халате, стояла на кухне в ожидании, когда закипит чайник. Дверь в сад была распахнута, Ларри, как всегда по утрам, обнюхивал каждый кустик. Иногда он находил следы кота и приходил в невероятное возбуждение. Утро было пасмурное. Может быть, позднее появится солнце и разгонит туман. Алекса услышала, как что-то упало, и посмотрела в окно — по ногам, прошагавшим мимо, она заключила, что приходил почтальон.

Она поставила на поднос кружки, опустила в заварочный чайник пакетик чая. На плите закипела вода, Алекса заварила чай и, оставив Ларри за его увлекательным занятием, понесла поднос в спальню. На коврике под дверью лежали письма. Держа поднос в левой руке, она изогнулась, протянула правую руку за письмами и сунула их в просторный карман халата. И пошла наверх, утопая босыми ногами в толстом ковре. Дверь спальни была открыта, занавески раздвинуты. Комната была небольшая, и чуть ли не всю ее занимала унаследованная от бабушки кровать — широченная, с высокими медными столбиками в изголовье и в изножье. Алекса поставила поднос на тумбочку и забралась под одеяло.

— Ты проснулся? Я принесла чай, — сказала она.

Бесформенная фигура на другой стороне кровати откликнулась не сразу. Потом раздался стон, фигура шевельнулась, из-под одеяла протянулась голая рука, и Ноэль повернулся к ней лицом.

— Который час? — на белой подушке его взъерошенные волосы казались особенно черными, подбородок порос темной щетиной.

— Четверть восьмого.

Еще один стон. Он провел пятерней по волосам.

— Доброе утро, — сказала Алекса и наклонилась поцеловать его небритую щеку.

Он обхватил рукой ее затылок и притянул к себе.

— Ты дивно пахнешь, — пробормотал он.

— Лимонным шампунем.

— Нет, не лимонным шампунем. Самой собой.

Он отпустил ее, она еще раз поцеловала его в щеку, потом занялась чаем. Ноэль взбил подушки и принял сидячее положение. Грудь у него была загорелая, как будто он только что вернулся с тропических островов. Алекса протянула ему кружку дымящегося чая.

Ноэль молча, медленными глотками пил чай. Он не сразу входил в дневной ритм и до завтрака, случалось, не произносил ни единого слова. Одна из его привычек, утром Алекса с ним и не заговаривала. Кофе он пил маленькими глотками и как-то очень уж тщательно смешивал сухой мартини и чистил ботинки. Вечером Ноэль опорожнял все свои карманы, выкладывая их содержимое на туалетный столик, всегда в одной и той же последовательности: кошелек, кредитные карточки, перочинный нож, аккуратным столбиком складывал монеты. Приятно было лежать в постели и наблюдать за ним в ожидании, когда он придет к ней.

Каждый день она узнавала о нем что-то новое: каждая ночь приносила еще неизведанные блаженные открытия. Каждая новая минута, каждый час были лучше предыдущих. Живя в этом чудесном соединении спокойной домашней жизни и страсти, Алекса впервые поняла, зачем люди женятся — чтобы так было всегда. А ведь когда-то — всего три месяца назад! — ей казалось, что она вполне довольна своей жизнью. Жила одна, если не считать Ларри, ее единственного компаньона, с удовольствием занималась своей работой, держала в порядке дом, по вечерам иногда куда-то ходила, навещала друзей. Но это ведь не вся жизнь, только половина. Как она это терпела?

«Нельзя потерять то, чего не имела». Голос Эди, ясный и громкий. Алекса улыбнулась, налила кружку чая для себя, поставила рядом на столик и достала из кармана письма. Она разложила их на одеяле. Счет от Питера Джонса; рецепт: как покрывать кондитерское изделие двойной глазурью; почтовая открытка от женщины из Барнса: она хотела бы, чтобы какая-нибудь умелая хозяйка настряпала ей разных блюд и заложила их в морозильник. И, наконец, большой жесткий конверт.

Шотландская марка. Приглашение? Наверное, на чью-то свадьбу… Алекса вскрыла конверт и извлекла карточку.

— Боже мой!

— Что это?

— Приглашение на бал. «Ты должна поехать на бал», — сказала крестная Золушке!

Ноэль протянул руку и взял у нее карточку.

— Кто такая миссис Стейнтон?

— Это наши соседи в Шотландии. Живут в десяти милях от нас.

— А кто Кэти?

— Разумеется, их дочь. Она работает в Лондоне. Очень может быть, ты ее и встречал где-то… — Алекса подумала и отвергла это предположение. — Нет, вряд ли. Ей нравятся молодые военные, скачки…

— Шестнадцатого сентября. Ты поедешь?

— Думаю, нет.

— Почему же?

— Потому что не хочу ехать без тебя.

— Но меня не приглашают.

— В том-то и дело.

— Может, ты им напишешь: «Я приеду, если вы позволите мне привезти с собой моего любовника»?

— Никто не знает, что у меня есть любовник.

— Ты до сих пор не сообщила своим, что я поселился в твоем доме?

— Пока нет.

— По каким-то особым соображениям?

— Ах, Ноэль… Не знаю.

Но она знала.

Она хотела как можно дольше сохранить свою тайну. С Ноэлем она жила в сказке, в волшебном мире любви и чудесных открытий, и боялась, что, если позволит кому-то вторгнуться в этот мир, он уже не будет таким, как прежде, чары разрушатся.

К тому же — к сожалению, приходилось это признать — ей не хватало храбрости. Ну да, ей уже исполнился двадцать один год, но что толку, взрослее она не стала. Она по-прежнему чувствовала себя пятнадцатилетней девочкой, и ей по-прежнему хотелось, чтобы все были ею довольны. От одной только мысли о том, как семья отнесется к ее сообщению, Алекса приходила в ужас. Она представила себе, как расстроится отец, как неприятно удивится Ви, как озаботится Вирджиния. И как они начнут ее расспрашивать: «Кто он? Где ты его встретила? Вы живете вместе? На Овингтон-стрит? Но почему ты сразу не сказала? Чем он занимается? Как его зовут?»

А Эди! «Леди Черитон перевернется в гробу».

Нет, они все поймут, конечно. Они отнюдь не ханжи и не такие уж пуритане. И они искренне любят ее, но она просто не хотела их огорчать.

Алекса отпила немного чая.

— Но ты ведь уже не маленькая девочка, — сказал Ноэль.

— Ну да, я совершеннолетняя, но только еще не совсем взрослая. Хотелось бы мне окончательно повзрослеть.

— Ты стыдишься нашего греховного сожительства?

— Я ничего не стыжусь. Дело в моей семье. Я не хочу их огорчать.

— Милая моя, но они куда больше огорчатся, если узнают об этом от кого-то постороннего.

— Как они могут узнать? — спросила она.

— Это Лондон. Все судачат обо всех и вся. Удивительно, что твоему отцу еще до сих пор никто ничего не сообщил. Послушай моего совета и будь храброй девочкой. — Он отдал ей кружку и чмокнул в щеку, потом спустил ноги по другую сторону кровати, встал, накинул на себя халат. — К тому же напиши миссис Стиффден — или как ее там? — что ты с удовольствием приедешь на бал и привезешь с собой прекрасного принца.

Алекса невольно улыбнулась.

— Ты и правда поедешь?

— Скорее всего, нет. Боюсь, народные танцы не моя стихия.

С этими словами он скрылся в ванной, и Алекса услышала шум душа.

Что они, собственно, обсуждают? Алекса снова взяла приглашение и, нахмурившись, перечитала его. «Лучше бы мне его вовсе не получать, — подумала она. — Теперь вот буду мучиться, решать: ехать — не ехать?»

3

Понедельник, 22 августа

Август в этом году выдался небывало жаркий, остров окутала пелена зноя. Жара начиналась с утра, а к полудню столбик термометра доползал до такой высоты, что здравомыслящие люди предпочитали до вечера не выходить из дома и лежали в постели, почти бездыханные, или спали на затененных террасах. Спал и старый город меж холмов — окна домов закрыты ставнями, улицы пусты, магазинчики не работают.

Но внизу, в порту, картина была другая. Слишком много понаехало курортников, слишком много тратилось денег, чтобы следовать старинному обычаю. Туристы знать не хотели ни о какой сиесте. Спать, когда столько заплачено за каждый час, за каждую минуту? А туристам, заглянувшим сюда на денек, и вовсе некуда было податься. Обливаясь потом, с красными лицами, они группами сидели в кафе под открытым небом или бесцельно слонялись в оборудованных кондиционерами галереях. Берег пестрел зонтами из пальмовых листьев и полуобнаженными телами, коптившимися под солнцем. Яхты и моторные лодки, обычно без устали бороздящие гавань, лениво покачивались на маслянистых волнах, а на палубах, под тентами, недвижно, точно неживые, лежали коричневые тела.

Проснулась Пандора поздно. Всю ночь она проворочалась без сна, в четыре утра все-таки выпила снотворное и погрузилась наконец в тяжелый, полный тревожных сновидений сон. Она поспала бы и подольше, но на кухне застучала посудой Серафина и разбудила ее. Звяканье тарелок разбило сон, и минуту спустя Пандора с неохотой открыла глаза.

Сон был о дожде, о коричневых реках, о холодном влажном воздухе и о ветре. О глубоких озерах и темных холмах и топких тропах, ведущих к покрытым снегом вершинам. Но главным во сне был дождь. Он не обрушивался грохочущим ливнем, как здесь, он был нежным, как туман. Он незаметно, точно дым, приплывал на облаках…

Она шевельнулась, и видения исчезли. Почему ей снится Шотландия? Почему, спустя столько лет, эти воспоминания возвращаются и тревожат ее? Может, страшная августовская жара тому виной, беспощадное солнце, которое печет с утра до вечера, пыль и сушь, резкие, черные тени полдня? Как хочется вдохнуть в себя нежный душистый туман!

Она повернула голову — за раздвижной стеклянной дверью, которая была открыта всю ночь, виднелась балюстрада террасы, ярко краснели герани, голубело небо. Без единого облачка, раскаленное наглое небо.

Пандора оперлась на локоть и, потянувшись через широкую кровать, достала со столика часы. Девять. Стук и звяканье на кухне усилились. Зашумела посудомоечная машина. Серафина давала знать о своем присутствии. А если она была здесь, значит, и Марио, ее муж и садовник Пандоры, уже скребет своей допотопной мотыгой где-то в саду, и нагишом не поплаваешь. Марио и Серафина жили в старом городе и каждое утро приезжали на мопеде. Взбираясь в гору, мопед натужно ревел. Позади Марио, обхватив мужа сильными загорелыми руками, возвышалась в дамском седле Серафина. Странно, что шум и треск, возвещавший об их прибытии, не разбудил Пандору раньше, но, как видно, в это время еще действовало снотворное.

Жарко было лежать в смятой постели, она и так провалялась допоздна. Пандора откинула тонкую простыню и голая прошла к комоду. Она соорудила себе из носовых платков бикини, проделала обратный путь через спальню, прошла через террасу, спустилась по ступеням и нырнула в бассейн.

Вода была прохладная, но не настолько, чтобы освежить по-настоящему. Пандора плыла и представляла, как она ныряет в озерцо возле Кроя и с визгом выскакивает на берег, потому что холод пронзил все тело и у нее перехватило дыхание. И как только она могла плавать в такой ледяной воде? Как могла она, Арчи и вся их компания предаваться этим мазохистским удовольствиям? Но зато до чего же было весело! Наскоро растеревшись, они натягивали на себя теплые свитера, разжигали на прибрежной гальке костер и жарили на тлеющих угольях потрясающе вкусную форель. Такой вкусной форели нет больше нигде в мире.

Пандора плавала из конца в конец по длинному бассейну. И снова перед ней была Шотландия, теперь уже не во сне, а в воспоминаниях. Ну и пусть. Она не будет гнать их от себя. Пусть они ведут ее по ухабистой, поросшей дерном дорожке вдоль берега ручья, бегущего вниз по холму, чтобы, в конце концов, соединиться с Кроем. Текущая по торфяному руслу коричневая, вспенивающаяся, как пиво, вода бурлила на камнях и разливалась в заводи, в темных глубинах которых таилась форель. Столько веков здесь бежал этот поток, что проложил себе узкую долину с россыпью цветов и зарослями чертополоха на зеленых берегах. Была тут и заветная лощинка, укрытая от северных ветров. Зимой и весной, когда у озера был лютый холод, они разжигали костер и пировали в этой лощинке.

Воспоминания вели Пандору все дальше и дальше. Тропа шла круче, петляла между валунами, огибала гранитные скалы, которые, наверное, вздымались здесь со дня сотворения мира. Но вот последний поворот, и внизу, залитая солнцем, во всей своей красе открывалась дивная долина. Вдаль уходила серебристая лента Кроя, сквозь деревья виднелись два арочных мостика, деревня, уменьшенная расстоянием, казалась игрушечной, точно ее построили на ковре в детской.

Пандора попыталась отвлечься, но воспоминания не отпускали ее. Вот дорога выравнивается. Там, впереди, будет высокая ограда от оленей и ворота. Видны уже первые деревья. Шотландские сосны, а за ними зеленеют буки. Еще дальше дом Гордона Гиллока, на веревке полощется белье, и охотничьи собаки, услышав чье-то приближение, поднимают яростный лай.

Но вот уже и их дом близко. Дорога превратилась в гудронированное шоссе. Оно идет меж фермерских домов, мимо сараев и коровников. Пахнет скотом и навозом. Еще одни ворота, дом, цветник перед ним, переливающийся яркими красками, каменная ограда, увитая жимолостью. Загон для скота. Аллея, обсаженная рододендронами…

Крой.

Стоп. Она не хотела идти дальше. Отодвинула воспоминания вспять, загнала их в угол, точно непослушных детей. Не надо расслабляться. Не надо думать о Шотландии. Она проплыла последнюю прямую, поднялась по пологим ступенькам и вышла из бассейна. Каменные плиты под ногами были уже горячие. Пандора прошла в ванную, приняла душ, вымыла волосы, надела свободное, без рукавов, платье — самое легкое из ее гардероба. Потом пошла на кухню.

— Серафина!

Серафина повернулась от раковины, где чистила моллюсков. Низенькая, коренастая, загорелая, на голых ногах сандалии на веревочных подошвах, черные волосы собраны в пучок и заколоты на затылке. Она всегда ходила в черном, потому что не вылезала из траура. Едва кончался траур по дедушке, как умирал какой-нибудь дальний родственник из их клана, и Серафина снова надевала черное. Черные платья были так похожи одно на другое, что невозможно было отличить, надела она старое или сшила себе новое. Зато фартуки у Серафины всегда были яркие, с веселым рисунком, как будто ей хотелось хоть как-то оживить свои мрачные платья.

Серафина досталась Пандоре вместе с «Каса Роса». До того она пятнадцать лет прослужила у английской четы, построившей эту виллу. Два года тому назад у супругов начало пошаливать здоровье, и, по настоянию родственников, они, хоть и не очень охотно, возвратились в Англию. Пандора в то время как раз искала, где поселиться, и купила у них дом. Лишь въехав в него, она обнаружила, что унаследовала Серафину и Марио. Поначалу Серафина не была уверена, хочет ли работать у Пандоры, а Пандора не могла решить, оставить ли ей Серафину. Смотреть на нее не доставляло особого удовольствия, да и ее угрюмость не предвещала ничего хорошего. Но обе они решили попробовать. Прошел месяц, потом три, а потом и год. Вопрос решился сам собой, без обсуждения — женщины были вполне довольны друг другом.

— Señora. Buenos dias.[6] Проснулись…

Проработав пятнадцать лет у прежних хозяев, Серафина вполне прилично говорила по-английски. Для Пандоры это было очень кстати. По-французски она говорила свободно, но испанского не знала вовсе. Ее уверяли, что испанский дается легко, поскольку в школе все учат латынь, но Пандору латыни не учили, а начинать учить теперь не хотелось…

— Завтрак готов?

— Стоит на столе. Сейчас принесу кофе.

Стол был накрыт на террасе, затененной деревьями, овеваемой морским ветерком, когда он дул. Проходя по гостиной, Пандора бросила рассеянный взгляд на лежавшую на кофейном столике книгу. Большая, шикарно изданная. Подарок Арчи, он прислал ей ко дню рождения. «Ремесла в Шотландии». Пандора понимала, почему Арчи подарил ей эту книгу: он никогда не перестанет зазывать ее домой. Милый, милый Арчи, он все еще надеется. Именно по этой причине она так и не открыла книгу. Но сейчас вдруг остановилась. «Ремесла в Шотландии». Опять Шотландия. Похоже, сегодня Шотландия ее не отпустит, похоже, сегодня ей предстоит грустный день. Пандора улыбнулась: что это на нее вдруг нашло? Впрочем, почему бы и не посмотреть, что там за ремесла в Шотландии? Пандора захватила фолиант со столика и понесла на террасу. Села к столу, начала чистить апельсин и раскрыла книгу.

Ее только и листать за кофе. Рисунки пером, прекрасно вычерченные карты, простой текст. На каждой странице цветная фотография. Серебристые пески Морара. Бен Ворлих. Дохартский водопад. Старые названия звучали раскатами барабанной дроби.

Пандора принялась за апельсин. Капал апельсиновый сок, она небрежно смахивала его, на страницах оставались пятна. Серафина принесла кофе, но Пандора и глаз не подняла — книга ее увлекла.

«Река в этом месте, после долгого спокойного путешествия, вдруг приходит в ярость, бурный пенистый поток несется по широкому каменистому туннелю и обрушивается вниз гремящим водопадом. Чуть дальше на пути быстрины встают два поросших лесом островка, один из которых был местом захоронения клана Мак-Наб; кроны прекрасных деревьев накрывают остров зеленым шатром, что придает ему особую прелесть».

Пандора налила в чашку кофе, перевернула страницу и продолжала читать.

«Ремесла в Шотландии» помогли ей скоротать день. Она перенесла книгу от стола к шезлонгу на краю бассейна, а потом, после обеда, забралась вместе с ней в кровать и, дочитав до конца, положила на пол.

Повеяло прохладой, но не жара тяготила сегодня Пандору. Она выбралась из постели, еще раз поплавала в бассейне, потом оделась: белые хлопчатобумажные брюки, белая в синюю полоску рубашка. Причесалась, подвела глаза, выбрала сережки, золотой браслетик. Белые сандалии. Брызнула на себя духами, заметив при этом, что они уже на исходе. Надо купить новый флакон. Предвкушение маленькой дорогой покупки доставило ей удовольствие.

Пандора попрощалась с Серафиной и, выйдя из парадной двери, направилась к гаражу. Села в машину, съехала по вьющейся спиралью дороге с холма на просторное шоссе, которое вело в порт. Она забрала свою корреспонденцию, положила конверты в сплетенную из кожаных ремешков корзинку и, оставив машину во дворе почты, неспешно двинулась по все еще людным улицам, разглядывая витрины магазинчиков; полюбовалась изысканным костюмом, приценилась к прелестной кружевной шали. Зашла внутрь парфюмерного магазинчика и купила флакон духов «Пуазон», затем снова пошла по направлению к морю. Наконец она вышла на широкий, обсаженный пальмами бульвар, протянувшийся вдоль берега. В конце дня на пляже было людно, как всегда, многие еще купались, другие бродили по кромке воды. Подальше от берега, ловя вечерний бриз, бороздили волны любители серфинга, точно птицы взмахивали крыльями над водой.

Пандора подошла к маленькому кафе, расположившемуся прямо на набережной, села за столик и заказала себе кофе с коньяком. Откинувшись на спинку неудобного железного стульчика, она сдвинула очки на макушку и вынула из корзинки почту. Одно письмо из Парижа, еще одно из Нью-Йорка. Открытка из Венеции от Эмили Рихтер. Она все еще живет в гостинице «Каприани». Большой жесткий белый конверт, адресованный в Крой и переадресованный на Майорку. Почерк Арчи. Пандора вскрыла конверт и с удивлением прочла приглашение Верены Стейнтон:

«…на первый бал Кэти…»

Невероятно! Словно зов из другого века, из другого мира. Однако, по какому-то странному совпадению, весь день сегодня она провела в этом мире. Что это? Знак судьбы? И она должна внять этому зову? Но верит ли она подобным предзнаменованиям?

Первый бал Кэти… Она вспомнила другие приглашения, «картонки», как они с Арчи их называли, прислоненные к фигуркам на каминной полке в библиотеке Кроя. Приглашения на пикники, коктейли в саду, состязания в крокет, танцы. Танцам не было конца. Одну неделю в сентябре они, можно сказать, вообще не спали, разве что прикорнешь на заднем сиденье автомобиля или подремлешь на солнышке, пока дожидаешься своей очереди в теннис. Гардероб полон бальных нарядов, а она все время жалуется матери, что ей нечего надеть. В льдисто-голубом шелковом платье она была на Северном балу, все ее в нем уже видели, к тому же кто-то из кавалеров залил ей весь перед шампанским, а с шелка пятно не выведешь. Темно-розовое? Но там оторвана подшивка и совсем растянулась одна лямка. И ее мать, сама доброта и терпение, вместо того чтобы предложить Пандоре вооружиться иголкой, подшить подол розового платья и укоротить лямку, сажала дочь в машину и ехала с ней в Релкирк или Эдинбург, потакала ее причудам, таскалась с ней из магазина в магазин, пока они не находили какое-нибудь потрясающе красивое платье — и, конечно же, ужасно дорогое.

Какая она, Пандора, была испорченная, как обожали ее родители, как баловали. А в ответ…

Пандора положила приглашение на столик и засмотрелась на море. Официант принес ей на маленьком подносе кофе и коньяк. Она поблагодарила его и заплатила. Медленно глотая горячий крепкий кофе, Пандора разглядывала гуляющую публику. Вечернее солнце скользнуло в море, залив его гладь расплавленным золотом.

А она даже ни разу не навестила родителей. Так она решила. Они не требовали, не настаивали, но никогда не обрывали с ней связь. Их письма отыскивали ее, где бы она ни была, письма, полные любви. Когда умерли родители, она было подумала, что письма кончатся, но нет, теперь стал писать Арчи. Подробные описания охоты, рассказы о детях, местные сплетни. Все письма кончались одинаково: «Мы очень по тебе скучаем. Почему бы тебе не погостить у нас хоть несколько дней? Мы так давно тебя не видели».

От причала медленно отплывала яхта, вот ветер надул паруса, и она плавно заскользила по синей глади. Пандора смотрела ей вслед, но перед ее внутренним взором возникали картины Кроя. Снова ее мысли обратились к родному дому, и на сей раз она не стала гнать их от себя. Вот ступеньки крыльца, ведущие к парадной двери… Она распахнута настежь. Ничто не мешает ей войти в нее…

Пандора со стуком поставила на столик чашку. Что это на нее нашло? Прошлое всегда предстает в идиллическом свете, потому что запоминается только хорошее. А если вспомнить плохое? Нет, то, что случилось с ней тогда, лучше там и оставить, засунуть все воспоминания в сундук, закрыть крышку и повернуть ключ. К тому же прошлое — это люди, а не места. Места без людей подобны железнодорожным станциям, от которых ушли все поезда. Ей тридцать девять. Ностальгия отнимает энергию, а она нужна для настоящего. Слишком она стара для ностальгии.

Пандора протянула руку к рюмке. На столик легла тень — кто-то встал, загородив собой отблеск заката. Удивленная Пандора подняла глаза, стоявший перед ней мужчина поклонился.

— Добрый вечер, Пандора.

— А, Карлос! Вы так тихо ко мне подкрались…

— Я заехал в «Каса Роса», но вас там не было. Коль скоро вы не пришли ко мне, я вынужден был прийти к вам сам.

— Я очень извиняюсь.

— Не обнаружив никого дома, я решил поискать вас в порту, подумал, что вы решили прогуляться.

— Мне нужно было кое-что купить.

— Можно мне присесть?

— Конечно.

Он отодвинул стул и сел напротив. Высокий мужчина, ближе к пятидесяти, в светлом пиджаке; белая рубашка, галстук. Волосы, как и глаза, черные. Даже в этот знойный вечер от него веяло прохладой и свежестью. По-английски он говорил безупречно, а похож был, как Пандоре всегда казалось, на француза. На самом деле он испанец.

Очень привлекательный мужчина. Пандора улыбнулась.

— Позвольте мне заказать вам рюмку коньяка, — сказала она.

4

Среда, 24 августа

Вирджиния Эрд прошла в крутящийся турникет «Харродса» и ступила на тротуар. Не было больше сил выносить жару и толкотню в магазине. Но и на улице не лучше. День был душный, тяжелый влажный воздух насыщен выхлопными газами, и столько народу вокруг, что кружится голова. По Бромптон-роуд двигался сплошной поток машин, а по тротуарам сплошной людской поток. Она и забыла, что городские улицы могут вмещать такое количество людей. Наверное, тут есть и лондонцы, спешат по своим делам, но все же такое впечатление, что народ собрался со всех концов света. Туристы, эмигранты, ужас сколько приезжих! Вот мимо прошагала группа рослых светловолосых студентов с рюкзаками за спиной. Вот целое семейство — то ли итальянцы, то ли испанцы; две индианки в сари. Ну и, конечно, полным-полно американцев. «Моих соотечественников», — с усмешкой подумала Вирджиния. Их отличаешь мгновенно по одежде и по экипировке; у каждого на шее висит либо фото-, либо киноаппарат. Какой-то верзила нахлобучил на голову огромную фетровую шляпу — это в такой-то душный день!

Половина пятого пополудни. Весь день она таскалась по магазинам и накупила уйму вещей, в обеих руках пакеты, свертки. Ноги гудели. Вирджиния в нерешительности стояла на тротуаре, раздумывая, куда ей двинуться дальше.

Вариантов было два. Либо без промедления, любым видом транспорта, какой только подвернется, отправиться в Кэджвит-Мьюз, где она остановилась у своей подруги Фелисити Кроув в большом комфортабельном доме. Ключ у нее есть, и, даже если Фелисити ушла за покупками или прогуливает свою таксу, в дом она попадет, и, Боже мой, какое это будет счастье — сбросить с ног туфли, приготовить чашку горячего чая и растянуться на кровати. Заманчивая перспектива. Либо поехать на Овингтон-стрит, вдруг да застанет Алексу дома. Стоит рискнуть. Визит к Алексе не был запланирован, но нельзя же вернуться в Шотландию, не поговорив со своей падчерицей хотя бы по телефону. Она и пыталась это сделать вчера вечером — позвонила от Фелисити, но Алекса не отвечала, и Вирджиния, выждав несколько гудков, в конце концов положила трубку. «Похоже, Алекса наконец-то стала ходить на вечеринки», — решила она. На следующее утро Вирджиния позвонила снова, позвонила еще раз днем из ресторана, и еще от парикмахера, пока сушилась. Алекса не отвечала. Может быть, ее нет в Лондоне?

Вирджиния стояла в нерешительности, и тут на нее налетел маленький японец, который шел, глазея по сторонам. Один из свертков упал на землю. Японец рассыпался в извинениях, подобрал сверток, сдул с него пыль, вернул ей, заулыбался, склонился в поклоне чуть ли не до земли, приподнял шляпу и пошел глазеть дальше. Это положило конец раздумьям Вирджинии, и к тому же как раз подъехало такси, пассажиры выгрузились, и Вирджиния поспешила занять машину.

— Куда прикажете вас доставить?

Она приняла решение.

— Овингтон-стрит.

Такси она не отпустит и, если Алексы не окажется дома, поедет к Фелисити. Решение было принято, теперь можно и расслабиться. Вирджиния опустила окно, откинулась на спинку сиденья и даже подумала, не снять ли ей туфли.

Ехать было недалеко. Такси свернуло на Овингтон-стрит, и Вирджиния стала высматривать машину Алексы. Если она на стоянке, значит, Алекса почти что наверняка дома. Вот она — белый мини-фургон с красной полосой на боку стоит на мостовой неподалеку от синей парадной двери. Вот и хорошо. Она сказала шоферу, куда подъехать.

— И, пожалуйста, подождите минутку. Я проверю, есть ли кто дома.

— Не беспокойтесь, подожду непременно.

Вирджиния собрала пакеты и свертки, вытащила их из машины, поднялась по ступенькам и нажала кнопку звонка. Она услышала, как залаял Ларри и раздался голос Алексы, прикрикнувшей на пса. Вирджиния свалила покупки на крыльцо, раскрыла сумочку и пошла расплачиваться с таксистом.

Алекса была на кухне, разбирала и мыла соусники, пластиковые контейнеры, деревянные миски для салата, яйцерезки, ножи, бокалы, которые она извлекала из ячеек картонной коробки — приводила в порядок всю свою утварь, которую доставила домой из Чизуика. Вымоет все, вытрет, уберет и тогда поднимется наверх, стянет с себя мятую ситцевую юбку и кофту, примет душ и переоденется во все свежее. Потом приготовит себе чашку чая с ломтиком лимона… потом выведет на короткую прогулку Ларри, а уж дальше будет думать об обеде. На обратном пути из Чизуика она заехала в рыбную лавку и купила радужную форель, Ноэль ее обожает. Хорошо поджарить ее на решетке, с миндалем. И, может, еще…

К дому медленно приближалась машина, но от мойки ее было не разглядеть. Машина остановилась, послышался женский голос, раздался стук каблучков по мостовой. Алекса закрыла кран, прислушалась. Звонок в дверь.

Яростно затявкал Ларри, он ненавидел звонки. Алекса досадливо поморщилась: кто это? Ей еще столько посуды надо перемыть. «Да замолчи ты, глупый пес!» — прикрикнула она на Ларри и, стянув с себя фартук, пошла открывать дверь. Хорошо бы не слишком обременительный визитер. Дверь уперлась в груду пакетов. Такси развернулось и укатило. И…

Алекса ахнула: мачеха! Принарядилась для Лондона: черное платье, красный жакет, туфли-лодочки, но Алекса все же узнала ее с первого взгляда. Причесалась, как видно, у какого-то именитого мастера, по последней моде: волосы зачесаны назад и заколоты черным бархатным бантом.

Ее мачеха. Выглядит сногсшибательно, но не предупредила о своем приезде, свалилась как снег на голову. «Ноэль!» — мелькнуло у Алексы в голове, прежде чем она раскрыла мачехе свои объятия.

— Вирджиния!

— Не падай в обморок, Алекса. Я не отпускала такси — не знала, застану ли тебя дома.

Она расцеловала Алексу.

— Приехала кое-что купить, — без надобности пояснила Вирджиния и нагнулась, чтобы собрать все пакеты и свертки. Алекса стала помогать ей.

— Но я даже не подозревала, что ты в Лондоне…

— Да я всего на пару дней. — Они свалили покупки на стол в прихожей. — И не спрашивай меня, почему я тебе не позвонила. Звонила без конца. Я вообще решила, что ты куда-то уехала.

— Нет, никуда не уехала, — Алекса захлопнула входную дверь. — Мы… правда, вчера вечером ужинала у знакомых, а сегодня с утра работала — выполняла заказ на обед. Как раз привожу все в порядок, мою кастрюльки и рюмки. Даже не успела переодеться…

— Выглядишь ты отлично, — Вирджиния оглядела падчерицу. — Вроде бы похудела.

— Понятия не имею. Я никогда не взвешиваюсь.

— По какому поводу устраивался званый обед?

— По поводу девяностолетия главы семейства. В Чизуике. Очень приятный дом, на самом берегу реки. Двадцать гостей, и все они родственники. Два правнука.

— И чем же ты их угощала?

— Семга и шампанское — так хотел виновник торжества. И именинный торт. Но почему ты не предупредила меня, что приедешь?

— Сама не знаю почему. Все получилось неожиданно. Мне вдруг захотелось уехать на день-другой. Вчера весь день таскалась по магазинам и сегодня с утра продолжала. Еле держусь на ногах.

— Оно и видно. Мне очень нравится твоя прическа. Представляю, как ты измучена. Садись скорее в кресло, дай отдых ногам.

— Я только о том и мечтаю…

На ходу стягивая с себя жакет, Вирджиния прошла в гостиную, направилась к самому большому креслу и, рухнув в него, скинула туфли, а ноги положила на скамеечку.

— Боже, какое блаженство!

Алекса стояла и глядела на нее. Надолго ли она приехала? И что ее привело?..

— Почему ты не остановилась у меня?

Слава Богу, что не остановилась, но нельзя же не спросить.

— Я бы и остановилась, но давно обещала Фелисити Кроув обязательно пожить у нее, когда приеду в Лондон в следующий раз. Мы дружим с ней с детских лет. Была бы моей подружкой на свадьбе, если бы мы устроили все по правилам. Теперь мы с ней почти не видимся, а уж увидимся, так болтаем до полуночи.

«Это удачно, что у подруги», — подумала Алекса.

— Где она живет?

— В Кэджвит-Мьюз, в очень милом доме. Но у нее, конечно, не так красиво, как у тебя.

— Хочешь, я приготовлю чаю?

— Спасибо, не хлопочи. Дай мне просто холодной воды.

— У меня есть кока-кола в холодильнике.

— Вот и прекрасно.

— Сейчас принесу…

Алекса оставила Вирджинию и пошла на кухню. Открыла холодильник, достала бутылку кока-колы. Вирджиния здесь, и надо решить, что делать. Не паниковать, спокойно все обдумать. Но что тут думать — внизу-то еще мало улик: на вешалке висят куртка и твидовая кепка Ноэля, на столике в гостиной лежит «Файнэншл таймс» — больше, кажется, ничего. Зато на втором этаже картина более чем выразительная: всюду его вещи. И кровать явно свидетельствует о том, что на ней спят двое. О том, чтобы попытаться что-то спрятать, не может быть и речи. Если Вирджиния поднимется наверх…

Алекса была в нерешительности. С одной стороны, может быть, все к лучшему. Она ничего не планировала заранее, все произошло само собой, Вирджиния явилась нежданно-негаданно. Другой облегчающий момент — Вирджиния сама еще молода, и все же Алекса ей не родная дочь. Есть надежда, что она все поймет и, может быть, даже одобрит падчерицу. В ее собственной жизни был не один мужчина до того, как она вышла замуж за папу. Кто знает, вдруг да Вирджиния выступит в роли ее адвоката и сумеет достаточно мягко сообщить отцу новость о том, что застенчивая и нерешительная Алекса нашла, наконец, мужчину в своем вкусе, приняла его не только в свое сердце, но и в свой дом, и открыто спит с ним.

С другой стороны, если тайна раскроется, Ноэль не будет больше принадлежать ей одной, Алексе придется всем о нем рассказывать, придется позволить им познакомиться с ним. Алекса представила, как ее отец, приехав в Лондон, звонит и говорит: «Приглашаю вас обоих отобедать со мной в „Кларидже“». При мысли об этом Алекса почувствовала слабость в коленях. Впрочем, рано или поздно такой момент все равно бы наступил. Вопрос в том, какова будет реакция Ноэля. Не почувствует ли он какое-то давление. Это будет ужасно! Прожив с ним три месяца, Алекса уже кое-что поняла в его характере — давление и нажим для него абсолютно неприемлемы…

Она окончательно растерялась. Ясно сейчас было только одно: надо немедленно взять себя в руки. «Ничего не поделаешь, — сказала она себе голосом Эди, — что случилось, то случилось». Голос Эди придал ей силы. Алекса закрыла дверцу холодильника, взяла стакан и пошла в гостиную.

— Извини, я заставила тебя ждать, — сказала она.

Вирджиния курила.

— Мне казалось, ты бросила курить.

— Бросила и начала снова. Не говори отцу. — Вирджиния взяла протянутый стакан. — Чудесно! Какое наслаждение! Я думала, умру от жажды. И почему в магазинах такая жарища? Почему всюду толпы людей?

Алекса свернулась клубочком в уголке дивана.

— Очень много приезжих. Я так долго ехала домой из Чизуика! И знаешь, ты надела не те туфли — по магазинам надо ходить в кроссовках.

— Ну конечно, а я-то вырядилась. По старинке.

— Что покупала?

— Одежду. Главным образом искала вечернее платье для бала у Стейнтонов. Я вижу, ты получила приглашение.

— Но еще не ответила.

— Ты, конечно, приедешь?

— Не уверена… На сентябрь у меня много заказов.

— Ты непременно должна приехать! И разговора быть не может!

Алекса переменила тему.

— Ты купила платье?

— Купила. Очаровательное! Белая вуаль в черный горошек, на атласном чехле. Тонюсенькие лямочки, как шнурочки. Постараюсь немного подзагореть.

— Где же ты нашла платье?

— У Каролины Чарльз. Я его тебе продемонстрирую до того, как уйду. Но ты уж постарайся приехать, Алекса. В сентябре соберется столько народу, будет замечательно.

— Постараюсь. Как папа?

— В порядке. Чувствует себя хорошо.

Вирджиния отвернулась стряхнуть пепел с сигареты. Алекса ждала подробностей, но Вирджиния не добавила больше ни слова.

— А Генри?

— Генри тоже в порядке.

— Они оба дома?

— Нет. Эдмунд эту неделю живет в своей квартире в Эдинбурге, а Генри забрал спальный мешок и отправился в Пенниберн, к Ви. На каникулы я возила его в Девон. Пробыли там три недели, чудесно провели время. Генри первый раз в своей жизни ездил верхом. Ему там очень понравилось: ферма, коровы, лошади, ходил с моим отцом на рыбалку.

Вирджиния снова смолкла. «Что-то она недоговаривает, — подумала Алекса. — Или это мне кажется?»

— По правде говоря, я давно хотела свозить его в Штаты. Меня одолевала тоска по Лиспорту и Лонг-Айленду. Но бабушка с дедушкой уезжали в долгий круиз, а одним нам там было бы скучно.

— Да, конечно.

За окном затарахтел мотор и отъехала машина.

— Ну, так что же происходит дома?

— Ничего особенного. Обычная наша жизнь. В июле устраивали благотворительную ярмарку — надо было менять электропроводку в церкви. Не представляешь, как это хлопотно, а выручили всего-то четыреста фунтов. Правду сказать, я была несколько разочарована, но Арчи и преподобный Глосби вроде бы остались довольны. Генри выиграл в лотерею бутылку ревеневого вина. Намерен преподнести ее Ви на день рождения.

— Счастливица Ви! А как поживает она? Как Эди?

— О, Эди… У нее проблема. До тебя еще не дошли слухи?

— Слухи о чем?

— Ей пришлось взять к себе эту свою ужасную кузину. Приехала к ней на прошлой неделе, и Эди уже сама не своя.

Услышав, что Эди «сама не своя», Алекса встревожилась.

— Что за ужасная кузина?

Вирджиния вкратце рассказала ей о Лотти Карстерс. Алекса еще больше забеспокоилась.

— Карстерсов я помню, они жили на холме над Туллочардом, на маленькой ферме. По воскресеньям иногда заявлялись обедать к Эди в Страткрой.

— Да-да.

— Приезжали в малюсеньком тарахтящем автомобильчике. Старичок со старушкой на переднем сиденье, а сзади нелепая, толстая дочка.

— Старичков уже нет на свете, а их нелепая дочка, мягко говоря, немного повредилась умом.

Алекса пришла в негодование.

— Но при чем тут Эди? Почему она должна брать ее к себе? Ей и самой-то живется нелегко.

— Про то мы ей и твердим, но она не слушает. Говорит, куда же деваться ее бедной кузине. А ту уже привезли из лечебницы, она у Эди.

— Надеюсь, не навсегда? Надо отправить эту кузину в ее собственный дом.

— Хорошо бы!

— Ты ее видела?

— Я? Она бродит повсюду и со всеми заговаривает. И не только по деревне бродит. На днях я пошла с собаками к плотине, сидела на берегу и вдруг почувствовала что-то неладное — оглянулась, а за спиной у меня Лотти. Как она подкралась, я даже не слышала.

— Как привидение.

— Вот именно. Эди за ней не уследить. Но того хуже — она бродит и по ночам. Допускаю, что никакой опасности она не представляет, и все равно неприятно. Как подумаешь, что она подсматривает в окна…

— А как она выглядит?

— По виду не скажешь, что сумасшедшая, но выглядит она все-таки странно: ужасно бледная, глаза, как пуговки, а на губах все время улыбочка. И, правда, похожа на привидение. Эдмунд и Арчи говорят, что она всегда была такая. Один год она работала в Крое горничной. Наверное, леди Балмерино не смогла подыскать кого-нибудь получше. Судя по воспоминаниям Ви, как раз в тот год поженились Арчи с Изабел. Арчи клянется, что каждый раз, когда кто-нибудь из них отворял дверь комнаты, то чуть не стукал Лотти по лбу. А под конец года она перебила столько китайского фарфора, что леди Балмерино уволила ее. В общем, как видишь, проблема не из легких.

Зазвонил телефон.

— Извини, — Алексу так взволновали события в Страткрое, что ей не хотелось прерывать разговор, но она поднялась и пошла к телефону.

— Вас слушают…

— Это Алекса Эрд?

— Да, я у телефона.

— Скорее всего, вы меня не помните, я — Мойра Брэдфорд. На прошлой неделе я была у Томсонов на обеде… могу ли я…

А, заказ. Алекса села, взяла свой рабочий дневник.

— …К сожалению, до октября я не смогу, но лучше все обсудить заранее…

Четыре блюда, на двенадцать персон. Быть может, Алекса назовет примерную цену? — деликатно осведомилась миссис Брэдфорд.

Алекса слушала, отвечала на вопросы, делала записи в своем блокноте. Вирджиния поднялась с кресла и направилась к двери. Алекса повернула голову.

— Я в ванную… — сказала Вирджиния и, прежде чем Алекса успела сказать ей, чтобы она воспользовалась уборной внизу, скрылась.

— …Конечно же, о вине мой муж позаботится сам…

— Простите?

— Я сказала, что о вине мой муж позаботится сам.

— Ах, да, конечно, конечно… простите, могу я позвонить вам немного погодя?

— Но почему бы не решить все сразу? Я предпочла бы обсудить все сейчас же. Еще один вопрос — обслуживание. Вы возьмете кого-то себе в помощь или обслужите нас сами?

Вирджиния наверху! Сейчас она все увидит и все поймет. Как ни странно, Алекса почувствовала облегчение. Да и поздно было испытывать какие-то другие чувства — ничего уже не поделаешь.

Алекса перевела дыхание.

— Помощницы у меня нет, — спокойным, ровным тоном сказала она, — но вы можете не беспокоиться, я прекрасно справлюсь со всем сама.

Вирджиния в одних чулках поднялась по лестнице, как всегда отметив, что у Алексы прелестный дом, один из лучших среди небольших лондонских домов. Все тут дышит чистотой и ласкает глаз. Новые обои, свежая побелка, мягкие, толстые ковры, по которым так приятно ступать, потрясающе красивые шторы. Дверь спальни и дверь ванной, выходящие на лестничную площадку, были раскрыты. Вирджиния вошла в ванную. Первое, на что она обратила внимание, — новые занавески: вощеный ситец с рисунком из листьев и птичек по бледно-голубому фону. В который раз высоко оценив вкус Алексы, Вирджиния огляделась вокруг: что еще она обновила?

Нет, кажется, все по-старому, однако внимание Вирджинии привлекли совершенно неожиданные предметы: в кружке две зубные щетки, на стеклянной полочке бритвенный прибор, в деревянной мисочке помазок, флакон лосьона «Антеус» фирмы «Шанель», Эдмунд после бритья употребляет такой же. На двери висят два махровых халата: один большой синий в белую полоску, второй поменьше, белый.

Вирджиния напрочь забыла, зачем пришла в ванную комнату. Она вышла на площадку. Внизу было тихо, как видно, телефонный разговор закончился. Вирджиния взглянула на дверь спальни и вошла в нее. В изголовье кровати две подушки, на одной лежит аккуратно свернутая ночная рубашка Алексы, на другой небесно-голубая пижама. На столике у кровати мягко тикают дорожные часы в футляре из свиной кожи. Таких часов у Алексы не было. Вирджиния обвела взглядом комнату. На туалетном столике разложены щетки в серебряной оправе, на зеркале висят шелковые галстуки. Стоят рядком мужские ботинки. Дверца гардероба почему-то осталась открытой, внутри на вешалках висят мужские костюмы, на комоде высится стопка безукоризненно отглаженных мужских сорочек.

На лестнице послышались шаги. Вирджиния обернулась — позади нее стояла Алекса. В мятой ситцевой юбке, выглядит как обычно. И все-таки другая.

«Ты похудела?» — спрашивала Вирджиния, хотя уже поняла, что не в диете тут дело и не поэтому от Алексы словно исходит сияние. Вирджиния заметила это, как только вошла в дом.

Их глаза встретились, Алекса спокойно смотрела на Вирджинию. Она не отвела взгляд, и ни стыда, ни вины в нем не было. Алексе двадцать один год. Похоже, наконец она стала взрослой.

Вирджиния вспомнила Алексу маленькой девочкой, когда впервые узнала ее, — ужасно робкая, неуверенная в себе; как трогательно она старалась всем понравиться. И саму себя вспомнила; с какой осторожностью она, новая жена Эдмунда, искала путь к сердцу девочки, как тщательно подбирала слова, как огорчалась, когда говорила что-то не то или проявляла излишнюю строгость.

Сейчас похожая ситуация.

Алекса заговорила первой.

— Не успела сказать тебе, что внизу тоже есть туалет.

— Извини меня. Я вовсе не собиралась шпионить.

— Да это и не требовалось. И так все ясно.

— Ты не хотела, чтобы я узнала?

— Рано или поздно ты все равно бы узнала.

— Может быть, поговорим?

— Если хочешь.

Вирджиния вышла из спальни и прикрыла за собой дверь.

— Давай спустимся в гостиную, и я тебе все расскажу, — предложила Алекса.

— Но я так и не дошла до унитаза, — сказала Вирджиния, и обе они весело прыснули.

— Его зовут Ноэль Килинг. Мы встретились на улице. Он был приглашен на ужин к Пеннингтонам — они живут в соседнем доме, — но перепутал день и безуспешно трезвонил в их дверь.

— Ты его вообще в первый раз увидела?

— Нет, я и раньше его видела, но мы тогда даже не познакомились. В первый раз на каком-то коктейле и еще раз — на обеде, который давала дирекция его фирмы.

— Чем он занимается?

— Ведет рекламу в фирме «Уэнборн и Уайнбург».

— А сколько ему лет?

— Тридцать четыре, — на лице Алексы появилось мечтательное выражение, какому и положено быть у девушки, наконец-то получившей возможность поговорить о любимом мужчине. — Он… ах, знаешь, я не могу описать его. Никогда не могла никого точно описать.

Алекса замолчала. Вирджиния подождала, потом решила вернуть Алексу к началу рассказа.

— Так, значит, он явился к своим друзьям не в тот вечер?

— Ну да. Жутко уставший. Ты бы посмотрела на него! Он утром прилетел из Нью-Йорка, ни минуты не спал, вид у него был еще тот. Я пригласила его зайти, и мы немного выпили и поели. Отбивные. А потом он заснул прямо на диване.

— Так заскучал?

— Ах, Вирджиния, я же сказала тебе: он был жутко уставший.

— Извини. Ну и дальше?

— Ну, а на следующий вечер как раз и состоялся ужин у Пеннингтонов, но сначала он заглянул ко мне и преподнес мне огромный букет роз. Как бы в благодарность за то, что накануне я спасла его от жажды. А двумя днями позже пригласил меня поужинать с ним в ресторане. Ну и с того вечера словно снежный ком покатился и стал все расти и расти.

«Сравнение со снежным комом в данном случае, пожалуй, мало подходит», — подумала Вирджиния, однако поддакнула:

— Понимаю…

— А тут как раз подошел уик-энд, и мы поехали за город. Погода была теплая, сияло солнце, мы и Ларри взяли с собой, гуляли по лесу, на обратном пути поужинали в деревенском ресторанчике, а потом поехали пить кофе к Ноэлю. Ну и, знаешь… было очень поздно… и…

— Ты осталась у него ночевать?

— Да.

Вирджиния вынула из пачки еще одну сигарету и, чиркнув зажигалкой, спросила:

— А наутро не пожалела об этом?

— Нет, нисколько.

— У тебя это было в первый раз?

— Да. Но ты могла бы и не спрашивать, правда ведь?

— Ах, лапушка моя, я тебя так хорошо знаю!

— Поначалу я растерялась. Я подумала: сейчас все станет ясно, и как он к этому отнесется? Но не могла же я притвориться многоопытной девицей. Все равно что притворяться, что ты классный пловец, а потом прыгнуть в воду и утонуть. Я не хотела тонуть. И я ему призналась. Я была уверена, он решит, что я «синий чулок», а то и того хуже — святоша. Но знаешь, что он сказал? Он сказал, что это все равно как неожиданно получить дорогой подарок. А наутро меня разбудил выстрел — это он откупорил бутылку шампанского, и пробка взлетела до потолка. Мы сидели в постели и пили шампанское. А потом…

Алекса смолкла, перевела дыхание. Она подыскивала нужные слова.

— Ком все нарастал?

— Ну, понимаешь… мы все время проводили вместе. Я имею в виду, когда не были заняты на работе. Ну и немного погодя стало просто глупо разъезжаться вечером в разные стороны или одалживать друг другу зубную щетку. Мы все обсудили. У него очень милая квартира в Пембрук-Гарденс, и я с радостью поехала бы к нему, но у бабушки Черитон тут столько всяких ценностей, я не хотела оставлять дом без присмотра. По той же причине не хотела и сдавать. Мы никак не могли разрешить эту дилемму, но тут как раз женился один друг Ноэля, и молодоженам на первых порах некуда было деться, им надо было снять квартиру, покуда они не приобретут собственную. Ноэль сдал им свою квартиру и переехал ко мне.

— Когда же это случилось?

— Около двух месяцев назад.

— И ты нам ничего не сообщила?

— Не потому, что стыдилась или хотела скрыть от вас. Просто все было так чудесно, что я боялась нарушить колдовство, боялась что-нибудь испортить.

— У Ноэля есть семья?

— Родители умерли, и мать и отец, но есть две сестры. Одна замужем, живет в Глостершире. Другая — в Лондоне.

— Ты с ней познакомилась?

— Нет, и не очень хочу. Она старше Ноэля, и я ее побаиваюсь. Она — главный редактор «Венеры», в кругах законодателей моды очень известная женщина.

— А когда я приеду домой, ты хочешь, чтобы я рассказала?

— Как ты сочтешь нужным…

Вирджиния подумала.

— Конечно, лучше рассказать Эдмунду до того, как он услышит об этом от кого-нибудь постороннего. Он часто и подолгу бывает в Лондоне, а ты знаешь, как люди любят сплетничать. Особенно мужчины.

— Вот и Ноэль так же считает. А ты можешь сказать папе? И Ви тоже? Тебе не трудно?

— Ничуть. Ви — удивительная женщина. Она всегда принимает все очень спокойно. А что до папы, то в данный момент меня совершенно не волнует, что ему говорить.

Алекса нахмурилась…

— Что это значит?

Вирджиния пожала плечами и тоже нахмурилась, а когда она хмурилась, на ее прелестном лице вдруг проступали резкие складки и морщинки, и она уже не казалась такой молодой.

— Я думаю, тебе следует обо всем узнать, — начала она. — Сейчас мы с твоим папой не в лучших отношениях. У нас конфликт, которому что-то не видно конца. Конечно, мы не оскорбляем друг друга, но отношения у нас холодные. Вежливые, но абсолютно холодные.

— Но как же…

Ноэль был забыт, Алекса была вся внимание. Она никогда не слышала, чтобы Вирджиния говорила о муже таким ледяным тоном, не помнила, чтобы они вообще когда-либо ссорились. Вирджиния обожала Эдмунда, одобряла все его планы, соглашалась со всеми предложениями. Они всегда были в согласии, все свидетельствовало об их взаимной любви, они смеялись и непринужденно болтали друг с другом, их веселые голоса можно было услышать даже за закрытой дверью. У них всегда находилось, что обсудить и о чем поболтать, это был такой прочный супружеский союз, что Алекса с удовольствием ехала домой, в Балнед, едва только у нее выдавалось несколько свободных дней. Сама мысль о том, что в семье разлад, что отец и Вирджиния не разговаривают, не любят друг друга, больно ранила ее. А вдруг любовь не вернется? Неужели им грозит развод?.. Боже мой, как это могло случиться?

Увидев, как погасла радость на лице Алексы, Вирджиния почувствовала себя виноватой: не сказала ли она лишнего? За разговором о Ноэле она совсем позабыла, что Алекса ее падчерица, разговаривала с ней как со старой близкой подругой, своей ровесницей. Выложила все начистоту. Но ведь Алекса дочь Эдмунда.

— Прошу тебя, не пугайся, — поспешила поправиться Вирджиния. — Ничего особенного не случилось. Просто Эдмунд настаивает на том, чтобы отправить Генри в школу-интернат, а я не хочу его отпускать. Генри всего восемь лет, он еще такой маленький. Эдмунд знал, как я к этому отношусь, но, не посоветовавшись со мной, договорился обо всем с директором школы. Естественно, я оскорблена и очень страдаю. Дошло до того, что мы теперь даже не можем об этом говорить. Просто ни словом не упоминаем об этой злополучной школе. Оба уперлись и не отступаем ни на шаг. Отчасти поэтому я увезла Генри в Девон. Он знает, что ему предстоит уехать в школу, и знает, что мы с отцом в ссоре. Я стараюсь его развлекать и веду себя с ним так, как будто ничего не случилось. Я и представить себе не могу, что скажу ему хоть слово против Эдмунда. Ты ведь знаешь, он просто боготворит отца. Но положение трудное.

— Бедняжка Генри!

— Быть может, Ви его немного успокоит. Они ведь большие друзья. А я под тем предлогом, что мне необходимо купить новое платье для бала и заодно навестить тебя, поехала в Лондон. На самом деле не нужно мне никакого платья, но тебя я повидала с удовольствием, и, пожалуй, мой визит пришелся как нельзя кстати.

— Но ты возвратишься в Балнед?

— Да. Может, все еще наладится.

— Я ужасно огорчена, но я тебя понимаю. Уж если папа что задумает, его не переубедишь, хоть лоб расшиби, это я знаю. Стоит как скала. Так он и работает, и, наверное, потому столь успешно. Но если ты по другую сторону барьера и у тебя по какому-либо поводу есть собственное мнение, тогда с ним нелегко.

— Это так. Иногда я даже думаю, что он стал бы более человечным, если бы хоть раз потерпел в чем-то неудачу. Тогда бы он наконец понял, что тоже может ошибаться. Но он ни разу в жизни не проигрывал и никогда не поймет.

В полном согласии они мрачно смотрели друг на друга. Потом Алекса без особой уверенности сказала:

— А может, когда Генри приедет в школу, ему там понравится?

— Как бы мне этого хотелось! Ради нас обоих. Для Генри это было бы еще важнее, чем для меня. Я была бы счастлива, если бы оказалась неправа. Только я очень боюсь, что он возненавидит школу.

— А ты сама?.. Ах, Вирджиния, не представляю, как ты будешь без Генри!

— В том-то и дело. Я тоже не представляю.

Вирджиния вытянула из пачки еще одну сигарету, и Алекса решила, что самое время отвлечься от больной темы.

— Давай немного выпьем, — сказала она. — Надо расслабиться. Тебе что налить? Виски?

Вирджиния бросила взгляд на свои часики.

— Мне пора идти. Фелисити ждет меня к ужину.

— Да еще уйма времени. Ты должна увидеть Ноэля, он вот-вот придет. Коль скоро ты все узнала, пожалуйста, не уходи. Познакомься с Ноэлем, и тебе будет проще рассказать о нем папе. Тогда и мне шепнешь, как он тебе.

Вирджиния улыбнулась. Алексе уже двадцать один год, и она уже женщина, но ничуть не повзрослела, все такая же наивная…

— Ну, хорошо, налей мне виски, только не очень крепкого.

Ноэль купил цветы в киоске возле своего офиса. Гвоздики, душистый горошек и гипсофила, точно легкая дымка. Он не собирался покупать цветы, но, проходя мимо киоска, подумал об Алексе, вернулся и присмотрелся к букетикам повнимательнее. Цветочница торопилась домой и дала ему впридачу еще один. Сложенные вместе, они выглядели чудесно.

Теперь Ноэль ходил домой пешком. Приятно поразмять ноги, тем более что до Овингтон-стрит совсем недалеко.

Алекса открыла перед Ноэлем массу преимуществ семейной жизни. Она оказалась не только обворожительной любовницей, но и отличным товарищем, ничего не требовала от него и ничем не раздражала. Поначалу Ноэль боялся, что она начнет предъявлять свои права на него, будет ревновать и злиться, если он вдруг пойдет куда-то один. Сколько раз в прежней жизни ему приходилось страдать от подобных претензий. Словно камень себе вешаешь на шею. Но Алекса была другая, она и слова не говорила, когда ему приходилось кормить ужином какого-нибудь заморского клиента или же он отправлялся в свой клуб поиграть в сквош, что бывало регулярно два раза в неделю.

Сейчас Ноэль знал: он откроет парадную дверь, и Алекса будет дома, она ждет, когда повернется ключ, и мгновенно взбежит по лестнице из кухни, чтобы встретить его. Стакан с хересом уже стоит в ожидании Ноэля, и он с удовольствием выпьет его, потом примет душ и насладится вкуснейшим ужином; позднее он посмотрит новости, быть может, немного послушает музыку. А потом уведет Алексу в постель.

Ноэль ускорил шаги. Одним махом взлетел на площадку крыльца и, перехватив букет в другую руку, полез в карман за ключом. Хорошо смазанная дверь беззвучно отворилась, и он сразу услышал голоса. К Алексе, как видно, кто-то пришел. Это было странно — с тех пор, как он поселился на Овингтон-стрит, дома она никого не принимала.

— …хочу, чтобы ты осталась поужинать, — говорила Алекса.

Стараясь не шуметь, Ноэль прикрыл дверь гостиной.

— Позвони Фелисити и извинись.

В прихожей стол был завален покупками из дорогих магазинов. Ноэль поставил свой кейс на пол.

— Нет, не могу, она обидится.

Голос женский. Ноэль оглядел себя в овальном зеркале, выправил складочку брюк, пригладил волосы.

— У меня жареная форель с миндалем…

Ноэль вошел в гостиную. Алекса сидела на диване, спиной к нему, но гостья сразу его увидела, их глаза встретились. Глаза у гостьи были ярко-синие — такие яркие, что казалось, они бросают ему вызов.

— Привет! — сказала она.

Алекса вскочила с дивана.

— Ноэль! Я и не слышала, как ты вошел.

Она разрумянилась и почему-то не переоделась к ужину, но все равно была очень мила. Ноэль преподнес ей цветы и поцеловал в макушку.

— Вы что-то горячо обсуждали, — сказал Ноэль и повернулся к гостье, которая тоже поднялась на ноги. Высокая эффектная блондинка в изящном черном платье, с большим черным бархатным бантом на затылке. — Здравствуйте. Я Ноэль Килинг.

— Вирджиния Эрд.

«Твердое рукопожатие, вполне дружеское в отличие от холодного блеска ее поразительных глаз», — подумал Ноэль. Он уже понял, что Алекса рассказала ей, кто он, и эта красавица вполне an fait[7] их отношений.

— Это моя мачеха, Ноэль, — поспешила объяснить Алекса. Поспешность свидетельствовала о том, что она несколько взволнована. — Приехала из Шотландии кое-что купить. Как с неба свалилась. Такой приятный сюрприз! Ах, какие изумительные цветы, какой ты милый! — Она уткнула нос в букет и шумно втянула в себя воздух. — Ну почему мне всегда Кажется, что гвоздики пахнут хлебным соусом?

Ноэль улыбнулся Вирджинии.

— У Алексы одно на уме — кушанья.

— Пойду поставлю в воду. Мы тут немножечко выпиваем, Ноэль.

— Я заметил.

— Ты хочешь?

— Конечно, но не беспокойся, я налью сам.

Алекса с букетом в руке побежала на кухню. Ноэль повернулся к Вирджинии.

— Я заставил вас подняться, садитесь, пожалуйста.

Вирджиния села, заложив ногу на ногу. Ноги у нее были длинные и очень красивые.

— Когда же вы приехали в Лондон и как долго пробудете?

Вирджиния объяснила: неожиданно решила поехать, ее давно приглашала подруга. Голос у нее был низкий, грудной, с легким и приятным американским акцентом. Она много раз звонила Алексе, но никто не отвечал, и наконец решила заявиться собственной персоной.

Ноэль слушал, тем временем наливая себе виски с содовой. Потом подошел и уселся в кресло напротив Вирджинии, не преминув еще раз отметить про себя, что ноги у нее классные.

— Когда же вы намереваетесь вернуться в Шотландию?

— Завтра. Или послезавтра.

— Алекса пригласила вас отужинать с нами. Я присоединяюсь к приглашению.

— Спасибо, но меня ждет подруга, я обещала поужинать у нее. Я ведь уже собралась уходить, но Алекса попросила меня дождаться вас, — Вирджиния не отводила от него взгляда. Глаза ее светились, как сапфиры. — Она хотела, чтобы я познакомилась с вами.

Вирджиния демонстрировала похвальную прямоту, не ходила вокруг да около. Он решил ответить ей тем же.

— Полагаю, она объяснила ситуацию?

— Объяснила. Я в курсе.

— Рад слышать. Это несколько облегчает положение.

— А оно тяжелое?

— Вовсе нет. Но, боюсь, Алексу мучают угрызения совести.

— Она всегда была слишком совестлива.

— Она не знает, как воспримет это семья.

— Семья очень много для нее значит. Детство у нее было нелегкое. Что говорить, ей рано пришлось столкнуться со сложностями взрослой жизни, и при этом в ней и сейчас много детского.

Как совпали наши мнения, с удивлением подумал Ноэль. Он и сам пришел к точно такому же заключению.

— Она не хочет никого огорчать.

— Алекса попросила меня рассказать обо всем отцу.

— Это правильно. Я давно убеждаю ее сделать это, — Ноэль улыбнулся. — Ведь он не явится сюда с кнутом?

— Не думаю, — Вирджиния потянулась за сумочкой, достала сигарету и чиркнула золотой зажигалкой. — Он не дает воли эмоциям. Но мне кажется, вы как можно скорее должны с ним познакомиться.

— Я не возражал ни единым словом.

Вирджиния смотрела на него сквозь дымок сигареты.

— По-моему, лучше всего вам приехать в Балнед. Там мы будем все вместе, Алексе будет легче.

Ноэль понял, что получил приглашение посетить старинный эдвардианский особняк с собаками, оранжереей и зелеными лугами и лесами вокруг. Алекса столько ему рассказывала… Сад, пикники, маленький братишка, бабушка, старая няня. Он вежливо ее слушал, но иной раз с трудом сдерживал зевоту — рассказам не было конца, и слишком много чувства вкладывала в них Алекса. Ничего занятного там не происходило, а Ноэль пуще всего боялся попасть в подобную скучную западню.

Но сейчас, глядя на Вирджинию Эрд, Ноэль понял, что его представления о Балнеде претерпевают быструю трансформацию. Такая элегантная и умная женщина с гипнотическими глазами и обаятельным протяжным заокеанским выговором не может оказаться занудой. Она достаточно чуткая, чтобы не только понять, когда ему захочется просто посидеть одному и почитать «Таймс», но и всегда сможет придумать что-то интересное: пригласит веселую компанию друзей на коктейль, устроит увлекательную прогулку. Ноэль представил себе и другие удовольствия: охота, рыбалка. Охота, может быть, не по его части, он никогда и ружье-то в руках не держал, тем не менее…

— Благодарю за приглашение и с удовольствием его принимаю, — сказал он.

— Хорошо, если вы появитесь как бы случайно…

Вирджиния подумала, и вдруг ее осенило.

— Ну да, конечно! Бал у Стейнтонов. Что может быть естественнее? Я знаю, Алекса еще раздумывает, принять ей приглашение или нет, но…

— Она сказала, что без меня не поедет, но меня-то не приглашают.

— Это не проблема. Я скажу Верене Стейнтон. Мужчин на этих праздниках всегда не хватает. Она только обрадуется.

— В таком случае вам нужно убедить Алексу.

Как раз в эту минуту вошла Алекса с бело-розовым кувшином, в который она поставила преподнесенный Ноэлем букет.

— Обсуждаете меня у меня за спиной? — Алекса поставила кувшин на столик за диваном. — Ну, посмотрите, какая прелесть! Это какая-то особенная радость, когда тебе преподносят цветы. Ты милый, Ноэль.

Она поправила наклонившуюся гвоздику и заняла свое место в уголке дивана.

— В чем же меня надо убеждать?

— Приехать на бал к Стейнтонам и прихватить с собой Ноэля, — сказала Вирджиния. — Приглашение я ему устрою. И вы погостите у нас в Балнеде.

— А если Ноэль не захочет поехать?

— Я не говорил, что не хочу ехать.

— Нет говорил! — с негодованием возразила Алекса. — В то утро, когда я получила приглашение, ты заявил, что народные танцы — не твоя стихия. Я посчитала, что на этом обсуждение вопроса закончено.

— На самом деле мы его и не обсуждали.

— Ты хочешь сказать, что хотел бы поехать?

— Если ты не против, конечно, хотел бы.

Алекса недоуменно качнула головой.

— Но учти, Ноэль, там и вправду будут народные танцы. Рилы и кадрили. Ты умеешь их танцевать? Очень будет печально, если опозоришься.

— Какой-то опыт у меня есть. Не так давно я ездил на рыбалку в Сазерленд, а вечером в гостинице было большое веселье. Насколько помню, мы скакали, как дикари, и я прыгал не хуже других. Парочка стаканов виски, и я долечу до потолка.

Вирджиния рассмеялась.

— Ну, а если совсем затоскуете, уверена, будет ночной клуб или дискотека — укроетесь там, — она загасила окурок. — Что скажешь, Алекса?

— Кажется, мне нечего и говорить. Вы уже все обсудили без меня.

— В таком случае проблема решена?

— Какая проблема?

— Ноэлю представится случай познакомиться с Эдмундом, а Эдмунду с ним.

— А-а, поняла.

— Почему же у тебя такой несчастный вид? Мы отлично все придумали, — Вирджиния взглянула на часы, поставила на столик стакан. — Мне пора.

Ноэль поднялся.

— Я подвезу вас.

— Спасибо, но это лишнее, а вот если поймаете мне такси…

Он вышел, Вирджиния сунула ноги в туфли, поправила свой замечательный бант, надела красный жакет. Застегивая пуговицы, она поймала тревожный взгляд Алексы и ободряюще улыбнулась ей.

— Не волнуйся, я все улажу еще до того, как ты вступишь в дом.

— Я о вас с папой. Неужели вы так и не помиритесь? Я просто не вынесу, если вы все еще будете злиться друг на друга и в доме будет ужасная атмосфера…

— Ну что ты, конечно, нет! Забудь об этом. Мы прекрасно проведем время. Да и меня ты утешишь, ведь Генри-то уже уедет.

— Бедняжка Генри! Представить себе не могу…

— Вот и я тоже, но мы с тобой ничего не можем поделать. — Они расцеловались. — Спасибо за угощение.

— Спасибо, что заглянула ко мне. И так замечательно держалась. Вирджиния… он тебе понравился?

— Сказать честно, он неотразим. Надеюсь, теперь ты примешь приглашение?

— Спрашиваешь!

— И купи себе новое платье, Алекса. Персикового цвета.

5

Четверг, 25 августа

Эдмунд Эрд въехал на своем «БМВ» на стоянку в эдинбургском аэропорту как раз в тот момент, когда семичасовой самолет из Лондона вынырнул из облаков и начал заходить на посадку. Он не спеша отыскал для себя местечко, вышел из машины, запер дверь, все это время наблюдая, как снижается самолет. Он всегда точно рассчитывал время и каждый раз получал удовлетворение от того, что не ошибся. Стоять и ждать чего-то или кого-то было не в его привычках, он начинал нервничать. Время не должно проходить даром, дорога каждая минута, и топтаться на месте пять минут, ничего не делая, было для него просто невыносимо.

Эдмунд перешел дорогу и вступил в здание аэровокзала. Самолет с Вирджинией на борту приземлился. Пассажиров ожидали родственники и друзья. Кто-то заметно волновался, другие сохраняли полнейшее спокойствие. Молодая мать с тремя детьми, которые шумно возились у ее ног, не выдержала и шлепнула одного по попке. Малыш возмущенно заревел. Пришел в движение багажный транспортер. Эдмунд стоял, позвякивая монетами в кармане.

— Эдмунд!

Эдмунд обернулся — перед ним был знакомый, которого он чуть не каждый день встречал за обедом в своем клубе.

— Привет!

— Кого встречаешь?

— Вирджинию.

— А я дочку и двух внучек. Погостят у нас недельку. Мы приглашены на свадьбу, и одной из наших девчушек оказана честь — она будет подружкой невесты. Слава Богу, хоть самолет прилетел точно по расписанию. На прошлой неделе я встречал рейс из Хитроу, самолет должен был приземлиться в три, а выбрались мы отсюда в половине шестого.

— Я слышал. Просто возмутительно.

Двери наверху растворились, и первая группа пассажиров начала спускаться по лестнице. Одни искали глазами своих среди встречающих, другие были так обвешаны сумками и пакетами, что и не знали, куда смотреть — то ли под ноги, то ли в зал. Обычная квота бизнесменов, возвращающихся из Лондона с конференций и заседаний. С кейсами, зонтиками, свернутыми в трубку газетами. Один из бизнесменов вполне непринужденно тащил целый сноп красных роз.

В ожидании Вирджинии Эдмунд разглядывал прибывших. По его виду никто не сказал бы, что он волнуется: высокий, элегантный, строгий, полуприкрытые веками глаза, бесстрастное выражение лица. На самом деле он не знал, как они с Вирджинией встретятся.

С того самого вечера, как он сообщил о своем решении отправить Генри в школу-интернат, отношения между ними стали более чем натянутыми. Раньше они никогда не ссорились, у них вообще за всю жизнь не было ни одного скандала. И хотя Эдмунд принадлежал к тому типу мужчин, которые не нуждаются ни в чьем одобрении, сейчас он очень тяготился размолвкой с женой и мечтал о примирении. Он просто не мог переносить ту холодную вежливость, с какой они теперь обращались друг к другу.

Но особых надежд на примирение он не питал. Едва кончились занятия в страткройской начальной школе, Вирджиния упаковала вещички Генри и увезла его на три недели к своим родителям в Девон. Эдмунд надеялся, что столь долгая разлука залечит раны и смягчит Вирджинию, однако каникулы, проведенные в компании горячо любимого сына, только укрепили ее позиции, и она вернулась в Балнед столь же холодной и отчужденной, как и уехала.

Некоторое время Эдмунд мирился с таким положением, однако он отдавал себе отчет в том, что взаимная холодность родителей не осталась незамеченной Генри. Малыш стал неразговорчив, порой казалось, он вот-вот расплачется. К тому же теперь он совсем не мог обходиться без своего обожаемого Му. Эдмунд терпеть не мог Му. Он воспринимал это как личное оскорбление — его сын, которому уже исполнилось семь лет, не может заснуть, не теребя этот отвратительный старый лоскут! Сколько раз он говорил Вирджинии, чтобы она отучила Генри от Му, однако Вирджиния явно игнорировала его просьбу. До Темплхолла осталось три недели, интересно, что она предпримет?

После девонской эскапады, устав от упорного молчания Вирджинии, Эдмунд решил было устроить еще один скандал и, так сказать, поставить точку над i. Но потом рассудил, что ничего этим не добьется, а лишь ухудшит ситуацию. В ее теперешнем состоянии она вполне способна уложить чемоданы и отправиться в Лиспорт к своим обожаемым бабушке и дедушке, благо, они уже возвратились из круиза. Там ее обласкают и избалуют еще больше, горячо заверят, что она совершенно права, а он, Эдмунд, — бессердечное чудовище; мол, как только ему в голову могло прийти разлучить ее с Генри, он ведь еще совсем малыш!

По зрелом размышлении, Эдмунд решил подавить свое возмущение — в конце концов, он ведь не собирается менять свое решение или идти на какие-то компромиссы. Это Вирджинии предстоит смириться.

Когда она объявила, что хочет съездить на несколько дней в Лондон, притом одна, без него, Эдмунд без колебаний одобрил ее намерение и внутренне обрадовался. Пусть походит по магазинам, развлечется, и если уж это не поможет ей образумиться, значит, дело безнадежное. Генри, сообщила она ему, поживет у Ви, а он пусть обходится как хочет. Он отдал собак на постой Гордону Гиллоку, запер Балнед и провел эту неделю в Эдинбурге, в своей квартире на Морей-плейс.

Одинокая жизнь не слишком его отяготила. Он просто выкинул из головы все домашние неурядицы, погрузился в работу и был вполне доволен, засиживаясь в офисе допоздна. Между тем слух, что Эдмунд Эрд в городе и без жены, распространился в мгновение ока, а на привлекательных мужчин спрос постоянный, и тут же посыпались приглашения. За время отсутствия Вирджинии Эдмунд не провел дома ни одного вечера.

Но он, и правда, очень любил свою жену — в этом Эдмунд не мог не признаться себе — и очень страдал от их затянувшейся размолвки. Она разделила их, словно зловонная трясина. И сейчас, стоя в ожидании Вирджинии, он всей душой надеялся, что Лондон пошел ей на пользу, она одумалась, стала прежней. Себе же во благо. Потому что он не намерен и дальше терпеть этот гнет, жить под тяжестью обвинений и обид. Он твердо решил: если она не смягчится и ничего не переменится, он будет жить в Эдинбурге, он не возвратится в Балнед.

Вирджиния появилась чуть ли не последней. Он сразу же увидел ее. Она сделала новую прическу и одета была, как видно, по последней моде: черные брюки, сапфировая блузка и длиннющий, чуть ли не до щиколоток, плащ. В руках, помимо дорожной сумки, какие-то блестящие коробки и пакеты. Как с рекламного фото — элегантная молодая женщина возвращается после удачного похода по магазинам. К тому же она была потрясающе красива и помолодела лет на десять.

И эта женщина — его жена! Несмотря на свои недавние раздумья, Эдмунд отчетливо осознал, как мучительно он скучал по ней. Он не двинулся с места, но сердце заколотилось так, что казалось, все слышат его стук.

Вирджиния увидела его и приостановилась. Взгляды их встретились. Ее ярко-синие, сапфировые глаза внимательно смотрели на него. Потом она улыбнулась и стала спускаться.

Эдмунд испустил глубокий вздох. Облегчение, радость жизни, какой-то прилив юношеской энергии — все слилось в этом вздохе. Лондон сделал свое дело! Все будет хорошо. Он почувствовал, как его лицо расплывается в ответной улыбке, и шагнул ей навстречу.

Десятью минутами позже они уже сидели в машине; багаж Вирджинии громоздился на заднем сиденье, дверцы машины были закрыты, ремни застегнуты.

Эдмунд вынул из кармана связку ключей и подбросил на ладони.

— Какие у тебя предложения? — спросил он.

— А у тебя?

— Мы можем либо поехать в Балнед, либо ко мне на квартиру, либо поужинать в Эдинбурге и потом уж ехать в Балнед. Генри сегодня ночует у Ви, так что мы совершенно свободны.

— Я бы хотела поужинать в Эдинбурге, а потом поехать домой.

— Так и сделаем, — Эдмунд включил зажигание. — Я заказал столик у Рафаэлли.

Он вывел машину к воротам стоянки, заплатил положенную плату и выехал на шоссе.

— Как поживает Лондон?

— Задыхается от жары и битком набит людьми. Повидала уйму знакомых, четыре раза ходила в гости, Фелисити добыла билеты на «Призрак Оперы».[8] Денег я истратила столько, что ты упадешь в обморок, когда получишь счета.

— Купила себе платье для стейнтоновского бала?

— Да, дивное! У Каролины Чарльз. Не платье — а мечта! И сделала новую прическу.

— Я заметил.

— Нравится?

— Очень красиво. И плащ тоже красивый.

— Я там почувствовала себя такой деревенщиной, что мне стало не по себе. Плащ итальянский. Не знаю, куда я буду надевать его в Страткрое, но устоять не могла.

Она рассмеялась. Его прежняя веселая Вирджиния. Эдмунд поклялся себе, что вспомнит про эту благословенную перемену, когда получит по «Америкэн-экспресс» неизбежный чек.

— Пожалуй, мне стоит чаще ездить в Лондон.

— Видела Алексу?

— Да, и мне надо много о чем тебе рассказать, но это я отложу до ужина. Как Генри?

— Я звонил Ви два дня назад. Как всегда, у бабушки наслаждается жизнью. Ви приглашала в Пенниберн на чай Кедиджу Ишхан. Они с Генри построили плотину на ручье и пускали бумажные кораблики. Он был просто счастлив, что еще одну ночь переночует там.

— А ты чем занимался?

— Работал. Ходил в гости. Вел светскую жизнь.

Вирджиния повернула голову и посмотрела на него.

— Не сомневаюсь, — сказала она вполне добродушно.

Они подъезжали к Эдинбургу по старой дороге, ведущей из Глазго. Город вставал перед ними точно высеченный из скалы, как некое романтическое видение под холодно-голубым небом. Широкие улицы, осененные пышными кронами деревьев, шпили и башни, словно пронзающие небо, а еще выше, надо всеми шпилями и башнями, — замок с флагом на мачте. Они въехали в новый город — просторные, изогнутые полукругом улицы, застроенные домами из светлого песчаника с классическими окнами и портиками, с веерными окошками над дверьми. Стены домов золотились в вечернем свете.

Подчиняясь правилам одностороннего движения, Эдмунд долго петлял по лабиринту переулков, но, в конце концов, выехал на узкую мощенную булыжником улицу и подвел машину к маленькому итальянскому ресторанчику. Напротив стояла одна из самых красивых эдинбургских церквей. На башне, поднимающейся над массивной аркой входа, стрелки позолоченных часов подошли к цифре 9, и когда Эдмунд с Вирджинией вышли из машины, над крышами окрестных домов поплыл колокольный звон. В небо взметнулись стаи голубей и повисли в воздухе, трепеща крыльями. Едва отзвенел последний удар, как голуби снова уселись на подоконник и на парапет и, сложив крылья, мирно заворковали, как будто ничего и не случилось и им немного стыдно за то, что они подняли такой переполох.

— Могли бы уж и привыкнуть к перезвону, — сказала Вирджиния. — Как он им не надоел?

— Никогда не встречал голубя, которому бы что-то надоело. А ты?

— Ты меня озадачил. Кажется, я тоже не встречала.

Он взял ее под руку, подвел к входу в ресторан и растворил дверь. Притушенный свет, запах свежего кофе, чеснока и вкусной еды. Официант-распорядитель сразу устремился к ним.

— Добрый вечер, мистер Эрд. Здравствуйте, мадам.

— Добрый вечер, Луиджи.

— Столик вас ждет.

Тот самый столик, который просил зарезервировать Эдмунд: в углу, у окна. Накрахмаленная розовая камчатная скатерть, такие же салфетки, роза в изящной вазочке. Пленительный интим. Вражде тут не место.

— Отлично, Луиджи. Спасибо. А как насчет «Моэ шандон»?

— Я уже положил бутылку на лед, мистер Эрд.

Они пили охлажденное шампанское. Вирджиния подробно рассказала о своей жизни в Лондоне, о выставках, которые она посетила, о концерте в Уигмор-Холл.

Кушанья они выбрали каждый по своему вкусу. Воздержались от равиоли и тальятелли,[9] заказав вместо этого утиный паштет и семгу.

— И зачем только я привел тебя в итальянский ресторанчик? Семгу ты прекрасно можешь есть и у себя дома.

— Затем, что в мире нет ничего вкуснее семги, а в Лондоне каких только иностранных кушаний я не отведала.

— Я не спрашиваю, с кем ты их отведывала, — сказал Эдмунд.

— И я ни о чем тебя не спрашиваю. — Вирджиния улыбнулась в ответ.

Еда была превосходной, и они с удовольствием поглощали ее. Закончили свежей малиной со сливками и хорошо выдержанным сыром бри. Вирджиния рассказала Эдмунду о выставке в Берлингтон-Хаус, о планах Фелисити Кроув купить деревенский коттедж в Дорсете и довольно сумбурно изложила сюжет «Призрака Оперы». Эдмунд сюжет знал, однако был весь внимание, наслаждаясь ее присутствием, звуком ее голоса, тем, что она хочет поделиться с ним своими впечатлениями.

Наконец принесли ароматный черный кофе, дымящийся в маленьких чашечках, и вазочку с шоколадками с мятной начинкой.

Тем временем большинство столиков освободилось, посетители отправились по домам. Остались только они да еще одна пара. Те пили коньяк, мужчина попыхивал сигарой.

«Моэ шандон» они допили и перевернули бутылку в ведерке донышком вверх.

— Может, выпьешь коньяку? — спросил Эдмунд.

— Не хочу больше ничего. Ни единой капельки, ни единой крошки.

— Я бы рюмочку выпил, но я за рулем.

— За руль могу сесть я.

Эдмунд покачал головой.

— Обойдусь без коньяка, — он откинулся на спинку стула. — Ты мне столько всего рассказала, но я ничего не услышал об Алексе.

— А это я оставила на закуску.

— Что-то хорошее?

— По-моему, хорошее. Не знаю, как покажется тебе.

— Пока не расскажешь, ничего не могу сказать.

— Ты не отнесешься к этому, как старомодный викторианец?

— Кажется, я никогда им не был.

— У Алексы появился мужчина. Он переехал к ней. Живет в ее доме на Овингтон-стрит.

Эдмунд заговорил не сразу. Потом спокойно спросил:

— Когда это случилось?

— В июне. Она не сообщала нам, потому что боялась нас огорчить, боялась, что мы станем препятствовать.

— То есть думала, что он нам не понравится?

— Нет, мне кажется, она считает, что он тебе очень понравится, но только не уверена, как ты вообще все это воспримешь. И вот поручила мне сообщить тебе.

— Ты его видела?

— Да, хотя, можно сказать, мимолетно. У меня не было времени. Выпили по бокалу хереса.

— Тебе он понравился?

— Очень. Красивый и обаятельный. Зовут его Ноэль Килинг.

Эдмунд допил кофе, сделал знак Луиджи и попросил еще одну чашку. Вперив в нее взгляд, он стал помешивать ложечкой; его красивое лицо было бесстрастно.

— О чем ты думаешь? — спросила Вирджиния.

Он поднял на нее глаза и улыбнулся.

— Я боялся, этого никогда не случится.

— Но ты доволен, что случилось?

— Доволен, что Алекса нашла человека, который питает к ней настолько сильное чувство, что хочет проводить с ней как можно больше времени. Конечно, было бы куда лучше для всех, если бы их отношения развивались иным, менее драматичным путем, но, боюсь, в наши дни такое испытание чувств неизбежно. Вряд ли стоит принимать поспешные решения.

Он отхлебнул глоток кофе и поставил чашку обратно на стол.

— Только одно меня смущает: она ведь на редкость наивная и простодушная девочка.

— Она уже не девочка, Эдмунд.

— Мне трудно представить Алексу взрослой.

— Но придется.

— Я понимаю.

— Она никак не могла прийти к решению, сказать тебе или нет. Попросила меня сказать, но я знаю, она хотела как можно дольше хранить свою тайну.

— И что же я должен теперь, по-твоему, делать?

— Ничего. Алекса намеревается привезти Ноэля в Балнед в сентябре, на бал к Стейнтонам. Мы встретим его просто как гостя… ну, как если бы он был другом ее детства или однокашником. Будем вести себя непринужденно. Так будет лучше всего. А что дальше — решать им самим.

— Это твоя идея или так решила Алекса?

— Моя, — не без гордости призналась Вирджиния.

— Умница.

— Я и еще кое о чем сказала ей, Эдмунд. Например, о том, что последние недели мы с тобой были не самыми лучшими друзьями.

— Должно быть, это грянуло как гром среди ясного неба.

Вирджиния не сводила с него своих искрящихся синих глаз.

— Хочу тебе сказать, Эдмунд, я не передумала. Я не хочу, чтобы Генри ехал в интернат, он еще слишком мал, и мы делаем страшную ошибку, но я знаю, в каком он сейчас состоянии, как его огорчает наша размолвка, и потому решила: хватит нам думать только о себе, надо подумать и о наших детях. О Генри и об Алексе. Алекса сказала: если мы с тобой будем волками смотреть друг на друга, они с Ноэлем не приедут в Балнед, она не вынесет такой атмосферы в доме.

Вирджиния смолкла, ожидая его реакции, но Эдмунд молчал, и она продолжила:

— Я много обо всем этом думала. Пыталась представить, как приезжаю в Лиспорт, а бабушка с дедушкой не разговаривают друг с другом, и не могла представить. Для меня это было бы ужасно. И так же ужасно будут чувствовать себя Генри и Алекса. Я не сдаюсь, Эдмунд, что касается интерната ты никогда не найдешь во мне единомышленницу. Но если чего-то нельзя исправить, надо к этому притерпеться. К тому же я тосковала по тебе. Я не люблю быть одна. В Лондоне мне все время хотелось, чтобы ты был рядом, — Вирджиния поставила локти на стол и подперла подбородок ладонями. — Знаешь, что я тебе скажу? Я люблю тебя.

Эдмунд ответил не сразу.

— Я очень сожалею, — сказал он.

— Сожалеешь, что я тебя люблю?

Он покачал головой.

— Нет, сожалею, что поехал в Темплхолл и, не посоветовавшись с тобой, договорился насчет Генри с Колином Хендерсоном. Я должен был принять во внимание твое мнение. Возомнил себя всесильным властелином. Пожалуй, я превысил свои полномочия…

— На моей памяти ты первый раз признаешься, что был не прав.

— Надеюсь, больше мне этого делать не придется. Не очень-то это приятно, — он взял ее руку. — Так, значит, мир?

— С одним условием.

— Каким же?

— Когда настанет этот ужасный день и Генри надо будет отправлять в Темплхолл, не проси и не жди, чтобы я повезла его сама. Я этого не вынесу. Может быть, позднее, когда привыкну, я буду возить его туда, но не в первый раз.

— Я в это время буду дома, — сказал Эдмунд. — Я отвезу его сам.

Было уже совсем поздно. Все посетители, кроме них, ушли, и официанты, стоявшие в отдалении, старались не смотреть на их столик и не подавать вида, как им хочется, чтобы и эта парочка поскорее отправилась домой.

Эдмунд попросил счет и в ожидании его откинулся на спинку кресла, достал из кармана пиджака что-то небольшое, завернутое в толстую белую бумагу и запечатанное красным воском.

— Это тебе. — Он положил сверточек на середину стола. — Маленький подарок в честь твоего возвращения домой.

6

Дома, в Балнеде, Генри чувствовал себя лучше всего, но и у Ви тоже было неплохо. В Пенниберне у него была своя собственная спальня — маленькая комнатка над бывшей парадной дверью, с узким окошком, из которого открывался вид на сад и долину, и на дальние холмы. Если высунуться из окошка и немного вывернуть шею, можно даже вдалеке, за речкой и за деревьями, разглядеть Балнед. А по утрам, когда он просыпался и садился на кровати, можно было наблюдать, как солнце протягивает свои длинные персты через поля и долину, и слушать пение дрозда. Он свил гнездо на вершине в кроне бузины, что росла на краю участка, приготовленного под огородные грядки. Ви не любила бузину, но это дерево оставила для Генри, чтобы он мог лазить на него. Он потому и обнаружил там гнездо.

Комнатка у Генри была как домик Венди,[10] пожалуй, даже как стенной шкаф, но тем она ему и нравилась. Всего-то в ней помещались кровать да комодик, над которым висело зеркало. И больше ничего. Два крючка на двери служили платяным шкафом, над изголовьем кровати было прикреплено маленькое бра, и если Генри хотел, то мог почитать на сон грядущий. На стене висела очень приятная картинка — колокольчики на лесной поляне, на белых занавесках пестрели букетики полевых цветов.

Сегодня Генри проводил у Ви последнюю ночь. Завтра приедет мама и заберет его. Вообще-то, эти несколько дней он провел не совсем привычным образом, потому что в страткройской начальной школе уже начался зимний семестр и все его друзья сидели на уроках. А его, Генри, определили в Темплхолл, и ему не с кем было играть. Хотя, если правду говорить, он не очень-то огорчался. Эди приходила чуть ли не каждый день, а Ви чего только не придумывала, чтобы развлечь своего маленького гостя. Они вместе работали в саду, Ви научила его, как делать «волшебные пирожные», и каждый вечер вручала ему новую огромную «картинку-загадку», которую они вместе и складывали. Как-то после школы заглянула попить чайку Кедиджа Ишхак; они с Генри построили плотину через ручей и здорово вымокли. А однажды они с Ви устроили пикник на берегу озера и собрали коллекцию из двадцати четырех полевых цветов. Ви показала ему, как засушивать цветы: надо их класть в толстую книгу между двумя листками промокашки, а когда они высохнут, прикрепить клейкой ленточкой в старую тетрадку для упражнений.

Генри уже поужинал и принял ванну и сейчас лежал в постели с книгой Энид Блайтон «Великолепная пятерка», которую он взял в библиотеке. Часы внизу отбили восемь ударов, и сразу же за последним ударом послышались тяжелые шаги по ступенькам лестницы. Это Ви поднималась, чтобы пожелать ему «спокойной ночи».

Генри отложил книгу и стал ждать, когда она появится в дверном проеме. Вот и она — высокая, большая, крепкая. Присела в ногах его кровати, скрипнули пружины. Генри было очень уютно в спальном мешке, но Ви еще натянула сверху одеяло, и он подумал: как хорошо, когда кто-то сидит на твоей кровати и натягивает тебе на ноги одеяло. Как сразу становится приятно и спокойно на душе.

На Ви была шелковая блузка с приколотой к воротнику камеей, мягкая розовато-серая вязаная кофта, и она принесла с собой очки, что означало, что она готова, если он захочет, прочитать ему вслух главу-другую из «Великолепной пятерки».

— Завтра в это время ты уже будешь лежать в собственной кровати, — сказала она. — Но, по-моему, мы с тобой неплохо провели время.

— Еще как неплохо! — живо отозвался Генри, вспомнив, как им было весело. Может быть, зря он хочет оставить Ви и уехать домой? Но, в общем-то, ей и одной неплохо живется в ее домике, и она тут в полной безопасности. А вот про Эди этого не скажешь.

В последнее время Генри перестал заходить к Эди — он боялся Лотти. Уж не ведьма ли она? Уставится своими черными глазищами и ни разу не моргнет, да и двигается как-то странно, неуклюже, и все время что-то говорит, говорит, только разговором это не назовешь, потому что даже не понять, что она бормочет. Не только он, Эди тоже, как видно, не всегда понимает, и в последнее время вид у Эди очень усталый. Она сказала ему, чтобы он был приветлив и добр с Лотти, и он старался, как мог, но, если говорить правду, он ненавидел Лотти и со страхом гнал от себя мысли о том, что Эди изо дня в день вынуждена находиться наедине со своей ужасной кузиной.

Время от времени Генри попадались на глаза газетные заголовки, в которых сообщалось, как кто-то кого-то зарубил топором или зарезал ножом для разделки мяса, и он чувствовал, что Лотти, если ее раздражать или в чем-то перечить ей, вполне способна броситься на его любимую Эди — среди ночи, в темноте — и мертвую, окровавленную оставить лежать на кухонном полу.

Генри вздрогнул, представив себе эту картину. Ви заметила, что он вздрогнул.

— Тебя что-то беспокоит? — встревоженно спросила она. — Привидение пролетело над тобой?

От такого предположения Генри стало еще больше не по себе.

— Я все думаю об этой Лотти. Она мне не нравится.

— Ну что ты, Генри!

— Я боюсь за Эди.

Ви нахмурилась.

— Сказать тебе честно, Генри, мне вся эта история тоже не очень нравится. Для Эди это тяжелое испытание, но бояться тут нечего. Мы с Эди много говорили о ее кузине. Лотти, конечно, неприятная особа и своими выходками может довести Эди до полного отчаяния, но, думаю, никакой серьезной опасности она не представляет. Во всяком случае, такой, какая тебе сейчас мерещится.

Вот ведь, он и не сказал, что ему мерещится, а она знает! Ви всегда обо всем догадывается.

— Ты позаботишься об Эди? Да, Ви? Ты не допустишь, чтобы что-то случилось?

— Конечно не допущу. Я устрою так, что мы с Эди будем видеться каждый день, и я буду следить, что там у них творится. Время от времени буду приглашать Лотти на чай, чтобы дать Эди какую-то передышку.

— А когда, ты думаешь, Лотти уедет?

— Не знаю. Когда ей станет получше. На это требуется время.

— Эди так было хорошо в ее домике, а теперь плохо. И спать ей приходится на раскладушке. Представляешь, у нее теперь даже спальни нет, это просто ужасно.

— Эди очень добрая, куда добрее нас всех. Она жертвует собой ради своей кузины.

Генри вспомнил об Аврааме и Исааке.

— Надеюсь, Лотти не принесет ее в жертву?

Ви рассмеялась.

— Чего только не приходит тебе в голову, Генри! Но не надо тебе засыпать с такими беспокойными мыслями насчет Эди. Подумай лучше о том, что завтра ты снова увидишь свою мамочку.

— Я так рад. — О маме, и правда, думать было приятнее. — Когда, ты считаешь, она приедет?

— У тебя ведь завтра очень занятой день, с утра ты идешь охотиться на хорьков с Вилли Снодди. Скорее всего, она приедет к чаю. Когда ты вернешься с охоты, мама уже будет здесь.

— Как ты думаешь, она привезет мне из Лондона подарок?

— Не сомневаюсь.

— Может, она и тебе привезет подарок.

— Ну, подарка я не жду. У меня ведь скоро день рождения, так что я свой подарок получу позднее. Твоя мама всегда мне дарит что-то очень хорошее, и я только тогда понимаю, как мне хотелось иметь именно эту вещь.

— А когда у тебя день рождения? — Генри и позабыл.

— Пятнадцатого сентября. Накануне бала у Стейнтонов.

— Ты устроишь пикник?

Ви всегда устраивала пикник на свой день рождения. Гости встречались у лесного озера, горел костер, жарились колбаски, а Ви привозила в огромной коробке именинный торт, и когда она начинала резать его на куски, гости стояли вокруг и пели «С днем рождения тебя! С днем рожденья!». Иногда это был шоколадный торт, иногда апельсиновый. В прошлом году был апельсиновый.

Генри вспомнился прошлый год. День был ненастный, дул ветер и то и дело припускал дождь, но веселье он не притушил. В прошлом году он подарил Ви картину, которую сам нарисовал фломастерами. Мама сделала к ней рамку и повесила на стену, как настоящую картину, а потом Ви повесила ее у себя в спальне. В этом году он подарит ей бутылку ревеневого вина, которую выиграл в лотерею на церковной ярмарке.

В этом году…

— В этом году я не приду к тебе на день рождения, — сказал Генри.

— Да, я знаю. Ты уедешь в школу.

— А ты не можешь устроить свой день рождения пораньше, чтобы я смог прийти?

— Ах, Генри, дни рождения не переносятся. Но без тебя, конечно, так весело не будет.

— Ты напишешь мне письмо? Расскажешь, как все прошло?

— Непременно напишу. А ты почаще пиши мне, мне интересно будет узнать, как ты там живешь.

— Я не хочу туда ехать, — сказал Генри.

— Ясно, не хочешь. Но твой отец считает, что ты должен ехать, а он всегда лучше знает, что нужно.

— Мамочка тоже не хочет, чтобы я ехал.

— Это потому, что она тебя очень любит. И очень будет по тебе скучать.

Ведь он в первый раз говорит с Ви о своем отъезде, подумал Генри. Он не хотел даже думать об этом, не то что обсуждать, и Ви тоже никогда о школе не поминала, но теперь, раз уж они заговорили об этом, Генри почувствовал облегчение. Он твердо знал: Ви он может рассказать о чем угодно, она никому ничего не передаст.

— Они ссорятся, — сказал он. — Не разговаривают друг с другом.

— Да, — сказала Ви. — Я знаю.

— Как ты узнала?

— Может, я и старая, но не глупая. А твой папа — мой сын. Матери много чего знают о своих сыновьях. И хорошего, и не очень. От этого они не перестают их любить, просто начинают лучше понимать жизнь.

— Но это ужасно, когда они злятся друг на друга!

— Да уж, ничего хорошего.

— Не хочу я ехать в эту школу, но еще хуже видеть, как они злятся. Я просто не могу этого выносить. У меня голова начинает болеть.

Ви вздохнула.

— Если ты хочешь знать, что я об этом думаю, Генри, я тебе скажу: я думаю, что оба они очень недальновидны и самолюбивы. Но я ничего не могу им сказать — это их дело. Матери не должны вмешиваться в дела молодых.

— В общем-то, я хочу завтра поехать домой, но… — глядя на Ви, Генри умолк, потому что не знал, что еще сказать.

Ви улыбнулась и взяла его руку. Когда она улыбалась, лицо ее бороздило множество морщинок. Рука у Ви была теплая, сухая и шероховатая, потому что она много работала в саду.

Она сказала:

— Знаешь, в одной старой пословице говорится: от разлуки любовь становится еще сильнее. Твои мама и папа разлучились на несколько дней, каждый остался наедине с собой, у каждого было время подумать. Уверена, они поняли, что оба неправы. Они ведь очень любят друг друга, а когда любишь кого-то, хочется быть с ним рядом, поверять все свои раздумья, радоваться вместе. Это так же важно, как дышать. Я уверена, твои мама и папа уже поняли это, и все будет так же хорошо, как прежде.

— Ты уверена, Ви?

— Да.

Бабушка говорила так спокойно и убежденно, что и Генри успокоился. И почувствовал невероятное облегчение. Словно огромная тяжесть спала с его плеч. И все уже казалось не таким страшным, даже неотвратимый отъезд из дома, разлука с родителями и Темплхолл… Самым страшным было бы знать, что его дом уже никогда не будет прежним. Успокоенный, полный благодарной любви к своей бабушке, он протянул к ней руки, и она наклонилась, а он обнял ее, крепко обхватил за шею и расцеловал в обе щеки. Откинувшись снова на подушку, он заметил, как у нее заблестели глаза.

— А теперь спать, — сказала Ви.

Его уже и так клонило ко сну. Он улегся поудобнее и сунул руку под подушку — за Му.

Ви засмеялась.

— Ты большой мальчик, тебе уже не нужен этот старый лоскут, — ласково поддразнила его она. — Ты умеешь печь «волшебные пирожки», складывать такие трудные картинки-загадки и помнишь так много названий полевых цветов. Мне кажется, ты сможешь теперь обходиться без Му.

Генри поморщился.

— Но только не сегодня, Ви.

— Ладно, не сегодня. Но, может, завтра?

— Может, завтра, — Генри зевнул.

Ви наклонилась и поцеловала его, потом поднялась с кровати. Еще раз скрипнули пружины.

— Спокойной ночи, мой ягненочек.

— Спокойной ночи, Ви.

Она выключила бра и вышла из комнатки, но дверь оставила открытой. Темнота была мягкая, свежая и пахла дальними холмами. Генри повернулся на бок, свернулся клубочком и закрыл глаза.

7

Пятница, 26 августа

Десять лет назад Вайолет Эрд купила у Арчи Балмерино Пенниберн и стала владелицей скучного, унылого поместья. Если что-то здесь и радовало глаз, так это вид, который открывался с высоты, да сбегавшая с горы веселая речка, которая считалась западной границей усадьбы. Усадьба называлась так же, как и речка.

Она находилась в самом сердце владений Арчи, на склоне поднимавшегося от деревни отрога, и ехать в нее надо было сначала дорогой, ведущей в Крой, а потом ухабистым проселком в густых зарослях чертополоха, с покосившимися столбами по сторонам и обрывками колючей проволоки.

Участок земли, продававшийся вместе с домом, лежал на склоне, к югу от него. Он тоже был окружен изгородью — полусгнившие столбы, провисшая проволока, внутри клочок пожухшего газона, заросший сорняками огород, готовые рухнуть деревянные сараи, проволочные клетки — видно, тут когда-то разводили кур, — и всюду крапива чуть не в рост человека.

Дом был сложен из камня тоскливо-неопределенного цвета и покрыт серой черепичной крышей. Дожди почти смыли темно-бордовую краску ставен, наличников и дверей. К парадному входу из так называемого сада вели цементные ступени, комнаты в доме маленькие, темные, обои с кошмарным рисунком отклеились, всюду запах сырости, из свернутого крана капает вода.

Словом, усадьба Пенниберн была так непривлекательна, что Эдмунд Эрд, едва взглянув на эту мерзость запустения, решительно воспротивился желанию матери поселиться здесь и просил ее найти что-нибудь более пристойное.

Но Вайолет нравился дом, у нее были на то свои причины. В нем несколько лет никто не жил, потому он и обветшал, пропах плесенью, глядел неприветливо и хмуро. И все равно в нем было свое обаяние, Вайолет это чувствовала. К тому же по ее земле бежала эта милая веселая речка — Пенниберн. Но главное, конечно, — вид. Расхаживая по дому, Вайолет подходила то к одному окну, то к другому, протирала пыльное стекло и любовалась деревней в низине, рекой, долиной, грядой гор вдали. Разве она найдет другой дом, из которого бы открывался такой прекрасный вид? Этот вид и речка пленили Вайолет, и она купила усадьбу вопреки протестам сына.

Какое же удовольствие было устраивать здесь все на свой лад! Рабочие трудились полгода, и все это время Вайолет, деликатно отклонив просьбу Эдмунда остаться с ним в Балнеде, пока не будет окончательно отделано ее новое жилище, провела в трейлере, который взяла напрокат на туристической базе, что находилась в долине, в нескольких милях от деревни. Ей никогда раньше не доводилось жить в трейлерах, но ее цыганскую натуру влекло кочевое житье, и отказаться от такого приключения было бы непростительно. Фургон поставили во дворе за домом, среди бетономешалок, тачек, лопат, гор щебня, и из открытой двери Вайолет незаметно наблюдала, как работают строители, а завидев ныряющую по ухабам машину многострадального архитектора, тотчас устремлялась ему навстречу обсудить пришедшую в голову идею.

Стояло лето, и ничто не омрачало радость бивуачной жизни, если не считать комаров да протекающей во время дождей крыши. Но прошло два месяца, задули холодные ветры, трейлер дрожал под их напором, трясся и кренился на едва удерживающих его тросах, точно яхта среди кипящих волн. У Вайолет дух захватывало от восторга, она обожала темные, бурные ночи. Лежа на откидной койке, слишком узкой и короткой для такой солидной дамы, она с наслаждением слушала, как воет ветер, глядела, как по зимнему лунному небу бегут облака.

Конечно, Вайолет приходилось и подгонять, и уговаривать строителей, но не целый же день. Сад для нее был даже важнее дома. Еще до того, как появились строители, она наняла рабочего с трактором, и он убрал старые столбы и обрывки проволоки. Вместо ограды она посадила вдоль дороги и вокруг своих небольших владений живую изгородь из буков. За десять лет буки поднялись не так уж высоко, но стоят густой и плотной стеной в пышной зелени листвы — сущий рай для птиц.

За изгородью Вайолет посадила деревья: на восточной стороне несколько рядов сосенок, — конечно, она больше любит лиственницы, но сосны растут гораздо быстрее и надежно защищают от ледяных зимних ветров; с западной стороны над речкой склонялись ивы с перекрученными стволами, кусты бузины, черемуха; вдоль нижней стороны деревьев не было, она хотела сохранить вид. Там посадили азалии, лапчатку. Весной в траве, сменяя друг друга, расцветали подснежники, крокусы, гиацинты, нарциссы, тюльпаны.

Справа и слева от дома разбили две фигурные клумбы, одну с розами, другую с однолетниками и многолетниками; между ними посеяли просторный газон. Стричь траву на склоне было куда как непросто, и Вайолет купила электрическую газонокосилку, но тут снова вмешался Эдмунд, он был уверен, что она перережет косилкой кабель, и ее убьет током, потому и нанял Вилли Снодди, чтобы тот приходил раз в неделю и косил газон. Вайолет отлично знала, что со сложной техникой Вилли тоже не в ладах, однако спорить с сыном не стала, зачем попусту терять время. Вилли то придет, то не придет, мучаясь тяжким похмельем, и тогда довольная Вайолет сама выкатывает косилку и ловко стрижет траву. Однако Эдмунду ничего не рассказывает.

Что касается дома, тут она все перестроила, как бы повернула его на сто восемьдесят градусов и перепланировала все внутри, снеся стены тесных затхлых комнатушек. Теперь парадный вход был на северной стороне дома, а бывший парадный превратился в стеклянные двери гостиной, которые открывались прямо в сад. Бетонную лестницу она велела убрать, вместо нее полукругом спускались ступеньки, сложенные из камней, которые некогда лежали в старинной ограде. Теперь в щелях между камнями росли обриеция и душистый тимьян, когда на них наступаешь, в воздухе разливается крепкий приятный аромат.

Поразмыслив, Вайолет решила, что унылый тусклый цвет каменных стен дома будет ее угнетать, и велела отштукатурить их и выкрасить белым. Наличники и двери обвели черным, и дом сразу засиял, заулыбался. И последний штрих — Вайолет посадила у стены глицинию. Правда, за десять лет глициния довилась всего лишь ей до плеча. Вряд ли она доживет до тех времен, когда глициния поднимется на крышу. В семьдесят семь разумнее разводить однолетние цветы.

Не хватало только оранжереи. В Балнеде оранжерею строили вместе с домом, так пожелала мать Вайолет, леди Примроуз Айкенсайд, не любившая прогулки и игры на свежем воздухе. Леди Примроуз была убеждена, что, коль скоро судьба забросила тебя в суровую, холодную Шотландию, жить там без оранжереи немыслимо. Во-первых, в ней можно выращивать цветы для дома и виноград, но главное — там так приятно сидеть, когда солнце светит, а ледяной ветер пронизывает до костей. Всем известно, что именно такие дни выдаются в Шотландии и зимой, и весной, и осенью. Впрочем, леди Примроуз проводила в оранжерее довольно много времени и летом, принимала там гостей, играла в бридж.

Вайолет любила оранжерею в Балнеде вовсе не за возможности светского времяпрепровождения; она с наслаждением окуналась в мирную тишину, вдыхала теплый воздух, запахи влажной земли, папоротников, фрезий. Когда на дворе ненастье, в саду не погуляешь, зато как славно бродить по оранжерее, и где еще так уютно сидится после обеда с номером «Таймс» и кроссвордом.

Вайолет скучала по оранжерее, но после долгих размышлений решила, что Пенниберн слишком маленькая и скромная усадьба, оранжерея здесь будет неуместна. Дом сразу приобретет нелепый претенциозный вид, а она ни в коем случае не могла бы нанести такую обиду своему новому жилищу. В конце концов, кроссворды можно отгадывать и в солнечном ухоженном саду.

Вот и сейчас она была здесь, работала чуть ли не с самого обеда, подвязывала кусты хризантем, чтобы осенние ветры не пригнули их к земле. Сегодняшний день принес мысли об осени. Он был не холодный, но прохладный, в воздухе особый запах свежести, особая яркость красок. Фермеры убирали густой высокий ячмень, с полей доносился далекий гул комбайнов, такой привычный и удивительно успокаивающий. Небо было синее, все в бегущих с запада белых облаках. Солнце то выглянет, то спрячется — в прятки играет, говорили в старину.

В отличие от многих, Вайолет не печалилась, что кончается лето и впереди долгая снежная зима. «И как только вы можете жить в Шотландии? — часто спрашивали ее. — Погода — сплошные сюрпризы, чуть не каждый день дождь. А холода, а морозы!» Но Вайолет знала, что может жить только в Шотландии, ей никогда не хотелось уехать отсюда в другие края. Когда был жив Джорди, они много путешествовали, любовались дворцами Венеции, минаретами Стамбула, не пропускали ни одной картинной галереи во Флоренции и Мадриде. Даже объездили места археологических раскопок в Греции; плавали по фьордам Норвегии до Северного Полярного круга, где солнце светит круглые сутки. Но без мужа ее не тянуло путешествовать, ей было куда отрадней дома, в родном краю, здесь она родилась, выросла, здесь ее корни. Что касается климата, он ее вполне устраивает; пусть валит снег, пусть трещит мороз, воет ветер, хлещет дождь, пусть жарит солнце — ее ничто не страшило, она в любую погоду выходила из дома на прогулку и окуналась в родную стихию.

Недаром лицо у нее было красное и морщинистое, как у старой крестьянки. Но стоит ли огорчаться из-за нескольких лишних морщин, когда тебе стукнуло семьдесят семь? Зато она бодра, полна сил и деятельна, несмотря на годы.

Вайолет вбила последний колышек, закрутила концы проволоки. Ну вот, все. Отступила на газон и оглядела свою работу. Сейчас подпорки видно, но пройдет несколько дней, и хризантемы распушатся, листья их скроют. Вайолет посмотрела на свои часики. Половина четвертого. Вздохнула, как всегда, с сожалением отрываясь от работы в саду, возвращаться в дом не хотелось. Однако она сняла перчатки и бросила их в тележку, сложила туда же инструменты, оставшиеся колья, моток проволоки и отвезла в гараж за домом, где разложила все по местам, чтобы сразу найти, когда понадобится.

В дом Вайолет вошла через кухню, сбросила резиновые сапоги, повесила на крючок куртку. В кухне налила и включила чайник и поставила на поднос две чашки с блюдцами, молочник, сахарницу, вазу с таящим во рту шоколадным печеньем. Вирджиния во время полдника ничего не ест, а вот Вайолет не может отказать себе в каком-нибудь лакомстве к чаю.

Она поднялась к себе в спальню, вымыла руки, надела туфли, привела в порядок волосы, припудрила нос. Послышался шум едущей в гору машины, вот она свернула на дорогу, ведущую к дому, остановилась, хлопнула дверца, потом открылась парадная дверь коттеджа и голос Вирджинии позвал:

— Ви!

— Иду-иду.

Вайолет расправила жемчужное ожерелье, пригладила выбившуюся прядь волос и стала спускаться вниз. Невестка ждала ее в холле. Длинноногая, в вельветовых брюках, на плечи наброшена кожаная куртка. Ага, новая прическа: волосы зачесаны со лба наверх и стянуты на затылке плоским бантом. Как всегда, небрежно элегантная, улыбается, давно Вайолет ее такой веселой не видела.

— Вирджиния, дорогая, ты снова дома, я так рада. До чего эффектно выглядишь. И какая прелестная прическа.

Они поцеловались.

— Тебе ее в Лондоне сделали?

— Да. Решила, что, пожалуй, пора что-то изменить в своей внешности, — она посмотрела вокруг. — А где же Генри?

— Он с Вилли Снодди, они охотятся на хорька.

— Боже мой, Ви!

— Не волнуйся, пожалуйста, через полчаса вернутся.

— Но почему он проводит время в обществе этого старого пьяницы?

— Да потому, что все дети уже в школе, играть ему не с кем. А Вилли несколько дней назад приходил стричь газон, Генри с ним разговорился, и Вилли позвал его с собой на охоту. Мальчик так загорелся, я и разрешила. Не сердись, пожалуйста.

Вирджиния засмеялась и покачала головой.

— Да разве я сержусь? Просто не ожидала. Как вы думаете, Генри понимает, что такое охота? Ведь это же, в сущности, убийство.

— Понятия не имею. Вот придет и все-все нам расскажет. Вилли вовремя его приведет, я не сомневаюсь.

— А мне казалось, вы не доверяете этому старому алкоголику.

— Если он дал мне слово, то нипочем не посмеет его нарушить, и потом, днем он не пьет. Но расскажи мне о себе. Довольна поездкой?

— О, еще бы! Вот… — Она протянула Вайолет плоскую коробку в роскошной упаковке. — Это вам подарок из столицы.

— Ну что ты, Вирджиния, дорогая, зачем!

— В благодарность за Генри.

— Да я просто счастлива, что он у меня пожил. А он так ждет тебя, хочет поскорей вернуться домой, в Балнед. Сегодня утром, еще до завтрака, собрал и уложил свои вещи. Но мне не терпится услышать новости и посмотреть подарок. Идем же.

Вайолет провела невестку в гостиную и удобно расположилась в своем любимом кресле у камина. Как легко сразу стало уставшим ногам! Примостившись на ручке дивана, Вирджиния смотрела, как Вайолет развязывает и разворачивает упаковку. Как берет в руки оранжево-коричневую плоскую коробку и снимает крышку. Внутри, под слоями папиросной бумаги, лежал шелковый шарф от «Эрмес».

— Ой, Вирджиния, это слишком.

— Ничуть, вы столько для меня сделали.

— Да для меня каждый день с Генри просто праздник.

— Ему я тоже привезла подарок. Он в машине, пусть поскорей увидит.

Шарф был в розово-зелено-голубых тонах. «Именно то, что нужно, он чудесно оживит мое серое шерстяное платье», — подумала Вайолет.

— Я так тебе благодарна. Шарф восхитительный. А теперь… — Она сложила шелк, опустила в коробку и отставила на столик. — Теперь пойдем пить чай, ты мне расскажешь о Лондоне. Я хочу знать все-все-все…

— Когда ты прилетела?

— Вчера вечером. Эдмунд встретил меня в Тернхаусе и повез в Эдинбург, мы поужинали у Рафаэлли, а потом поехали домой, в Балнед.

— Надеюсь… — Вайолет в упор посмотрела на Вирджинию, — надеюсь, все ваши нелады в прошлом?

Вирджиния притворилась, что удивлена.

— Боже мой, Ви, неужели было так заметно?

— Даже слепому. Я молчала, но ты-то должна понимать, как тяжело Генри, когда у вас с его отцом натянутые отношения.

— Он говорил вам об этом?

— Говорил. Мальчик ужасно расстраивается, мало того, что ребенка отсылают в Темплхолл, так еще вы с Эдмундом без конца ссоритесь.

— Строго говоря, ссор не было.

— Не знаю, что хуже — откровенные ссоры или ледяная вежливость.

— Вы правы, мне самой очень неприятно. Но мы с Эдмундом помирились. То есть все осталось так, как было, Эдмунд по-прежнему стоит на своем, а я по-прежнему считаю, что он совершает непоправимую ошибку. И все же мы заключили что-то вроде перемирия. — Вирджиния улыбнулась и подняла руку: на тонком запястье блеснул массивный золотой браслет. — Это он подарил мне в ресторане, когда мы ужинали. Знак внимания в честь возвращения. Продолжать дуться после этого было бы просто свинством.

— Слава Богу, камень с души. Я убедила Генри, что вы с папой все поймете и снова будете жить мирно и дружно, как прежде. Я вам обоим так благодарна, а то ведь он стал бы считать меня обманщицей. С ним нужно обращаться очень бережно, Вирджиния, ведь он такой ранимый.

— Ах, Ви, мне ли не знать.

— Но это еще не все. Он очень тревожится за Эди. И боится Лотти. Ему кажется, что она замышляет против Эди что-то дурное.

Вирджиния нахмурилась.

— Он так сказал?

— Мы об этом говорили.

— И вы думаете, он прав?

— Дети ведь очень чуткие. Как собаки. Нутром чуют зло там, где мы, взрослые, его не замечаем.

— Ви, зло — очень страшное слово. Не стану скрывать, мне в присутствии Лотти становится жутковато, но я постоянно внушаю себе, что она всего лишь безобидная дурочка.

— Как знать. Но я дала Генри слово, что все мы будем настороже. Если он заведет с тобой разговор о Лотти, ты его, пожалуйста, выслушай и постарайся успокоить.

— Конечно.

— Вот и славно. — Покончив с тревожившими ее темами, Вайолет перевела беседу в более приятное русло. — Расскажи о Лондоне. Платье купила? Чем еще там занималась? А Алекса, видела Алексу?

— Да. — Вирджиния потянулась к чайнику и налила себе еще чашечку. — И платье купила, и Алексу видела. Вот о ней-то я и хочу поговорить с вами. Эдмунд уже все знает.

У Вайолет сжалось сердце. Господи, какая еще беда стряслась?

— Ради Бога, что с ней?

— С ней все замечательно, — Вирджиния откинулась на спинку стула. — В ее жизни появился мужчина.

— Как, у Алексы поклонник? Какая чудесная новость! Я уже начала тревожиться, что наша дорогая девочка так никогда и не испытает волнений романтической любви.

— Ви, они живут вместе, как муж и жена.

На миг Вайолет потеряла дар речи. Потом пролепетала:

— Как муж и жена?

— Да. И я вовсе не сплетничаю. Алекса сама просила меня сказать вам.

— А… а где же они живут?

— На Овингтон-стрит.

— Но как же… — Вайолет от волнения совсем растерялась. — Нет, я… И долго это продолжается?

— Месяца два.

— Кто он?

— Его зовут Ноэль Килинг.

— Чем он занимается?

— Работает в рекламном агентстве.

— Сколько ему лет?

— Моего возраста. Красивый, очень обаятельный.

А Вирджинии тридцать два. Вайолет похолодела от ужасного подозрения.

— Надеюсь, он не женат?

— Нет. Очень завидный жених.

— А… а что Алекса?

— Сияет от счастья.

— Как ты думаешь, они собираются пожениться?

— Понятия не имею.

— Он хорошо к ней относится?

— По-моему, да. Я видела его недолго, он пришел домой из своего офиса, и мы выпили по коктейлю. Так вот, он принес Алексе цветы, а ведь он не знал, что у нее я, стало быть, это не показной жест на публику.

Вайолет молчала, пытаясь осмыслить ошеломляющую весть. Живут как муж и жена… Алекса живет с мужчиной. Спит с ним, заботится о нем. Но не жена ему. Конечно, Вайолет все это ох как не по душе, но выказывать осуждение она не станет. Пусть Алекса знает, что, как бы ни повернулись события, семья всегда поддержит ее, это главное.

— Что сказал Эдмунд, когда узнал?

Вирджиния пожала плечами.

— Он был немногословен. Лететь в Лондон с заряженным пистолетом не собирается. Но, по-моему, на душе у него неспокойно, хотя бы потому, что Алекса девушка довольно богатая… ей принадлежит дом на Овингтон-стрит, леди Черитон завещала ей деньги, и, как утверждает Эдмунд, немалые.

— Он подозревает, что молодой человек охотится за ее деньгами?

— Не исключает такой возможности.

— Но ты его видела, что ты о нем думаешь?

— Он мне понравился…

— Однако есть «но»?

— Слишком красив. Светский, обаятельный. Верю ли я в его искренность? Не знаю…

— Только этого не хватало.

— Это лишь мое впечатление. Я могу и ошибаться.

— Что же нам делать?

— А что мы можем сделать? Алексе двадцать один год, она вольна в своих поступках.

Все так, Вайолет и сама это знает. Но Алекса так далеко, в Лондоне…

— Познакомиться бы с ним. Все стало бы намного проще и яснее.

— Совершенно с вами согласна. Кстати, скоро вы с ним и познакомитесь.

Вайолет удивленно поглядела на свою невестку — та улыбалась, ужасно довольная, словно кошечка, наевшаяся сливок.

— Боюсь, я не справилась с материнскими чувствами и встряла в ход событий. Пригласила их обоих к нам на праздник Стейнтонов. Они согласились, приедут на выходные и будут жить в Балнеде.

— Великолепно! — Вайолет от радости готова была расцеловать невестку. — Какая ты умница! Лучше не придумаешь: все произойдет как бы само собой, никто не станет делать из знакомства важного события.

— Именно так я и подумала. Даже Эдмунд одобрил. Но мы должны быть очень тактичны, надо вести себя естественно и непринужденно. Никаких многозначительных взглядов и намеков.

— Ты хочешь сказать, я не должна их спрашивать, собираются ли они пожениться?

Вирджиния кивнула. Вайолет задумалась.

— У меня, кстати, и в мыслях не было. Хоть я и древняя старуха, но соображу, когда надо придержать язык. Ах, молодежь, молодежь! Они создают себе ужасные трудности, когда вот так начинают жить вместе, и все для нас осложняют. Если мы будем уделять молодому человеку слишком много внимания, он испугается — ой, на него оказывают давление, и давай Бог ноги, а Алекса будет страдать. А не будем мы с ним носиться, как с писаной торбой, Алекса подумает, что он нам не понравился, и опять-таки будет страдать.

— Не знаю, может, и не будет. Она стала взрослая. Такая спокойная, уверенная. Прежней Алексы и следов не осталось.

— У меня сердце разрывается при мысли, что моя дорогая девочка будет несчастна. Нет, сохрани Господь!

— Боюсь, уже не в наших силах ее защитить. Их отношения зашли слишком далеко.

— Увы. — Вайолет понимала, что ее как бы предостерегают. Сейчас не время охать и трепыхаться. Если она хочет, чтобы от нее был какой-то толк, то должна сохранять выдержку и здравый смысл. — Ты совершенно права. Нам всем нужно…

Она не договорила. Хлопнула дверь, раздался крик:

— Мамочка!

Вернулся Генри. Вирджиния поставила чашку, вскочила и, забыв об Алексе, бросилась к двери. Но Генри уже влетел в комнату, весь раскрасневшийся от волнения и от быстрого бега в гору.

— Мамочка, дорогая! Ты приехала!

Она протянула к нему руки, и он прыгнул в ее объятия.

8

Суббота, 27 августа

Гости за праздничным столом часто выражали сочувствие Эдмунду по поводу того, что он каждый день, кроме субботы и воскресенья, ездит из Страткроя в Эдинбург и обратно. Шутка ли, ведь поездка ужасно выматывает. Но сочувствовали они напрасно. Этот долгий путь ничуть не тяготил Эдмунда. Он готов был ехать и час, и дольше, лишь бы оказаться дома, в Балнеде, в кругу семьи, и только затянувшийся деловой ужин, необходимость лететь утренним рейсом или снежные заносы на дорогах вынуждали его оставаться в городе и ночевать в квартире на Морей-плейс. К тому же Эдмунд до страсти любил водить машину. Любил свой мощный, надежный автомобиль. Путь по автостраде, пересекающей Четвертую магистраль и вливающейся в Пятую, по которой он ехал до Релкирка, был знаком ему, как линии на собственной ладони. После Релкирка шоссе становилось уже, поневоле приходилось снижать скорость, и все равно дорога занимала у него не больше часа.

Он использовал это время, чтобы освободиться от забот напряженнейшего дня, забыть о том, каких усилий стоили принятые решения, и позволить мыслям сосредоточиться на других доминантах своей расписанной по минутам жизни делового человека, не менее для него важных. Зимой он слушал радио. Не новости и не дебаты политических деятелей, нет. К тому часу, как он убирал со стола бумаги и запирал в сейф конфиденциальные документы, его уже просто тошнило и от новостей, и от дебатов. Поэтому в машине он настраивал приемник на третий канал и слушал классическую музыку или пьесы драматургов-классиков. А весной, когда дни становились длиннее и уже не надо было ездить в темноте, просто любовался разворачивающимся пейзажем. Это радовало и умиротворяло душу. Фермеры вспахивали и засевали поля, деревья опушались первой нежной зеленью, на лугах появлялись овцы с ягнятами. Потом наступало лето, наливались золотом колосья, поспевала малина на посаженных длинными рядами кустах. Ее собирали, на полях работали комбайны, желтели и облетали деревья, и вот, наконец, в воздухе начинал кружиться первый снег…

Нынешний вечер был ясный, ветреный, в полях убирали урожай. Какой мирный и живописный пейзаж! Поля и луга залиты закатным светом, воздух прозрачен и чист, далекие горы словно приблизились. Можно рассмотреть каждую скалу, каждое ущелье. Свет как бы стекал по их склонам, возвращаясь отраженным сиянием к вершинам. Бегущая вдоль дороги река сверкала серебром; небо с несущимися по нему легкими облаками казалось бездонным.

Давно у него не было так хорошо на душе. Вирджиния вернулась, их размолвка заглажена. Преподнося ей браслет, он без слов просил прощения за все обидные слова, которые наговорил ей в день ссоры: она-де из эгоизма держит Генри возле себя, ни на шаг не отпускает, только о себе и думает, другие для нее просто не существуют. Вирджиния приняла браслет с благодарностью, и ее искренняя радость и нежность были равнозначны прощению.

Вчера после ужина у Рафаэлли он повез ее домой; были сумерки, удивительно красивое тревожное небо, малиновое на западе с грядами угольно-черных облаков, словно бы написанных гигантской кистью.

Их встретил пустой дом. Он не помнит, когда такое случалось в последний раз, и от этого их возвращение показалось еще более значительным. Ни собак, ни детей, только он и она. Он внес чемоданы, пришел в спальню с двумя стаканами виски, сел на кровать и стал смотреть, как она разбирает вещи. На душе было легко, потому что и дом, и ночь, и эта благоуханная темнота принадлежали только им. Немного погодя он принял душ. А Вирджиния долго нежилась в ванной. Она легла рядом с ним прохладная, пахнущая духами, и они провели страстную, счастливую ночь любви.

Но яблоко раздора не исчезло, он это понимал. Вирджиния по-прежнему не хотела расставаться с Генри, а Эдмунд был по-прежнему полон решимости отослать его в школу. Но сейчас они перестали из-за этого ссориться, и Эдмунд надеялся, что, Бог даст, все обойдется и как-то само собой устроится.

К тому же его ждет столько других радостей. Нынче вечером он наконец-то увидит после недельной разлуки сына, они будут говорить, говорить, говорить… А потом, уже совсем скоро, наступит сентябрь, к ним приедет погостить Алекса со своим молодым человеком.

Сногсшибательная новость, которую привезла из Лондона Вирджиния, застала Эдмунда врасплох, он не воспылал праведным гневом, нет, однако растерялся. Он нежно любил дочь и восхищался ее редкими душевными качествами, но в последние год-два досадовал, что она так инфантильна, давно пора бы ей повзрослеть. Двадцать один год девушке, а она наивна, застенчива, к тому же толстушка, может ли отец не огорчаться. Эдмунда всегда окружали блестящие элегантные женщины (даже его секретарша была красавицей), и он часто корил себя за то, что Алекса вызывает у него досаду и раздражение. И вот, поди ж ты, живя одна в Лондоне, девочка завела себе поклонника, очень красивого молодого человека, если верить Вирджинии. Может быть, Эдмунд должен выступить в роли блюстителя нравственности? Ох, нет. Ему никогда не импонировала роль строгого отца семейства, и сейчас его куда больше волновало, как дочь переживет этот роман, а нравственен он или безнравственен, дело десятое.

Столкнувшись с трудностью, Эдмунд, как всегда, решил руководствоваться собственной житейской философией: делай свое дело, не рассчитывай на удачу, ни на что не надейся. Что ждет Алексу в худшем случае? Горькое разочарование, она такого никогда не испытывала, но, приобретя жизненный опыт, она хотя бы повзрослеет и, он надеялся, в ее душе прибавится сил.

Когда он въехал в Страткрой, часы на церковной башне били семь. Эдмунда переполняло радостное нетерпение — сейчас он будет дома. Его встретят собаки, Вирджиния выпустила их бегать, и Генри, сын сейчас принимает ванну или ужинает в кухне. Он сядет с ним рядом и будет смотреть, как мальчик ест рыбные палочки, гамбургер или еще какую-нибудь гадость, которой ему захотелось на ужин, и будет слушать его рассказ обо всех событиях этой недели, медленно, с наслаждением попивая крепкий джин с тоником.

И тут Эдмунд вспомнил, что тоник у них кончился, в баре ни одной бутылки этого незаменимого напитка. Он еще в Эдинбурге хотел купить ящик, но забыл, поэтому сейчас не стал сворачивать на мост, за которым начиналась дорога в Балнед, а поехал в деревню и остановился возле магазина пакистанцев.

Все остальные лавки давно закрылись, двери и ставни заперты, но Ишхаки, видно, торгуют чуть не круглые сутки. Даже в десять вечера у них можно купить пакет молока, хлеб, пиццу, замороженные овощи.

Эдмунд вышел из машины и поднялся в магазин. Там были и другие покупатели, они выбирали на полках продукты и складывали в проволочные корзины, мистер Ишхак им помогал. Стоящая за прилавком миссис Ишхак заулыбалась при виде Эдмунда всеми своими ямочками на щеках. Она была очень миловидная, с большими черными глазами, обведенными сурьмой. Сегодня на ней было желтое шелковое платье, на голову и плечи накинут бледно-желтый шелковый шарф.

— Добрый вечер, мистер Эрд.

— Добрый вечер, миссис Ишхак. Как поживаете?

— Хорошо, спасибо.

— Что делает Кедиджа?

— Смотрит телевизор.

— Я слышал, она была в гостях в Пенниберне, играла с Генри.

— Да, и, представляете, пришла домой насквозь мокрая, хоть отжимай.

Эдмунд засмеялся.

— Наверно, строили плотину. Надеюсь, вы не рассердились?

— Ну что вы! Ей так понравилось.

— Миссис Ишхак, мне нужен тоник. У вас есть?

— Еще бы! Сколько вам бутылок?

— Штук двадцать пять. Найдется?

— Подождите, пожалуйста, минуточку, я сейчас принесу со склада.

— Спасибо.

Она ушла. Эдмунд спокойно стоял и ждал ее возвращения.

— Мистер Эрд.

Его имя произнесли совсем близко, чуть не в самое ухо, и он вздрогнул. Резко обернулся — прямо перед ним стояла двоюродная сестра Эди, Лотти Карстерс. С тех пор как она поселилась у Эди, он мельком видел ее раза два в деревне, но, не желая встречаться, всячески избегал. И вот сейчас она словно подстерегла его и загнала в ловушку.

— Добрый вечер.

— Вы ведь помните меня? — жеманно спросила она.

Господи, как близко она стоит, ее бескровное лицо, густая растительность над верхней губой вызывали у Эдмунда физическое отвращение. Волосы серые, как металлическая мочалка, какими чистят кастрюли, и, наверное, такие же жесткие, брови выгнуты крутыми дугами, круглые темные, как смородина, глаза глядят не мигая. Больше ничего необычного в ее внешности нет. Блузка и юбка, длинная зеленая вязаная кофта, ярко сверкает приколотая к ней брошка, туфли на высоких каблуках. Стоя рядом с Эдмундом и пытаясь завязать разговор, она неуверенно покачивалась на них.

— Я раньше работала у леди Балмерино, а сейчас живу с Эди Финдхорн. Видела вас несколько раз в деревне, так хотелось поболтать о старых добрых временах, да все не удавалось…

Лотти Карстерс… Ей сейчас, должно быть, под шестьдесят, а она почти не изменилась, хотя немало лет прошло с тех пор, когда она работала в Крое и доводила всех в доме чуть не до судорог своей крадущейся походкой и привычкой вечно появляться в самое неожиданное и неподходящее время. Арчи клялся, что она за всеми подглядывает и подслушивает, и всегда резко распахивал дверь, уверенный, что увидит притаившуюся за ней Лотти. Эдмунд помнил, что после обеда она неизменно облачалась в коричневое шерстяное платье и муслиновый передник. Никаких муслиновых передников леди Балмерино не приказывала ей носить, Лотти сама это придумала. Ей просто хотелось, чтобы все считали ее старательной и исполнительной прислугой, утверждал Арчи. На коричневом платье под мышками расходились темные круги, и это было самое ужасное — от Лотти пахло потом.

Семья бурно возмущалась, Арчи требовал, чтобы мать что-то сделала, потому что терпеть такую вонь невозможно. Пусть уволит неряху или научит элементарным правилам гигиены. Но бедная леди Балмерино не решалась прогнать служанку, ведь через несколько дней свадьба Арчи, весь дом заполнен гостями, нет ни одной свободной кровати. А накануне знаменательного дня в Крое готовятся закатить грандиозный прием. И потом, у леди Балмерино было слишком доброе сердце, ей просто не хватало духу позвать Лотти и сказать ей в лицо, что от нее пахнет потом. Когда к ней приступали с ножом к горлу, она беспомощно оборонялась:

— Должен же кто-то убирать комнаты и стелить постели.

— Мы сами будем стелить себе постели.

— У бедняжки всего одно платье.

— Так купи ей другое.

— Может быть, это чисто нервное.

— А нервным что, мыться не обязательно? Подари ей кусок мыла.

— Вряд ли это поможет. Может быть… я подарю ей на Рождество коробку талька?..

Но осуществить это деликатное намерение не удалось, потому что вскоре после свадьбы Лотти уронила поднос с рокингемским фарфором, посуда разбилась вдребезги, и леди Балмерино была все-таки вынуждена ее рассчитать, Рождество в Крое праздновали уже без Лотти. И сейчас, загнанный бывшей служанкой в ловушку в магазине миссис Ишхак, Эдмунд подумал: «Неужели от нее до сих пор пахнет потом?», однако проверять не стал, сохрани Господь, только на всякий случай отступил в сторону.

— Конечно, — сказал он, стараясь улыбнуться ей приветливо и дружелюбно, — конечно, я вас помню.

— Золотые были денечки! В тот год, когда Арчи женился на Изабел, я ведь служила в Крое. Разве забудешь то время? Вы приехали на свадьбу из Лондона и целую неделю пропадали у нас, все помогали леди Балмерино.

— Как давно это было.

— Давненько. До чего ж вы все были молоденькие! А лорд и леди Балмерино такие добрые, вот были замечательные люди. Говорят, Крой сейчас изменился, и не к лучшему. Но что поделаешь, всем приходится переживать трудности. Умерла леди Балмерино, вот горе-то было. Она столько мне добра сделала. И мне, и моим родителям. Родители мои тоже умерли, вы, наверное, слышали. А я так хотела поговорить с вами, все случая не выпадало… Да, все вы тогда были совсем молоденькие. Арчи сильный, крепкий, на двух ногах… Кто мог подумать, что ему отстрелят ногу? В голове не умещается…

О, миссис Ишхак, где вы, возвращайтесь скорее! Дорогая миссис Ишхак, спасите меня!

— …о вас я тоже все знаю. От Эди, конечно. А за Эди я очень переживаю, она ужасно растолстела, для сердца-то это вредно. Ах, молодость, молодость! Помните Пандору? Просто вихрь, ураган. И как ужасно она потом себя повела, верно? Уехала и будто пропала, больше ее ни разу здесь не видели, странно, очень странно. Я каждый год ждала, что она хоть на Рождество домой приедет, но нет, так ни разу и не приехала. Даже на похоронах леди Балмерино не появилась. Простите, мне неприятно такое говорить, но, по-моему, это просто не по-христиански. Но чего и ждать, она никогда не отличалась строгими правилами… нам-то с вами это известно, верно я говорю?

Лотти расхохоталась вполне безумным смехом и игриво хлопнула Эдмунда по руке, игриво и очень больно. Он с трудом подавил мгновенно вспыхнувший порыв ответить ударом на удар, расквасить ей от души физиономию. Он представил себе, как этот длинный любопытный нос сомнется гармошкой и вдавится в череп, увидел заголовки местных газет: «Владелец богатого поместья в Релкиркшире избил старую женщину в деревенском магазине». Н-да. Сжал кулаки и спрятал их в карманы брюк.

—.. а ваша супруга ведь была в Лондоне? Замечательно. А сынок жил у бабушки. Видела, видела его несколько раз. Он у вас, кажется, не очень крепкого здоровья?

Эдмунд почувствовал, как горячо стало его лицу. Долго ли еще он сможет сдерживать себя? Никто и никогда не приводил его в такое смятение и не вызывал такой бессильной ярости.

— …на мой взгляд, маловат для своего возраста, слабенький…

— Простите, пожалуйста, мистер Эрд, вам пришлось так долго ждать, — певучий голос миссис Ишхак пресек поток бессмысленной злобы, который изливался из уст Лотти. Миссис Ишхак, святая душа, благослови ее Бог, появилась, неся перед собой ящик с тоником, точно жертву, которую готовилась возложить на алтарь, и спасла Эдмунда от его мучительницы.

— Огромное спасибо, миссис Ишхак.

Скорее, нельзя терять ни минуты.

— Позвольте мне, — он бросился к ней, чтобы освободить ее от тяжелой ноши. — Скажите, а вы не могли бы вписать все это в мой счет?

Он мог расплатиться наличными, но ему хотелось как можно скорее уйти.

— Конечно, мистер Эрд.

— Благодарю вас. — Крепко обхватив ящик руками, он двинулся к выходу, спеша удрать от Лотти.

Но Лотти, выпустив отравленную стрелу, уже исчезла, как сквозь землю провалилась, он только диву дался.

9

Вторник, 30 августа

— А что, эта твоя тетка всю жизнь прожила на Майорке?

— Нет, она здесь всего два года. До Майорки она жила в Париже, до Парижа в Нью-Йорке, а до Нью-Йорка в Калифорнии, — ответила Люсилла.

— Перекати-поле.

— Это уж точно. Только она особый сорт перекати-поля: летя по свету, умудряется обрастать золотом.

Джефф засмеялся.

— Какая она?

— Не знаю, я ее в жизни не видела. Когда я родилась, она уже давно уехала, вышла замуж за несметно богатого американца и жила в Палм-Спрингс. Мне она представлялась блистательной светской красавицей. Эдакая обольстительная, порочная, эдакая героиня пьесы тридцатых годов: мужчины валятся к ее ногам как кегли, а она ведет себя с ними дерзко и вызывающе. Когда она убежала из дома, ей было восемнадцать лет. Для такого поступка нужно много смелости. У меня бы в жизни духу не хватило. Ну, и конечно, она была удивительно хороша собой.

— Интересно, она до сих пор красивая?

— А почему бы и нет? Ведь ей еще сорока нет, она в самом расцвете. В Крое в столовой висит ее портрет, ей там лет четырнадцать, и все равно обалдеть можно. Весь дом увешан ее фотографиями в рамках, ими полны старые дедушкины альбомы. В дождливые вечера я часами просиживала над этими альбомами. Бывало, заговорят о Пандоре, сейчас же посыплются обвинения: эгоистка, бессердечная, родителей забыла, потом кто-нибудь вспомнит одну ее проказу, другую, третью, и конца нет смеху.

— Она удивилась, когда ты ей позвонила?

— Еще как удивилась. Но и обрадовалась. Ведь сразу чувствуешь, рад человек или притворяется. Сначала она просто поверить не могла, что это я. А когда поверила, то сказала: «Конечно приезжайте. И как можно скорее. И живите, сколько хотите». Объяснила, как ее найти, и попрощалась. — Люсилла улыбнулась. — Так что мы можем провести у нее неделю, а то и дольше.

Они ехали в маленьком «сеате» — самой дешевой из всех машин, какую можно взять напрокат, и уже одолели большую часть пути. Вокруг лежали ровные, тщательно возделанные поля, медленно поворачивались крылья ветряных мельниц. Было самое жаркое время дня, впереди над раскалившейся дорогой плясало знойное марево. Слева поднималась окутанная дымкой далекая горная гряда. Справа было море, только они его не видели. Чтобы не задохнуться, они опустили все стекла в машине, но ветер был обжигающий, колючий, сухой и пыльный. Джефф вел машину, Люсилла сидела рядом, держа в руке клочок бумаги, на котором записала, как ехать.

Позвонила она Пандоре сегодня из Пальмы, как только паром привез их с Джеффом из Ивисы. Они провели неделю у друга Джеффа Ганса Бергдорфа. Ганс был художник. Его дом им пришлось основательно поискать, он стоял в самом сердце старого города, на самой его высокой точке, внутри древних стен крепости. Когда они его наконец отыскали, то восхитились, до чего же он живописен. Толстые, выкрашенные в белый цвет стены, и полное отсутствие каких-либо удобств. С каменного балкона открывался вид, от которого захватывало дух: старый город, порт, море, но даже это чудо не примиряло с керосинкой, на которой только и можно было готовить, и единственным водопроводным краном, из которого текла холодная вода. Естественно, в таких условиях и Люсилла, и Джефф буквально заросли грязью, их раздувшиеся рюкзаки на заднем сиденье были набиты заношенной, пропотевшей одеждой. Люсилла никогда не уделяла слишком много времени своей внешности, но сейчас она пламенно мечтала помыть голову, а впавший в отчаяние Джефф перестал бриться. Растительность у него на лице была светлая, как и волосы, однако клочьями торчала в разные стороны, так что теперь он был похож не столько на викинга, сколько на опустившегося бродягу. Словом, парочка выглядела на редкость непрезентабельно, и остается лишь удивляться, что в прокате автомобилей им согласились сдать «сеат». Люсилла, впрочем, заметила, что на лице хозяина выразилось недоверие, но Джефф протянул ему пачку песет, и, получив плату наличными, тот уже не мог отказать.

— Надеюсь, у Пандоры есть стиральная машина, — сказала Люсилла.

— Я согласен на плавательный бассейн.

— Кто же стирает в бассейне?

— А почему нет?

Люсилла глядела в открытое окно. Горы приблизились, пейзаж стал не таким суровым. Вокруг росли сосны, ветер теперь нес не только пыль, но и запах разогретой солнцем смолы. Они подъехали к магистрали, в которую вливалась их дорога. Остановились, дожидаясь, пока поредеет поток машин. На обочине стоял указатель — «Пуэрто-дель-Фуэго».

— Отлично, едем правильно. Что дальше?

— Выезжаем на шоссе «Пуэрто-дель-Фуэго», примерно через милю сворачиваем налево, на узкую дорогу с указателем «Кала-Сан-Торре».

Машин, наконец, стало меньше. Джефф осторожно выехал на шоссе.

— Если прозеваем указатель, окажемся в порту.

— Логика железная.

Теперь Люсилла чувствовала запах моря. Появились дома, новый жилой массив, бензозаправка. Проехали мимо манежа, где в лысых загонах щипали чахлые травинки худые печальные лошади.

— Бедняжки, — расстроилась Люсилла, но Джефф смотрел только вперед.

— Вон знак. «Кала-Сан-Торре».

— Это он!

Они свернули с раскаленной автострады и вдруг оказались среди яркой пышной зелени, будто и не ехали столько времени по иссохшей голой равнине. На дорогу легли узорные, в солнечных бликах тени, за оградами обветшалых ферм довольно кудахтали куры, блеяли козы.

— Как вдруг стало красиво, — заметила Люсилла. — Ой, посмотри, какой симпатичный ослик!

— Ты лучше в свои записи гляди. Куда теперь ехать?

Люсилла послушно уткнулась в листок.

— Не прозевать крутой поворот направо, а потом все вверх и вверх до последней виллы направо, она на самой вершине.

Поворот оказался за следующей фермой. Джефф сбавил скорость и медленно повернул. «Сеат» из последних сил пополз вверх по крутой извилистой дороге, мотор предсмертно клокотал. Вокруг были большие виллы, но разглядеть их было невозможно — они тонули в пышной зелени садов за запертыми воротами.

— По-моему, именно такое место агенты по продаже недвижимости называют престижным, — сказала Люсилла.

— То есть здесь живут снобы.

— Вернее сказать, люди богатые.

— Да, ты права, богатые снобы. Твоя тетка, надо думать, счету деньгам не знает.

— Она получила калифорнийский развод,[11] — сухо ответила Люсилла, показывая, что больше не хочет обсуждать эту тему.

Еще сто ярдов вверх, еще две петли на дороге, и они у цели. «Каса Роса». Название виллы, выложенное яркими изумрудными плитками высоко на каменной стене ограды, сразу бросалось в глаза, хотя через стену перехлестывалась сиреневато-розовая волна цветущей глицинии. Ворота были распахнуты, дорожка к гаражу обсажена кустами. В гараже стояла машина, в тени старой корявой оливы еще одна — серебристый «БМВ», зависть всех и каждого. Джефф выключил двигатель, и на них упала тишина. Потом Люсилла услышала в этой тишине плеск воды, словно где-то бил фонтан, и далекое мелодичное позвякивание колокольчиков на шеях пасущихся овец. Теперь горы были рядом, белесые голые вершины, склоны в серебре густых оливковых рощ.

Молодые люди медленно вылезли из машины и с наслаждением потянулись всем телом. Здесь, на довольно большой высоте, дул ветер с моря, прохладный и освежающий. Оглядевшись вокруг, Люсилла увидела, что вилла «Каса Роса» стоит на высоком скалистом утесе и к парадному входу ведет лестница, площадка перед ней выложена бело-голубой плиткой, на каждой ступеньке, точно часовые, вазы с цветущей геранью. И всюду буйство лилово-красной бугенвиллеи, китайских роз, плюмбаго, лазоревой ипомеи. Воздух благоухал ароматами цветов и свежестью влажной, только что политой земли. Здесь все ошеломляло, им никогда не доводилось видеть ничего подобного, и сначала они просто онемели. Люсилла прошептала:

— Откуда же мне было знать, что тут такая роскошь!

— Это точно, роскошь, но не стоять же нам тут, разинув рот, весь день.

— И верно, пойдем.

Люсилла двинулась к лестнице, Джефф за ней. Но не успели они подняться на первую ступеньку, как тишину нарушил стук каблучков, кто-то бежал по террасе, к которой вела лестница.

— Голубчики мои! — наверху показалась женщина, радостно протянула к ним руки. — Я услышала машину. Вы все-таки приехали. И не заблудились, молодцы. Как же я счастлива вас видеть!

«Какая она хрупкая, тонюсенькая, воздушная», — подумала Люсилла, увидев Пандору. И действительно, Пандора казалась бесплотной, вот-вот растает в воздухе. Когда Люсилла ее обняла, ей показалось, что в руках у нее птичка. Было страшно прижать ее к себе, вдруг косточки хрустнут. Волосы у Пандоры были рыжевато-каштановые, откинуты со лба и падают на плечи каскадом прихотливых завитков. Пандора носила их так в восемнадцать лет, подумала Люсилла, и за все эти годы ей ни разу не захотелось изменить прическу. Глаза у нее были темно-серые, опушенные угольно-черными ресницами, красивый рот, пухлые улыбчивые губы. Над верхней губой справа прелестная темная родинка, такая кокетливая, будто ее нарочно нарисовали или наклеили. На Пандоре просторная пижама ярко-розового цвета, как цветы китайских розанов, на шее множество золотых цепочек, в ушах золотые подвески. Ее духи… Люсилла знала эти духи — «Пуазон», она сама одно время ими душилась, но не могла понять, нравятся они ей или нет. И опять засомневалась, вдохнув этот аромат сейчас.

— Даже если бы никто мне ничего не сказал, я все равно узнала бы тебя, Люсилла, ты так похожа на Арчи…

Казалось, она вовсе не замечает, какой у них непрезентабельный вид, какие они пыльные и потные, какие на них заношенные шорты и жеваные майки. А если и заметила, то ничем не выразила своего неодобрения.

— А ты, стало быть, Джефф… — она протянула ему руку с розовыми ноготками, — как хорошо, что ты смог приехать с Люсиллой.

Он взял ее ручку в свою огромную лапищу и пробормотал, смущенный таким радушным приемом и ее ослепительной улыбкой:

— Очень приятно познакомиться.

Она сразу же уловила австралийский акцент.

— А, ты австралиец! Потрясающе! У меня здесь еще никогда не бывали австралийцы. Замучились, пока ехали?

— Нет, нисколько, просто очень жарко.

— Вы, наверное, умираете от жажды.

— Может, мы вытащим вещи из машины?..

— Потом, потом. Сначала вы должны выпить. Идемте. У меня здесь приятель, я вас познакомлю.

Люсиллу охватил ужас. Пандора ладно, она своя, но показаться в таком растерзанном виде посторонним…

— Пандора, мы жутко грязные…

— Господи, да какое это имеет значение, ему решительно все равно…

Ее каблучки застучали по плиткам, и им ничего не оставалось, как двинуться за ней по огромной, тенистой, прохладной террасе, уставленной белыми плетенными из камыша креслами с кремовыми подушками и пальмами в огромных бело-голубых фаянсовых кадках.

— У него не слишком много времени, а я очень хочу вас познакомить…

Они завернули за угол дома и следом за Пандорой вступили в слепящий солнечный свет. «Очки, темные очки», — с тоской подумала Люсилла, но очки остались в машине. Щурясь, она увидела просторную вымощенную мрамором террасу под полосатым тентом. Пологие ступеньки ведут в огромный сад с роскошно цветущими деревьями и кустами. В траве — вымощенные каменными плитами дорожки, одна из них огибает аквамариновый бассейн с гладкой, как стекло, поверхностью. Едва увидев бассейн, Люсилла почувствовала, что ей уже не так жарко. На воде плавал надувной матрац, медленно влекомый глубинной циркуляцией.

В дальнем конце сада, среди цветущих китайских розанов, она разглядела еще один дом, маленький, одноэтажный, но с собственной террасой, выходящей к бассейну. Дом стоял в тени высокой пинии, и кроме пинии над его крышей было только яркое синее небо.

— Вот и они, Карлос, слава Богу, не заблудились. А мы-то боялись, что я совсем заморочила вам голову своими указаниями.

На террасе под тентом стоял низкий столик, на нем поднос со стаканами и высокий кувшин, тут же пепельница, темные очки, детектив, вокруг кресла все те же плетеные кресла с кремовыми подушками. Когда они подходили, с одного из кресел поднялся мужчина и улыбнулся. Высокий, с темными глазами, очень красивый.

— Люсилла, детка, это мой добрый друг Карлос Макайя. Карлос, это моя племянница Люсилла. А это Джефф…

— Хоуленд, — подсказал ей Джефф.

— Он австралиец. Потрясающе, правда? А теперь давайте присядем и выпьем. Это чай со льдом, но если вы хотите чего-нибудь покрепче, я скажу Серафине, она принесет. Может быть, кока-колы? Или вина? — Пандора засмеялась. — А может быть, шампанского? По-моему, это отличная мысль. Но, пожалуй, для шампанского рановато, будем пить его вечером.

Молодые люди заверили Пандору, что больше всего на свете хотят чаю со льдом. Карлос подвинул кресло Люсилле и сел возле нее. А Джефф, который любил солнце, как ящерица, подошел к балюстраде. Пандора вспорхнула и села рядом, на большом пальце ее правой ноги раскачивалась открытая туфелька на высоком каблуке.

Карлос Макайя налил в стакан чаю со льдом и подал Люсилле.

— Стало быть, вы приплыли с Ивисы?

— Да, сегодня утром.

— И сколько вы там пробыли? — Его английский был безупречен.

— Неделю. Жили у друга Джеффа. Дом изумительно красивый, но без всяких удобств. Потому у нас такой ужасный вид. Мы совсем как дикари. Мне так неловко.

Он ничего не сказал на это, лишь улыбнулся понимающе.

— А перед тем как приплыть на Ивису?

— До Ивисы я жила в Париже. Там и познакомилась с Джеффом. Я учусь, хочу стать художницей. Но в Париже столько интересного, и все нужно посмотреть, всюду побывать, так что успехами пока не могу похвастаться.

— Париж чудесный город. Вы были там в первый раз?

— Нет, я жила там и раньше. В одной семье, помогала по хозяйству и учила язык.

— А как вы попали из Парижа на Ивису?

— Сначала хотели путешествовать на попутных машинах, но потом все-таки решили ехать автобусом. Выйдем, где понравится, снимем у кого-нибудь комнату и живем себе, пока не осмотрим все интересное в округе — соборы, замки, таверны. Потом снова в путь.

— Вы не теряли времени даром. — Он посмотрел на Пандору, оживленно болтающую с Джеффом, который разглядывал ее во все глаза, словно невиданную экзотическую птицу или бабочку. — Пандора сказала, что вы никогда раньше с ней не виделись.

— Никогда. — Люсилла улыбнулась. Вероятно, этот человек — нынешний любовник Пандоры, и, стало быть, сейчас ни к чему углубляться в прошлое, рассказывать, как она убежала в юности из дома, какую беспорядочную жизнь потом вела. — Она всегда была за границей. Ну, то есть жила там.

— А вы живете в Шотландии?

— Да, в графстве Релкиркшир. Там мои родители.

Оба помолчали. Она отпила холодного чаю.

— А вы когда-нибудь бывали в Шотландии?

— Нет. Я два года учился в Оксфорде…

Так вот, значит, откуда его прекрасный английский язык.

— …но в Шотландию так и не выбрался.

— Мы очень хотим, чтобы Пандора приехала повидаться с нами, а она все не едет и не едет.

— Может быть, не любит дожди и холода.

— Не все же время у нас холод и дожди, хотя, конечно, случается.

Он засмеялся.

— Знаете, это чудесно, что вы приехали к ней погостить. А теперь… — Он отодвинул манжету шелковой рубашки и посмотрел на часы. Часы были в массивном золотом браслете, очень красивые и необычные, вместо цифр на циферблате крошечные морские сигнальные флажки. Интересно, подумала Люсилла, это Пандора их подарила ему? Наверное, эти флажки говорят: «Я тебя люблю»… — …а теперь мне пора. Надеюсь, вы извините — работа.

— Да, конечно.

Он снова поднялся.

— Пандора, я должен ехать.

— Боже мой, какая жалость. — Она надела туфельку и спрыгнула с балюстрады. — Но ты хотя бы познакомился с моими гостями. Мы тебя проводим.

— Зачем же всех беспокоить…

— Им все равно надо достать из машины багаж. Они умирают от желания надеть купальники и поплавать. Идемте… — И она взяла его под руку.

Они вернулись к оливе, в тени которой стоял его «БМВ», сказали друг другу «до свидания», он поцеловал Пандоре руку и сел за руль. Включил двигатель, Пандора отступила в сторону, и тут он произнес:

— Пандора…

— Да, Карлос?

— Ты ведь скажешь мне, если передумаешь?

Она ответила не сразу, потом покачала головой:

— Я не передумаю.

Он улыбнулся, пожал плечами, как бы сдаваясь и легко подчиняясь ее решению. Машина тронулась, он на прощание еще раз помахал рукой, выехал за ворота, потом вниз по дороге и скрылся из виду. Они еще постояли, слушая удаляющийся шум мотора, но вот он стал неразличим, только журчала вода в невидимом фонтане да позвякивали колокольчики овец.

«Ты ведь скажешь мне, если передумаешь?»

О чем Карлос спрашивал Пандору? Люсилле вдруг подумалось, что он сделал ей предложение, но она тут же отвергла мысль о браке, слишком это прозаично для столь блистательной и рафинированной пары. Наверное, он уговаривал ее поехать в какое-нибудь экзотическое место, например, на Сейшельские острова или на Таити, где золотой песок и пальмы, пальмы… Это более вероятно. А может быть, просто пригласил поужинать где-нибудь, а ей не захотелось.

Как бы там ни было, Пандора их в эту тайну не посвятит. Карлос уехал, и она, хлопнув в ладоши, принялась оживленно распоряжаться:

— Ну, теперь за дело. Где ваш багаж? Как, и это все? Ни чемоданов, ни кофров, ни коробок со шляпами? Я беру с собой больше, когда уезжаю хотя бы на одну ночь. Ну да все равно, пойдемте…

Она снова поднялась по лестнице, нет, не поднялась, взбежала, и они снова двинулись за ней, Люсилла несла свою кожаную сумку, Джефф тащил два набитых рюкзака.

— Я вас поселю в домике для гостей. Располагайтесь как дома, там вам никто не будет мешать. Я поздно встаю, так что завтрак вам придется готовить самим. Холодильник набит продуктами, а кофе, чай и все прочее в буфете.

Они были снова на веранде под тентом.

— Устраивает это вас?

— Еще бы.

— А часов в девять мы можем поужинать. Что-нибудь холодное, потому что я ненавижу стряпать, а Серафина — это моя прислуга — каждый вечер уходит домой. Но она все приготовит и оставит для нас. Приходите в половине девятого, мы что-нибудь выпьем. А сейчас я пойду посплю немного, вы уж сами устраивайтесь и располагайтесь. Попозже я, может быть, поплаваю, перед тем как одеваться к ужину.

Представив себе Пандору в туалете еще более ошеломляющем, чем ее розовая пижама, Люсилла вспомнила о плачевном состоянии их с Джеффом гардероба.

— Пандора, а ведь нам не во что переодеться. Все вещи грязные. У Джеффа одна-единственная чистая рубашка, да и та не глаженая.

— Люсилла, милая, дать тебе что-нибудь?

— Хорошо бы чистую майку.

— Конечно, какая же я глупая. Надо было самой догадаться. Подожди минутку.

Она исчезла за широкими стеклянными раздвижными дверями, за которыми, вероятно, была ее спальня, и тотчас же появилась снова с шелковым блузоном, темно-синим, в звездной россыпи блесток.

— Вот, возьми, он безумно вульгарный, но забавный. Если хочешь, оставь себе, я его не ношу, — она бросила блузон Люсилле, и та поймала. — А теперь летите в ваше гнездышко. Если что-то понадобится, позвоните по домашнему телефону, Серафина принесет, — она послала молодым людям воздушный поцелуй. — Итак, до половины девятого.

И Пандора ушла, оставив Люсиллу и Джеффа осваиваться в доме. Но Люсилла не спешила, она наслаждалась предвкушением того, что их ждет.

— Джефф, это просто невероятно. В нашем распоряжении целый дом!

— Так чего же мы тут стоим? Если я через две минуты не плюхнусь в бассейн, то скончаюсь в адских мучениях.

Они спустились по ступенькам и прошли через весь сад, Люсилла впереди, Джефф за ней. Домик для гостей ждал их. Они поднялись на веранду, открыли дверь в гостиную. Шторы были задернуты, и Люсилла принялась раздвигать их. В комнату хлынул свет, она увидела за окнами маленький внутренний дворик — миниатюрный цветущий сад.

— Смотри, у нас есть даже собственный солярий!

В гостиной был камин, в нем сложены поленья; несколько глубоких уютных кресел, поднос с напитками и строем рюмок, бокалов, фужеров, стаканов; низенький столик и на нем аккуратные стопки журналов, стеллаж с книгами во всю стену от пола до потолка. Открыв другие двери, они увидели две спальни с огромными кроватями и восхитительно необъятной ванной.

— В жизни не видела такой роскошной спальни. И такой большой.

Джефф бросил рюкзаки на выложенный плиткой пол, а Люсилла продолжала раздвигать шторы на окнах.

— Отсюда видно море. Маленькая полоска, вернее, клочок, но все же это дом с видом на море.

Она открыла дверцы гардероба, увидела нескончаемый ряд вешалок с бархатными подушечками на концах, вдохнула запах лаванды. Повесила на одну из вешалок блузон Пандоры, такой нарядный и одинокий.

Джефф уже сбросил кроссовки и теперь стаскивал майку.

— Успеешь полюбоваться домом, времени навалом. Я побежал плавать. Идем со мной.

— Да, я сейчас.

Он исчез, и через минуту послышался громкий всплеск, это Джефф с разбега нырнул в воду. Люсилла всей кожей блаженно ощутила прохладную ласку атласных струй; но придется подождать, сначала она как следует осмотрит дом.

В домике для гостей было все, что нужно. Люсилла пришла в восторг от того, как тщательно, с каким вниманием здесь все продумано, ни одной мелочи не упустили. Кто-то (конечно, Пандора, кто же еще?) позаботился обо всем, что может понадобиться гостю, чтобы сделать его жизнь приятной и комфортной, начиная со свежих цветов и только что вышедших книг в роскошном издании до запасных одеял на случай холодных ночей и грелок, если вдруг разболится живот. Каких только сортов мыла не было в ванной, каких ароматических экстрактов, каких шампуней, лосьонов после бритья, лосьонов для лица, лосьонов для тела, ополаскивателей для волос, гелей. Толстые белые махровые полотенца и коврики для ног, на внутренней стороне двери висят банные халаты — белоснежные, просторные, до пят, с капюшонами.

Налюбовавшись всей этой роскошью, Люсилла вернулась в гостиную и уже из гостиной пошла искать кухню. Открыла очередную дверь и увидела нечто, сверкающее чистотой и уставленное шкафами из темного дерева, а в шкафах — испанская керамика, сияющие кастрюли, горшочки, — словом, полный batterie de cusine.[12] При желании — у Люсиллы его, кстати, не было — можно приготовить парадный обед на двенадцать персон. Тут была и газовая плита, и электрическая духовка с грилем, и посудомоечная машина, и холодильник. Люсилла открыла его и увидела рядом со всем необходимым для плотного завтрака две бутылки минеральной воды «перье» и бутылку шампанского. В кухне была еще одна дверь, Люсилла открыла ее и — о чудо из чудес, о счастье! — оказалась в маленькой прачечной: тут тебе и стиральная машина, и струны для сушки белья, и гладильная доска, и утюг. Вид этих простых предметов домашнего обихода привел ее в большее восхищение, чем вся роскошь виллы, потому что теперь-то наконец они с Джеффом отмоются и наденут все чистое.

Не теряя времени, она взялась за дело. Вернулась в ванную, сбросила майку и шорты, надела банный халат и начала разбирать вещи, то есть вытряхнула содержимое рюкзаков на пол в спальне. На дне ее рюкзака лежала косметичка с умывальными принадлежностями, расческа, щетка, альбом для набросков, несколько книг и письмо от отца, в конверте которого был чек и приглашение на бал к Верене Стейнтон. Она вынула из конверта приглашение и поставила карточку на пустой туалетный столик. Карточка слегка обтрепалась по краям, но все равно Люсилла почувствовала, что она как бы установила связь между собой и этой комнатой, словно нарекла спальню своим именем и заявила о своих правах на нее.

Миссис Энгус Стейнтон

приглашает Люсиллу Блэр

на первый бал Кэти

Люсилла засмеялась. Что ей показалось таким абсурдным? Она словно попала в другую жизнь, в другой мир, бесконечно от нее далекий. Собрав в охапку грязные носки, шорты, джинсы, брюки, трусы и майки, она вернулась в прачечную, засунула все подряд, не разбирая, в открытый барабан стиральной машины (мама бы в обморок упала, увидев, как белые майки летят в стирку вперемешку с красными носками, но мамы тут нет, возмущаться некому, так что пусть летят), налила жидкого моющего средства, закрыла дверцу и включила машину. Полилась вода, барабан начал вращаться, а Люсилла отошла в сторонку и стала любоваться работающей машиной, словно это была не машина, а телевизор, и она наконец-то дождалась любимой передачи.

Потом отшвырнула ногой оставшееся грязное белье в угол, надела в спальне бикини и побежала к Джеффу.

Плавала она долго. Джефф уже вылез из воды и лег на солнышко. Она отмахала саженками всю длину бассейна, потом обратно и тут увидела, что его нет, он ушел в дом. Тогда и она вылезла из воды, отжала свои длинные черные волосы и тоже пошла в дом. Джефф был в спальне, раскинулся на одной из кроватей, и казалось, уже спит. Это не входило в ее планы, она крикнула «Джефф!» и с разбегу прыгнула на него.

— Джефф…

— М-м?

— Я же говорила тебе, что она красавица.

— Кто?

— Как кто — Пандора, конечно.

Он ничего не ответил. Ему смертельно хотелось спать, глаза слипались, до болтовни ли тут. Голова Люсиллы лежала на его откинутой руке. Кожа Джеффа пахла хлором и водой бассейна.

— Ты что, не считаешь ее красавицей?

— Мужику перед ней нипочем не устоять, это уж точно.

— Ты бы тоже не устоял?

— На мой вкус, она старовата.

— Она выглядит совсем молоденькой.

— К тому же тоща сверх всякой меры.

— Тебе что же, не нравятся тоненькие?

— Не нравятся. Обожаю пышные бюсты и круглые зады.

Люсилла пошла фигурой в отца и была высокая, тонкая и почти безгрудая.

— Врешь! — Она стукнула его кулаком в бок.

Он засмеялся.

— Ну а что я, по-твоему, должен сказать?

— Сам не хуже меня знаешь.

Он прижался к ней лицом и крепко поцеловал.

— Угадал?

— Знаешь, придется тебе сбрить эту гнусную бороденку.

— Почему это?

— Потому что лицо у меня будет багровое, как будто его наждаком терли.

— Тогда я не буду тебя больше целовать. Или буду целовать в такие места, где не видно.

Наступило молчание. Солнце быстро катилось вниз, скоро на землю упадет ночь. Люсилла вспомнила летние вечера в Шотландии, когда и в полночь сумерки еще не гаснут.

— Интересно, они любовники? — спросила она. — Наверное, безумно влюблены друг в друга.

— Кто?

— Пандора и Карлос Макайя.

— Понятия не имею.

— Он ужасно красивый.

— Да уж. Красавчик с рекламы.

— По-моему, он очень славный, обаятельный. С ним так легко.

— Мне его тачка понравилась.

— Ты в своем репертуаре, вечно об одном и том же. Интересно, о чем он ее просил?

— Это когда?

— Ну, как же, он сказал ей: «Ты ведь скажешь мне, если передумаешь?», а она ответила: «Не передумаю». Он ее о чем-то просил, это же ясно Хотел, чтобы она что-то для него сделала.

— Не знаю, о чем шла речь, но вид у нее был вполне спокойный.

Однако Люсиллу такой ответ не устраивал.

— Я уверена, дело касается чего-то очень важного. Того, что совершенно изменит их жизнь.

— Ну и воображение у тебя, позавидуешь. По-моему, он просто хотел предложить ей партию в теннис.

— Может быть. — Но Люсилла была уверена, что теннис тут ни при чем. Она вздохнула, не закончив вздоха, зевнула. — Может быть, и так.

В половине девятого они были готовы к встрече с Пандорой, и, оглядев себя и Джеффа, Люсилла решила, что трудились они не зря, вид у них вполне пристойный. Оба долго отмывались в ванной и теперь благоухали дорогими шампунями. Джефф подровнял растительность на лице с помощью маникюрных ножниц, а Люсилла выгладила его единственную чистую рубашку и выбрала из груды одежды на полу в прачечной его самые незатасканные джинсы.

Сама она вымыла свои длинные темные волосы, высушила феном, надела черные лосины и блузон Пандоры. Тяжелый шелк восхитительно холодил голую кожу, и блестки, если посмотреть в зеркало прищурясь, вовсе не казались вульгарными, хотя поначалу она испугалась, увидев блузон в руках Пандоры. Наверное, все дело в необычной обстановке, в которую они попали. Наверное, среди такой непомерной роскоши небольшая безвкусица бледнеет и скрадывается. Занятная мысль, Люсилла с удовольствием обсудила бы ее на досуге, но сейчас надо спешить.

— Идем же, — позвал ее Джефф. — Половина девятого. Ужасно хочется выпить.

Он пошел к парадной двери, она за ним, но сначала проверила, всюду ли в домике выключен свет. Конечно, оставь она гореть люстры, торшеры, настольные лампы и бра во всем доме, Пандора и внимания не обратит, Люсилла была в этом уверена, но ее воспитала экономная мать-шотландка, и бережливость въелась в ее характер. Она, как компьютер, выполняла заложенную в нее с детства программу. Но странно: когда Люсилла стала старше, все попытки навязать ей какие бы то ни было правила кончались ничем. Еще одно интересное наблюдение, она потом об этом поразмыслит.

Они вошли в синюю ночь, звездную, теплую и мягкую, как бархат. Сад источал одуряющие ароматы, бассейн был ярко освещен, в зелени над тропинкой горели фонари. Гремел неумолчный хор цикад, из виллы неслась музыка — Второй концерт для фортепиано с оркестром Рахманинова. Пожалуй, вещь слегка набила оскомину, но сейчас она идеально гармонировала с удивительной южной ночью.

Пандора ждала своих гостей на террасе, раскинувшись в кресле; на столике перед ней стоял бокал.

— Ну, наконец-то! — воскликнула она. — А я уже открыла шампанское, не могла больше ждать.

Молодые люди поднялись по ступенькам и вступили в озеро света, заливавшего хозяйку виллы. Она надела что-то черное и легкое, как паутина, на босых ногах открытые золотые туфельки. Запах «Пуазона» заглушал ароматы сада.

— Какие вы нарядные! Стоило ли тревожиться из-за одежды. Люсилла, ты в этом блузоне выглядишь потрясающе, прошу тебя, возьми его себе. Придвигайте стулья и усаживайтесь. Какая глупость, бокалы забыла принести. Люсилла, детка, сходи за ними, пожалуйста. Маленький бар прямо у двери, ты там все найдешь. В холодильнике вторая бутылка шампанского, но пусть пока стоит, сначала мы выпьем эту. А ты, Джефф, иди сюда и сядь рядом со мной. Расскажи мне, где вы с Люсиллой побывали, и ничего не пропускай.

Люсилла послушно пошла за бокалами. Нырнула за занавес в проеме широченных стеклянных дверей и сразу же увидела тот самый «маленький бар» — огромный шкаф, где было все, чтобы смешать все мыслимые и немыслимые коктейли на свете. Она взяла с полки два бокала, но не стала спешить с ними на веранду. Ведь она, по сути, в первый раз попала внутрь дома Пандоры, и комната, в которой она оказалась, так ее поразила, что она тут же забыла, зачем ее послали. Простор, прохлада, кремовые тона с мазками ярких пятен — небесно-голубые и бирюзовые подушки, гигантский букет оранжевых лилий в хрустальной вазе в виде куба. В искусно освещенных нишах дрезденские статуэтки и перегородчатая эмаль. На низком столике из толстого зеркального стекла книги, журналы, еще одна ваза с цветами, серебряный портсигар. Камин облицован синими с белым изразцами, над камином натюрморт с цветами в раме из зеркала. В дальнем конце комнаты накрыт обеденный стол, тоже стеклянный, свечи, хрусталь, цветы… Ошеломленной Люсилле показалось, что она попала на театральные подмостки, а вовсе не в жилую комнату. Впрочем, ей бросились в глаза и приметы привычного быта: на софе брошен открытый детектив, тут же незаконченный гобелен — занятие от скуки. И еще фотографии. Арчи и Изабел только что из-под венца, дедушка и бабушка Люсиллы в твидовых костюмах, такие милые, добрые, любимые стоят перед фасадом особняка Крой, рядом собаки.

Люсиллу чрезвычайно растрогали эти проявления ностальгии. Она почему-то никак не ожидала от Пандоры подобного, даже вообразить не могла, что та способна на такие чувства. А теперь стала представлять себе, как бережно Пандора хранит фотографии. Они всегда с ней, во всех перипетиях ее бесконечных романов и бурной кочевой жизни. Она с нежностью вынимает их из чемоданов в особняках Калифорнии, в номерах гостиниц, в квартирах Нью-Йорка и Парижа, потом здесь, на Майорке, ставя печать своего прошлого на очередное временное жилище и воцаряясь в нем. (Ни одной фотографии мужчин, которым принадлежали особняки и виллы и которые занимали такое важное место в жизни Пандоры, Люсилла не заметила, но, может быть, они у нее в спальне.)

В открытые окна влетал теплый ночной ветер, из невидимой стереосистемы, скрытой золоченой кружевной решеткой, лился Рахманинов. Звуки рояля, чистые и прозрачные, падали, точно капли дождя. С веранды доносились негромкие оживленные голоса, Пандора и Джефф болтали дружески и непринужденно.

На каминной полке было еще несколько фотографий, и Люсилла подошла к камину, чтобы лучше рассмотреть их. Старая леди Балмерино, нарядная, в шотландском берете, судя по всему, открывает деревенский праздник. Арчи и Эдмунд Эрд, совсем еще мальчики, сидят в лодке на озере недалеко от берега со спиннингами и корзинами для рыбы. И, наконец, сделанный в фотосалоне портрет Люсиллы и Хэмиша. Люсилла в дымчатом батистовом платье, на коленях у нее пухленький младенец Хэмиш. Наверное, Арчи послал этот снимок Пандоре в одном из своих писем, а она оправила его в серебряную рамку и поставила на самом видном месте. Тут же было приглашение, Люсилла его сразу узнала:

Миссис Энгус Стейнтон

приглашает Пандору Блэр

на первый бал Кэти

«Как трогательно, — подумала Люсилла, но сразу же одернула себя. — Нет, это полный абсурд. Зря миссис Стейнтон тратилась на марку, зря посылала ей приглашение, не откликнется на него Пандора. Она уехала из Кроя, когда ей было восемнадцать лет, и с тех пор ни разу не была там. Как молили ее родители, как уговаривал брат, и все напрасно, она словно оглохла. И уж если родным не удалось заманить Пандору домой, вряд ли повезет Верене Стейнтон, в конце концов, кто она Пандоре?»

— Люсилла!

— Иду!

— Что ты там делаешь?

Люсилла вышла к ним на веранду с бокалами.

— Прошу прощения. Я разглядывала эту великолепную комнату. И слушала музыку…

— Ой, Люсилла, ты тоже любишь Рахманинова? Он у меня один из самых любимых. Знаю, его слишком часто исполняют, но у меня появилась слабость к тому, что любят все.

— Да? У меня тоже, — подхватила Люсилла. — Услышу «О Sole mio» или «Баркаролу» и готова лить слезы. И от некоторых записей «Битлз». У меня дома в Крое их полная коллекция. А когда на душе совсем скверно, я ставлю видеопленку «Фестиваль народных танцев в Обане», и настроение мгновенно поднимается, как температура при сильной простуде. Глядишь на этих прелестных стариков и совсем маленьких мальчишек в килтах и жилетах, они пляшут и джигу, и рил, пляшут и не могут остановиться, да что там — не могут, не хотят! Кончается тем, что я сама начинаю плясать, верчусь и прыгаю по комнате, как сумасшедшая.

— Что-то не видел, — заметил Джефф.

— Может, еще и увидишь. Но серьезно, Пандора, у тебя здесь сказочно красиво. А наш домик для гостей просто чудо.

— Тебе нравится? Я очень рада. Мне неслыханно повезло с этой виллой. Прежним хозяевам надо было срочно возвращаться в Англию, а я как раз искала себе что-нибудь подходящее, ну и словно сама судьба свела нас. Джефф, ты забыл свою обязанность — разливать шампанское…

— А мебель? Мебель здесь вся твоя?

Пандора рассмеялась.

— Ну что ты, ласточка, никакой мебели у меня не было, так, мелочи, которые я приобрела во время жизненных странствий и всегда вожу с собой. Почти всю мебель я купила вместе с виллой, но, конечно, пришлось ее заново обить. Представляешь, диваны и кресла здесь были ядовитого синего цвета, на полу лежал ковер с длинным кудрявым ворсом. Его-то я первым делом велела убрать. Вместе с виллой я приобрела и Серафину, а у Серафины есть муж, и он ухаживает за садом. Единственное, чего мне не хватает, это собаки, но собак на Майорке убивают подростки из духовых ружей, или их крадут, они без конца цепляют клещей, попадают под машины, нет уж, лучше никого не заводить.

Все бокалы были наполнены. Пандора подняла свой.

— За вас, за то, что вы здесь, это такое счастье. Знаешь, Люсилла, Джефф рассказал мне, как вы путешествовали по Франции. Это изумительно. Вы были в Шартре, видели это несказанное чудо — собор. Вы должны рассказать мне очень обстоятельно и подробно, но сначала о главном: я хочу знать все-все-все о доме, о моем ненаглядном Арчи, об Изабел и о Хэмише. Он теперь, наверное, здоровенный парень. А Изабел, как она, бедняжка, устает с этими занудами-американцами. Арчи мне обо всем рассказывает в письмах, рассказывает, сколько настрелял во время последней охоты тетеревов, какого размера поймал лососей. Просто невероятно, как много ему удается делать с такой больной ногой. Расскажи мне, как он.

— Не так уж много ему и удается, — резко ответила ей Люсилла. — Он пишет тебе жизнерадостные письма, потому что не хочет расстраивать. А на самом деле нога у него не больная, у него просто нет ноги. Есть протез. И лучше ему никогда не будет. Мы все молим Бога, чтобы хуже не стало.

— Бедный мой брат. Какие варвары эти ирландцы. Творят такие зверства, и надо же было выбрать жертвой именно Арчи.

— Никто его не выбирал. Они просто залегли вдоль границы и ждали, когда появится отряд шотландских солдат, чтобы его уничтожить. Папа был в этом отряде.

— Он знал, что там ирландцы? Или они затаились в засаде?

— Не знаю. Даже если я и спрошу, он не скажет. Он никогда об этом не говорит, ни с кем.

— Ему так легче?

— Не знаю, но никому из нас не удается его разговорить.

— Да, он всегда был такой сдержанный. Прекрасный, необыкновенный человек, но даже мальчиком таил все в себе. Мы и не подозревали, что Арчи влюбился в Изабел, а когда он сказал маме, что хочет жениться, она чуть в обморок не упала от изумления, ведь она наметила ему совсем другую невесту. Но она проявила такт и сказала, что очень рада. Да, что бы ни случилось в жизни, выдержка ей никогда не изменяла… — тихо проговорила Пандора и умолкла, потом быстро осушила бокал. — Джефф, в бутылке что-нибудь осталось или откроем другую?

Шампанское еще было, и Джефф наполнил бокал Пандоры и долил Люсилле и себе. Люсилла чувствовала, что у нее слегка кружится голова. «Интересно, — подумала она, — сколько выпила Пандора, дожидаясь нас. Наверное, шампанским и объясняется ее говорливость».

— Ну а теперь скажите мне, — снова обратилась к ним Пандора, — что вы собираетесь делать дальше?

Люсилла и Джефф недоуменно поглядели друг на друга. Они не любили строить планы, ведь гораздо интереснее делать то, что вдруг взбредет в голову.

— Честно говоря, мы и сами не знаем, — ответил за них обоих Джефф. — В начале октября я должен быть в Австралии, вот единственное, что мне известно твердо. У меня на третье заказан билет.

— Откуда ты летишь?

— Из Лондона.

— Итак, через какое-то время тебе придется вернуться в Англию.

— Да.

— А Люсилла с тобой поедет?

Люсилла с Джеффом снова поглядели друг на друга.

— Мы еще это не обсуждали, — ответила Люсилла.

— Итак, вы свободны. Свободны, как ветер. Можете ехать, куда вздумается. Перед вами открыт весь мир, — Пандора широко взмахнула рукой с бокалом и пролила несколько капель шампанского.

— Да, — осторожно подтвердил Джефф, — так оно, наверное, и есть.

— Тогда давайте подумаем о будущем вместе. Люсилла, хочешь отправиться в путешествие со мной?

— С тобой? Куда?

— Когда ты рассматривала мою гостиную, не заметила ли ты на каминной полке большую карточку с претенциозно напечатанным приглашением?

— От Верены Стейнтон? Заметила.

— Тебя она тоже пригласила?

— Да. Папа переслал мне ее приглашение, я получила его на Ивисе.

— Ты поедешь?

— Я?.. Я еще не думала об этом.

— Но все-таки, скорее да или скорее нет?

— Ой, не знаю. Почему ты спрашиваешь?

— Почему? — Пандора поставила свой бокал. — Потому что лично я собираюсь поехать.

Признание Пандоры так ошарашило Люсиллу, что легкое восхитительное опьянение тут же улетучилось, она мгновенно отрезвела и вытаращилась на Пандору, отказываясь верить тому, что слышит. Пандора тоже глядела на Люсиллу, в ее серых глазах с огромными зрачками сверкало странное волнение, казалось, столбняк, в который впала Люсилла после ее слов, доставил ей огромное удовольствие.

— Ты?! Ты собираешься поехать?!

— А почему бы нет?

— Домой, в Шотландию?

— Куда же еще?

— На бал, который устраивает Верена Стейнтон? Чушь какая-то, просто бред.

— Чем этот повод хуже любого другого?

— Но ты же ни разу за все эти годы не приехала. Как папа звал тебя, как умолял, а ты все не приезжала и не приезжала. Он мне рассказывал.

— Надо же когда-то, наконец, приехать. Может быть, сейчас самое подходящее время.

Пандора вдруг встала, подошла к балюстраде и стала вглядываться в сад. Минуту она стояла не шевелясь — черный силуэт на фоне света, который бил вверх из бассейна. Ветерок шевелил ее платье, ее волосы. Потом она повернулась к ним и положила локти на балюстраду.

— Я столько думала о Крое, — заговорила она, и голос у нее сейчас был совсем другой. — Я все последнее время только о нем и думаю. Он снится мне по ночам, я просыпаюсь и начинаю вспоминать то, о чем не вспоминала годами. И вдруг это приглашение. Воспоминания просто обрушились на меня. Как чудесно мы веселились на деревенских праздниках с танцами и на охотничьих балах! Без конца гости, пикники, в горах гремит эхо выстрелов, каждый вечер грандиозный ужин. Не представляю, как бедная моя мамочка со всем этим справлялась. — Она с улыбкой посмотрела на Люсиллу, потом на Джеффа. — А потом вы с Джеффом, прямо как гром среди ясного неба. Звоните из Пальмы, и через несколько часов вы здесь, и ты, Люсилла, так похожа на Арчи, что я в первую минуту онемела. Это все судьба. Ты веришь в судьбу, Люсилла?

— Не знаю.

— Я тоже не знаю. Но мы должны в нее верить, я в этом убеждена, ведь в наших жилах течет кровь шотландских горцев.

Она вернулась к своему креслу, присела на скамеечку для ног и приблизила свое лицо к лицу Люсиллы. И Люсилла увидела следы, которые время оставило на прекрасном лице Пандоры: мелкие морщинки вокруг глаз и в уголках рта, тонкая сухая кожа, обострившиеся черты.

— Итак, давайте составим план. Вы не против? Не сочтете посягательством на свою свободу, если я вас об этом попрошу?

Люсилла взглянула на Джеффа. Он кивнул головой.

— Конечно не сочтем.

— Тогда сделаем так. Проживем здесь неделю втроем, только вы да я, и уж я постараюсь, чтобы вы получили от жизни все. Потом сядем в мою машину и поплывем на пароме в Испанию. Пересечем Испанию, Францию, спешить нам некуда, где понравится, там и остановимся. Доберемся до Кале и оттуда в Англию. А как только окажемся в Англии, поедем прямо на север, в Шотландию, домой. В Крой! Ах, Люсилла, ну скажи, разве я не замечательно придумала!

— Все так неожиданно… — только и могла выдавить из себя Люсилла, но Пандора, если и уловила в ее голосе некую неуверенность, виду не подала. Воодушевленная своей идеей, она с волнением обратилась к Джеффу:

— А ты? Что ты скажешь? Тебе не кажется, что я сошла с ума?

— Ничуть.

— Ты хочешь поехать с нами в Шотландию?

— С радостью поеду, если вы с Люсиллой не против.

— Значит, решено! — Пандора сияла торжеством. — Мы все будем жить в Крое у Изабел и Арчи и все пойдем на веселый бал к Стейнтонам.

— Но Джеффа не приглашали, — возразила Люсилла.

— Ну, это легко уладить.

— И потом, ему нечего надеть.

Пандора расхохоталась…

— Детка, ты меня ужасно разочаровала. Я-то думала, ты художница, существо не от мира сего, а тебя только одно волнует: надеть нечего. Да пойми ты, какая разница, что на тебе надето. Это совсем неважно. Все неважно, кроме одного: мы все возвращаемся домой. Ты только представь себе, как это будет замечательно! Нет, мы должны отпраздновать наше решение! — Она вскочила на ноги. — Самое время открыть вторую бутылку шампанского!

Сентябрь

1

Четверг, 8 сентября

Изабел Балмерино, сидя за своей швейной машинкой, пристрочила последнюю метку с именем «Хэмиш Блэр» к последнему из новых носовых платков, отрезала нитки, сложила платок и положила на стопку вещей, которая высилась возле нее на столе. Ну, вот и все. Остались только вещи, к которым метки надо пришивать вручную: шерстяные носки, пальто, серый свитер, но их она оставит на вечер, сядет у камина и будет, не спеша, работать.

Такое же немыслимое множество меток ей пришлось пришивать четыре года назад, когда Хэмиша отдали в Темплхолл, и вот за это лето он вдруг так вымахал, что она была вынуждена привезти его в Релкирк, как он ни упирался, и заново покупать все, что значилось в школьном списке. Поездка, как она и ожидала, оказалась разорительной нервотрепкой. Хэмиш и думать не хотел о начале учебы, он ненавидел ходить по магазинам, ненавидел новую одежду и жестоко страдал из-за посягательств даже на один день его летней свободы. К тому же вещи, которые составляли форменную одежду учеников Темплхолла, продавались лишь в самых дорогих и элитарных магазинах. Пальто, свитер с высоким воротом, несколько пар шерстяных носков пробили основательную брешь в семейном бюджете Балмерино, а пять пар огромных новых кожаных башмаков довершили крах.

Желая хоть как-то утешить Хэмиша, она купила ему мороженое, но сын мрачно, не улыбнувшись, проглотил его, и всю дорогу домой они сердито молчали, недовольные друг другом. Едва лишь мать и сын оказались дома, Хэмиш схватил удочки и с выражением глубокой, несправедливо нанесенной обиды на лице испарился. Изабел самой пришлось тащить свертки и коробки наверх, в его комнату, там она затолкала все в шкаф и заперла дверцы, а потом пошла на кухню выпить чаю. Пора было начинать готовить обед.

Она чуть не плакала от огорчения: истратила чудовищную сумму денег, им все это не по карману, а тут еще Хэмиш, свиненок неблагодарный, так гнусно себя ведет. Чистя картошку, она мысленно простилась с мечтой купить себе новое платье к балу у Стейнтонов. Придется надеть старое, из синей тафты. Лелея в душе образ мученицы, принесенной в жертву, Изабел стала обдумывать, как освежить платье чем-нибудь светлым у ворота.

Со дня злосчастной поездки в Релкирк прошло две недели, наступил сентябрь. Это ее радовало, и для радости было много причин. Самое главное, она до мая распростилась со своими платными гостями. Проводила последнюю группу американцев с их багажом, сувенирами, клетчатыми шотландскими беретами, помахала им на прощание, и агентство «Туры по Шотландии» закрылось на зиму. Стоило Изабел почувствовать, что она свободна и что Крой снова принадлежит только ей и Арчи, как мгновенно улетучились усталость и угнетенное настроение, с которым она жила все лето.

Но радовало не только чувство свободы. Рожденная и выросшая в Шотландии, она каждую осень чувствовала подъем духа, когда с календаря слетал август, и можно было больше не притворяться, что на дворе лето. Конечно, изредка выдается лето, как в старые добрые времена, трава на лужайках желтеет без дождей, а золотыми вечерами приходится поливать розы, душистый горошек и грядки салата в огороде. Но обычно три летних месяца — июнь, июль и август — не приносят ничего, кроме досадных разочарований. Затянутое тучами небо, пронизывающий ветер и беспросветные дожди доведут до отчаяния и святого.

Нынешнее лето было особенно беспросветное, и Изабел только теперь поняла, что нескончаемые дожди без проблеска солнца усугубили ее и без того тягостное настроение и увеличили усталость. Уж скорее бы первые заморозки, с каким удовольствием она наконец-то уберет легкие юбки и кофточки и облачится в твидовые брюки и теплые мягкие свитера.

Но сентябрь в графстве Релкиркшир — время особое. После первых легких заморозков воздух становится хрустальным, краски ярче и насыщенней. Синева неба отражается в реке и в озере, на убранных полях золотится стерня. В кюветах буйствуют колокольчики, склоны гор становятся лилово-розовыми, это цветет сладко пахнущий вереск.

Однако самое главное — сентябрь это месяц веселья. Все спешат наполнить его развлечениями и встречами, пока не грянула долгая зима с ветрами и холодами, не занесла снегом дороги и не отрезала людей друг от друга. Сентябрь это друзья, застолья, это полный дом гостей. В сентябре жизнь в Релкиркшире бьет ключом.

К концу июля заполнявшие округу семьи отдыхающих снимаются с места и отправляются восвояси. В августе вместо них появляются постоянные гости с юга, они каждый год приезжают в Шотландию охотиться и устраивать пикники. Оживают охотничьи домики, в них снова воцаряются счастливые владельцы, приехавшие на север в своих «рейндж-роверах» с неподъемным грузом ружей, спиннингов, детей всех возрастов, друзей, родных и собак.

Дома местных жителей чуть не трещат по швам, столько в них живет народу. Все спальни заняты, чердаки превращены во временные жилища для многочисленных внуков, ванные и уборные постоянно заняты. Каждый день покупается огромное количество продуктов, в кухне с утра до вечера что-то готовят, обеденный стол раздвинут, за ним вечно кто-то сидит.

И вот наступает сентябрь. Вдруг оживляется местная жизнь, словно некий небесный режиссер наконец удалил со сцены всех посторонних и дал полное освещение. Гостиница на Вокзальной площади в Релкирке стряхивает с себя обычную викторианскую чопорность и веселится вместе с множеством старых друзей, которые в нее набились. А трактир «Герб Страткроя», оккупированный дружной компанией бизнесменов, которые платят Арчи неплохие деньги за право охотиться на тетеревов в его болотах, гудит, точно улей: здесь обсуждаются все выезды на охоту, рассказываются непременные охотничьи байки.

В усадьбе Крой вся каминная полка в библиотеке уставлена приглашениями. Лорда и леди Балмерино хотят видеть всюду, где затевается какое-то развлечение. Сама Изабел обычно устраивает фуршеты перед началом Страткройских игр. Распорядитель этих соревнований — Арчи. Они открываются парадом наиболее уважаемых лиц в округе. Арчи шагает впереди в своей военной форме с саблей наголо, а все остальные деликатно замедляют шаг, соразмеряясь с его хромающей походкой. Арчи относится к своим обязанностям очень серьезно и в конце дня вручает призы не только лучшему музыканту-волынщику и исполнителю шотландских танцев, но и рукодельнице, связавшей самый красивый свитер из домашней пряжи, и кулинарке, испекшей самый воздушный торт и сварившей самое вкусное клубничное варенье.

Изабел держала свою швейную машинку в старой бельевой прежде всего потому, что это было лучшее место, где она могла уединиться. Не слишком большая, но достаточно просторная, с окнами на запад, в ясные дни комната всегда залита солнцем. Белые ситцевые шторы, коричневый линолеум, вдоль стен большие выкрашенные белой краской шкафы с постельным бельем, полотенцами, запасными одеялами и новыми покрывалами. На массивном столе, где стоит машинка, можно кроить и сметывать, тут же гладильная доска и утюг. Здесь стоит любимый с детства запах чистого белья и лаванды, мешочки с которой Изабел всегда кладет в стопки накрахмаленных наволочек. Все это создает в комнате удивительный мир спокойствия и тишины, здесь время останавливает свой бег.

Вот почему сейчас, пришив последнюю метку, Изабел не спешила уйти отсюда, а продолжала сидеть на жестком стуле, поставив локти на стол и подперев подбородок руками. В открытых окнах за деревьями купались в золотом солнечном свете ближние холмы. Ветерок колыхал шторы, тихо шевелил пряди берез в дальнем краю крокетного поля.

Сорвался лист и поплыл по воздуху, точно маленький воздушный змей.

Половина четвертого, она одна в притихшем доме. А вот со двора фермы доносится далекий стук молотка, лает собака. В кои-то веки она предоставлена самой себе, нет никаких дел, которые нужно поскорее сделать, никто не требует ее немедленного внимания и заботы. Она не помнит, когда с ней такое случалось в последний раз, и мысли ее возвращаются в детство, в юность, в счастливые дни блаженной праздности и безделья.

Скрипнула половица. Где-то хлопнула дверь. Старый дом жил своей жизнью — ее дом. Она вспомнила день, когда Арчи в первый раз привел ее сюда, это было больше двадцати лет назад. Ей было девятнадцать, все играли в теннис, а потом был полдник в столовой. Дочь адвоката из Ангуса, Изабел была неприметно миловидная и очень застенчивая девушка, ее ошеломило великолепие огромной усадьбы, остроумие и светская непринужденность друзей Арчи, которые, судя по всему, давно и хорошо знали друг друга. Она была безнадежно влюблена в Арчи и не могла понять, зачем он пригласил вместе с ними и ее. Леди Балмерино удивилась не меньше, но была с ней очень ласкова, посадила за стол рядом с собой и всеми силами старалась, чтобы она участвовала в общем разговоре.

Но была там еще одна девушка, длинноногая блондинка. Она явно считала, что Арчи принадлежит ей, и всячески демонстрировала это собравшимся: поддразнивала его, бросала многозначительные взгляды, как бы намекая на что-то, известное только им двоим. «Арчи мой, — всем своим поведением говорила она, — пусть только кто-нибудь посмеет на него покуситься».

Но Арчи выбрал в жены Изабел, и когда его родители опомнились от изумления, то страшно обрадовались и приняли Изабел в семью не как невестку, а как родную дочь. Ей выпало редкое счастье: лорда и леди Балмерино любили все, сразу же полюбила их и Изабел, они были такие добрые, приветливые, гостеприимные, забавные, немножко не от мира сего и обезоруживающе обаятельные.

На ферме затарахтел трактор. Еще один лист, кружась, опустился на землю. Изабел представилось, что время перенесло ее в прошлое, в один из дней, каких было много в ее жизни: собаки от жары попрятались в тень, кошки нежатся на подоконниках, подставив солнцу пушистое брюшко; из кухни выходит миссис Харрис с одной из молоденьких горничных и направляется в малинник собрать последние ягоды или нарвать миску слив, до того спелых и сладких, что вокруг них с жужжанием вьются пчелы… Все в усадьбе Крой, как прежде. Никто не уехал, не умер, милые любимые старики живы, мать Арчи в саду, срезает отцветшие розы и болтает с одним из садовников, а он равняет граблями пыльный гравий на дорожке; отец Арчи в библиотеке, решил вздремнуть тайком, лег на диван и закрыл лицо шелковым платком. Изабел нужно только встать и выйти из комнаты, и она их встретит. Сейчас она спустится по лестнице, пройдет холл, остановится у открытой парадной двери и увидит леди Балмерино в соломенной шляпе для работы в саду. Она в розарии, в руках у нее корзинка с головками отцветших роз и увядшими лепестками. Леди Балмерино поднимет голову, посмотрит на Изабел… и не узнает ее, растеряется. Ведь Изабел так изменилась, постарела…

— Изабел!

Громкий голос ворвался в ее сон наяву. Она поняла, что зовут ее уже давно, а она и не слышала. Господи, ну кому она понадобилась? Неохотно вернувшись в настоящее, Изабел отодвинула стул и поднялась. Что ж, видно, даже несколько минут уединения для нее непозволительная роскошь. Она вышла из бельевой в коридор, прошла мимо детских и, остановившись у лестницы, глянула через перила вниз. Там, посреди холла, стояла Верена Стейнтон. Парадная дверь была распахнута, и она вошла в дом.

— Изабел!

— Иду!

Верена подняла голову.

— А я уж думала, никого нет.

— Дома только я, Арчи увез Хэмиша и собак на крокетный матч к Бьюкенен-Райтам.

— Вы трудитесь?

По виду Верены нельзя было сказать, что она сегодня много трудилась. Как всегда, безупречно одета в идеальном соответствии с ситуацией и явно только что от парикмахера.

— Пришивала метки на школьную одежду Хэмиша, — Изабел невольно подняла руку к растрепавшимся волосам, как будто небрежный жест мог привести их в порядок. — Но уже закончила.

— Можете уделить мне несколько минут?

— Конечно.

— Мне столько нужно вам рассказать, и я хочу попросить вас об одолжении. Я хотела позвонить, но пробыла весь день в Релкирке, а когда возвращалась домой, подумала — ведь гораздо проще и приятнее заехать.

— Хотите чаю?

— Спасибо, немного погодя.

— Тогда посидим, отдохнем, — Изабел повела свою гостью в гостиную, но вовсе не потому, что визит требовал соблюдения светского этикета, просто в гостиной сейчас солнце, а библиотека и кухня в это время дня в тени, там мрачновато. В гостиной было прохладно, окна распахнуты, пахло душистым горошком, который Изабел срезала сегодня утром и поставила в старинную супницу.

— Какое блаженство, — Верена опустилась на диван и вытянула стройные ноги в изящных туфельках. — Изумительный день для игры в крокет. В прошлом году был жуткий ливень, после обеда пришлось прекратить игру, поле превратилось в озеро. Этот душистый горошек из вашего сада? Какие чудесные цвета. У меня в этом году горошек не удался. Знаете, я просто не выношу Релкирк в солнечные дни. По тротуарам в три ряда гуляют толстые мамаши в джинсах и с детскими колясками, младенцы орут во все горло.

— Я вас понимаю. Как идут дела?

Изабел сразу догадалась, что Верена приехала к ней говорить о бале, и не ошиблась.

— Ох… — простонала Верена и закрыла глаза с обреченным видом. — Не представляю, как мне пришла в голову эта безумная затея — устраивать бал. Половина приглашенных не ответили. До чего люди невнимательны. Наверное, бросили приглашения на каминную полку, и они будут пылиться там неведомо сколько. Вот почему так трудно устраивать званые вечера, а уж разместить всех на ночь — задача просто неразрешимая.

— Не стоит так волноваться, — попыталась успокоить ее Изабел. — Пусть гости сами позаботятся о том, где им ночевать.

— Но тогда получится полная неразбериха.

Изабел знала, что никакой неразберихи не будет, однако Верена всегда должна все предусмотреть до последней мелочи.

— Может быть. Да, ужасно, — согласилась Изабел и не без опаски спросила. — А что Люсилла, прислала ответ?

— Нет, — с укором произнесла Верена.

— Мы, разумеется, переслали ей ваше приглашение, но ведь она все время кочует с места на место, так что, может быть, и не получила его. Она дала нам какой-то очень странный адрес на острове Ивиса, но последнее письмо от нее было еще из Парижа. Она писала, что, может быть, навестит Пандору.

— И от Пандоры ни слуха, ни духа.

— Я бы ужасно удивилась, если бы она ответила. Она никогда никому не пишет.

— Зато приедет Алекса Эрд, да еще с молодым человеком. У Алексы появился поклонник, вы слышали?

— Да, Ви мне сказала.

— Удивительно. Интересно, какой он.

— Вирджиния говорит, именно то, что нужно.

— Поскорей бы увидеть, страшно интересно.

— А когда приезжает Кэти?

— На следующей неделе, но в какой день, не знаю. Она звонила вчера вечером. Вот почему я и хотела попросить вас об одолжении. У вас в день бала дом будет полон народу?

— Пока мы никого не ждем. У Хэмиша уже начнутся занятия в школе, а приедет ли Люсилла, я пока не знаю…

— Может быть, вы будете так добры и приютите одинокого гостя? Кэти рассказала мне о нем вчера. Они познакомились у кого-то на обеде, и он ей показался очень приятным человеком. Он американец, кажется, адвокат, и у него недавно умерла жена, сейчас он приехал в Англию вроде как в отпуск. Ему все равно лететь в Шотландию, он хочет погостить у друзей, и она решила, что хорошо бы послать приглашение и ему, просто дружеский жест. Мы его у себя в Коррихиле принять не сможем, дом будет до отказа набит одними только друзьями Кэти, у Тодди Бьюкенена в «Гербе Страткроя» тоже ни одной свободной комнаты нет, вот я и подумала: может быть, вы его примете? Вас это не очень обременит? Я о нем ничего не знаю, только про смерть жены, но раз Кэти нашла его приятным человеком, трудно предположить, что он нагонит на всех тоску.

— Бедняга. Конечно, у нас найдется для него комната.

— И вы привезете его к нам в своей машине?.. Спасибо, Изабел, вы просто ангел. Позвоню сегодня Кэти, скажу, пусть он звонит вам.

— А как его зовут?

— Имя у него смешное. Плакер… Нет, кажется, Таккер. Да-да, Конрад Таккер. Как вы думаете, почему у этих американцев такие странные имена?

Изабел засмеялась.

— А они, наверное, потешаются, когда слышат «Балмерино». Какие еще новости?

— Да, в общем, никаких. Мы уговорили Тодди Бьюкенена устроить буфет и бар и даже соорудить завтрак. Не знаю почему, но у молодых людей к четырем утра разыгрывается зверский аппетит. Да, еще будет милейший Том Драйстоун с оркестром.

— Конечно, что за бал без нашего почтальона на эстраде и без его виртуозного свиста. А диджея вы пригласили?

— Пригласила. Я договорилась с одним молодым человеком из Релкирка. Он взял на себя все, вроде как и швец, и жнец, и на дуде игрец. Привезет и мигающие огни, и усилители. Шум будет адский, страшно подумать. Вдоль всей подъездной дороги повесим бумажные фонарики. Мне кажется, будет очень нарядно; к тому же, если погода испортится, с ними будет легче найти дорогу.

— Фонарики — это очень красиво. Вы ничего не упустили.

— Кроме цветов. Это еще одно одолжение, о котором я хотела вас попросить. Вы не поможете мне с цветами? Будет помогать Кэти и еще две дамы, я их буквально взяла измором, но никто не умеет с таким вкусом и так оригинально декорировать дом цветами, как вы. Я буду страшно благодарна, если вы согласитесь принять участие.

Изабел была польщена. Приятно услышать, что она умеет делать что-то лучше, чем Верена, приятно, что ее просят помочь.

— Я не представляю себе, — продолжала Верена, не дав Изабел и слова молвить, — я просто не представляю, как украсить шатер, вот в чем загвоздка. С домом особых затруднений нет, но вот шатер… Это не так-то просто, ведь он такой большой, обыкновенные букеты там просто никто не заметит. Что вы посоветуете? У вас всегда такие интересные идеи.

Изабел воззвала к своей фантазии, но та не подарила ей ни одной стоящей мысли.

— Может быть, гортензии?

— Они к тому времени отцветут.

— Взять напрокат пальмы в кадках?

— Ужасно уныло. Будет похоже на танцевальный зал в провинциальной гостинице.

— Ну что ж, тогда почему бы не сделать все как на настоящем деревенском празднике осенью? Снопы спелого ячменя и ветки рябины — спелые красные кисти, золотая листва. И бук, мы пропитаем срезанные ветки глицерином и привяжем к столбам шатра, столбы будут, как осенние деревья…

— Потрясающе! Гениально! Сделаем все накануне бала, в четверг. Вы запишете это в свой ежедневник?

— В четверг день рождения Ви, она устраивает пикник. Но я его, пожалуй, пропущу.

— Изабел, вы святая. Сняли с моей души такую тяжесть. Теперь я могу вздохнуть с облегчением, — Верена блаженно потянулась, незаметно зевнула и умолкла.

Мирно тикали часы на камине, тишина убаюкивала сидящих в гостиной дам. Стоило зевнуть одной, как тут же зевнула и другая. Ах, зря они вообще расположились отдыхать в середине дня, обе раскиселились, сейчас и на ноги подняться трудно… кажется, век бы так сидела. Летний день, дел никаких нет. Изабел вновь охватило чувство, что время остановилось, она снова перенеслась в прошлое, из которого ее вернул голос Верены. Снова она мысленно увидела леди Балмерино, которая любила сидеть здесь, как сейчас сидят они с Вереной, что-нибудь читала или вышивала. Все снова было, как когда-то давно. Вот сейчас раздастся деликатный стук в дверь, и войдет дворецкий Харрис, катя перед собой сервировочный столик красного дерева с серебряным чайником и тончайшими фарфоровыми чашками. Тут же накрытое блюдо с только что испеченными булочками, кувшинчик со сливками, земляничное варенье, лимонный бисквитный торт, темная сладкая имбирная коврижка…

Часы пробили четыре часа — четыре серебряных удара. Иллюзия рассеялась. Никогда не войдет в комнату со столиком Харрис, его уже нет на свете. Изабел снова зевнула и заставила себя встать.

— Пойду поставлю чайник, — сказала она, — будем пить чай.

2

Четверг, 8 сентября

— …Как раз в том году у моей двоюродной сестры Флоры родилась дочь. Вы знали ее родителей? Дядя Гектор был брат моего отца, только гораздо моложе, он женился на девушке из Рема. Познакомился с ней, когда работал в полиции; нашел сокровище, надо бы хуже, да некуда. Ей и тридцати не исполнилось, а она уже чуть не все зубы растеряла. Когда бабушка узнала, что дядя хочет на ней жениться, она в ярость пришла, заявила, что никаких католиков с их свечами в нашей семье не будет, ведь сама-то она принадлежала к Свободной Шотландской Церкви. Я девушке нарядную накидку связала из розового шелка. Таким красивым ажурным узором, а она возьми да и брось ее кипятить в бак вместе с простынями, мне до слез жалко было…

Вайолет перестала слушать, да это было и не нужно. Достаточно кивать головой или произносить «м-м», «а-а» всякий раз, как Лотти на минуту умолкнет, чтобы перевести дух, и снова примется плести нескончаемую околесицу.

— …В прислуги я поступила, когда мне было четырнадцать лет, нанялась в большой дом в Файфе. Уж как я плакала, как плакала, но мать сказала: ничего, будешь служить. Взяли меня судомойкой, а кухарка ох строгая. Я в жизни так не уставала, в пять утра уже на ногах, а спала я на чердаке, так еще этот лось.

Слово «лось» зацепило внимание Вайолет.

— Как ты сказала, Лотти, — лось?

— По-моему, это был лось. То есть его голова, такое чучело на стене. Для оленя уж очень большая. Мистер Гилфиллен был миссионером в Африке. Кто бы мог подумать, что миссионер станет убивать лосей, а вот он на них охотился. На Рождество всегда готовили жареную индейку, а мне доставался только кусочек холодной баранины. До чего жадные. У таких снега зимой не выпросишь. Чердак, где я спала, протекал, платье у меня было вечно мокрое. Я и заболела воспалением легких. Вызвали доктора, и миссис Гилфиллен отослала меня домой. Вот я радовалась-то. Дома у меня был котенок, такой пушистый, игривый, ужасный проказник. Откроет дверь в чулан и ну лакать сливки; мы один раз нашли в банке со сливками дохлую мышь. А потом Рыженькая родила котят, они были такие дикие, исцарапали матери все руки… Она не любила животных, папину собаку так просто ненавидела…

Две пожилые дамы сидели на скамейке в большом парке Релкирка. Недалеко от них катила свои воды река, высокая от паводка, бурая от частиц торфа. Стоящий чуть не по пояс в воде рыбак вздернул в воздух леску, хотя она у него ни разу не дрогнула. На противоположном берегу высились викторианские особняки в глубине просторных садов, с лужайками, сбегающими к самой воде. Против двух вилл покачивались на причале яхты. Плавали утки. По берегу шел мужчина с собакой, остановился возле уток и стал бросать им крошки. Птицы, хлопая крыльями, подплыли, стали жадно глотать.

— …Доктор сказал, что у нее удар, сказал, что от нервов. Была война, я хотела пойти добровольцем, но тогда некому было бы ухаживать за матерью. Отец весь день на огороде, он репу выращивал, замечательная у него была репа, крупная, сладкая, а придет домой, скинет сапоги и палец о палец не ударит… в жизни не видела человека, чтобы так много ел. И всегда молчит, бывало, по нескольку дней слова не скажет. Ставил силки на зайцев, очень зайчатину любил. Конечно, тогда зайцы не болели этим ужасным миксимотором.[13] Теперь-то их есть нельзя…

Вайолет уже давно обещала Генри дать Эди возможность отдохнуть от Лотти хотя бы полдня, и ее все время мучила совесть, что она никак не может решиться, но вот, наконец, сегодня она позвала Лотти в Релкирк походить вместе по магазинам, а потом зайти в кафе и выпить чаю. Она заехала к Эди, усадила Лотти в машину и повезла в город. Ради торжественного случая Лотти разрядилась в пух и прах: надела бежевое кримпленовое пальто, шляпку, похожую на блин, туфли на высоких каблуках, в которых она с трудом передвигалась, взяла огромных размеров дамскую сумку. С той минуты, как Лотти села в машину, она болтала, не закрывая рта. Болтала все то время, что они провели в универмаге «Маркс и Спенсер», пока покупали свежие овощи, пока ходили по людным улицам в поисках магазина, который Лотти упорно называла «Галантереей».

— Лотти, по-моему, никаких галантерей тут давным-давно нет.

— Есть, только надо немного пройти по этой улице… или по той. Мама всегда покупала в нем шерсть для вязания.

Ни на миг не веря, что они эту галантерею найдут, Вайолет покорно кружила с Лотти по городу. Ей было жарко, ноги болели, и когда Лотти наконец-то разыскала магазинчик, она почувствовала и облегчение, и досаду. Лавчонка была древняя, затхлая, набитая картонными коробками со спицами и крючками, на полках выцветший шелк для вышивания, допотопные вязальные узоры. Продавщице за прилавком, казалось, лет сто, если не больше, она чуть не полчаса искала то, что хотела купить Лотти — ярд резинки для панталон. Наконец-то нашла моток в ящике с разрозненными пуговицами, отрезала ярд дрожащими руками, положила в бумажный пакет и приняла деньги. Дамы вышли на улицу, Лотти торжествовала.

— Ведь я говорила вам, говорила, — захлебывалась от радости она. — А вы мне не верили, знаю, что не верили.

Все, что надо, они купили, а для полдника было еще рано, и Вайолет предложила погулять в парке. Они вернулись к машине, сложили покупки в багажник и пошли по широкой зеленой лужайке, которая спускалась к реке. Вайолет села на первую же скамейку.

— Отдохнем немного, — решительно сказала она. Вот как случилось, что они с Лотти оказались здесь, в парке, залитом золотым солнечным светом. А Лотти все тараторила, тараторила, трещала…

— А вон там лечебница, где я была, ее видно из-за деревьев. Вообще, там было неплохо, но сестер я просто не выносила. Доктор был славный, это верно, но совсем молоденький, студент, ровным счетом ничего не понимал в болезнях, хоть и притворялся, что опытный. Да, а вот сад там прекрасный, ничего не скажешь, такой же, как в крематории. Я хотела сжечь маму в крематории, а священник сказал: нет, она хотела, чтобы ее похоронили рядом с отцом на церковном кладбище в Туллочарде. Может, он врал, а может, и нет, только откуда ему это знать?

— Наверное, твоя мама ему говорила…

— По-моему, он сам хотел ее там похоронить, вечно вмешивался не в свои дела.

Вайолет смотрела на психиатрическую лечебницу, которая стояла высоко над рекой, это было красное кирпичное здание с башенками и шпилями, почти скрытое зеленью деревьев.

— Да, лечебница расположена очень красиво, — сказала она.

— Это все врачи. У них денег хватает, за что угодно могут заплатить.

— Кстати, как звали того молодого врача, который тебя лечил? — как бы вскользь спросила Вайолет.

— Доктор Мартин. Там был еще один, доктор Фолкнер, но он хоть бы раз поговорил со мной. А доктор Мартин решил, что меня можно выписать из лечебницы и чтобы я жила с Эди. Я хотела на такси ехать, а они привезли меня к ней на «скорой помощи».

— Эди у нас святая.

— С ней-то жизнь всегда ласково обходилась, везет некоторым. Одно дело жить с людьми, в деревне, и совсем другое — в городской лечебнице, куда тебя заперли и держат насильно много лет.

— Почему бы тебе не продать родительский дом и не перебраться в деревню?

Но Лотти пропустила это вполне разумное предложение мимо ушей, будто Вайолет и не высказывала его, и продолжала с жаром нести свое. «А ведь мы, пожалуй, и не догадываемся, до чего она хитра», — подумала Вайолет.

— Я за нее ужасно переживаю, она так растолстела, ведь в любую минуту может помереть от сердца при такой-то толщине. И все равно вечно бегает то к вам, то к Вирджинии, нет чтобы посидеть спокойно и поболтать или посмотреть телевизор. Совсем о себе не думает. Она мне сказала, что на бал, который устраивает миссис Стейнтон, приедет Алекса со своим молодым человеком. Я так рада за нее. Но за ними нужен глаз да глаз, все мужчины одинаковые, как только добьются своего, тут-то…

— О чем ты, Лотти? — строго оборвала ее Вайолет.

Лотти уставилась на нее своими круглыми темными глазами.

— Ну, как же, ведь Алекса не бесприданница. Старая леди Черитон была богатейшая дама. Я газеты читаю, мне все известно об этой семье. Если у девушки есть денежки, любой мужчина на нее позарится.

Вайолет чуть не задохнулась от бессильной ярости, лицо ее запылало. Какая наглая стерва эта Лотти! Но, увы, она произнесла вслух то, чего в глубине души опасались все родные Алексы.

— Алекса очень хорошенькая и обаятельная девушка. Да, у нее к тому же есть состояние. Но она сама выбирает себе друзей, и состояние здесь ни при чем.

Но Лотти то ли не заметила, что ей сделали выговор, то ли ее это не задело. Она засмеялась и вскинула голову.

— Напрасно вы так в этом уверены. Тем более что он в Лондоне живет. Все они охотятся за деньгами. Проходимцы светские, — выкрикнула она, да с такой злостью, будто слово «проходимец» было непристойным ругательством.

— Довольно, Лотти, ты мелешь Бог знает какую чушь.

— И девушки тоже хороши, все одним миром мазаны. Так уж испокон веков повелось: увидят красивого парня и бегут за ним, сразу на все готовы, суки, настоящие суки! — Она вдруг задрожала, словно возбуждение, в которое она пришла от собственных слов, проникло во все клеточки ее большого нескладного тела. Ее рука протянулась и стиснула запястье Вайолет.

— А Генри? Я и о нем вам скажу, я его часто вижу. Он гораздо меньше ростом, чем его ровесники, разве нет? Приходит к Эди и молчит, слова из него не вытянешь. Мне кажется, он не совсем нормальный. Я бы на вашем месте задумалась. Совсем не похож на других детей…

Ее костлявые пальцы оказались страшно сильными, они стискивали руку Вайолет как тиски, и Вайолет вдруг охватила паника. Она уже готова была, повинуясь инстинкту, вырвать у Лотти руку, вскочить со скамейки и убежать, но тут мимо них прошла молодая женщина с ребенком в коляске, и Вайолет опомнилась, к ней вернулся здравый смысл. Паника, отвращение улетучились. Ведь рядом с ней всего лишь несчастная, обиженная судьбой Лотти Карстерс, она не может справиться с терзаниями своей неудовлетворенной плоти и больным воображением. И уж если Эди так терпеливо переносит выходки двоюродной сестры, которая к тому же живет у нее, то Вайолет сам Бог велел спокойно выдержать ее общество какие-то полдня.

Она улыбнулась и сказала:

— Спасибо, Лотти, за заботу, но поверь, Генри самый обыкновенный ребенок, вполне нормальный и здоровый. А теперь… — она слегка повернула руку, чтобы взглянуть на часы, и почувствовала, что судорожно стиснутые на ее запястье пальцы Лотти разомкнулись и отпустили ее. Вайолет спокойно потянулась за сумочкой, — …а теперь давай найдем какое-нибудь симпатичное кафе и перекусим. Очень хочется есть. Я бы заказала рыбу с жареной картошкой, а ты?

3

Пятница, 9 сентября

Если Изабел, уставшей от забот своей многотрудной жизни, иногда удавалось перевести дух в бельевой, то муж ее обретал душевное равновесие в мастерской. Мастерская была устроена в полуподвале усадьбы, который представлял собой лабиринт выложенных камнем переходов и камер. Здесь же, под домом, помещался котел — хмурый, пахнущий дымом монстр, такой огромный, что мощности его, казалось, мог позавидовать и океанский лайнер; он требовал неусыпного внимания и немыслимого количества угля. Еще две или три комнаты-камеры были заняты: в них хранились столовая посуда, которой в доме не пользовались, лишняя мебель, уголь и дрова, а также остатки из некогда прекрасного винного погреба. Но большая часть помещений пустовала, затянутая паутиной, и каждую осень подвергалась набегам мышей-полёвок.

Мастерская находилась рядом с котельной, поэтому в ней всегда было тепло, большие, забранные решетками окна выходили на запад и на юг и давали много света, здесь было весело и уютно. У отца Арчи были золотые руки, и все здесь он смастерил сам: и массивные верстаки, и стеллажи для инструментов, укрепил зажимы, тиски. Здесь он любил проводить время, чинил детям поломанные игрушки, ремонтировал домашние вещи, которые рано или поздно выходят из строя, сам делал наживку для ловли лососей.

После его смерти мастерская несколько лет простояла пустая, заброшенная, никто сюда не приходил, все покрылось толстым слоем пыли. Но когда вернулся Арчи, пролежав восемь месяцев в госпитале, он с трудом спустился по каменной лестнице, прошел, хромая, по гулкому коридору и вступил во владение мастерской. Первое, что он увидел, войдя в нее, был мягкий стул со сломанными ножками. Они в свое время не выдержали веса севшей на него какой-то дородной особы. Стул принесли в мастерскую, когда лорд Балмерино еще был жив. Он начал его чинить, но не успел закончить, с тех пор он тут и лежал, забытый и никому не нужный.

Арчи долго стоял и смотрел на одинокий стул, потом громко позвал Изабел. Она пришла, смела паутину, вымела мусор, мышиный помет и опилки, а пауки разбежались сами. Выкинула банки с окаменевшим клеем и расслоившейся масляной краской, пачки пожелтевших газет. Потом вымыла окна, с трудом открыла их, и в мастерскую хлынул свежий, пахнущий цветами воздух.

Тем временем Арчи протер и смазал маслом прекрасные старые инструменты, пилы, рубанки и разложил их в порядке по полкам. Потом сел и написал список того, что ему может понадобиться, а Изабел съездила в Релкирк и все ему купила.

Вот теперь он может взяться за работу и закончить труд, начатый отцом.

Сейчас Арчи тоже сидел у сколоченного лордом Балмерино верстака, лучи послеполуденного солнца косо падали через верхнюю половину окон. Он накладывал грунт на вырезанную из дерева фигурку, над которой трудился в свободные минуты уже месяца два. Высотой она была около десяти дюймов и представляла собой сидящую на валуне девушку с маленьким терьером, который положил голову ей на колени. На девушке был свитер и шотландская юбка в складку, распущенные волосы трепал ветер. Это была Кэти Стейнтон и ее собака. Верена дала Арчи фотографию своей дочери, сделанную в горах прошлым летом, он набросал несколько рисунков и начал резать. Когда слой грунтовки высохнет, он положит масляную краску, стараясь, по возможности, воспроизвести приглушенные цвета фотографии. А потом подарит фигурку Кэти в день ее совершеннолетия.

На сегодня все. Он положил кисть и откинулся на спинку стула, потянулся, чувствуя, как болезненно затекла нога, критически оглядел свое творение поверх очков. Он никогда раньше не вырезал ничего столь сложного, как сидящая женская фигурка, но сейчас был вполне доволен своим творением. Девушка с собакой очень хорошо смотрятся. Завтра он их раскрасит. Ему не терпелось закончить работу и увидеть, как будет в цвете.

Наверху звонил телефон. Здесь его было едва слышно, они с Изабел уже давно решили, что надо установить еще один аппарат, в мастерской, чтобы Арчи мог снять трубку, если окажется один в доме. Но разговоры так и остались разговорами, и вот сейчас он один в доме, сидит и размышляет, давно ли звонит телефон и успеет ли он подняться и ответить. Скорее всего, не успеет, звонящему надоест ждать, и он положит трубку. Арчи решил не подниматься, но телефон все звонил. Наверное, хотят сообщить что-то важное, надо все-таки ответить. Он отодвинул стул, медленно прошел по коридору, тяжело поднялся по лестнице. Ближайший аппарат стоял в кухне, и когда он приковылял к столу, несчастный телефон все еще звонил, упорно и пронзительно.

— Усадьба Крой.

— Папочка!

— Люсилла, ты! — У него сердце екнуло от радости. Свободной рукой он потянул к себе стул.

— Где ты был? Я чуть не целый час жду.

— В мастерской. — Он сел, и ноге сразу стало легче.

— Ой, прости, пожалуйста. А мамы нет?

— Нет, они с Хэмишем поехали собирать ежевику. Доченька, где ты?

— Я в Лондоне. И ты никогда не угадаешь, откуда я звоню!

— Ну, тогда я сразу сдаюсь.

— Из отеля «Ритц».

— Господи, как ты там оказалась?

— Я здесь остановилась, буду ночевать. А завтра утром мы поедем домой на машине и к вечеру будем дома.

Арчи снял очки; на его лице засияла счастливая улыбка.

— Кто это «мы»?

— Джефф Хоуленд и я. А также… нет, ты только представь — Пандора!

— Пандора?

— Я так и знала, что ты удивишься.

— Но почему Пандора с вами?

— Потому что она едет домой. Она говорит — на бал, который устраивает Верена Стейнтон, но я уверена, ей ужасно хочется увидеть дом и всех вас.

— Она сейчас рядом с тобой?

— Нет, она прилегла отдохнуть. Я звоню из своего номера, и я совсем одна, если не считать Джеффа. Мне нужно столько рассказать вам с мамой, но сейчас не могу, все жутко сложно…

Однако увильнуть от Арчи было не так-то просто.

— Когда вы приехали в Лондон?

— Сегодня, в полдень. Мы проехали на машине всю Испанию и Францию. Было потрясающе интересно. А сегодня рано утром сели на паром и приплыли в Англию. Я рвалась сразу же ехать домой, но Пандора сказала, нет, надо перевести дух, и привезла нас сюда насильно, как мы ни сопротивлялись. Ты, пожалуйста, не беспокойся из-за расходов, она за все платит сама, с самого начала нашей поездки, как только мы отплыли с Пальмы. И за бензин, и за гостиницы, и за все-за все.

— Как… — голос его прервался. Нет, это абсурдно, мужчина не должен так волноваться. Он сделал еще одну попытку: — Как она?

— Прекрасно. Ужасно красивая и веселая. Папочка, ты ведь рад, что я везу ее домой, правда? Маме будет не слишком много хлопот? Пандора, как ты сам понимаешь, не из тех, кто страстно увлекается домашним хозяйством, маме она не помощница, чашки не вымоет, но она так счастлива, что скоро увидит вас. Это ведь хорошо, что она едет?

— Хорошо? Родная моя, да это просто чудо!

— Джефф тоже с нами, не забудь.

— Ждем не дождемся.

— Ну, тогда до завтра.

— Когда вы будете?

— Часов в пять. Если немного задержимся, не волнуйтесь.

— Постараемся.

— Я так соскучилась.

— А мы-то! Только не гоните.

— Нет-нет, не волнуйся. — Она послала ему воздушный поцелуй за сотни миль и положила трубку.

Арчи так и остался сидеть на жестком кухонном стуле, держа в руках трубку, из которой неслись короткие гудки. Люсилла и Пандора… Вместе возвращаются домой…

Он положил трубку, и гудки умолкли. Неспешно тикали старые кухонные часы. Арчи посидел еще сколько-то времени, потом поднялся на ноги, вышел из кухни и прошел по коридору к себе в кабинет. Сев к письменному столу, открыл ящик и вынул из него ключ. Этим ключом отпер другой ящик, поменьше. И достал оттуда пожелтевший от времени конверт, на котором крупным полудетским почерком Пандоры было написано его имя и адрес: Берлин, штаб-квартира Ее Величества полка шотландских горных стрелков. На марке стоял штемпель 1967 года. В конверте было письмо, но он не вынул его и не стал читать, потому что знал наизусть. Конечно, он давным-давно мог бы разорвать его и выбросить, но не поднималась рука.

Пандора возвращается домой, в Крой.

Издали донесся шум машины, она приближалась к усадьбе со стороны верхнего шоссе. Невозможно было не узнать звук мотора, это микроавтобус, в котором Изабел с Хэмишем едут домой с ежевикой. Арчи бросил письмо в ящик, запер, положил на место ключ и пошел встречать их.

Изабел обогнула дом и поставила машину во дворе; Арчи еще шагал к кухне, а жена и сын уже распахнули дверь и с торжеством втаскивали туда четыре огромные корзины, доверху наполненные черно-лиловой спелой ягодой. Они провели несколько часов в зарослях ежевики и были чумазые, лохматые, растерзанные. «Настоящие бродяжки», — с нежностью подумал Арчи.

Глядя на сына, он испытывал легкий шок, потому что мальчишка за лето вымахал вверх, как молодое деревце, и словно бы каждый день подрастает еще на дюйм-другой. Ему двенадцать лет, а он уже выше матери, руки торчат из рукавов свитера чуть не до локтей, сам свитер того и гляди треснет на раздавшихся плечах. Рубашка выбилась из джинсов, руки и губы лиловые от ежевики, густейшие пшеничные волосы давно не стрижены. Арчи с любовью глядел на сына.

— Привет, па. — Водрузив корзины на кухонный стол, Хэмиш жалобно сказал: — Умираю, есть хочу.

— Ты всегда умираешь, есть хочешь.

Изабел тоже поставила свои ягоды.

— Хэмиш, ты же полдня беспрерывно ел ежевику. — На ней были вельветовые брюки и рубашка Арчи, которую он давно не носит. — Ты не голоден, не выдумывай.

— Жутко голоден, разве ягодами наешься? — Хэмиш метнулся к шкафу, где были коробки с кексом, сорвал крышку и потянулся за ножом.

Арчи с восхищением смотрел на ягоды.

— Ну, вы сегодня потрудились на славу.

— Я думаю, фунтов тридцать собрали. Никогда еще нам так не везло. Мы поехали на тот берег, собирали возле поля мистера Гладстона, где у него брюква. Там живые изгороди просто черные от ягод, ежевики видимо-невидимо, — Изабел подвинула к себе стул и села. — До чего хочется чаю…

— У меня для тебя новости.

Она настороженно взглянула на него: страх никогда ее не покидал.

— Хорошие?

— Лучше и представить нельзя.

— Подожди, когда она звонила? Что сказала? Почему не сообщила раньше? — Вопросы так и сыпались, взволнованная Изабел не дожидалась ответов. — Почему они не позвонили с Майорки или из Франции, мы бы хоть подготовились. Впрочем, какая разница, что там особенно готовиться, главное — они возвращаются домой! И остановились в отеле «Ритц». По-моему, Люсилла ни разу в жизни не останавливалась в гостинице. Какая Пандора чудачка. Зачем им самый роскошный отель в Лондоне, могли бы остановиться в каком-нибудь поскромнее…

— Думаю, она просто не знает, что есть поскромнее…

— И они останутся на бал? Ты сказал, с ней приедет этот овцевод? Как ты думаешь, это она в конце концов уговорила Пандору приехать? Нет, просто невероятно, она столько лет не была здесь, и вот теперь ее уговорила вернуться Люсилла. Нужно приготовить все спальни. У нас будет полон дом народу. Ведь приятель Кэти, этот американец, тоже у нас поселится. И всех надо кормить. Кажется, в морозильной камере еще есть фазаны…

Они сидели за столом и пили чай. Его вскипятил и подал изголодавшийся Хэмиш. Пока родители разговаривали, он поставил на стол три кружки, положил кексы и печенья в вакуумной упаковке, булку на деревянной доске. Вынул из холодильника сливочное масло, банку горчицы. Хэмиш вдруг страшно полюбил горчицу и ничего без нее не ел. Сейчас он делал себе гигантский бутерброд из двух кусков хлеба, масла и горчицы.

— …она тебе рассказывала о Пандоре? Ну хоть что-нибудь?

— Очень немного. Но голос у нее был такой радостный.

— Какая досада, что меня не было, я бы тоже с ней поговорила.

— Завтра поговоришь.

— Ты кому-нибудь сказал, что они приезжают?

— Нет, только тебе.

— Надо позвонить Верене, предупредить, что у нее на празднике будет еще трое гостей. И Вирджинии надо сказать. И Ви.

Арчи взял чайник и налил себе еще чаю.

— Я подумал, не пригласить ли всех Эрдов в воскресенье к обеду? Что ты скажешь? Ведь мы не знаем, сколько у нас пробудет Пандора, а на следующей неделе будет просто сумасшедший дом, так что воскресенье, по-моему, самый подходящий день.

— Великолепно. Позвоню Вирджинии. И закажу у мясника вырезку.

— Хочу мяса, хочу вырезку! — зарычал Хэмиш и потянулся за следующим куском коврижки.

— …а если день выдастся ясный, можно поиграть в крокет. Мы все лето не играли. Арчи, придется тебе подстричь траву, — Изабел с озабоченным видом поставила на стол кружку. — Так. Я должна сделать желе из ежевики и приготовить для гостей все спальни. И не забыть позвонить Вирджинии…

— Я сам позвоню, — сказал Арчи. — Это ты можешь мне доверить.

Ежевика варилась себе в большом тазу, но Изабел чувствовала, что непременно должна поделиться с кем-нибудь невероятной новостью, которая ее так взволновала, иначе нервы просто не выдержат, и, улучив минуту, все-таки позвонила Вайолет. Пенниберн не ответил, она подождала полчаса и позвонила еще раз.

— Алло.

— Здравствуйте, Ви, это Изабел.

— Здравствуйте, душенька.

— Вы не заняты?

— Нет, сижу и пью виски.

— Боже мой, Ви, но ведь всего половина шестого. Уж не пристрастились ли вы к спиртному?

— Пристрастилась, но это скоро пройдет. У меня сегодня был чудовищно изнурительный день: я возила Лотти Карстерс в Релкирк и угощала ее там в кафе. Слава Богу, все уже позади, я сделала доброе дело, теперь неделю можно жить спокойно. Думаю, я заслужила порцию виски с содовой.

— Да уж, несомненно. Вы заслужили двойной виски с содовой. Знаете, Ви, случилось нечто невероятное. Позвонила из Лондона Люсилла и сказала, что завтра приезжает домой и с ней едет Пандора.

— Кто? Кто с ней едет?

— Пандора. Арчи на седьмом небе от счастья. Вы только представьте: он двадцать лет старался заманить ее в Крой, и вот, наконец, она завтра приезжает.

— Ушам своим не верю!

— В самом деле, трудно поверить. Приходите к нам в воскресенье обедать. Увидите их. Мы приглашаем всю семью Эрдов. Приезжайте все вместе.

— Спасибо, с удовольствием приеду. Но… Изабел, почему она вдруг решила приехать? Это я о Пандоре.

— Не представляю. Люсилла говорит, она вроде бы получила приглашение Верены Стейнтон и едет к ним на бал, но это, конечно, полная чепуха.

— Опомниться не могу. Я… Интересно, как она выглядит.

— Не представляю. Наверное, красавица и сногсшибательно элегантна. Но, конечно, ей сейчас тридцать девять лет, наверняка появилось несколько морщинок. Как бы там ни было, скоро мы увидим все своими глазами. Я больше не могу говорить, Ви, варю ежевичное желе, оно вот-вот убежит. До воскресенья.

— Спасибо. Я так рада за Люсиллу…

Но желе ждать не может.

— До свиданья, Ви. — И Изабел положила трубку.

Хм, Пандора.

Ви тоже положила трубку, сняла очки и потерла утомленные глаза. Она и без того чувствовала себя измочаленной, но новость, которую ей с такой радостью сообщила Изабел, просто добила ее. Ей казалось, что судьба требует от нее невозможного, вынуждает ее принимать какие-то очень важные решения.

Вайолет откинулась в кресле и закрыла глаза. Ах, была бы с ней сейчас Эди, ее старый и самый близкий друг, ей бы она все рассказала, они бы долго все обсуждали, а это такое утешение. Но нет, Эди сейчас у себя дома, прикована к этому чудовищу Лотти, Ви даже позвонить ей не может, потому что Лотти жадно ловит каждое слово, наматывает все на ус и делает свои собственные кошмарные выводы.

Пандора… Ей сейчас тридцать девять лет, а Вайолет видела ее в последний раз, когда ей было восемнадцать, и Пандора осталась в ее памяти обворожительной девушкой-ребенком. Так вспоминаешь умерших. Ведь те, кто умер, не стареют, они живут в памяти такими, как были когда-то. Арчи и Эдмунд — зрелые мужчины средних лет, но Пандоры время не коснулось.

Что за глупости, все стареют, время несет нас с одинаковой скоростью, как эскалаторы в аэропортах везут пассажиров. Пандоре тридцать девять, и, если верить тому, что о ней говорят, жизнь, которую она прожила, никак не назовешь спокойной и безмятежной. А бури и волнения наверняка оставили свои следы, провели морщины на лице, истончили кожу, приглушили сияние ее изумительных волос.

Нет, представить Пандору погасшей невозможно. Вайолет вздохнула, открыла глаза и взяла стакан с виски. Что это, в самом деле, она совсем раскисла, надо взять себя в руки. Какой бы путаницей ни грозил приезд Пандоры, ее это не касается. И никаких решений она принимать не будет, все давно решено. Она будет жить, как жила всегда: наблюдать со стороны, ни во что не вмешиваться и молчать.

Приехав из Эдинбурга домой в семь вечера, Эдмунд Эрд открыл парадную дверь, и тут зазвонил телефон. Он остановился в холле, подождал, но никто не снял трубку, и тогда он, положив кейс на стол, прошел в библиотеку, сел за стол и наконец-то ответил звонившему:

— Эдмунд Эрд слушает.

— Привет, Эдмунд, это Арчи.

— Привет, Арчи!

— Меня просила позвонить Изабел. Она приглашает вас с Вирджинией и с Генри к нам на обед в воскресенье. Ви мы тоже пригласили. Как, придете?

— Поблагодари Изабел. Я думаю, придем… подожди минутку… — он вынул из кармана свой ежедневник, прислонил к пресс-папье и перелистал страницы. — Что касается меня, то никаких проблем, но я только что приехал и еще не видел Вирджинию. Если хочешь, я сейчас пойду разыщу ее…

— Нет-нет, не стоит. Просто позвони нам, если у вас намечено что-то другое, а если не позвонишь, значит, все в порядке, и мы ждем вас всех без четверти час.

— С удовольствием придем. Но скажи… — Эдмунд слегка замялся, — вы приглашаете нас просто так, повидаться, или есть особый повод, о котором мы не знаем?

— Нет, — сказал Арчи, — то есть да, есть особый повод. Завтра приезжает Люсилла…

— О, это замечательно.

— С ней будет ее приятель из Австралии.

— Тот самый овцевод?

— Да. И еще с ней приезжает Пандора.

Эдмунд медленно закрыл ежедневник. Он был в темно-синем кожаном переплете с золотыми инициалами «Э. Э.» в углу. Рождественский подарок Вирджинии, Эдмунд вынул его из своего чулка под елкой.

— Пандора?

— Да. Люсилла и овцевод гостили у нее на Майорке. А теперь они вернулись все вместе, ехали по Испании и Франции на машине. И сегодня утром приплыли в Англию.

Арчи умолк, как бы ожидая от Эдмунда реплики или вопроса, но Эдмунд молчал, и Арчи заговорил снова:

— Я переслал ей приглашение Верены Стейнтон. Наверное, она решила, что будет славно приехать домой и попасть на праздник.

— Вполне подходящий повод.

— Конечно, — Арчи опять помолчал. — Так, стало быть, до воскресенья?

— Да, конечно.

— В том случае, если вы нам не позвоните.

— Мы очень хотим прийти. Спасибо за приглашение.

Эдмунд положил трубку. В доме стояла мертвая тишина. Ему вдруг представилось, что Вирджиния и Генри где-то далеко, он остался совсем один. Ощущение одиночества нарастало, давило. Он вдруг понял, что жадно вслушивается, надеясь уловить какие-нибудь звуки, которые бы успокоили его, — громкий голос, звяканье посуды, собачий лай. Но ничего. И вдруг в открытое окно влетел протяжный курлыкающий крик кроншнепа, летящего низко над полями, которые начинались за парком. Облако закрыло солнце, поднялся холодный ветер. Эдмунд положил ежедневник в карман, пригладил рукой волосы, поправил галстук. Надо бы выпить глоток виски. Он поднялся со стула, вышел из библиотеки и отправился искать жену и сына.

4

Суббота, 10 сентября

— В жизни не ездила домой с таким шиком, — сказала Люсилла.

— А как ты ездила? — спросил Джефф. Он сидел за рулем и вел машину с самого утра, когда они отправились в свой долгий путь на север.

— Когда училась в Эдинбурге, то на поезде или в проржавленной дребезжащей развалюхе. Однажды летела из Лондона самолетом, но тогда папа еще служил в армии, и за мой билет заплатило Министерство обороны.

Была половина четвертого, им оставалось всего двадцать миль. Они ехали хорошо. Свернули с автострады, обогнули Релкирк по объездной дороге, которая скоро приведет их в Страткрой, к дому. Рядом с ними бежала река, впереди вставали горы. Воздух был чист, небо бездонное, свежий ветер, врывающийся в открытые окна, благоухал и кружил голову, как молодое вино.

До чего же им повезло с погодой! Люсилла едва верила такому подарку судьбы. Утром в Лондоне шел дождь; когда они проезжали Центральные графства, был просто потоп; но недалеко от границы с Шотландией тучи прямо на глазах стали светлеть, редеть, ветер погнал их к востоку, и Шотландия встретила их радостным чистым голубым небом и зелено-золотой листвой деревьев. Люсилла подумала, что ее родной край проявил редкую галантность, встретив их столь гостеприимно, и обрадовалась, будто это она сама устроила чудесную перемену декораций, однако не стала вслух восхищаться, какая им выпала удача и какой сказочно красивый пейзаж раскинулся вокруг. Она достаточно хорошо изучила Джеффа и знала, что он не любит бурного проявления чувств, это его смущает.

Выехали они сегодня в десять утра, но сначала выписались из отеля, потом наблюдали, как важные носильщики грузят в сверкающий вишневый «мерседес» Пандоры огромное количество больших, средних и маленьких, вишневых же, кожаных чемоданов и чемоданчиков с ее вещами, а также их собственные нищенские рюкзаки. Пандора забыла дать носильщикам на чай, это пришлось сделать Люсилле. Она понимала, что Пандора никогда не вернет ей деньги, но ночь среди такой неслыханной роскоши, да еще ужин и завтрак, — нет, чаевые — это самое меньшее, что она могла сделать в знак благодарности.

Сначала Пандора сидела впереди, закутавшись в норковое манто, потому что после палящей августовской жары на Майорке чувствовала себя неуютно. Она никак не ожидала, что в Англии дождь и так холодно. Пока Джефф выбирался из запруженных лондонских улиц, она без умолку болтала о разных разностях, но когда они выехали на автостраду и мимо понесся со скоростью восьмидесяти миль в час серый однообразный пейзаж, она, глядя на него в окно, умолкла. Дворники работали на предельной скорости, громадные многоосные грузовики обдавали «мерседес» фонтанами грязи из-под колес и заливали стекло. Даже Люсилла вынуждена была признать, что все это малоприятно.

— Бр-р, какая гадость. — Пандора поглубже закуталась в свой мех.

— Да уж, но я надеюсь, дождь скоро кончится.

Обедали в придорожной закусочной при бензозаправке. Пандора хотела свернуть с автострады и найти какое-нибудь укромное деревенское кафе, желательно с соломенной островерхой крышей. Они посидели бы у камина, выпили чего-нибудь поднимающего настроение, например, виски или имбирного эля. Но Люсилла знала, что если они позволят себе отвлечься, то сегодня им до Кроя не добраться.

— Мы очень спешим, Пандора. Мы не в Испании и не во Франции и не можем позволить себе так легкомысленно бросать время на ветер.

— Ну нет, голубка, никак не на ветер.

— Именно на ветер. Ты затеешь разговор с барменом, и пиши пропало, мы оттуда уже никогда не уедем.

Итак, никаких глупостей, придорожная закусочная при бензозаправке. Увы, даже здесь все худшие опасения Люсиллы оправдались. Пришлось долго стоять с подносами в очереди за бутербродами и кофе, потом они сели на оранжевые пластиковые стулья за пластиковый же столик. Зал был полон, капризничали дети, родители раздраженно одергивали их, юнцы-панки демонстрировали майки с порнографическими рисунками, мускулистые водители грузовиков сосредоточенно поглощали огромные порции рыбы с жареной картошкой и пили чай со сладостями ядовитого цвета.

После обеда Пандора и Люсилла поменялись местами, Пандора удобно устроилась на заднем сиденье и тотчас заснула. Она проспала всю оставшуюся часть пути и пропустила волнующий миг, когда они пересекали границу Англии и Шотландии, не видела, как очистилось небо, не почувствовала божественного волнения от того, что совершается чудо — она приближается к дому.

Въехали в маленький провинциальный городок.

— Как он называется? — спросил Джефф.

— Киркторнтон.

На улицах было множество народу, все пришли или приехали в этот субботний день за покупками; в городском парке и вдоль тротуаров цвели яркие георгины. На скамейках сидели старики и радовались нежаркому солнцу, дети ели мороженое. Над бурной речкой выгнулся дугой мост, стоящий на нем мужчина удил рыбу. Дорога пошла в гору. Пандора спала на заднем сиденье под своим манто, свернувшись калачиком, как ребенок; под головой у нее вместо подушки лежала свернутая куртка Джеффа. На лицо упала прядь кудрявых медных волос, под черными ресницами на прозрачной щеке лежала густая тень.

— Как ты думаешь, разбудить ее?

— Как хочешь.

Во время их долгого путешествия по Испании и Франции каждый Божий день повторялось одно и то же. Пандора, полная сил и энергии, весело болтала, смеялась и вдруг решительно заявляла: «Мы непременно должны посмотреть вон тот собор. Придется сделать совсем небольшой крюк, всего десять километров». Или: «Ах, какая изумительная река! Давайте остановимся на полчасика и поплаваем голышом, никто нас не увидит». Или: «Знаете, ребятки, мы только что проехали совершенно очаровательное кафе. Давайте вернемся и чего-нибудь выпьем».

Бокал вина или стаканчик виски превращался в растягивающийся до бесконечности обед, причем Пандора вступала в разговор со всеми, кто находился поблизости. Еще одна бутылка вина, кофе, коньяк… и вдруг Пандора вырубалась. Она засыпала мертвым сном. Она могла заснуть где угодно, и хотя порой Люсилла с Джеффом оказывались в дурацком положении, но, по крайней мере, Пандора умолкала на время сна, и молодые люди научились ценить эти передышки. Не будь их, они вряд ли выдержали бы путешествие. Она была точно непоседливый ребенок или донельзя избалованный спаниель, милый и забавный, но ужасно утомляющий своими выходками.

«Мерседес» ехал в гору. Вот и перевал. Какие сверху открылись просторы, какой захватывающий вид! Поля с живой изгородью из буков, разбросанные там и сям фермы, стада пасущихся овец, далеко внизу река, еще дальше отроги гор в зарослях цветущего вереска, лилово-розовые, как спелая слива.

— Если я сейчас не разбужу Пандору, мы так и привезем ее домой спящей. Осталось минут десять.

— Ну что ж, буди.

Люсилла протянула руку назад, положила на покрытое мягким мехом плечо Пандоры и легонько потрясла.

— Пандора!

— М-м-м…

— Пандора! — Люсилла снова тряхнула ее за плечо. — Проснись! Мы уже почти приехали. Сейчас будем дома.

— Что?

Пандора широко распахнула глаза и, ничего не понимая спросонья, удивленно уставилась на племянницу. Потом закрыла их, зевнула, потянулась.

— Я так дивно выспалась. Где мы?

— Возле Кейпл-Бриджа. Почти дома.

— Почти дома? Как, неужели уже совсем скоро Крой?

— Ты лучше сядь, сама увидишь. Как не стыдно, пропустила самое красивое, спала на заднем сиденье и храпела.

— Неправда, я не храпела. Я вообще не храплю.

Немного погодя Пандора все-таки сделала над собой усилие и села, откинула с лица волосы и зябко закуталась в шубку. Зевнула, поглядела в окно, и глаза ее стали огромными, в них вспыхнул свет.

— Так мы же… мы почти приехали!

— А я что говорю?

— Надо было давно меня разбудить. И дождь кончился, светит солнце. А зелень! Я и забыла, что зелень бывает такая нежная и яркая. Как приветливо встречает меня родной край! «О, Каледония, суровый, дикий край, ты истинная колыбель поэта!»[14] Кто это написал? Какой-нибудь старый дурак. Вовсе наша Шотландия не дикая и не суровая, она прекрасная, просто дух захватывает. Как я благодарна ей за удивительную красоту.

Пандора взяла свою сумочку, вынула расческу и стала причесываться. Глядя в зеркальце, подмазала губы, щедро надушилась «Пуазоном».

— Это я для Арчи.

— Ты не забудь о его ноге. Наверное, думаешь, он побежит тебе навстречу, схватит на руки и закружит. Если бы схватил тебя на руки, то, наверное, тут же и грохнулся бы.

— Да разве я такое позволю. — Пандора посмотрела на свои крошечные часики с бриллиантами. — А мы раньше времени. Сказали, что будем к пяти, а сейчас еще четырех нет.

— Мы очень хорошо ехали.

— Ты такой молодец, Джефф, — Пандора одобрительно похлопала его по плечу, будто собаку приласкала. — Отличный водитель.

Теперь дорога шла под гору. В самом низу «мерседес» легко вознесся на крутой пригорок Кейпл-Бридж, повернул налево, и перед ними открылась долина. Пандора подалась вперед.

— Поразительно, здесь совсем ничего не изменилось. Вот в этом домике когда-то жили муж и жена Миллеры. Они были ужасно старые. Он был пастух. Сейчас, наверное, оба умерли. Они держали пчел и продавали вересковый мед. Боже мой, я так разволновалась, давайте остановимся, я выйду. Нет, конечно, не будем останавливаться. Это все нервы.

Она снова положила руку на плечо Джеффу.

— Джефф, ты в своем репертуаре: молчишь, будто немой. Глянь на всю эту красоту, неужто словечка не вымолвишь?

Джефф широко улыбнулся.

— Конечно, здорово.

— Здорово — не то слово. И все это принадлежит нам, клану Балмерино из Кроя. Сердце колотится, как сумасшедшее. Домой, мы возвращаемся домой! Надо было надеть береты с перьями, и чтобы где-нибудь играла волынка. Люсилла, почему ты не позаботилась об этом? Надо было все заранее устроить. Я не была здесь двадцать лет, могла бы мне организовать такую встречу.

Люсилла засмеялась.

— Ты права, извини меня.

Теперь речка снова бежала рядом с дорогой, ближний берег густо зарос зелеными камышами, на другом были луга с мирно пасущимися стадами ухоженных породистых коров. На ярком солнце золотом горели убранные поля. Дорога описала плавный поворот, и перед сидящими в «мерседесе» путниками возникла деревня Страткрой — серые каменные дома, поднимающийся столбами дым из труб, шпиль церкви, манящие купы старых тенистых буков и дубов. Джефф сбавил скорость, они проехали мимо памятника погибшим воинам, мимо маленького здания епископальной церкви и оказались на длинной, прямой главной улице.

— Магазина здесь раньше не было! — В голосе Пандоры было возмущение и упрек.

— Верно. Его владельцев зовут мистер и миссис Ишхак, они пакистанцы. Теперь сюда, Джефф… поворачивай направо… в ворота…

— А луга где? Нет лугов! Вся земля вспахана.

— Пандора, ты же знаешь, что произошло. Папа тебе писал и обо всем рассказывал.

— Наверное, я забыла. Но как непривычно, как странно…

Впереди возник пригорок, под маленьким каменным мостом плескалась и шумела бурная речка Пенниберн. И вот аллея к дому…

— Приехали, — сказала Люсилла и, потянувшись к рулю, нажала ладонью на сигнал.

После обеда время в усадьбе Крой словно остановилось. Изабел и Арчи извелись от ожидания. Чтобы убить нескончаемые часы, Изабел поднялась наверх проверить, не упустила ли какой-нибудь мелочи, готовя спальни к приезду гостей. Нет, все в порядке, полотенца чистые, на столиках и на каминных полках цветы. Хэмиш решил погулять с собаками, исчез после обеда и до сих пор не появляется. Что же касается Арчи, то лорд Балмерино сервировал в столовой стол к ужину.

Сервировал не по своей охоте, а подчинившись давлению жены. Он совершенно не умел ждать, и с каждой минутой его нетерпение возрастало, он волновался, нервничал… Страшно подумать: любимая дочь и любимая сестра мчатся сейчас по шоссе, где то и дело происходят катастрофы, воображение услужливо рисовало ему в мельчайших подробностях столкнувшиеся машины, искореженный металл, трупы. Он то и дело глядел на часы, бросался к окну, услышав далекий шум мотора, не мог усидеть на месте ни минуты. Изабел попросила его подстричь траву на крокетном поле, но он сказал «нет», он непременно хочет быть дома, когда машина подкатит к крыльцу. Он встретит их сам. Удалившись в кабинет, принялся листать номер «Шотландца», но ни новости, ни кроссворд не смогли занять его внимания. Арчи бросил газету и снова начал слоняться по дому.

Наконец Изабел потеряла терпение, у нее и без того дел по горло, а тут еще муж мечется, как тигр в клетке.

— Арчи, если тебе не сидится на месте, займись, ради Бога, каким-нибудь делом. Ну, хотя бы на стол накрой. Чистые салфетки на серванте.

И быстро ушла наверх, окончательно рассердившись, а он остался один. Делать нечего, придется накрывать на стол.

В общем-то, он не имел ничего против такой работы. В прежние времена ее выполнял Харрис, так что ничего унижающего мужское достоинство в ней усмотреть нельзя. И летом, когда у них живут американские туристы, Арчи тоже всегда сервирует стол, он даже получает от этого занятия некоторое удовольствие, выполняя его по-военному тщательно, ровно раскладывая ножи и вилки, сворачивая конусом салфетки.

Ему показалось, что рюмки чуть мутноваты, он взял чайное полотенце и принялся протирать их, и тут вдруг услышал шум едущей в гору машины. Сердце Арчи замерло и тут же отчаянно заколотилось. Он посмотрел на часы — всего четыре. Нет, это не они, слишком рано. Он поставил рюмку, положил полотенце. Не может быть…

Его оглушил долгий пронзительный сигнал автомобиля, он разорвал в клочья послеполуденную тишину и прогнал прочь все сомнения.

Так всегда оповещает о себе Люсилла.

Бежать Арчи не мог, но зашагал со всей скоростью, на какую был способен. Ох, какая длинная у них столовая…

— Изабел!

Парадная дверь была распахнута. Он сделал несколько шагов по холлу и тут увидел, как к дому подкатил, разбрызгивая колесами гравий, роскошный мощный «мерседес».

— Изабел, приехали!

Он едва успел дойти до двери. Пандора была проворнее, она выскочила из «мерседеса» чуть ли не на ходу и бросилась к брату. Ее медные волосы летели, освещая все вокруг, как и прежде, мелькали длинные, как у подростка, ноги.

— Арчи!

На ней было меховое манто до пят, но она все равно взлетела на крыльцо через две ступеньки. И хоть он не мог подбросить ее в воздух и закружить, как в былые времена, когда она была ребенком, его руки обняли ее так же крепко и с такой же любовью.

Изабел, все та же милая, добрая, гостеприимная Изабел, простая душа… она поместила Пандору в лучшей спальне, в парадной половине дома, с высокими окнами на юг, с видом на долину, реку и горы вдали. Мебель здесь почти не меняли с тех времен, когда хозяйкой Кроя была мать Пандоры. Две высокие кровати с медными спинками, широкие, каждая словно бы двуспальная. На полу выцветший ковер с узором из роз, изящный инкрустированный туалетный столик со множеством маленьких ящичков и вращающимся зеркалом.

Но прежние шторы исчезли, вместо них висят тяжелые льняные занавески кремового цвета. Наверное, их сменили, когда стали принимать американских туристов, им вряд ли понравился бы старый, выгоревший на солнце ситец. Ради них же примыкающую к спальне туалетную превратили в ванную. Впрочем, изменилась комната не сильно, Изабел просто установила в ней ванну, раковину и унитаз, а ковры, книжные шкафы и уютное кресло оставила.

Считалось, что Пандора разбирает вещи. «Разбери вещи и отдохни», — сказала ей Изабел. Они с Джеффом вдвоем внесли наверх все ее чемоданы. (Арчи, конечно, не мог их нести из-за ноги. Но Пандора запретила себе думать сейчас об Арчи. Когда она увидела, что он совсем седой, ее будто ударили в грудь, а худоба… она и представить себе не могла, чтобы человек мог так исхудать.) «Если хочешь, прими ванну. Горячей воды сколько душе угодно. А потом спускайся вниз, выпей чего-нибудь. Ужинать будем в восемь», — сказала Изабел и оставила Пандору одну. Прошло минут пятнадцать, а Пандора только и сделала, что внесла в ванную чемоданчик с туалетными принадлежностями и поставила на мраморную доску несколько флаконов, свое лекарство, любимый «Пуазон», шампуни, кремы, лосьоны. Ванну она примет потом, успеется.

Ей еще надо поверить, что она и в самом деле дома, в Крое. Но поверить трудно, потому что в этой комнате она чувствует себя чужой. Здесь она гостья, которая залетела ненадолго и улетит, как перелетная птица. Оставив флаконы, она вернулась в спальню, подошла к окну и, положив локти на подоконник, стала смотреть на пейзаж, который так часто возникал в ее воспоминаниях. Ей надо было убедиться, что все это не сон. Однако сомнения не исчезли. Кстати, а что сталось с ее комнатой, с той самой комнатой, в которой Пандора жила с рождения? Сейчас она потихоньку разведает.

Она вышла из своей спальни, поднялась на самый верх, постояла. Со стороны кухни доносились уютные домашние звуки: звяканье посуды, негромкие голоса. Люсилла и Изабел готовят ужин и наверняка говорят о ней, но ей все равно, пусть говорят. Пандора сделала несколько шагов и открыла дверь комнаты, где раньше была спальня родителей, а теперь живут Арчи и Изабел. Огромная двуспальная кровать, в ногах кровати шезлонг, на нем небрежно кинутый свитер Изабел, на полу второпях сброшенные туфли. Семейные фотографии, серебро и хрусталь на туалетном столике, книги на тумбочках возле кровати. Пахло пудрой и одеколоном — милые незатейливые запахи. Она закрыла дверь и пошла по коридору дальше. Вот эта комната была когда-то комнатой Арчи, сейчас в ней на ковре лежал рюкзак Джеффа и его куртка. Следующая комната Люсиллы, здесь до сих пор полно дорогих девчоночьему сердцу пустяков: стены увешаны плакатами, китайские гирлянды, фонарики, магнитофон, гитара с оборванной струной.

А вот, наконец, и ее комната, комната, где она прожила детство и юность. Наверное, сейчас ее отдали Хэмишу. Она еще не видела Хэмиша. Пандора осторожно повернула ручку и отворила дверь. Здесь никто не живет. Нет ничьих вещей, стоит новая мебель, на окнах новые занавески, ни следа того, что когда-то комната принадлежала Пандоре.

Что сделали с ее книгами, пластинками, с ее дневниками, фотографиями… с ее жизнью? Наверное, все стащили на чердак и бросили там, когда освобождали комнату, чтобы отделать заново, наклеить новые обои и положить этот прекрасный новый ковер в голубых тонах.

Как будто ее уже нет на свете, как будто она всего лишь призрак прошлого.

Нет смысла спрашивать, почему они так поступили, и без того ясно. Усадьба принадлежит Арчи и Изабел, и чтобы поддерживать ее в пристойном состоянии, приходится извлекать выгоду из каждой комнаты. А Пандора отказалась от всех прав на родной дом хотя бы потому, что уехала отсюда и ни разу за все годы здесь не появилась.

Стоя возле двери, она так живо вспоминала агонию последних своих дней здесь, когда она теряла рассудок от горя и никому не могла ничего рассказать. От горя она стала жестокой, больно ранила единственных людей, которых любила, любила больше всего на свете: грубила отцу, отворачивалась от матери, мрачно и упорно молчала, превратив их жизнь в ад.

В этой комнате она часами лежала на кровати, уткнувшись лицом в подушку, и без конца слушала пленку с самыми печальными песнями в мире — Мэтт Монро просил какую-то женщину уйти, оставить его, Джуди Гарланд, рыдая, рассказывала, что ее возлюбленный ушел:

Трудна и крута дорога,

О, как одинок мой путь!

Погибла надежда,

Мне тебя не вернуть, не вернуть.

Она снова слышала голоса:

«Доченька, пойдем, съешь что-нибудь, обед готов».

«Я не хочу есть».

«Расскажи мне, родная, почему ты так горюешь».

«Отстаньте от меня. Ничего я вам не буду рассказывать, вы все равно не поймете…»

Увидела лицо матери, растерянное и такое печальное. Господи, как я могла, в восемнадцать-то лет уже следовало соображать. Мне казалось, я такая взрослая, умная, а на самом деле не знала жизни, была просто ребенком. И как много потребовалось времени, чтобы что-то понять.

Ну вот, теперь поняла, а что толку. Поздно, всему конец. Пандора затворила дверь и вернулась к своим неразобранным вещам.

Ужинали при свечах, все шестеро, ели с любовью приготовленные Изабел праздничные блюда. Может быть, Изабел не устроила пир на весь мир, но постаралась, чтоб было вкусно, изысканно и обильно. Холодный суп, жареные фазаны, крем-брюле, превосходный сыр «стилтон» и лучшее вино, какое еще сохранилось в погребе со времен их отца.

Было около десяти, и Изабел с Пандорой в роли помощницы заканчивали в кухне мыть посуду — сковороды и кастрюли, ножи с ручками слоновой кости, блюда для овощей, они были слишком большие и не умещались в посудомоечную машину. Пандора пришла помочь, но, вытерев три ножа и поставив две кастрюли не в тот шкаф, отложила полотенце, заварила себе чашку растворимого кофе и присела к столу.

Во время ужина говорили не умолкая, всем не терпелось и рассказать о себе, и услышать о приключениях Люсиллы и Джеффа, как они путешествовали по Франции, уехав из Парижа на автобусе, как жили у богемного друга Джеффа на Ивисе, о сказочной Майорке и о роскошной вилле «Каса Роса». Когда Люсилла стала описывать тамошний сад, Изабел пришла в восторг.

— Ой, как я хочу увидеть своими глазами.

— Приезжай, будешь нежиться на солнышке и ничего не делать.

Арчи засмеялся.

— А ты можешь представить, чтобы Изабел нежилась на солнышке и ничего не делала? Смешная ты, сестричка. Она тут же вскочит, воткнется в твои розы и начнет их полоть, мы только и увидим торчащую кверху попку.

— У меня нет сорняков, — заявила Пандора.

Она жадно интересовалась всем, что происходило дома, хотела знать все в мельчайших подробностях о Ви, об Эрдах, о Гиллоках, о Вилли Снодди, о Харрисе и его жене. Огорчилась, услышав, что Эди Финдхорн взяла к себе сумасшедшую двоюродную сестру Лотти и ухаживает за ней.

— Господи, Боже мой, неужели это мерзкое чудовище будет опять отравлять нам жизнь? Хорошо, что вы мне сказали. Теперь если только увижу ее в деревне, сразу перейду на другую сторону.

Рассказали ей и о семействе Ишхак, как они бежали из Малави и приехали в Страткрой без гроша в кармане.

— …но в Глазго у них есть родственники, они уже вполне твердо стоят на ногах. Родственники и дали им немного денег, и на эти деньги они купили у миссис Мактаггарт ее газетный киоск. Ты его не узнаешь, вместо киоска теперь настоящий супермаркет. Мы сначала думали, ничего у них не выйдет, прогорят, но вот не прогорели. Трудолюбивы, как пчелы, такое впечатление, что работают круглые сутки, и дело у них процветает. И потом, к ним все хорошо относятся — они очень славные приветливые люди.

И так далее обо всех соседях Балмерино, а соседом считался каждый, кто живет в радиусе двадцати миль от Кроя: семья Бьюкенен-Райт, Фергюсон-Кромби, новоселы из Ардномойя… Ну, и конечно, было рассказано, у кого дочь вышла замуж, чей непутевый сын заделался брокером в Сити и теперь гребет миллионы.

Не пропускалась ни одна мелочь. Единственно, чего разговор ни разу не коснулся, точно по тайному уговору, была сама Пандора и ее жизнь за все те двадцать с лишним лет, что она прожила не здесь.

Она не возражала. Она вернулась домой, в любимый Крой, и только это для нее сейчас и важно. Годы, прожитые столь легкомысленно, вдруг стали казаться блудной дочери сном. Неужели все это случилось с ней? Нет, быть не может, то была какая-то другая женщина, а она, Пандора, здесь, окруженная своей семьей, она счастлива, прошлое забыто.

Пандора сидела за кухонным столом, пила кофе и глядела на Изабел, которая отскребала в раковине сковороду; на ней были красные резиновые перчатки, синий с белым фартук, милое скромное платье. И Пандора вдруг подумала, что ведь Изабел удивительная, необыкновенная женщина, трудится не покладая рук, полна доброжелательности и ничуть не сердится, что остальные члены семьи разбежались и предоставили ей убирать со стола и мыть грязную посуду.

Действительно, после ужина Арчи ушел к себе в мастерскую, испросив позволения у дам. Хэмиш согласился — правда, небескорыстно — скосить крокетное поле, благо, на дворе еще совсем светло. Он побежал туда чуть ли не с радостью, и его готовность произвела на Пандору сильное впечатление. Но она и не подозревала, какое сильное впечатление она сама произвела на Хэмиша. Узнав, что к ним в гости едет его тетка, мальчик сразу заскучал. Ему представилась пожилая особа, похожая на Ви, седая, в туфлях со шнурками, и когда он увидел Пандору, то онемел от изумления — красавица, молодая, одета потрясающе, настоящая кинозвезда. За ужином он ломал голову, как бы показать ее ребятам в Темплхолле. Может быть, папа привезет ее туда на какой-нибудь матч. Вот зауважают его мальчишки! Интересно, любит она регби?

— Изабел, какой прелестный мальчик Хэмиш.

— Я сама его люблю больше, чем надо. Только бы он не вымахал ростом с каланчу.

— Он будет красив как бог, — Пандора отпила кофе. — Тебе нравится Джефф?

Джефф, за две недели пресытившийся, как и следовало ожидать, обществом дам и непривычной ему красивой жизнью, увез Люсиллу в «Герб Страткроя» выпить банку светлого «Фостера» в обществе мужчин и восстановить привычное состояние духа.

— По-моему, он очень славный.

— И ужасно добрый. За все время нашего долгого путешествия ни разу не вышел из себя. Правда, молчун. Наверное, все австралийцы очень сильные и все молчуны. Впрочем, не знаю, я никогда раньше не знала ни одного австралийца.

— Как, по-твоему, Люсилла влюблена в него?

— Нет, не влюблена. Они просто… э-э… добрые друзья, у них это так называется. Дурацкое выражение. И потом, она еще совсем девочка. Кто в девятнадцать лет мечтает о прочных, постоянных отношениях?

— То есть о браке?

— Нет, милая Изабел, я вовсе не о браке говорю.

Изабел ничего не ответила. Пандора поняла, что сказала не то, надо оставить эту деликатную тему и поскорее найти какой-нибудь безобидный забавный предмет для разговора.

— Изабел, а ведь ты кое о чем забыла: не рассказала о Дермоте Ханикомбе и Теренсе. Они по-прежнему держат антикварный магазинчик?

— Ах, Боже мой. — Изабел повернулась к ней от раковины. — Неужели Арчи тебе не писал? Очень печальная история. Теренс умер лет пять назад.

— Не может быть. И что же бедняжка Дермот? Нашел себе другого симпатичного молодого человека?

— Нет, что ты. Он ужасно горевал и остался верен его памяти. Мы все думали, он уедет из Страткроя, но он остался. По-прежнему держит антикварный магазинчик, по-прежнему живет в своем маленьком коттедже, один-одинешенек. Иногда приглашает нас с Арчи ужинать и подает крошечные порции безумно изысканных блюд с очень странными соусами. Арчи приезжает домой голодный как волк и, прежде чем лечь спать, съедает тарелку супа или хлопьев с молоком.

— Бедный Дермот. Надо будет заглянуть к нему.

— Он очень обрадуется. Всегда спрашивает о тебе.

— Можно будет купить у него какую-нибудь безделицу и подарить Кэти Стейнтон на день рождения. Мы ведь еще ничего не обсудили. Это я о бале.

Изабел наконец-то разделалась с посудой, сняла резиновые перчатки и повесила их сушиться, а сама села рядом с золовкой.

— Дом будет забит до отказа? — спросила Пандора.

— Нет, он вовсе не будет забит. Хэмиша мы отвезем в школу, у него начинаются занятия. Останемся только мы да какой-то грустный американец, Кэти познакомилась с ним в Лондоне, пожалела и пригласила сюда. У Верены нет места, поэтому он поселится у нас.

— Вот как? Очень мило. Кавалер для меня. А почему он грустит?

— У него недавно жена умерла.

— Печально, но, надеюсь, он не вгонит нас в тоску. Куда ты его поместишь?

— В твою бывшую комнату.

Итак, на этом поставлена точка.

— А где мы будем обедать в день праздника?

— Наверное, здесь. Можем пригласить Эрдов и Ви. Они у нас завтра обедают, вот и обсудим вместе с Вирджинией.

— Эрды у нас завтра обедают? Я не знала.

— Видно, я просто не успела тебе сказать. Потому-то Хэмиш и косит поле.

— Так приятно подвигаться после обеда на открытом воздухе. А что ты наденешь на бал? У тебя есть новое платье?

— Нет, я все деньги израсходовала. Пришлось купить Хэмишу пять пар новых башмаков, школа требует…

— Как же так, ты должна быть в новом платье. Мы поедем и купим. Куда лучше поехать? Наверное, в Релкирк. Освободим себе день…

— Ах, Пандора, я же тебе сказала… Сейчас это невозможно.

— Милая моя, хорошая Изабел, неужели ты не примешь от меня в подарок такую малость?

Открылась дверь со двора, и появился Хэмиш. Он успел скосить траву, хотя было еще довольно светло, и опять, как всегда, зверски хотел есть.

— Ладно, потом обсудим.

Хэмиш взял несколько батончиков из спресованных хлопьев, горсть шоколадных печений, налил стакан молока. Пандора допила кофе, поставила на стол чашку, зевнула.

— Пойду-ка я, пожалуй, спать. Ужасно устала, — и она поднялась. — Спокойной ночи, Хэмиш.

Она и не подумала поцеловать племянника — к его великому облегчению и разочарованию.

— Арчи все еще в мастерской? Я загляну к нему на минутку, поболтаю, — Пандора наклонилась и поцеловала Изабел. — Спокойной ночи, родная. Я так счастлива, что дома. Спасибо тебе за чудный ужин. До свидания, до завтра.

Арчи сосредоточенно трудился в своей мастерской при свете сильной лампы под широким абажуром, которая бросала яркий свет на его верстак. Он раскрашивал деревянную фигурку — Кэти и ее собака. До чего же тонкая и кропотливая работа. Юбка в неяркую клетку, вязаный свитер, летящие волосы, и нужно передать не только фактуру, но и игру света. Это требует большой ловкости и мастерства.

Он положил колонковую кисть, взял другую и тут услыхал шаги Пандоры. Их нельзя было не узнать. Вот она спустилась по каменной лестнице, которая вела из кухни, вот ее высокие острые каблучки застучали по каменным плитам полутемного коридора… Он замер с кистью в руке и ждал. Дверь открылась, Пандора заглянула в мастерскую.

— Не помешаю?

— Конечно, нет.

— Ну и темень, я не нашла выключателя, настоящее подземелье. Зато здесь у тебя так светло и уютно, — она взяла стул и села рядом с братом. — Что ты делаешь?

— Раскрашиваю.

— Вижу. Какая прелестная фигурка. Где ты ее взял?

— Сам вырезал, — признался он не без гордости.

— Ты?! Арчи, у тебя талант. Золотые руки, я и не знала.

— Подарок для Кэти в день рождения. Это она со своей собакой.

— Ты замечательно придумал. Но ведь раньше ты ничего не мастерил. Все наши игрушки чинил папа, и он же склеивал разбитый фарфор. Ты что же, специально учился?

— В общем-то, да. Когда меня ранили… Когда мне ампутировали ногу, — поправил себя он, — и выписали из госпиталя, то отправили в Хедли Корт, это реабилитационный центр для солдат-инвалидов, которые получили физическое увечье. Там делают протезы рук, ног, ступней, тебе заменяют все, чего ты лишился, если только этот орган можно заменить. И потом ты живешь несколько месяцев в адских муках, привыкая пользоваться этим протезом.

— Лихо тебе пришлось.

— Ничего, выдержал. Многие пострадали гораздо сильнее, чем я.

— Какое счастье, что ты остался жив, что тебя не убили.

— Да уж.

— Очень трудно жить с протезом?

— Без протеза было бы еще труднее, а третьего не дано.

— Ты не рассказывал мне, как все случилось.

— Лучше тебе не знать.

— Очень страшно?

— На войне всегда страшно.

Ясно, это запретная тема. Пандора отступила.

— Не сердись на меня… рассказывай, пожалуйста, дальше.

— Да… так вот… — он сбился и потерял нить. Снял очки, потер глаза. — Когда я научился более или менее уверенно передвигаться, меня стали учить работать приводной пилой, с педалью. Во-первых, трудовая терапия, а во-вторых, хорошее упражнение для ноги. Я увлекся, вот так все и началось…

Слава Богу, опасные рифы остались позади. Если Арчи не хочет рассказывать о Северной Ирландии, она, Пандора, не хочет ничего знать.

— Ты тоже чинишь все, что поломается дома, как папа?

— Да.

— Эта фигурка просто прелесть. Как ты вытачиваешь свои вещицы, с чего начинаешь?

— Начинаю с того, что беру кусок дерева.

— Какой породы?

— Эту я вырезал из бука. Из дерева, что растет у нас в Крое, несколько лет назад ветер сломал у него сук. Я выпилил брусок, сделал два рисунка с фотографии — вид спереди и вид сбоку, потом перенес на грани бруска. Ты меня слушаешь?

— Очень внимательно.

— Потом начал обрабатывать ленточной пилой.

— Что такое ленточная пила?

— Вот ленточная пила, смотри. Она электрическая и страшно острая, не вздумай прикоснуться.

— Ни за что. А потом?

— Потом начинаю резать.

— Чем ты режешь?

— Специальными стамесками, долотом, даже перочинным ножом.

— Потрясающе. Это твоя первая фигурка?

— Нет, что ты, но изо всех, что я резал, самая сложная — из-за композиции: сидящая девушка с собакой. Потрудился я немало. Раньше я вырезал стоящие фигурки. Чаще всего солдат в формах различных полков. У папы есть исторический альбом с рисунками военной одежды, он как-то попался мне на глаза в библиотеке и натолкнул на мысль вырезать такие фигурки. Отличный свадебный подарок, если жених военный.

— А они у тебя сейчас есть? Покажи мне.

— Осталась всего одна фигурка, — он поднялся со стула, отошел к шкафу взял оттуда коробку. — Я ее не стал дарить, она не слишком хорошо вышла, и сделал другую. Но получить представление ты можешь…

Пандора взяла у него фигурку и стала внимательно рассматривать. Это был офицер Королевского полка шотландских горцев в идеально, до мельчайших подробностей воспроизведенной форме — от башмаков и килта до красного пера на зелено-сером берете. Пандора пришла в восторг, у нее просто слов не было от восхищения. Кто бы мог подумать, что Арчи так талантлив, у него уверенная, точная рука, он настоящий художник.

— И ты раздаешь эти шедевры даром? Невероятно! Арчи, ты просто сумасшедший. Это же настоящее произведение искусства, и такое оригинальное. Туристы из других стран были бы счастливы купить такой сувенир. Ты никогда не пробовал их продавать?

— Продавать? Господь с тобой. — Лицо Арчи выразило крайнюю степень удивления.

— И никогда даже не думал об этом?

— Ну, конечно, нет.

Она с досадой набросилась на брата.

— Ты всегда был старомодный чудак, но нельзя же доходить до полного абсурда. Изабел надрывается как каторжная, чтобы свести концы с концами, обслуживает все лето этих идиотов-американцев, а ты! Ты мог бы делать эти фигурки, как на конвейере, и нажить состояние.

— Сомневаюсь. Во всяком случае, о конвейере и речи быть не может. На каждую уходит масса времени.

— Так найми кого-нибудь в помощь. Организуй небольшое домашнее производство.

— Здесь места не хватит.

— А конюшни? Они же стоят пустые. Или один из сараев.

— Их нужно отремонтировать, оборудовать, подвести электричество, а тут еще требования пожарной безопасности…

— Ну и что?

— Как что? На все нужны деньги. А они на дороге не валяются.

— А нельзя получить субсидию?

— Субсидии тоже на дороге не валяются.

— Но можно хотя бы попытаться. Ах, Арчи, ты просто лежачий камень, ну прояви хоть немного инициативы. По-моему, это блестящая идея.

— Милая моя сестричка Пандора, у тебя вечно полно блестящих идей, — он взял у нее из рук офицера и положил обратно в коробку. — Но насчет Изабел ты права. Я стараюсь помочь, как могу, но все же главную тяжесть несет она. До того как меня послали в Северную Ирландию, я хотел поступить на работу… например, управляющим имением. Не знаю, кто бы меня нанял, но мне не хотелось уезжать из родных мест, и потом, это единственное, что я умею… — он умолк и задумался.

— Зато теперь ты овладел новой профессией, стал скульптором. Настоящий талант всегда проявится. Тебе нужно только немножко инициативы и много целеустремленности.

— И много денег.

Пандора совсем рассердилась.

— Знаешь, Арчи, хоть у тебя и нет ноги, но это не значит, что можно пренебрегать своим долгом по отношению к семье.

— Это принцип, которым ты руководствуешься в жизни?

— Touche,[15] — Пандора засмеялась и встряхнула головой. — Знаю, не мне читать людям мораль. Слегка занесло. — И она тут же оставила спор, зевнула, потянулась, подняв вверх руки и расставив пальцы. — Устала. Пришла сказать тебе спокойной ночи. Пойду спать.

— Желаю приятных снов.

— А ты?

— Хочу закончить эту штуку сегодня. Тогда каждую свободную минуту я смогу проводить с тобой.

— Милый ты мой. — Она наклонилась и поцеловала брата. — Я так рада, что дома.

— А я-то!

Она подошла к двери, открыла ее, помедлила немного и повернулась к брату.

— Арчи…

— Да?

— Скажи, ты получил письмо, которое я послала тебе в Берлин?

— Получил.

— Но не ответил.

— Я не успел. Пока я думал, что ответить, ты укатила в Америку.

— Ты рассказал о письме Изабел?

— Нет.

— А… кому-нибудь еще?

— Никому.

— Ясно. — Она улыбнулась. — Завтра у нас обедают Эрды.

— Знаю. Это я их пригласил.

— Спокойной ночи, Арчи.

— Спокойной ночи.

Вечер перетек в ночь, кончился еще один полный трудов день, дом стал затихать. Хэмиш посидел немного перед телевизором и пошел наверх. Изабел накрыла в кухне стол для завтрака — последняя из ее дневных забот — и выпустила на несколько минут собак, они бросились в темный парк, азартно вынюхивая, не забежал ли к ним обнаглевший заяц. Потом она выключила свет и тоже ушла в спальню. Немного погодя из деревни вернулись Джефф с Люсиллой и проникли в дом через черный ход. Арчи слышал их голоса наверху в холле, потом все стихло.

В начале первого он наконец закончил фигурку. Через день краска высохнет. Он завинтил тюбики с масляными красками, вымыл кисти, все убрал, выключил свет и закрыл дверь. Медленно прошагал по темному коридору, поднялся по лестнице. Сейчас он совершит вечерний обход дома, проверит, заперты ли все двери и окна, убедится, что индикаторы пожарной безопасности не показывают сигнал тревоги, что пробки на электрическом щитке в порядке. В кухне уже спали собаки. Арчи налил в стакан воды, выпил и наконец-то стал подниматься на второй этаж. Но не пошел сразу в спальню, а двинулся по коридору к комнате Люсиллы, у нее еще горел свет, внизу под дверью светилась тонкая полоска. Он тихонько постучал и, войдя, увидел, что дочь читает в постели при свете настольной лампы.

— Люсилла…

Она вскинула голову и положила открытую книгу обложкой вверх.

— Я думала, ты давно спишь.

— Нет, я работал, — он присел на край кровати. — Хорошо провели вечер?

— Да, было весело. Тодди Бьюкенен, как всегда, на высоте.

— Я пришел сказать спокойной ночи и поблагодарить тебя.

— За что?!

— За то, что ты приехала и привезла Пандору.

Он положил руку на стеганое пуховое одеяло, и она накрыла ее своей рукой. У Изабел ночные рубашки были белые батистовые, с кружевами, но Люсилла спала в зеленой майке с призывом на груди «Спасайте леса», ее длинные темные волосы рассыпались по подушке точно шелк, и Арчи вдруг почувствовал, что его сердце затопила нежность к дочери.

— Ты не разочарован?

— В чем?

— Когда много лет о чем-то мечтаешь, и потом вдруг твоя мечта исполнилась, порой чувствуешь, что вроде бы слегка обманут.

— Нет, я вовсе не чувствую, что обманут.

— Она очень красивая.

— Но слишком уж худа, тебе не кажется?

— Кажется. Совсем бесплотная. Но она живет, ни в чем не зная удержу, на пределе сил, и сама себя сжигает.

— Сжигает?

— Вот именно. Она много спит, но когда просыпается, то как бы сразу включает мотор на полную мощность, выжимает из него все. Быть с ней подолгу безумно утомительно. Потом она вырубается, как будто только сон способен зарядить ее батареи.

— Она всегда была такая. Миссис Харрис про нее говорила: «Ох, уж эта Пандора. То счастлива до небес, то мрачнее тучи».

— Маниакально-депрессивный синдром.

— Так уж и синдром?

— Никуда от этого не деться.

Он нахмурился, помолчал и наконец-то задал вопрос, который подспудно мучил его весь вечер:

— Как ты думаешь, она не принимает наркотики?

— Да ты что, папа!

Он сразу пожалел, что высказал свои опасения вслух.

— Ты ведь лучше меня разбираешься в таких делах, я только поэтому и спросил.

— Не волнуйся, она не наркоманка, Боже упаси. Может быть, иногда принимает что-то слабое и легкое, так, для настроения. Многие сейчас балуются.

— Но ведь не постоянно?

— Папочка, я не знаю. Ты тревожишься за Пандору, но ведь повлиять на нее невозможно. Ее надо принимать такой, какая она есть, вернее, какой стала. Радоваться вместе с ней, смеяться.

— Как ты думаешь, она счастлива там, на Майорке?

— Судя по всему, да. Чего ей еще желать? Роскошная вилла, великолепный сад, бассейн, деньги без счета…

— А друзья у нее есть?

— Есть Серафина и Марко, они ей служат…

— Я не об этом.

— Понимаю. Нет, друзей ее мы не видели, так что я просто не знаю, есть они или нет. Мы вообще никого не видели, если не считать одного мужчину. Он был у нее в тот день, когда мы приехали, но больше ни разу не появился.

— Думаю, у нее наверняка есть любовник.

— Наверное, он и есть ее любовник, а не появлялся он на вилле из-за нас.

Арчи ничего не сказал на это, и Люсилла улыбнулась.

— Папочка, она живет совсем в другом мире.

— Знаю-знаю. Конечно, в другом.

Люсилла обняла отца, прижалась к нему и поцеловала.

— Ты не тревожься о ней.

— Постараюсь.

— Спокойной ночи, папочка.

— Спокойной ночи, родная. Благослови тебя Бог.

5

Воскресенье, 11 сентября

Воскресное утро выдалось хмурое, безветренное, воздух, казалось, застыл, и уставшие за неделю люди тоже не спешили просыпаться. Ночью шел дождь, на обочинах стояли лужи, с мокрых деревьев капало. Коттеджи в Страткрое дремали, никто еще не раздвигал штор. Много прошло времени, пока, наконец, открылась первая дверь, потом вторая, третья, люди стали растапливать камины, пить чай, из труб заклубился дым. Кто-то выводил собак погулять, кто-то стриг живую изгородь, мыл машину. Мистер Ишхак открыл свой магазин и продавал свежие булочки, молоко, сигареты, воскресные газеты, словом, все, что нужно семье, чтобы заполнить свободный день. На колокольне пресвитерианской церкви зазвонил колокол.

В усадьбе Крой первыми спустились вниз Джефф и Хэмиш и сами приготовили себе завтрак: яичницу с салом, сосиски, салат из помидоров, множество тостов — раза три-четыре загружали тостер, — джем, мед, несколько чашек крепчайшего чая. Когда Изабел немного погодя появилась в кухне, то увидела в раковине грязные тарелки, а на столе записку от Хэмиша:

«Мамочка, мы с Джеффом взяли собак и пошли к озеру. Ему хочется посмотреть озеро. Вернемся к половине первого, как раз мясо будет готово».

Изабел заварила себе кофе, села и стала пить, думая, что нужно почистить картофель и сделать пудинг. Довольно ли у них взбитых сливок для фруктового пюре? Пришла Люсилла, за ней Арчи в своем лучшем твидовом костюме, потому что сегодня была его очередь читать в церкви Библию. Ни жена, ни дочь не вызвались пойти с ним, у них дел выше головы, ведь приготовить парадный обед на десятерых — не шутка.

Пандора проспала все утро и вышла из комнаты лишь в начале первого, когда все главные дела были уже переделаны. Но при первом же взгляде на нее стало ясно, что она тоже не бездельничала, а трудилась над усовершенствованием собственной внешности: вымыла волосы, покрасила ногти, сделала макияж, облилась «Пуазоном». На ней было платье в ярких разноцветных ромбах из тонкого дорогого джерси и такое элегантное, что было ясно — оно куплено в Италии. Обнаружив Люсиллу в библиотеке, Пандора объявила ей, что великолепно выспалась. Но тут же с удовольствием устроилась в глубоком кресле и благосклонно согласилась выпить стаканчик хереса.

Рано утром в коттедже Пенниберн Ви пила чай в постели и раздумывала, с чего начать день. Наверное, надо пойти в церковь, ей есть о чем помолиться. Она углубилась в свои мысли… Нет, не пойдет она в церковь, она предастся сибаритству. Полежит еще в постели, сегодня ей понадобится много сил; дочитает роман, потом встанет, позавтракает и займется просроченными счетами, проверит, сколько ей необходимо перечислить в пенсионный фонд, подсчитает сумму возмутительно наглых поборов, которые наложила на нее налоговая инспекция. На обед она приглашена к Изабел и Арчи. Эдмунд с Вирджинией и Генри заедут за ней и отвезут в Крой.

Мысли о предстоящем обеде вызывали у нее тревогу, предвкушения удовольствия и в помине не было. Да и погода выдалась под стать настроению: всю ночь лил дождь, сейчас сыро, безветренно, землю развезло. В такой день особенно важно всеми силами поддерживать бодрость духа. И Вайолет решила, что для душевного и телесного комфорта наденет серое шерстяное платье, а новый шарф от «Эрмес» придаст ей уверенности.

Вирджиния ходила по дому и искала Генри.

— Генри, где ты? Пора одеваться.

Он был в детской, строил на полу из конструктора «Лего» космический корабль и недовольно посмотрел на мать — кому хочется отрываться от игры.

— Одеваться? Зачем?

— Потому что мы сейчас едем в гости, нельзя же появиться в таком виде.

— Почему нельзя?

— Потому что у тебя джинсы грязные и рубашка грязная, и башмаки грязные, и сам ты как поросенок.

— Это что же, я должен вырядиться как на парад?

— Нет, просто надень чистую рубашку, чистые джинсы и чистые кроссовки.

— А носки?

— И чистые носки.

Генри обреченно вздохнул.

— А корабль разобрать — и сложить в коробку?

— Ну конечно, нет. Оставь все как есть, но поторопись, а то папа станет нервничать.

Она взяла сына за руку и повела в спальню, села на его кровать и принялась стаскивать с него майку.

— А еще какие-нибудь дети там будут?

— Хэмиш.

— Дождешься от Хэмиша, чтобы он со мной играл.

— Не понимаю, Генри, почему ты так пасуешь перед Хэмишем. Если ты перестанешь пасовать, он с удовольствием будет с тобой играть. Снимай джинсы и кроссовки.

— Кто еще там будет?

— Мы и Ви, Арчи и Изабел Балмерино, Люсилла — она приехала из Франции, ее приятель, которого зовут Джефф, и Пандора.

— Кто такая Пандора?

— Сестра Арчи.

— Я ее знаю?

— Нет.

— А ты знаешь?

— Тоже нет.

— А папа знает?

— Папа знает. Он знал ее, когда она еще была маленькой девочкой. И Ви ее знает.

— А почему ты не знаешь?

— Потому что она много лет жила за границей. Даже в Америке. И сейчас в первый раз после такого долгого отсутствия вернулась в Крой.

— А Алекса ее знает?

— Нет. Когда Пандора уехала в Америку, Алекса была совсем кроха.

— А Пандора знает, что твои бабушка и дедушка живут в Лиспорте?

— Не знает. Они живут на Лонг-Айленде, а Пандора жила в Калифорнии, это на другом краю Америки.

— А Эди ее знает?

— Эди знает. Эди ее с рождения знает.

— Какая она?

— Господи, Генри, да я ее в жизни не видела, откуда мне знать. Ты ведь помнишь портрет, который висит в столовой в усадьбе Крой? На нем изображена очень хорошенькая девушка. Так вот, это Пандора в юности.

— Надеюсь, она все такая же красивая.

— Тебе нравятся красивые девушки?

— Уродливые не нравятся, это уж точно. — Он скроил жуткую гримасу. — Такие, как Лотти Карстерс.

Вирджиния против воли засмеялась.

— Перестань, Генри, ты меня уморишь. Дай расческу и иди умываться.

Эдмунд позвал снизу:

— Вирджиния!

— Сейчас идем!

Он ждал их. На нем был подобающий случаю серый фланелевый костюм спортивного покроя, клетчатая рубашка, галстук цветов клуба, синий кашемировый пуловер и коричневые итальянские мокасины от Гуччи.

— Пора ехать! Опаздываем же.

Вирджиния подошла к нему и поцеловала.

— Вы очень красивый мужчина, мистер Эрд, вам это известно?

— От вас тоже довольно трудно оторвать взгляд, миссис Эрд. Идем, Генри, идем.

Уселись в «БМВ» и наконец-то поехали. На минуту остановились в деревне у магазина мистера Ишхака, где Эдмунд купил толстенную пачку воскресных газет, и дальше, в Пенниберн.

Ви услышала шум их мотора и стала запирать парадную дверь, она уже была готова. Эдмунд распахнул навстречу ей дверцу машины, и она села рядом с ним. Генри восхитился, какая она нарядная, и тут же сообщил ей об этом.

— Спасибо, голубчик. Этот прелестный шарф подарила мне твоя мама, привезла из Лондона.

— Помню. А мне она привезла крокетную биту и мяч.

— Ты мне показывал.

— А Эди она привезла вязаный жакет. Эди он ужасно нравится. Она надевает его только в самых важных и торжественных случаях. Он синевато-розовый.

— Этот цвет называется лиловый, — объяснила Вирджиния.

— Лиловый, — Генри с удовольствием повторил это слово, оно очень приятно звучит. — Ли-ло-вый…

Мощный автомобиль выехал на шоссе и легко взял подъем.

В Крое они увидели перед домом старенький «лендровер» Арчи. Эдмунд поставил свой «БМВ» рядом, приехавшие стали выходить из машины, и у парадной двери, приветствуя гостей, появился Арчи. Гости поднялись на крыльцо.

— Здравствуйте, добро пожаловать.

— Арчи, старина, ты при полном параде, — заметил Эдмунд. — А вот я, боюсь, промахнулся.

— Просто я был в церкви, читал Библию, хотел дома переодеться, чтобы чувствовать себя свободнее, но не успел, вы приехали. Так что придется вам смириться с моим чопорным одеянием. Здравствуйте, Ви. Добрый день, Вирджиния. Привет, Генри, как делишки? Хэмиш умывается и одевается, кстати, он разложил на полу в детской электрическую железную дорогу, может, хочешь посмотреть?

Как Арчи и ожидал, Генри тут же клюнул на приманку, брошенную как бы ненароком, а на самом деле продуманно и искусно. Арчи знал своего сына и, сообщая ему, что у них в гостях будет Генри, потребовал, чтобы Хэмиш вел себя с малышом приветливо и гостеприимно.

А Генри сразу же вспомнил, что хоть Хэмиш на четыре года старше, но все равно с удовольствием играет с ним, если рядом нет его друзей. И потом, у Генри нет электрической железной дороги, надо попросить родителей, чтобы подарили к Рождеству.

Он заулыбался, сказал: «Здорово!» и поскакал по лестнице через две ступеньки, а взрослые остались беседовать о своих делах.

— Замечательно придумал, — словно бы про себя одобрила Арчи Ви и спросила: — Много народу было сегодня в церкви?

— Шестнадцать человек, считая священника.

— Я тоже хотела пойти, было бы семнадцать. Теперь весь день буду мучиться угрызениями совести…

— Но дела вовсе не так плохи. Наш епископ сделал ход конем: наладил отношения с каким-то никому неведомым фондом, который существует уже много лет, и надеется выудить у них приличную субсидию, чтобы хватило расплатиться за электричество…

— Но это же просто чудесно!

— А для чего же мы тогда устраивали церковную распродажу? — возразила Вирджиния.

— О, деньги пригодятся, у нас столько дыр…

Эдмунд молчал. Утро тянулось нескончаемо долго, он пытался заполнить его мелкими, незначительными делами, которые накопились за несколько недель: написал письма, подготовил к оплате счета, ответил на запрос бухгалтера. И вот теперь он чувствовал, что с трудом подавляет растущее нетерпение. В дальнем конце просторного холла были гостеприимно распахнуты двери библиотеки. Ему очень хотелось выпить джина с тоником, но Арчи, Вирджиния и Ви столпились у подножия лестницы и увлеченно обсуждали церковные дела. Эдмунда они не интересовали, он всю жизнь отбрыкивался от них, как мог.

— …конечно, нам непременно нужны новые скамеечки для коленопреклонения…

— Нет, Ви, сначала заплатить за уголь для котельной, скамеечки могут подождать…

И его жена, и мать, видимо, забыли, зачем их пригласили в Крой. Борясь с досадой, Эдмунд слушал пустые, назойливо лезущие в уши слова и вдруг перестал их слышать. Другие звуки привлекли его внимание. Из библиотеки послышался стук каблучков. Он посмотрел поверх головы Вирджинии и увидел Пандору.

Она остановилась в проеме дверей и внимательно рассматривала собравшихся, оценивая расстановку сил. Ее взгляд встретился с взглядом Эдмунда через разделяющее их пространство, и вся его досада улетучилась — она стала старше, похудела, в чем душа держится, но как элегантна, как светски небрежна, цинична, изысканна, многоопытна… Казалось, он должен сейчас, сию минуту составить ее портрет и лихорадочно искал точные, верные слова и отбрасывал их одно за другим, потому что все они лгали: Пандора была прекрасна.

Пандора… Он увидел бы, узнал ее, отыскал бы в любой толпе, на улицах любого города земного шара. Все те же широко расставленные глаза, прелестный рот с кокетливой родинкой над верхней губой, точеный носик, четкий овал лица… время ее не коснулось, и медные волосы густы и пышны, как в юности.

Он чувствовал, что его лицо леденеет. Губы не могли сложиться в улыбку. Он был точно охотничья собака, замершая в стойке перед дичью, и все смутно ощутили странность его окаменелой неподвижности и немоты. Разговор сбился, иссяк… Ви обернулась.

— Пандора!

Все церковные дела были мгновенно забыты. Ви заспешила по натертому паркету, протягивая к Пандоре руки; спина у нее была стройная, прямая, висящая на локте сумочка раскачивалась.

— Дорогая моя девочка, как я рада! Какое счастье, что ты снова здесь.

— …Нет, Изабел, ты просто не сможешь собрать нас всех к обеду. Слишком уж много народу.

— Вовсе не много. Если я правильно сосчитала, одиннадцать человек. Всего на одну персону больше, чем сейчас.

— Разве Верена не набила весь твой дом своими гостями?

— Попросила приютить одного…

— Его называют «Грустный Американец», потому что Изабел забыла его имя, — встряла в разговор Пандора.

— Не повезло бедняге, — отозвался сидящий во главе стола Арчи. — Еще и приехать не успел, а его уже припечатали.

— А почему он грустный? — спросил Эдмунд, протягивая руку за стаканом светлого пива. В Крое за обедом вино не подавали, но не из экономии, просто таковы были традиции дома, их поддерживали уже несколько поколений Балмерино. Арчи считал, что это очень мудрая традиция, потому что от вина гости становятся болтливыми, их одолевает лень, а по его, Арчи, мнению, послеобеденное время надо проводить на воздухе, в движении, а не клевать носом в кресле над газетой.

— Может быть, он вовсе и не грустный, — ответила Эдмунду Изабел. — Может быть, он очень общительный и с чувством юмора, просто у него недавно умерла жена, и он взял отпуск на два месяца, надо же переменить обстановку, вот он и приехал ненадолго в Англию.

— Верена с ним знакома?

— Нет, с ним знакома Кэти. Ей стало жалко его, и она попросила Верену прислать ему приглашение на бал.

— От души надеюсь, что он не из числа беспросветно глубокомысленных восторженных кретинов, какими кишит Америка. Покажи им канализационный отстойник, и они из вежливости придут в экстаз, будут уверять, что это безумно, безумно интересно, и непременно спросят, когда его построили.

Арчи засмеялся.

— А что, Пандора, тебе часто приходилось показывать американцам канализационные отстойники?

— Боже упаси, ни разу. Это я так, к примеру.

Они сидели вокруг обеденного стола. Был съеден и по достоинству оценен нежнейший, идеально приготовленный ростбиф, розовый в середине, с гарниром из молодой фасоли, молодого горошка, жареного картофеля, с хреном и подливкой из мясного бульона и красного вина. Теперь приступили к десерту — ежевичное суфле со взбитыми сливками и торт с фруктами в горячем сиропе под шапкой из взбитых же сливок.

День, точно капризная женщина, вдруг перестал хмуриться и по не ведомым никому причинам разгулялся. Поднялся ветер, стало легче дышать. На полированный стол то и дело падали лучи солнца, ярко вспыхивали серебро и хрусталь.

— Ну что, Изабел, раз уж мы все обедаем у вас, я должна помочь тебе, пожалуйста, не возражай, — сказала Вирджиния, возвращая беседу к насущным заботам. — Я приготовлю первое блюдо или торт, или что скажешь.

— Спасибо, это будет замечательно, — призналась Изабел, — потому что я весь день накануне проведу в Коррихиле, буду помогать Верене убирать шатер цветами.

— Но ведь это день моего рождения, — возмутилась Ви. — Ты что же, забыла о пикнике?

— Нет, Ви, как я могла забыть, но вы уж простите меня, пожалуйста, я не смогу прийти — один-единственный раз за все годы.

— Надеюсь, больше никто меня не предаст. Вирджиния, тебе ведь не надо ехать к Верене и украшать что-то цветами?

— Не надо, Верена просто попросила меня дать ей на время мои самые большие растения в горшках и вазы. Но я могу отвезти их в Коррихил в среду.

— Когда приезжает Алекса? — спросила Люсилла.

— В четверг утром. Они с Ноэлем будут ехать ночью. Ноэль не может освободиться раньше. И конечно, они привезут собаку Алексы. Так что, Ви, они-то все будут на пикнике.

— Пожалуй, стоит мне составить список гостей, — улыбнулась Ви, — а то вдруг собьюсь со счета и приготовлю слишком мало еды или слишком много.

Она посмотрела на Генри. Мальчик был мрачнее тучи. Он очень расстроился, потому что все говорят о дне рождения Ви, хотя и знают, что его здесь уже не будет.

— Я пошлю в Темплхолл два огромных куска именинного пирога, один для Генри, а другой для Хэмиша, — как бы к слову сказала она.

— Только, пожалуйста, постарайтесь, чтобы его не смяли, — Хэмиш собрал ложкой последние капли сиропа с тарелки. — Мама мне однажды прислала торт, а крем протек через коробку, так сестра-хозяйка рассердилась, взяла и выбросила все целиком в бак для мусора.

— Злобная старая ведьма, — посочувствовала мальчику Пандора.

— И к тому же страшилище. Мам, можно еще?

— Конечно, но сначала обнеси всех.

Хэмиш встал и пошел с десертом вокруг стола.

— А мы в затруднении, — сказала Люсилла. Все посмотрели на нее: что такое у нее случилось, но без особого интереса. — Джеффу нечего надеть на бал.

Теперь взоры обратились к Джеффу, который почти весь обед молчал. Казалось, он слегка не в своей тарелке, и когда Хэмиш предложил ему еще сладкого, он явно почувствовал облегчение и с удовольствием погрузил ложку в остатки ежевичного суфле со сливками.

— Когда я уезжал из Австралии, у меня и в мыслях не было, что придется идти на прием. И потом, в рюкзаке не оказалось места для смокинга.

Все стали думать, как помочь Джеффу.

— Я бы дал тебе свой, — сказал Арчи, — но тогда самому нечего будет надеть.

— Папочка, да твой смокинг на Джеффа и не влез бы.

— Ну что же, можно взять напрокат. Съездить в Релкирк, там…

— Ах нет, папочка, напрокат ужасно дорого.

Арчи смешался.

— Прости, откуда мне знать.

Эдмунд внимательно рассматривал молодого человека, который сидел напротив него за столом.

— Мы с вами примерно одного сложения и роста. Если хотите, возьмите что-нибудь у меня.

Услышав это, Вайолет в изумлении уставилась на сидящего рядом с ней сына. Он словно и не почувствовал ее взгляда в упор, его спокойный, без улыбки профиль не выразил ровным счетом ничего. Анализируя свое столь нетипичное для матери недоумение, Ви поняла, что никогда в жизни не ожидала от Эдмунда такого порыва человечности и доброты.

А почему, собственно, она удивляется? Ведь он ее сын, ее и Джорди. Когда дело касается чего-то важного, он великодушен и щедр, ему не жаль ни времени, ни денег, он заботлив и деликатен. Если у Вайолет случаются неприятности или нужно принять трудное решение, она знает, что может обратиться к сыну, и, кстати, часто обращается, он все сделает и всегда поможет.

Но в мелочах… о мелочах он забывает. Небольшой знак внимания, ласковое слово, пустячный подарок, купленный мимоходом за несколько пенсов, но бесконечно дорогой, потому что о тебе думали, хотели сделать приятное, — этого от Эдмунда дождаться трудно. Вайолет нашла взглядом Вирджинию, посмотрела на массивный золотой браслет вокруг ее запястья… Его подарил Эдмунд — Вайолет даже думать не хотелось, сколько он стоил, — чтобы залатать их отношения. Насколько было б лучше, если бы они вообще не ссорились, если бы все это время не причиняли друг другу столько страданий…

И вот теперь Эдмунд бросается на помощь этому парнишке Джеффу, приятелю Люсиллы. Ему это не составит труда, он выразил свою готовность так дружески, что напомнил Вайолет Джорди. Ей бы обрадоваться, а она почувствовала грусть, слишком давно она не видела в Эдмунде черт его великодушного отца.

Что касается Джеффа, он растерялся.

— Ой, нет, спасибо, мне неловко. Я попробую взять напрокат.

— Да почему же неловко? У меня достаточно костюмов. Можете померить и выбрать, что вам подойдет.

— А как же вы?

— Я? О, я буду наряжен как картинка — в килте, клетчатых носках, в башмаках с серебряными пряжками, в куртке, с меховой сумкой и с кинжалом.

Люсилла была безмерно благодарна Эдмунду.

— Эдмунд, это как подарок судьбы. Просто камень с души. Осталось только найти какой-нибудь наряд мне.

— Мы с Изабел собираемся завтра в Релкирк покупать туалеты, — сказала Пандора. — Поедем с нами.

— С удовольствием, — согласилась Люсилла, изумив всех. И тут же горько разочаровала: — В Релкирке потрясающая барахолка, там есть ряд, где продают изумительное старье тридцатых годов. Я наверняка себе что-нибудь подберу.

— Да уж, — улыбнулась Изабел, — ничуть не сомневаюсь.

— Ну, папа, и удар у тебя! Теперь мне лезть в рододендроны. Ты что, нарочно?

— Конечно, я хотел отогнать тебя подальше.

— Но это несправедливо!

— Очень даже справедливо. Ты слишком точно бьешь, тебя нельзя оставлять вблизи ворот. Теперь, Вирджиния, ты должна попасть сюда.

— На какую именно травинку ты указываешь?

После кофе все в превосходном настроении разбрелись кто куда. Мальчики, бросив железную дорогу, залезли играть в шалаш на дереве, качались на трапеции. Изабел повела Ви показывать свои цветы. Конечно, сейчас там нет такого великолепия и пышности, как в былые годы, но она все равно гордится ими и любит слушать, как все восхищаются. Арчи, Вирджиния, Люсилла и Джефф захотели сыграть в крокет, так что вчерашние труды Хэмиша даром не пропали. Эдмунд с Пандорой сели на старые качели на пригорке и наблюдали за играющими.

День разгулялся, хотя было немного ветрено. По небу плыли гряды облаков, но между ними синело небо, и когда выглядывало солнце, становилось совсем тепло. И все равно Пандора, перед тем как выйти из дома, взяла в гардеробной старую охотничью куртку Арчи из непромокаемой ткани, подбитую ворсистым твидом. Теперь она сидела, поджав ноги, закутавшись в это одеяние. Эдмунд время от времени отталкивался от земли ногой, чтобы качели не останавливались. Их давно надо было смазать, они ужасно скрипели.

Из гущи рододендронов раздался жалобный возглас:

— Никак не могу найти этот проклятый мяч, вся исцарапалась о какие-то колючки.

— Сейчас все перессорятся, — заметил Эдмунд.

— Этим всегда и кончается. Роковая игра.

Обменявшись репликами, они продолжали тихонько качаться.

Вирджиния, размахнувшись, ударила по мячу, и он прокатился ярда на четыре дальше точки, которую указывал ей Арчи.

— Ой, Арчи, извини.

— Ты слишком сильно бьешь.

— Зачем говорить то, что всем и так ясно, — произнес Эдмунд.

Пандора не отозвалась. Качели продолжали скрипеть.

Настал черед Джеффа. Они молча смотрели, как он целится, как бьет…

— Ты злишься на меня, Эдмунд?

— Нет.

— Но презираешь и осуждаешь?

— За что?

— За то, что распорядилась своей жизнью так глупо и бездарно. Убежала из дому с чужим мужем, который годился мне в отцы. Никому ничего не объяснила, ни с кем не попрощалась, разбила сердце отцу и матери, ни разу не приехала, прославилась на всю округу, люди только ахали, узнавая о моих художествах.

— Именно так все и было?

— Ты же знаешь.

— Нет, меня здесь в то время не было.

— Ну, разумеется. Ты уехал в Лондон.

— Я так и не мог понять, почему ты все бросила.

— Мне было невыносимо тяжело, я не знала, что делать. Арчи женился на Изабел, и они уехали, я ужасно о нем скучала. Не видела выхода. А тут вдруг меня немного развлекли, все было так безумно романтично, за мной ухаживал такой солидный человек, ухаживал красиво, ярко. Мое уязвленное самолюбие жестоко страдало, и он его излечил.

— Где вы с ним познакомились?

— Не помню, где-то в гостях. У него была жена с лошадиным лицом, ее звали Глория; поняв, куда клонится дело, она тут же ретировалась с поля боя. Уехала в Марбелью и там осталась. Вот еще одна причина, почему мы укатили в Калифорнию.

Люсилла наконец-то вылезла из зарослей рододендронов с обрывками листьев в волосах и присоединилась к играющим.

— Кто провел свой шар через ворота, а кто нет?

Качели незаметно остановились. Эдмунд снова оттолкнулся от земли ногой, и они опять мерно заскрипели.

— Ты счастлив? — спросила Пандора.

— Да.

— А мне кажется, я никогда не была счастлива.

— Печально.

— Мне нравилось быть богатой, но счастье — нет, его не было. Я тосковала по дому, безумно не хватало собак. Знаешь, как звали мужчину, с которым я сбежала?

— По-моему, мне никто не говорил.

— Его звали Харальд Хогг. Можешь себе представить, чтобы девушка сбежала с человеком, который носит имя Харальд Хогг? После того как мы развелись, я первым делом снова взяла свою девичью фамилию и стала Блэр. Имя я ему вернула, зато почти все деньги забрала. Мне ужасно повезло, ведь я разводилась в Калифорнии.

Эдмунд ничего не сказал.

— А потом, когда все кончилось и я снова стала Пандорой Блэр, знаешь, что я сделала?

— Понятия не имею.

— Поехала в Нью-Йорк. Я там никогда раньше не была, никого не знала, но поселилась в самом роскошном отеле, а потом прошлась по Пятой авеню. Шла и знала, что могу купить себе все, чего только ни пожелаю. Но я ничего не купила. Согласись, Эдмунд, ведь это тоже сродни счастью: знать, что ты можешь купить все, и вдруг понять, что тебе это не нужно.

— А сейчас ты счастлива?

— Я дома.

— Почему ты вернулась?

— Трудно объяснить. Много всего сошлось. Приехали Люсилла и Джефф и повезли меня на машине. Я хотела повидать Арчи. Ну, и конечно, невозможно было устоять перед соблазном поплясать на празднике, который устраивает Верена Стейнтон.

— Подозреваю, что бал Верены Стейнтон тут ни при чем.

— Возможно. Но вполне подходящий предлог.

— Ты не приехала, даже когда твои родители умерли.

— Ты хочешь сказать, такое нельзя простить?

— Ты сама это сказала, не я.

— У меня не хватило сил, не хватило мужества. Похороны, могилы, соболезнования… я не смогла бы этого выдержать, не хотела никого видеть. Юность так прекрасна, а смерть… смерть это конец. Я не могла смириться с тем, что их нет.

— Тебе хорошо живется на Майорке?

— Там я тоже дома. Впервые за все эти годы у меня появился дом — вилла «Каса Роса».

— Ты вернешься туда?

За все время, что они разговаривали, они ни разу не взглянули друг на друга. Сейчас он поглядел на нее, она тоже повернула к нему голову, и ее удивительные глаза, опушенные густыми ресницами, встретили его взгляд. «Какие они огромные и яркие, — подумал Эдмунд, — может быть, это оттого, что она так ужасно похудела».

— Почему ты спрашиваешь? — сказала она.

— Сам не знаю.

— Вот и я тоже не знаю.

Она снова откинула голову на выцветшие полосатые подушки и сосредоточила внимание на крокете. Наверное, все, что они могли сказать друг другу, было сказано. Эдмунд перевел взгляд на жену. Она стояла в середине зеленого крокетного поля, опираясь на молоток, а Джефф целился, готовясь нанести какой-то хитрый удар. На ней была клетчатая кофточка и короткая синяя джинсовая юбка; длинные загорелые ноги без чулок, белоснежные парусиновые туфли. Джефф промазал, мяч пролетел мимо ворот, и как же весело она рассмеялась. Легкая, стройная, она излучала радость жизни, как девушка на снимке в толстом дорогом журнале, рекламирующем спортивную одежду, часы «Ролекс» и масло для загара.

«Вирджиния, любимая, — мысленно произнес он, — моя жизнь». Но почему-то ничто не отозвалось в душе на эти слова, они были как заклинание, обращенное в пустоту, и Эдмунда охватило отчаяние. Пандора молчала. О чем она думает? Он повернул к ней голову и увидел, что она крепко спит.

Да, он оказался на редкость любезным и занимательным собеседником. Какой позор! И в то же время его душил смех. Эта здоровая реакция на вероломство Пандоры ненадолго прогнала ощущение, что он дошел до последней черты.

6

Понедельник, 12 сентября

По понедельникам Эди приходила в Балнед помогать Вирджинии по дому, и Вирджиния всегда ей радовалась. Она не любила понедельники: выходные кончились, Эдмунда опять с ней нет, он надел строгий деловой костюм и в восемь утра выехал из дому, чтобы попасть в свой офис в Эдинбурге, пока на улицах и на дорогах не началось столпотворение. Его отъезд оставлял чувство утраты, пустоты, душа ни к чему не лежала, и ей всегда приходилось делать над собой усилие, чтобы вернуться к обычной повседневной жизни и взяться за нудные домашние дела, без которых не обойтись ни одной хозяйке. Но вот хлопала входная дверь, впустив Эди, и в тот же миг жизнь становилась более терпимой. Эди в доме, есть с кем поболтать, посмеяться, она вытрет пыль в библиотеке, пропылесосит полы в холле, на ковре не останется собачьей шерсти. А потом вымоет посуду после завтрака, загрузит в стиральную машину накопившееся за неделю грязное белье. Приятно даже слышать, как она говорит собакам: «Не вертитесь под ногами, я же вам на хвост наступлю».

Сама Вирджиния, как всегда по понедельникам, меняла белье на их с Эдмундом широкой двуспальной кровати. Генри ушел в магазин. Она дала ему пять фунтов, и он отправился в деревню к миссис Ишхак купить оговоренное школой количество шоколадок, пачек печенья и коробок конфет, которое ему позволено привезти в Темплхолл в ящике для сладостей в расчете на весь семестр. Ему еще никогда не давали столько денег на сладости, и новизна ощущения отвлекала его от мыслей о том, что завтра он должен в первый раз в жизни уехать из дома. Ребенку всего восемь лет, а его увозят. Не навсегда, это правда, но Вирджиния знала, что когда он вернется, это будет уже другой Генри, потому что все, что он увидит, узнает и сделает за это время, произойдет в другой жизни, отделенной от ее жизни непроницаемой преградой. Завтра он уедет. Завтра она должна прожить первый день из десяти лет жизни, в которой сын будет оторван от родителей и от родного дома. Начало его взрослой жизни… Он будет взрослеть и отдаляться от нее.

Вирджиния сложила наволочки. Им с Генри остались всего только сутки. И субботу, и воскресенье она безжалостно гнала от себя мысли о неизбежной разлуке, притворялась сама перед собой, что вторник вообще никогда не наступит. Она догадывалась, что и Генри точно так же обманывает себя, и ее сердце обливалось кровью. Бедный простодушный детеныш. Вчера вечером, когда она пришла попрощаться с ним, она приготовилась к взрыву горя, потокам жалоб и слез. «Кончились выходные, наши последние выходные. Не хочу, не хочу в школу, не хочу расставаться с тобой». Но все обошлось, Генри сказал ей, что они очень здорово играли с Хэмишем, он качался на его трапеции, зацепившись одной ногой, и почти сразу заснул, потому что сильно устал за день.

Вирджиния постелила хрустящие, наглаженные простыни. «Я продержусь сегодняшний день, — внушала она себе, — и сделаю все, чтобы ему было весело». А потом, завтра, она тоже постарается продержаться. Когда Эдмунд посадит Генри в машину и они уедут, когда она перестанет слышать шум машины, она придумает, как ей развлечься, или займется делами. Пойдет к Дермоту Ханикомбу и полдня будет выбирать подарок для Кэти Стейнтон — фарфоровую вазу или старинную лампу, а может быть, какую-нибудь серебряную вещицу восемнадцатого века. Напишет бабушке и дедушке длиннейшее письмо, наведет порядок в шкафах с бельем, пришьет пуговицы ко всем рубашкам Эдмунда… к тому времени Эдмунд приедет домой, и все худшее будет позади, можно будет начать считать дни до пятницы, когда Генри в первый раз отпустят домой на выходные.

Она собрала в охапку снятое белье и выбросила на лестничную площадку, убрала туфли, несколько брошенных где попало вещей, расправила подушку. Зазвонил телефон. Она сняла трубку и села на край свежезаправленной постели.

— Балнед.

— Вирджиния… — это был Эдмунд. Почему он звонит так рано, сейчас всего четверть десятого.

— Ты в офисе?

— Да, приехал десять минут назад. Послушай, Вирджиния, я вынужден лететь в Нью-Йорк.

Она не слишком встревожилась, он постоянно летал в Нью-Йорк.

— Когда?

— Сегодня. Сейчас. Я вылетаю первым же рейсом в Лондон и после обеда из Хитроу в Нью-Йорк.

— Но…

— Вернусь домой в пятницу, как раз успею к ужину, вероятно, часов в шесть, постараюсь раньше, если удастся.

— То есть как… — Она не могла осмыслить то, что он говорит, это не умещалось в ее сознании. — Значит, тебя не будет целую неделю?

— Да.

— Но тебе нужно взять вещи… сложить чемодан… — Это полный абсурд, она же отлично знает, что в квартире на Морей-плейс у него полный гардероб всего необходимого для поездки в любую столицу мира, какой бы там ни был климат. — Костюмы, рубашки, белье…

— Я все сложу здесь.

— Но как же… — До нее наконец-то дошел истинный смысл, таящийся за его словами. Нет, он не может так поступить с ней. Окно спальни было открыто, в него влетал приятный, вовсе не холодный ветер, но Вирджиния дрожала, сжавшись в комочек. Пальцы, окаменевшие на трубке, побелели. — Завтра вторник, — сказала она. — Ты должен отвезти Генри в Темплхолл.

— Я не смогу.

— Ты обещал.

— Я должен лететь в Нью-Йорк.

— Пусть летит кто-то другой.

— Больше некому. Возникли сложности, мне придется их улаживать.

— Но ты же обещал! Ты сказал, что отвезешь Генри. Сама я ни за что не смогу его отвезти, я говорила тебе. Это было мое единственное условие, и ты его принял.

— Я помню и очень огорчен. Но то, что произошло, сильнее меня.

— Отправь в Нью-Йорк кого-нибудь другого. Ты в фирме главный. Пошли одного из своих помощников.

— Я и должен лететь именно потому, что главный.

— Именно потому, что ты главный! — Она уже не говорила, а кричала, громко и злобно, и сама это слышала. — Эдмунд Эрд, вы думаете только о себе и о вашей проклятой работе, больше никто и ничто для вас не существует. «Сэнфорд Каббен»! Ненавижу «Сэнфорд Каббен»! Я понимаю, как мало значит моя персона в твоей жизни, но я думала, что сына ты хоть немного любишь. Ты обещал не только мне, ты обещал Генри. Значит, обещание для тебя пустой звук, сотрясание воздуха?

— Я ничего не обещал. Просто сказал, что отвезу его, а теперь выяснилось, что такой возможности у меня нет.

— А я считаю, что это твой долг. Если бы речь шла о твоих делах, ты бы в лепешку разбился, но выполнил обещание.

— Вирджиния, веди себя разумно.

— Не буду! Не желаю сидеть здесь и слушать, как ты повелеваешь мне вести себя разумно. И я не повезу своего ребенка в эту идиотскую привилегированную школу, куда я с самого начала не хотела его отдавать. Все равно, что попросить меня отвезти какую-нибудь из наших собак к ветеринару и велеть усыпить. Ни за что, и не надейся!

Она кричала, как торговка. Ну и пусть, ей наплевать. Но голос Эдмунда, как всегда, звучал ровно и спокойно, доводя ее до бешенства.

— В таком случае я советую позвонить Изабел Балмерино. Попроси ее захватить Генри. Она же повезет Хэмиша; у нее в машине сколько угодно места.

— Если ты думаешь, что я способна подкинуть своего ребенка Изабел…

— Значит, тебе придется везти его самой.

— Вы негодяй, Эдмунд Эрд, и сами это знаете. Негодяй и эгоист.

— Где Генри? Я хочу поговорить с ним, пока я здесь.

— Генри нет дома, — сообщила Вирджиния не без злобного торжества. — Покупает у миссис Ишхак сладости.

— Когда вернется, попроси его позвонить мне на работу.

— Можешь и сам позвонить. — Бросив эту финальную ядовитую реплику, она грохнула трубку на аппарат и прервала омерзительно неприятный разговор.

Ее громкий голос был слышен даже в кухне.

— Что случилось? — спросила стоящая у раковины Эди, когда Вирджиния ворвалась в кухню как ураган, лицо несчастное, злое, в руках охапка мятого постельного белья, метнулась к открытой двери в прачечную и швырнула свою ношу в сторону стиральной машины.

— Вы расстроены?

— Ужасно расстроена, просто слов нет. — Вирджиния схватила стул, села и, скрестив руки на груди, обратила к Эди пылающее негодованием лицо. — Звонил Эдмунд, он сегодня улетает в Нью-Йорк, прямо сейчас, и всю неделю пробудет там, а ведь он обещал мне… обещал, представляете, Эди, что завтра отвезет Генри в школу. Я говорила ему, что никогда, ни за что на свете не повезу его сама. Я с самого начала была против того, чтобы Генри учился в этом проклятом Темплхолле, и в конце концов согласилась только потому, что Эдмунд обещал отвезти его туда сам.

Если Эди видела, что человек вне себя от гнева, ее не надо было учить, как себя вести.

— Когда руководишь крупной фирмой, все может случиться, любая неожиданность, — рассудительно сказала она.

— Неожиданности случаются только у Эдмунда. Другие как-то умудряются найти выход, не все ведь такие закоренелые эгоисты.

— Вы не хотите сами везти Генри?

— Ох, нет, ни за что. Даже думать об этом не могу. А Эдмунд меня вынуждает, это бесчеловечно.

Эди выжала губку для мытья посуды и задумалась.

— А что, если попросить леди Балмерино? Она могла бы отвезти его вместе с Хэмишем.

Вирджиния не стала признаваться Эди, что Эдмунд уже дал ей этот разумный совет и выслушал самый нелестный отзыв о собственной персоне.

— Не знаю. — Она стала обдумывать эту возможность. — Может быть, и попрошу, — мрачно вздохнула она.

— Изабел все понимает. Она сама такое пережила.

— Нет, такого она не переживала. — Эди было ясно: что она ни скажи, Вирджиния все встретит в штыки. — Хэмиш совсем не похож на Генри. Отправь Хэмиша хоть на Луну, его волнует только одно: когда обед или ужин.

— Верно, но я бы на вашем месте все-таки поговорила с Изабел. Зачем так ужасно расстраиваться, надо поискать выход. Если…

— Да, Эди, знаю. Если не можешь помочь беде, надо смириться.

— Верно, надо смириться, — рассудительно повторила Эди, беря чайник и наполняя его водой. — Сейчас лучше всего выпить чаю. Ничто так не успокаивает в тяжелую минуту, как чашка крепкого чая.

Когда Генри вернулся, волоча полную сумку сладостей, он застал Вирджинию и Эди за чаепитием.

— Смотри, мамочка, что я купил! — и он вывалил содержимое на кухонный стол. — Смотри, Эди! Батончики «Марс», «Смарти», молочный «Кэдбери», цукаты, засахаренные апельсины, шоколадные печенья, сливочная помадка, фруктовые рулеты… и еще миссис Ишхак подарила мне леденец на палочке, можно, я сейчас его съем?

Эди оглядела покупки.

— Надеюсь, ты не съешь все сразу? А то у тебя ни одного зуба не останется.

— Нет, мне этого надолго хватит. — Он уже разворачивал леденец.

Гнев Вирджинии слегка поутих. Она обняла Генри и сказала фальшиво жизнерадостным голосом:

— Папа звонил.

— Что сказал? — спросил Генри, облизывая леденец.

— Сказал, что должен лететь в Америку. Сегодня. После обеда у него самолет из Лондона. Поэтому он не сможет отвезти тебя завтра в школу. Но я подумала, что…

Генри перестал лизать леденец. Оживление на его лице погасло, он посмотрел огромными от страха глазами на мать.

Она помолчала, потом снова заговорила:

— …я подумала, что можно позвонить Изабел и попросить ее отвезти тебя вместе с Хэмишем…

Больше она ничего не успела сказать. Известие произвело на мальчика еще более ужасное впечатление, чем она со страхом ожидала: он горько зарыдал, полилась река слез…

— Не хочу, чтобы Изабел везла меня…

— Генри, милый…

Он вырвался из ее рук и бросил леденец на пол.

— Я не поеду с Изабел и с Хэмишем! Хочу, чтобы мой папа или моя мама отвезли меня. Если бы с тобой так поступили?

— Генри, послушай…

— Разве ты согласилась бы ехать с чужими людьми? Это очень жестоко.

— Я тебя отвезу…

— Этот противный Хэмиш задерет нос и не будет со мной разговаривать, потому что я младше его. Это несправедливо!

Захлебываясь рыданиями, он побежал к двери.

— Генри, я сама отвезу тебя…

Но его уже не было в кухне. Шаги простучали по лестнице, потом к его убежищу — спальне. Вирджиния стиснула зубы, закрыла глаза… еще бы уши заткнуть… Вот оно — захлопнулась дверь спальни и наступила мертвая тишина.

Вирджиния открыла глаза и посмотрела на Эди. Эди тяжело вздохнула.

— О, Господи, Боже мой, вот беда-то…

— Да, ничего из нашего плана не вышло.

— Бедный наш маленький птенчик, как он огорчился.

Вирджиния поставила локти на стол и запустила пальцы в волосы. Она чувствовала, что все зашло в тупик, выхода она не видит.

— Именно этого я больше всего боялась. — И она, и Эди знали, что после таких вспышек, хоть они случаются у Генри редко, он часами дуется, ни с кем не хочет разговаривать. — А я-то надеялась, что день пройдет спокойно, весело, ведь сегодня наш последний день вместе. И вот теперь Генри плачет и винит во всем меня, а мне и без того хоть вешайся. Эди, милая, что делать?

— Может быть, мне стоит прийти к вам опять после обеда и постараться развлечь Генри? При мне он ведет себя лучше. Вы уже все уложили? Я могу сложить то, что осталось, займусь разными мелкими делами, а он будет просто дома, с нами, и понемногу успокоится. Ему надо, чтобы все вокруг было спокойно.

— Эди, голубушка, неужели вы правда поможете мне? — Вирджинию переполняли благодарность и любовь.

— С удовольствием. Только мне придется сходить домой и накормить Лотти, но к двум я вернусь.

— А Лотти сама не может пообедать?

— Пообедать-то она, конечно, может, только сожжет кастрюли и сковородки и перевернет все в кухне вверх дном, так что лучше уж я сама ее накормлю.

Вирджиния почувствовала угрызения совести.

— Вы так много трудитесь, Эди. Мне ужасно стыдно, я сегодня сорвалась на вас, простите.

— И очень хорошо, что я оказалась под рукой. — Эди тяжело поднялась. — Теперь мне надо приниматься за дела, а то мы ничего не успеем. А вы пойдите поговорите с Генри, скажите, что он может побыть после обеда со мной и что я очень хочу, чтобы он нарисовал мне красивую картинку.

Как Вирджиния и ожидала, Генри лежал, закутавшись в одеяло и прижимая к себе Му.

— Не сердись на меня, Генри, — попросила она.

Он не ответил, его тело содрогалось от рыданий. Она села на край кровати.

— Конечно, мне не надо было предлагать тебе такую глупость. Но так советовал папа, и я тогда же подумала, до чего это глупо. Зря я вообще сказала тебе такое. Конечно, ты не поедешь с Изабел, ты поедешь со мной. Я отвезу тебя на машине.

Она умолкла. Немного погодя Генри повернулся на спину. Его лицо распухло от слез, но, кажется, он перестал плакать.

— Я не против Хэмиша, — сказал он, — но я хочу ехать с тобой.

— Ты и поедешь со мной. Может быть, мы сделаем наоборот — возьмем с собой Хэмиша. Это будет хорошо, Изабел не придется тратить время.

Генри всхлипнул.

— Ладно.

— А после обеда Эди опять придет к нам. Она сказала, что хочет побыть с тобой и чтобы ты нарисовал ей картинку.

— Ты уже уложила мои фломастеры?

— Нет.

Он откинул одеяло, и она обняла его, прижала к себе, тихонько качая и целуя в макушку. Немного погодя он вылез из-под одеяла, они нашли платок, и он высморкался.

И только тут Вирджиния вспомнила, что Эдмунд хотел поговорить с сыном.

— Папа просил тебя позвонить. Он на работе, ты знаешь его номер.

Генри пошел к ней в спальню звонить, но Эдмунд уже уехал, Вирджиния сказала ему слишком поздно.

В детской было тепло и тихо. В широкие окна светило солнце, ветки глицинии негромко стучали о рамы, качаясь на легком ветру. Генри сидел за большим столом в середине комнаты и рисовал. Примостившаяся на подоконнике Эди пришивала последние метки на его новые носки. Утром, когда она приходила работать, на ней было старое платье и передник, но сейчас она принарядилась и даже надела новую лиловую вязаную кофту. Генри был ужасно доволен, он знал, что она бережет эту кофту для самых торжественных случаев. Появившись, она сразу же разложила гладильную доску и перегладила выстиранное утром белье, которое сняла с веревки. Аккуратно сложенная стопка высилась на углу стола и очень приятно пахла.

Генри отложил фломастер и стал искать что-то в жестяной коробке.

— Что ты ищешь, голубчик?

— Шариковую ручку. Я нарисовал людей, и изо рта у них выходят такие пузыри, теперь я хочу написать в этих пузырях, что они говорят.

— Посмотри у меня в сумке, там должна быть ручка.

Сумка Эди стояла на кресле у камина, большая, кожаная, набитая всякими нужными вещами: там была расческа, пузатый кошелек, обтрепанная пенсионная книжка, банковская книжка, проездной билет на электричку, автобусный проездной билет. Автомобиля у нее не было, вот и приходилось всюду ездить на автобусах. Поэтому в сумке лежало и расписание — книжечка с надписью на обложке «Автобусная компания Релкирка». Роясь в поисках ручки, Генри увидел книжечку и неизвестно почему подумал, что расписание очень нужная вещь, может пригодиться, а у Эди дома наверняка есть еще.

Он посмотрел на нее. Она сосредоточенно шила, наклонив седую голову. Генри вынул книжку из сумки и незаметно спрятал в карман джинсов. Ага, вот и ручка. Он закрыл сумку и вернулся к столу.

— Что ты хочешь на полдник? — спросила Эди, немного погодя.

— Макароны с сыром.

Антикварный магазинчик Дермота Ханикомба стоял в дальнем конце деревни, за воротами перед въездом в Крой, на площадке у пологого спуска от дороги к реке. Когда-то здесь была деревенская кузница, и в доме, где теперь поселился Дермот, жил кузнец. Домик был очень живописен благодаря стараниям Дермота: огромные горшки с бегониями у входа, окна с решетчатым переплетом, толстая соломенная крыша. Но в кузнице он почти ничего не изменил: все те же стены из темного камня, черные от копоти балки, вымощенный камнем двор, где когда-то лошади фермеров терпеливо дожидались, пока их подкуют. И здесь-то Дермот поставил вывеску своего заведения: на борту древней, выкрашенной в синий цвет телеги красивым шрифтом написал «АНТИКВАРНЫЙ МАГАЗИН ДЕРМОТА ХАНИКОМБА». Надпись сразу бросалась в глаза, и многие из проезжающих мимо останавливались, так что торговля процветала. К телеге также было удобно привязывать собак. Вирджиния пристегнула поводки к ошейникам спаниелей и привязала другим концом к колесу. Собаки сели, с упреком глядя на нее.

— Я скоро вернусь, — сказала она им. Они заколотили кренделями обрезанных хвостов, и под их взглядами она почувствовала себя чуть ли не палачом, но все-таки оставила их и, пройдя по камням двора, открыла дверь старой кузницы. Дермот сидел, обложившись бумагами, в своем крошечном, как птичья клетка, стеклянном кабинетике и говорил по телефону, но, увидев Вирджинию, помахал ей рукой и включил свет. В магазине зажглись четыре висящие на шнурах лампочки, лишь слегка рассеяв мрак. Какого только хлама здесь нет: столы и комоды, на них громоздятся стулья, высятся огромные платяные шкафы, тут же молочные сепараторы, тазы для варки варенья, разномастная фарфоровая посуда, медные каминные решетки, угловые шкафы, карнизы, диванные подушки, потертые ковры… Затхло, пахнет сыростью. В душе Вирджинии проснулся охотничий азарт. Походы к Дермоту были своего рода лотереей: никогда не знаешь, что вдруг случайно удастся отыскать, да и сам Дермот не знает.

Она двинулась по узкому проходу между нависающей мебелью с чуткой настороженностью спелеолога. Она уже чувствовала себя не такой несчастной. Хождение по магазинам — отвлекающая и успокаивающая терапия, и Вирджиния позволила себе роскошь забыть на время об Эдмунде, об утренней драме и о завтрашней трагедии.

Подарок для Кэти… Ее глаза выхватывали то один предмет, то другой. Интересно, сколько стоит этот комод, вот это кресло с широкими подлокотниками… поискала пробу на помятой серебряной ложке, порылась в ящике со старыми ключами и медными дверными ручками, полистала страницы почтенного дряхлого фолианта… Увидела кувшинчик для сливок, облитый синей глазурью, стерла с него пыль — нет ли трещин и сколов, но кувшинчик был цел.

Дермот кончил говорить по телефону и подошел к ней.

— Здравствуйте, дорогая Вирджиния.

— Здравствуйте, Дермот.

— Ищете что-то определенное?

— Подарок для Кэти Стейнтон, — она показала на кувшинчик. — По-моему, очень милый.

— Да, прелесть, небесная синева. Я так люблю этот глубокий насыщенный кобальт.

Дермот был полный, с гладким без морщин лицом, пожилой и в то же время как бы без возраста. Щечки у него были розовые, легкие седые волосы стояли над головой, как нимб. На нем был выцветший зеленый вельветовый пиджак с множеством отвисших карманов, на шее эдаким эффектным узлом завязан платок в красный горошек.

— Вы сегодня вторая покупательница, которая пришла за подарком для Кэти.

— А кто была первая?

— Пандора Блэр. Она заскочила утром. Так приятно было увидеть ее снова. Когда она вошла в дверь, я глазам своим не поверил. Она ничуть не изменилась, а ведь прошло столько лет.

— Мы вчера обедали в Крое.

Вирджинии вспомнился вчерашний день, и она подумала, что день был чудесный, один из тех, которые запоминаются на всю жизнь, о них потом с удовольствием говорят в старости, когда не осталось ничего, кроме воспоминаний: «Пандора как раз приехала домой с Майорки, привезла Люсиллу и какого-то молодого австралийца, забыла его имя. Мы играли в крокет, а Эдмунд и Пандора качались на качелях, Пандора заснула, и мы все потом дразнили Эдмунда, какой он увлекательный собеседник, усыпил даму в прямом смысле слова».

— Я раньше никогда не видела Пандору.

— Ах да, конечно. Как время летит, с ума сойти.

— А что она купила для Кэти? Вдруг то же самое?

— Пандора купила лампу, китайскую фарфоровую лампу, а абажур для нее я сделал сам, из белого шелка на нежно-розовой подкладке. Потом мы выпили по чашечке кофе и обсудили все новости. Она очень огорчилась, когда я рассказал ей, что Теренс умер.

— Как не огорчиться. — Вирджиния испугалась, что Дермот сейчас заплачет, и быстро переменила тему. — Знаете, Дермот, я, пожалуй, возьму кувшинчик. Кэти может наливать в него сливки или ставить цветы, и вообще он хорош сам по себе.

— Лучшего подарка не найти, можете не сомневаться. Но куда же вы, посмотрите что-нибудь еще…

— С удовольствием бы, но со мной собаки, я их вывела погулять. Кувшинчик заберу на обратном пути и выпишу вам чек.

— Договорились. — Он взял у Вирджинии из рук кувшинчик и повел ее извилистым проходом к двери. — Вы будете на пикнике у Ви в четверг?

— Буду. И Алекса будет. Она приезжает на бал с приятелем.

— Замечательно. Давно я не видел Алексу. Постараюсь с кем-нибудь договориться, чтобы заменили меня на этот день в магазине; а не договорюсь, так просто закрою его и приду. Я обязательно хочу быть на пикнике у Ви.

— Надеюсь, погода не подкачает.

Они вышли из мрачного магазина на солнечный свет. Увидев их, собаки с восторженным визгом вскочили и устремились к Вирджинии, путая поводки.

— Как Эдмунд? — спросил Дермот.

— Летит в Америку.

— Не может быть! Я не согласился бы на его работу за весь чай, который есть в Китае.

— Зря вы его жалеете, он обожает эту цыганскую жизнь.

Вирджиния отвязала собак, помахала на прощание Дермоту и пошла дальше; последние дома Страткроя остались позади. Прошагав полмили, она оказалась у моста через реку на западном конце деревни. Мост был очень старый, горбатый, когда-то пастухи гоняли через него скот. На той стороне вдоль берега вилась в тени деревьев дорожка, она вела домой, в Балнед.

На мосту, в самой его высокой точке, Вирджиния сняла с собак поводки и отпустила на свободу. Их как ветром сдуло: возбужденные запахом зайцев, они нырнули в заросли папоротников и ежевики. Время от времени они подавали голос, желая доказать, что не теряют времени даром, или высоко подпрыгивали над ежевикой, и их длинные волнистые уши взлетали, точно меховые крылья.

Пусть бегают, решила Вирджиния. Это охотничьи собаки Эдмунда, великолепно выдрессированные, умные, послушные. Довольно лишь свистнуть, и они вернутся к ней. На старом мосту было приятно постоять. Каменная ограда нагрелась на солнце, Вирджиния положила на нее локти и стала смотреть на быструю бурую воду. Они с Генри любили бросать палки с этого моста: кинут навстречу течению, а потом бегут по берегу, и кто первый увидит палку, тот выиграл. Иногда палки не выплывали, наверное, их цепляла какая-то невидимая преграда.

Как Эдмунда…

Наедине с рекой Вирджиния почувствовала в душе довольно сил, чтобы думать об Эдмунде, который сейчас, наверное, летит над Атлантическим океаном, влекомый, словно магнитом, прочь от жены и от сына как раз в то время, когда он больше всего им нужен. Этот магнит — его работа, Вирджиния ревновала к ней, возмущалась и чувствовала себя брошенной, как будто он уехал на свидание с любовницей. Она сама себе удивлялась, потому что все эти годы, как бы надолго ни уезжал от нее Эдмунд, хоть на другой конец земного шара, в каких бы далеких городах ни жил, она никогда не ревновала его к другим женщинам, не терзалась, не представляла себе, как он изменяет ей. Однажды она сказала в шутку, что ей безразлично, есть у него там кто-нибудь или нет, лишь бы она ничего не знала. Главное, что он всегда возвращается домой. Но сегодня она бросила трубку, не попрощавшись, забыла сказать Генри, что отец просил позвонить. Мучаясь сознанием вины, она лелеяла свои обиды. Эдмунд сам во всем виноват, пусть хорошенько подумает. В другой раз не станет…

— Решили прогуляться?

Кто произнес эти слова? Господи, какой ужас… Вирджиния взяла себя в руки и заставила медленно обернуться. В нескольких шагах от нее стояла Лотти. Она неслышно прокралась за Вирджинией от деревни и поднялась на мост. Неужели выследила ее на улице из окна, надела свой кошмарный берет, зеленую кофту и двинулась следом? Ждала, где-то притаившись, пока Вирджиния выйдет из магазина Дермота, и продолжала преследовать, держась на расстоянии, чтобы та не услышала ее шагов?

Вирджиния содрогнулась. Что этой женщине надо? Зачем она пристает к людям? И почему за досадой Вирджинии прячется, будто тень, дурное предчувствие, почему это предчувствие похоже на страх?

Нет, это просто смешно. Вирджиния одернула себя: нельзя так распускаться и давать волю воображению, перед ней всего лишь двоюродная сестра Эди. Она скучает, ей хочется с кем-нибудь поговорить. Вирджиния заставила себя приветливо улыбнуться.

— Что вы здесь делаете, Лотти?

— Свежий воздух всем принадлежит, разве не так? А вы что, глядели на воду? — Лотти подошла поближе и хотела тоже положить локти на ограду, но из-за низенького роста ей пришлось встать на цыпочки и вытянуть шею. — Видели рыбок?

— Я не старалась их увидеть.

— А вы, стало быть, ходили к мистеру Ханикомбу. Сколько же у него никуда не годного хлама! Я бы все сожгла, но о вкусах, как известно, не спорят. Вы спросили, что я тут делаю? Гуляю, так же, как и вы. Эди сказала мне за обедом, что вы теперь сама себе госпожа, Эдмунд в Америку улетел.

— Да, на несколько дней.

— Нехорошо. По делам?

— Он только по делам и летает.

— Как знать, как знать, ха-ха-ха. Видела я нынче утром Пандору Блэр. Тощая, прямо как привидение. А волосы! По-моему, она их красит. Я ее окликнула, а она меня вроде как не заметила. Конечно, где тут заметить, в темных-то очках. А нам есть о чем поговорить, вспомнить добрые старые времена. Знаете, я ведь тогда служила в Крое горничной и жила в доме, это еще при старой леди Балмерино. Вот добрая душа была. Уж как я ее жалела: наградил Бог такой дочерью. Тогда в доме готовились к свадьбе, нынешние лорд и леди Балмерино были тогда просто Арчи и Изабел. А после венчания в доме был вечером бал и танцы. Мы все с ног сбились. Народу съехалось столько, что не повернуться. Конечно, леди Балмерино сама не готовила, у нее кухарка была, миссис Харрис. Очень много интересного тогда случилось в доме, вам ведь, надо думать, рассказывали.

— Да, — подтвердила Вирджиния, соображая, как бы избавиться от Лотти и ее нескончаемой пустой болтовни.

— Пандора только школу закончила, не представляю, когда она успела стать такой развратной. Помешана на мужчинах. Сегодня один, завтра другой, жить без них не могла. Шлюха, настоящая шлюха.

Лотти улыбалась, говорила сбивчиво, но беззлобно, даже как бы сочувственно, и потому слово «шлюха» ошеломило Вирджинию, она растерялась, но резко оборвала Лотти:

— Вы не должны так говорить о Пандоре.

— Не должна? Почему это не должна? — Лотти продолжала улыбаться. — Знаю, правда глаза колет. Сейчас вон все радуются — ах, Пандора вернулась. Только я бы на вашем месте не спешила радоваться. Ведь он-то ваш муж, а теперь она здесь. А они были любовниками, ваш муженек и Пандора. Потому она и вернулась, можете мне поверить, к нему приехала. Ей было восемнадцать лет, а Эдмунд уже женатый мужчина, да еще с ребенком, но это их не остановило, не помешало ему залезть к ней в постель вечером, в день венчания, когда все танцевали. Но им было не до танцев, у них были свои танцы. Встретились наверху, думали, никто их не заметит, но от меня ничего не скроешь. — На ее восковых щеках горели красные пятна, глаза-пуговицы стали похожи на вбитые в глазницы гвозди. — Я прокралась за ними и встала под дверью. Было темно, но я все слышала, и, скажу вам, мне никогда в жизни такого не доводилось слышать. Вам бы и в голову не пришло, верно? Он хитрый, ваш Эдмунд, никому не проговорился и виду не подал. И семья молчала, хотя все знали. Но от людей правду не утаишь. Эдмунд вернулся в Лондон, а Пандора не выходит из своей комнаты, день и ночь плачет, не пьет, не ест. А как она матери грубила!.. И все равно все молчат, будто воды в рот набрали. Потому леди Балмерино и уволила меня, не хотела иметь в доме свидетеля, слишком уж много я знала.

Лотти по-прежнему улыбалась, вся дрожа от возбуждения. «Да, она сумасшедшая, сомнений нет, я должна вести себя очень спокойно», — внушала себе Вирджиния.

— Лотти, по-моему, вы все придумали, — сказала она.

В мгновение ока манера Лотти резко изменилась.

— Придумала?! — Улыбка исчезла, ее сменил злобный оскал. Лотти отступила от Вирджинии на шаг и словно приготовилась схватиться с ней врукопашную. — А почему, в таком случае, ваш супруг ни с того, ни с сего сорвался в Америку? Спросите его сами, когда вернется. Вряд ли вам понравится его ответ. Честное слово, мне вас жалко. Изменит он вам, как изменял своей первой жене, бедняжке. Разве у него хоть капля совести есть?

И вдруг все разом кончилось. Излив злобу, Лотти как бы сникла. Красные пятна на щеках стали бледнеть, она озабоченно сжала губы, стряхнула несколько нитей лишайника, прицепившихся к кофте, пригладила выбившиеся из-под берета волосы, поправила берет. Лицо у нее теперь было умиротворенное, казалось, она выполнила свой долг и теперь с удовольствием прихорашивается.

— Это ложь, — прошептала Вирджиния.

Лотти вскинула голову и засмеялась.

— Спросите кого угодно.

— Все ложь, от начала и до конца.

— Можете говорить что угодно, мне от этого ни жарко, ни холодно.

— Тут и говорить нечего.

Лотти пожала плечами:

— А чего тогда вы так разволновались?

— И спрашивать я никого не буду, я и без того знаю: это ложь.

Ее сердце колотилось, как бешеное, колени дрожали. И все же она повернулась к Лотти спиной и пошла прочь, шагала уверенно и неторопливо, зная, что Лотти смотрит ей вслед, и не желая доставить ей радость проявлением слабости. Самое трудное было не оглянуться. У Вирджинии волосы шевелились от ужаса, она боялась, что вот сейчас, сию минуту Лотти бросится на нее, вцепится в плечи своими пальцами-когтями и свалит на землю с нечеловеческой силой, как чудовище из ее детских кошмаров.

Но ничего не случилось. Вирджиния ступила на берег и почувствовала себя немного увереннее. Вспомнила о собаках и хотела свистнуть, но губы у нее пересохли и дрожали, пришлось немного подождать. Наконец ей удалось издать тихий жалобный звук, но набегавшиеся в напрасных поисках зайца спаниели Эдмунда мгновенно откликнулись и помчались к ней сквозь заросли, все в репьях и колючках, забившихся в их шелковистую шерсть.

Никогда в жизни она так не радовалась появлению своих собак, сердце переполняла благодарность за их мгновенный отклик.

— Дорогие мои, хорошие… — Она остановилась и стала гладить их, — сразу же прибежали, спасибо вам. А теперь домой.

Они побежали вперед, Вирджиния за ними по дорожке, все так же спокойно и неторопливо. Она позволила себе оглянуться только у поворота реки, где скрытая деревьями дорожка делала поворот. Тут она остановилась и посмотрела назад. Мост был еще виден, но Лотти на нем не было. Она ушла, сделав свое черное дело. Вирджиния глубоко, судорожно вздохнула и почувствовала, что ее охватывает паника. Бороться с ней она не могла и, забыв о кувшинчике для сливок, не чувствуя стыда, бросилась бежать домой, к Эди, к Генри, к усадьбе Балнед, где она укроется, как в крепости.

Мысли все вертелись и вертелись по одному и тому же кругу.

Это ложь.

Было два часа ночи, Вирджиния никак не могла заснуть и глядела широко открытыми глазами в мягкую темноту. Глаза резало от усталости, но она ворочалась с боку на бок, воевала с подушками, ее бросало то в жар, то в холод. Она без конца вставала, бродила по дому в ночной рубашке, пила воду, ложилась и пыталась уснуть, но сон не приходил.

На другом краю кровати, где всегда спит Эдмунд, мирно спал Генри. Взбунтовавшаяся Вирджиния нарушила один из строжайших запретов мужа и положила сына с собой. Она время от времени протягивала руку и дотрагивалась до него; его легкое дыхание, тепло, которое она ощущала сквозь фланель полосатой пижамы, успокаивали ее. В огромной кровати мальчик казался совсем маленьким, чуть ли не младенцем.

«Помешана на мужчинах. Сегодня один, завтра другой, жить без них не могла. Шлюха, настоящая шлюха».

Леденящая душу картина упорно стояла перед глазами, в уши лезли настырные слова Лотти, точно крутилась заезженная пластинка, и никак ее не остановить. Нескончаемые круги ада, и нет исхода, нет избавления…

«А они были любовниками, ваш муженек и Пандора… Эдмунд уже женатый мужчина, да еще с ребенком…»

Эдмунд и Пандора… Если это и правда, Вирджиния никогда ничего ни на миг не заподозрила, ей такое и в голову не могло прийти. В своем доверчивом неведении она не искала улик, не пыталась уловить тайный смысл в небрежно брошенных словах Эдмунда, в его непринужденной манере. «Пандора вернулась, — сказал он, наливая себе виски, и пошел к холодильнику за льдом. — Нас пригласили на обед в Крой». Вирджиния ответила: «Замечательно» и перевернула говяжьи котлеты, которые жарила Генри на ужин. Пандора была всего лишь легкомысленная младшая сестра Арчи, она жила на Майорке и вот теперь приехала домой. И когда, наконец, старые друзья встретились, она не придала значения братскому поцелую, которым Эдмунд коснулся щеки Пандоры, их смеху, вполне естественной нежности и теплоте его приветствия. Все остальное время Вирджиния с увлечением играла в крокет, ей было совершенно неинтересно, о чем беседуют Эдмунд и Пандора, качаясь вместе на качелях и наблюдая за игроками.

Но ведь и в самом деле, не все ли равно, о чем они говорили? Вирджиния, где твой разум? Да, они были когда-то страстно влюблены друг в друга, их бурный роман завершился близостью, ну и что? Пандора в восемнадцать лет была ослепительна, Эдмунд — молодой мужчина в расцвете сил. Ради Бога, ведь ты живешь в двадцатом веке, и супружескую неверность сейчас называют не изменой, а внебрачными отношениями. К тому же все это случилось давно, больше двенадцати лет назад, и Эдмунд изменил не ей, Вирджинии, а своей первой жене Каролине. Каролина умерла, былое быльем поросло. Из-за чего так мучиться? Какая глупость.

«И семья молчала, хотя все знали. Но от людей правду не утаишь. И все равно все молчат, будто в рот воды набрали. Потому меня и уволили, слишком уж много я знала».

Все знали… Кто знал? Арчи? Изабел? Ви? Неужели Эди тоже знала? Если они знали, то, значит, сейчас настороженно наблюдают за событиями, опасаясь, что все начнется сначала. Наблюдают за Эдмундом и Пандорой, наблюдают за Вирджинией, и в их глазах жалость, которой она никогда раньше не видела. Тревожатся за Вирджинию, как когда-то тревожились за Каролину? Сговариваются между собой, будто заговорщики, хотят скрыть правду от второй жены Эдмунда? Если так, то они предали Вирджинию, ее предали те самые люди, которых она считала самыми близкими и дорогими друзьями, кому больше всего верила.

«А почему, в таком случае, ваш супруг ни с того, ни с сего сорвался в Америку? Изменит он вам, как изменял своей первой жене, бедняжке».

И это страшнее всего — сомнения, они ее истерзали. Эдмунд улетел. Ему действительно нужно было лететь в Америку, потому что требовали дела, или он придумал шитую белыми нитками отговорку, чтобы вдали от дома и Вирджинии все обдумать на свободе и принять решение? Решение надо принимать потому, что он любит Пандору, всю жизнь ее любил, и вот она вернулась, красивая, как прежде, а Эдмунд снова связан по рукам и ногам: женат на другой женщине.

Эдмунду пятьдесят лет, это трудный возраст, мужчины переживают в это время кризис, мечутся. Эдмунд всегда был очень сдержан, Вирджиния обычно понятия не имела, о чем он думает. Сейчас она уже почти не сомневалась: он порвет тяготящие его узы и уйдет, бросит ее, разрушит их брак и ее жизнь. Они с Генри останутся среди обломков карточного домика, который она считала несокрушимой крепостью.

Думать об этом было невыносимо. Вирджиния сжалась в комок, спряталась лицом в подушку, гоня прочь страшные мысли. Нет, такого ужаса не случится, все это неправда, она не верит.

«Это ложь, Лотти».

Круг замкнулся, она оказалась в начале своего пути.

7

Вторник, 13 сентября

Дождь лил упорно, злобно, вгоняя всех в тоску. Он начался перед рассветом, Вирджиния проснулась от его шума, и сердце у нее больно заныло. Мало всех несчастий, так в этот ужасный день даже природа против нее. Может быть, дождь все-таки кончится. Но боги не сжалились над людьми, дождь зарядил на весь день и падал с чугунно-серого неба сплошной стеной.

Была уже половина пятого, и они ехали в Темплхолл. Вирджиния везла двух мальчиков со всем их багажом — чемоданами, пуховыми стегаными одеялами, сладостями в коробках, мячами для регби, портфелями; поэтому она оставила свой маленький автомобиль в гараже и загрузила все в «субару» Эдмунда, надежную, мощную, с четырьмя ведущими колесами трудягу: ей нипочем самое гиблое бездорожье, она легко берет самый крутой подъем. Вирджиния никогда не водила «субару», не знала ее нрава и чувствовала себя неуверенно, от этого ощущение обреченности, в котором она прожила почти сутки, истерзало ее вконец.

На шоссе был кошмар. Ненастный день угасал, она ехала с включенными фарами, дворники молотили изо всех сил. «Субару» мчался по лужам, встречные машины и грузовики то и дело обдавали его грязной жижей, залепляли стекла. Уже в десяти метрах ничего не было видно, и это окончательно ее добило. Потому что дорога из Релкирка в Темплхолл пролегала по удивительно живописной местности, вокруг ухоженные земли богатых ферм, рядом катит свои воды широкая величавая река, где водится столько лососей, вдали виднеются великолепные замки, окруженные просторными парками. И если бы они видели эту красоту, настроение у всех, несомненно, поднялось бы. Вирджиния могла бы обратить внимание мальчиков на какой-нибудь особенно милый уголок, далекую вершину, завязался бы разговор.

Она пыталась втянуть Хэмиша в оживленную беседу, надеясь отвлечь Генри от его немых страданий, может быть, он даже включился бы в разговор. Но Хэмиш был не в настроении. Мало того, что кончились каникулы, кончилось лето и свободная жизнь, так еще изволь возвращаться в школу с новеньким, это уж совсем невыносимо. В школе таких называют малявками. Хэмиш был глубоко уязвлен, что вынужден ехать с малявкой, и молил Бога, чтобы никто из сверстников не увидел, в каком унизительном обществе он прибыл в школу. «Нечего навязывать мне Генри Эрда, этот номер не пройдет», — возмущенно заявил он своей матери, когда она помогала ему стащить вниз по лестнице чемодан и причесывала слишком коротко подстриженные волосы.

Вот почему он решил, что никаких разговоров поддерживать не будет, и очень скоро пресек все старания Вирджинии, буркая в ответ что-то односложное и нечленораздельное. Вскоре Вирджиния все поняла, и в машине воцарилось мрачное тяжелое молчание. И зачем только она взяла этого противного мальчишку, пусть бы Изабел сама везла свое надутое сокровище. Но без него Генри вряд ли удержался бы от слез, проплакал бы всю дорогу и приехал в Темплхолл с распухшим красным лицом, несчастный и не готовый к суровым законам новой, требующей мужества жизни.

Это было бы невыносимо. «Ненавижу», — твердила она. Все оказалось еще ужасней, чем она себе представляла. Бесчеловечно, садистски жестоко, противоестественно. И худшее впереди, совсем скоро она должна будет попрощаться с Генри и уехать, а он останется один среди чужих людей. «Ненавижу Темплхолл, ненавижу его директора, ненавижу Хэмиша Блэра. Никогда в жизни меня не вынуждали совершать поступки, которые вызывали бы такую ненависть. Ненавижу дождь, ненавижу всю систему образования, ненавижу Шотландию, ненавижу Эдмунда».

— Сзади машина, она хочет нас обогнать, — сказал Хэмиш.

— Плевала я на нее, — объяснила ему Вирджиния, и Хэмиш заткнулся.

Через час она ехала по той же дороге в пустой машине обратно.

Все кончилось. У нее отняли Генри. В душе была гулкая пустота. Она как бы перестала существовать, казалось, мука, которую она пережила, расставаясь с сыном, раздавила, уничтожила ее. Но сейчас она не будет думать о Генри, иначе не удержаться от слез, а когда ведешь машину в сумерках под таким ливнем да еще и плачешь, легко перевернуться в кювет или врезаться в идущий впереди десятитонный грузовик. Она представила груду перекореженного металла, ее тело лежит на обочине, точно сломанная кукла, слепят мигалки, воют сирены «скорой помощи» и полицейских машин…

Нет, она не будет думать о Генри. Эта часть ее жизни кончилась. Но что вообще случилось с ее жизнью? Что она здесь делает? Кто она? Зачем возвращается в пустой темный дом? Она больше не чувствует себя там дома, она не хочет туда ехать, не хочет возвращаться в Страткрой. Но куда же ей ехать? Туда, где тепло и радостно, за миллион миль от Арчи и Изабел, от Эдмунда, Лотти, Пандоры Блэр. Там светит солнце, там покой, там не теснит удавкой сознание долга, там люди будут восхищаться ею, и она снова почувствует себя молодой, а сейчас она кажется себе столетней старухой.

Это место — Лиспорт. Она спешит к самолету, который приземлится в аэропорту Кеннеди, оттуда в Лиспорт на такси, которое за ней прислали. Там не будет дождя, там теплая осень, синее небо и золотая листва, там с Атлантического океана дует несущий радость свежий ветер. Милый Лиспорт, ты не изменился. Широкие улицы, перекрестки, скобяная лавка, кафе-мороженое, возле него дети раскатывают на велосипедах. И вот, наконец, Харбор-роуд, ограды из штакетника, тенистые деревья, разбрызгиватели на газонах. Дорога спускается к заливу, у причала яхты, целый лес мачт… Ворота Загородного клуба, а за клубом бабушкин дом! Бабушка в саду, делает вид, что сгребает граблями листья, а сама глаз не спускает с дороги, не приближается ли такси, чтобы выбежать на улицу, как только оно остановится.

— Девочка моя, ты вернулась! — Нежная морщинистая щека, нежный запах «Белого льна». — Как давно ты у нас не была. Наверное, устала в дороге? Какое счастье, что ты с нами!

Они входят в дом, и ее окружают другие запахи. Пахнет дымом поленьев в камине, кремом для загара, можжевельником, розами. Плетеные половики, выцветшие чехлы на мебели… С веранды входит дедушка, очки на лбу, под мышкой номер «Нью-Йорк таймс»…

— Где моя голубка?

Впереди в густой мгле стало разливаться озеро тусклых огней, это Релкирк. Вирджиния вернулась в действительность и решила, что остановится здесь ненадолго. Ей нужно зайти в туалет, умыться. Потом она поднимется в бар, выпьет чего-нибудь, снова почувствует себя человеком. Ей нужно окунуться в тепло, в сентиментальный уют тихой музыки и приглушенного света. Незачем спешить домой, никто ее там не ждет. А это, пожалуй, тоже свобода: никто не будет волноваться, как бы поздно она ни приехала, никому нет дела, где она, что с ней.

Вирджиния въехала в древний город. Камни мостовых чисто вымыты дождем, фонари вырезают из ливня конусы сверкающих струй, на улицах полно народа. Люди возвращаются с работы или с покупками из магазинов, на всех резиновые сапоги, плащи, все под зонтами, с сумками, все спешат домой, к теплу своих очагов, всех их ждет горячий крепкий чай.

Она подъехала к гостинице «Королевская», потому что знала, где она находится, и знала, где там дамская комната. Здание было старинное, находилось в центре города, и, естественно, стоянки при гостинице не было. Вирджиния нашла место на другой стороне улицы под вымокшим деревом и поставила «субару». Когда она ее запирала, к гостинице подъехало такси, из него вышел мужчина в плаще и шляпе, расплатился с шофером, взял дорожную сумку и, поднявшись по ступенькам к вращающейся двери, скрылся за ней. Вирджиния подождала, пока пройдут машины, и, перебежав улицу, вошла следом.

Дамская комната была в дальнем конце холла, и по пути она увидела, что мужчина остановился возле конторки. Он снял шляпу и стряхивал с нее капли дождя.

— Слушаю вас. — За конторкой сидела девица с каменным лицом, толстыми ярко-розовыми губами и копной соломенных волос.

— Добрый вечер. У меня заказан номер. Я звонил неделю назад из Лондона.

Американец, голос глуховатый, но не слишком низкий. Что-то заставило Вирджинию вслушаться в него, как будто ее потянули за рукав. Она остановилась посреди холла и посмотрела на него; он стоял спиной, высокий, широкоплечий, темные волосы с проседью.

— Как, вы сказали, ваше имя?

— Я не сказал, но мое имя Конрад Таккер.

— Да, верно. Распишитесь, пожалуйста, вот здесь.

— Конрад, — произнесла Вирджиния.

Он вздрогнул и обернулся; они уставились друг на друга. Конрад Таккер… Постарел, поседел, и все равно это Конрад, те же очки в черепаховой оправе, тот же несмываемый загар. Минуту он, ничего не понимая, глядел на нее, потом медленно, словно не веря своим глазам, улыбнулся:

— Вирджиния…

— Невероятно!

— Боже мой, неужели это ты?

— Я узнала твой голос.

— Что ты тут делаешь?

Девица с каменным лицом не хотела ждать.

— Прошу прощения, сэр, может быть, вы все-таки распишетесь?

— Я здесь живу, неподалеку, — ответила Вирджиния.

— Вот не знал.

— А ты?

— Я приехал к…

— Как вы будете платить, сэр? — не унималась каменноликая. — Кредитной карточкой или чеком?

— Послушай, эдак невозможно, — сказал Конрад Вирджинии. — Давай через пять минут встретимся в баре и выпьем чего-нибудь. Ты никуда не спешишь?

— Нет, я никуда не спешу.

— Я сейчас все улажу, закину вещи в номер, умоюсь и прибегу, договорились?

— Через пять минут.

— Даже раньше.

Дамская комната, вся в ситцевых чехлах и занавесочках с оборками, была, к великому счастью, пуста. Вирджиния сбросила старый безобразный плащ и подошла к зеркалу; она глядела на свое отражение и чувствовала, что фантастическая, неожиданная встреча с Конрадом окончательно выбила ее из колеи. Она не видела Конрада Таккера и не вспоминала о нем двенадцать лет, нет, больше. И вот он здесь, в Релкирке, приехал из Лондона, и она даже представить себе не может, зачем. Но никогда в жизни она так не радовалась знакомому лицу, как сейчас, потому что наконец-то встретила живую душу и сможет поговорить.

Одета она была вызывающе затрапезно: джинсы, старый серый кашемировый свитер с большим воротом-хомутом, да и выглядела соответственно: волосы влажные от дождя, никакого макияжа, на лбу и от уголков губ вниз морщинки, вокруг глаз темные круги — следы бессонной ночи. Она открыла сумочку, вынула расческу и причесалась, схватила волосы сзади резинкой.

Конрад Таккер…

Двенадцать лет прошло. Ей тогда был двадцать один год. Как далеко в прошлом то памятное лето, и столько событий за это время произошло, она с трудом восстанавливала в памяти подробности. Они встретились в загородном клубе в Лиспорте, Конрад работал адвокатом в Нью-Йорке в фирме своего дяди. У него была квартира в районе Пятидесятых улиц Ист-Сайда, а его отцу принадлежал дом в Саутгемптоне, и, будучи в гостях у отца, он приехал в Лиспорт принять участие в теннисном турнире.

Да, именно так все и было. Вирджиния смотрела соревнования и болела за него, а потом он отыскал ее и принес коктейль, а она именно этого и хотела.

Она поискала в сумочке губную помаду, не нашла и в качестве утешения прыснула на себя духами.

Чудесное было лето. Конрад проводил в Лиспорте почти все выходные, вечерами на берегу Файр-Айленда устраивали пикники, жарили на костре мясо, пекли клемы.[16] Много играли в теннис, плавали на старенькой дедушкиной яхте по голубым водам залива. По субботам в клубе устраивали вечера, они с Конрадом танцевали на просторной веранде, и небо было усыпано звездами, а оркестр играл «Любовь в твоих глазах»…

Однажды они с бабушкой приехали в будний день в город посмотреть какую-то пьесу и пройтись по магазинам, остановились в «Колониальном клубе». Конрад позвонил, пригласил ее ужинать в «Плеяды», а потом они пошли в кафе «Карлайль» и до рассвета слушали Бобби Шорта.

Двенадцать лет… Двенадцать световых лет назад. Вирджиния взяла сумочку и плащ, поднялась по лестнице в бар. Конрада еще не было. Она попросила виски с содовой и пачку сигарет и села за пустой столик в углу.

Там она выпила залпом половину виски и сразу же согрелась, ей стало легче, откуда-то взялись силы. Этот ужасный день еще не кончился, но она чувствовала, что ей дали передышку и что она больше не одна.

— Начинай ты, — сказала она Конраду.

— Почему я?

— Потому что прежде, чем рассказывать о себе, я должна знать, что ты здесь делаешь. Как ты оказался в Шотландии, что занесло тебя в Релкирк? Наверное, существует какое-то разумное объяснение, но я его не нахожу.

Он улыбнулся.

— Сказать правду, я здесь ничего не делаю. У меня большой отпуск. Не на год, как у преподавателей университетов, но достаточно долгий.

— Ты по-прежнему адвокат в Нью-Йорке?

— Да.

— На дядиной фирме?

— Нет, теперь я ее возглавляю.

— Звучит внушительно. Продолжай.

— Я странствую уже полтора месяца. Ездил по Англии, жил у разных знакомых в Сомерсете, Беркшире, в Лондоне. Потом перебрался в Шотландию, прожил несколько дней в Келсо у дальнего родственника моей матери. Изумительное место. А какая рыбалка! Сегодня после обеда я с ними простился и приехал на поезде сюда.

— Сколько ты пробудешь в Релкирке?

— Одну ночь. Завтра утром я возьму напрокат машину и поеду дальше на север. Я приглашен на бал.

— А где устраивают этот бал?

— В поместье, которое называется Коррихил. Но жить я буду в другом доме, он именуется Крой, у…

— Знаю, — прервала Вирджиния, — у Арчи и Изабел Балмерино.

— Откуда ты знаешь?

— Они мои близкие друзья. Мы все живем в одной деревне — Страткрое. А ты… ты знаком с Кэти Стейнтон?

— Познакомился в Лондоне.

— А, так ты и есть тот самый «грустный американец», — брякнула, не подумав, Вирджиния и тут же захотела откусить себе язык.

— Прости?

— Нет, Конрад, это ты прости меня. Надо же, ляпнула… Понимаешь, никто не помнил твое имя, поэтому я и не знала, что приезжаешь именно ты. В воскресенье мы обедали у Балмерино, и Изабел сказала о тебе.

Конрад покачал головой.

— Я знал, что ты вышла замуж за шотландца, но и только. Вот не думал, что встречу тебя.

— Однако встретил, вот она я, миссис Эдмунд Эрд. — «Во всяком случае, надеюсь, что миссис Эрд», — подумала она. — Конрад, это у меня случайно вырвалось — «грустный американец», поверь. Изабел ничего о тебе не знает, ей только сказали, что Кэти познакомилась с тобой в Лондоне и что у тебя умерла жена.

Конрад поднял стакан с виски, повертел его в руке, глядя, как плещется янтарная влага. Потом сказал:

— Да, все правильно.

— Это ужасно.

Он посмотрел на нее.

— Да.

— Ты не рассердишься, если я спрошу, отчего она умерла?

— У нее была лейкемия. Она долго болела.

— Как ее звали?

— Мэри.

— А сколько лет вы были женаты?

— Семь.

— У тебя есть дети?

— Дочь Эмили, ей шесть лет. Сейчас она осталась с моей мамой в Саутгемптоне…

— Ты уехал… тебе легче вдали от дома?

— Это я пойму, когда вернусь.

— А когда ты собираешься вернуться?

— На следующей неделе. — Он допил свой виски и встал. — Принесу нам еще.

Она смотрела, как он подходит к бару, заказывает еще по одной порции, расплачивается, и пыталась понять, почему всем сразу безошибочно ясно, что он американец, хотя резинку не жует и не подстрижен ежиком. Может быть, его выдает телосложение: широкие плечи, узкие бедра, длинные ноги? А может быть, одежда? Начищенные мокасины, брюки из плащовки, рубашка от «Брукс Бразерс», синий свитер тонкой пушистой шерсти со скромным знаком фирмы «Ральф Лоран».

Она слышала, как он спросил бармена, есть ли орешки. Спросил вежливо, спокойно, и бармен нашел пакетик арахиса и высыпал в блюдце, и Вирджиния вспомнила, что Конрад никогда не повышает голоса и неизменно любезен со всеми, кто его обслуживает, будь то механик на заправочной станции, бармен, официант, таксист или швейцар. Старый негр-мусорщик, в чьи обязанности входило содержать в чистоте причал в Лиспорте, расцветал улыбкой при виде Конрада, потому что тот потрудился узнать его имя и при встрече всегда говорил: «Здравствуйте, Клемент».

Добрый, внимательный человек. Она попыталась представить себе его покойную жену, подумала, что у них, без сомнения, был счастливый брак, и возмутилась несправедливостью судьбы. Почему она всегда выбирает своей жертвой любящие пары и не желает карать тех, кто превращает в ад жизнь не только друг другу, но и всем окружающим. Семь лет. Недолго они прожили вместе, но все же у него осталась дочь. Вирджиния подумала о Генри. Слава Богу, что у Конрада есть ребенок.

Он вернулся к столу, и она заставила себя улыбнуться. Виски в стаканах казался совсем темным.

— Я, вообще-то, не хотела больше пить, я за рулем, — сказала она.

— Далеко тебе ехать?

— Около двадцати миль.

— Не хочешь позвонить мужу?

— Его нет дома, он в Нью-Йорке. Работает в фирме «Сэнфорд Каббен». Тебе сорока на хвосте не приносила эту весточку?

— Приносила, теперь вспомнил. А что твоя семья?

— Если под семьей ты подразумеваешь детей, то семьи тоже нет дома. У меня один ребенок, сын, и я всего час назад рассталась с ним, бросила на съедение в привилегированную школу, где завтра у него начнется первый семестр. Вот какой кошмарный день я сегодня прожила, самый горький день во всей моей жизни. Потому-то я и заглянула сюда, надо было собраться с силами, чтобы ехать дальше. — Она сама слышала, как резко и жестко говорит.

— А сколько мальчику лет?

— Восемь.

— Господи, такой маленький!

Сочувствие в его голосе согрело Вирджинию, наконец-то она нашла родную душу, человека, который разделяет ее мысли.

— Он еще совсем ребенок. Я с самого начала была против этой школы и боролась как могла. Но его отец стоял, как скала, таковы традиции семьи, традиции доброй старой Англии, ставящей несгибаемую твердость духа превыше всего. Он убежден, что именно так надо воспитывать Генри, и хотел отвезти его в школу сам, но неожиданно пришлось лететь по делам в Нью-Йорк, вот я и вынуждена была отвезти его сама. Не знаю, кто больше перестрадал — Генри или я, кого из нас двоих мне сейчас больше жалко.

— А как Генри выдержал момент прощания?

— Не знаю, Конрад, правда, не знаю. Все произошло так быстро, я и опомниться не успела. Не было времени ни для прощанья, ни для слез. Только я остановила машину, как подлетели двое дюжих парней, открыли багажник и выгрузили все на тележки. Заведующая хозяйством — кстати, молодая и хорошенькая — взяла Генри за руку и увела в здание, по-моему, он даже не оглянулся. Я стояла и хлопала глазами, ведь я приготовилась к душераздирающей сцене, но тут ко мне подошел неизвестно откуда взявшийся директор, пожал руку и сказал: «До свидания, миссис Эрд». Представляешь? Я села в машину и поехала обратно. Я была точно курица, которую убили и разделали на конвейере. Наверное, надо было возмутиться и не допустить такого бездушия, как по-твоему?

— Нет, я думаю, ты поступила правильно.

— Да, наверное, иначе было бы только хуже. — Она вздохнула, допила виски и поставила стакан. — По крайней мере, и его, и меня вынудили сохранить достоинство.

— Наверное, именно этого они и добивались, — он улыбнулся. — Но все равно тебе надо подбодриться. Почему бы нам не поужинать вместе?

— …Разве могло мне когда-нибудь прийти в голову, что я буду жить в Шотландии? Ну, приехать сюда отдохнуть в конце лета, здесь чудесная рыбалка, веселые охотничьи балы, но прожить всю жизнь…

В гостинице «Королевская» ресторан был не ахти, зато здесь тепло и уютно, а на улице темень, дождь, ветер, и Бог с ней, с изысканной кухней. Они остались в «Королевской» и уже съели мясной суп с овощами и доедали стейки с жареным луком, картофелем и овощами. На десерт можно было взять бисквит со взбитыми сливками, пропитанный вином, или мороженое. Официантка очень хвалила бисквит.

Конрад заказал вино, и это было ошибкой, потому что Вирджиния его пила, а это было еще большей ошибкой, поскольку обычно сдержанная Вирджиния говорила, не закрывая рта, она и хотела бы остановиться, но не могла, ведь Конрад с таким сочувствием ее слушал, и на лице его не проступало и тени скуки, наоборот, глубокий интерес.

Она уже рассказала ему об Эдмунде и о его первой жене, о Ви, об Алексе, о Генри, о Балнеде, о том, как все бесконечно далеки друг от друга в Страткрое и в то же время удивительно близки.

— И как там идет жизнь?

— Да, в общем-то, ничего особенного. Это просто деревушка на дороге, идущей неизвестно откуда и неизвестно куда. Но там есть все, как в любом маленьком городке: трактир, школа, магазины, две церкви, даже симпатичный гомик, который торгует антиквариатом. И все время что-то происходит, устраиваются благотворительные базары, выставки цветов, школьники ставят спектакли. — Какая скука и убожество! И она сказала: — Такая скука и убожество.

— Ну, не сказал бы. Кто там живет?

— Фермеры, семья Балмерино, пресвитерианский пастор с женой, англиканский священник с женой, Эрды. Арчи Балмерино — лорд, а это значит, что ему принадлежит деревня и тысячи акров земли. Крой — огромное владение, но и Арчи, и Изабел удивительно простые, доброжелательные люди, никакой спеси. Я не знаю другой женщины, которая трудилась бы столько, сколько трудится Изабел, а в Шотландии это не пустые слова, здешние женщины трудолюбивы, как пчелы. Они ведут хозяйство в огромном доме, воспитывают детей, ухаживают за садом, все без исключения занимаются благотворительностью, организуют какое-нибудь домашнее производство. Например, держат небольшие магазины, где продают все, что производят на их ферме; засушивают цветы, разводят пчел, реставрируют старинные вещи, плетут изумительной красоты шторы и продают их.

— И никогда не отдыхают, не развлекаются?

— Конечно развлекаются, но совсем не так, как на Лонг-Айленде или в Девоне. В августе и сентябре здесь жизнь бьет ключом, каждый вечер гости, званые вечера, охотничьи балы, пикники. Ты приехал как раз вовремя, Конрад, хотя в такой унылый вечер поверить в это трудно. Но настанет зима, и все погрузится в спячку.

— Как же ты встречаешься со своими приятельницами?

— Это не так-то просто, — она задумалась. — Здесь все не так, как всюду. Мы живем за много миль друг от друга, и нет никакой светской жизни. Понимаешь, у нас нет загородных клубов. И кафе не такие, как в Англии. Женщины туда не ходят. Конечно, есть гольф-клубы, но в них состоят только мужчины, женщина там — персона нон грата. Можно встретиться с приятельницей в Релкирке, но вообще вся светская жизнь проходит в домах. Обеды для молоденьких девушек, ужины для супружеских пар. Мы все наряжаемся и едем на званый вечер за сорок — пятьдесят миль. Вот почему зимой жизнь как бы замирает, и тогда люди бегут отсюда — кто на Ямайку, а если Ямайка не по карману, в Валь-д’Изер кататься на лыжах.

— А что делаешь ты?

— Зима меня не пугает, а вот дождливое лето я ненавижу. Знаешь, зима здесь прекрасна. Я бегаю на лыжах по долине. Всего в десяти милях от Страткроя прекрасная равнина, становись на лыжи и беги. Но когда выпадает глубокий снег, туда не проехать, и это ужасно обидно.

— Ты раньше ездила верхом.

— Я раньше и охотилась. А ездила верхом именно потому, что любила охотиться. Когда я поселилась в Балнеде, Эдмунд обещал, что у меня будут две лошади, но какой смысл держать лошадей, если никто не охотится.

— Чем же ты занимаешь свои дни?

— До сегодняшнего дня их заполнял Генри.

Она обреченно посмотрела на Конрада, потому что он спросил о том, чего она страшилась больше всего на свете. Генри нет, его отняли у нее, как она ни сопротивлялась. «Ты просто душишь его своей любовью», — этот несправедливый упрек Эдмунда ранил ее в самое сердце и довел до бешенства. И все же любовь к сыну была главным занятием в ее жизни и самым большим ее счастьем.

Генри она лишилась, остался один лишь Эдмунд.

Но Эдмунд в Нью-Йорке, а когда вернется, полетит во Франкфурт, в Токио, в Гонконг. До сих пор ей удавалось спокойно переносить эти долгие разлуки, отчасти потому что с ней был Генри, ее радость и утешение, но главное, она была несокрушимо уверена, что куда бы ни занесло Эдмунда, он сохранит ей верность и не разлюбит, ведь он такой надежный. Но сейчас… На нее снова нахлынули сомнения и страхи прошедшей бессонной ночи. Лотти Карстерс сумасшедшая… А может быть, не такая уж и сумасшедшая… Она рассказала Вирджинии такое, что ей и в голову не могло прийти. Эдмунд и Пандора Блэр… «А почему, вы думаете, он вдруг сорвался в Америку? Изменит вам, как изменял первой жене, бедняжке».

Вирджиния почувствовала, что летит в пропасть. К ее великому ужасу, губы у нее задрожали, глаза стали наполняться слезами. Конрад сочувственно смотрел на нее, и на какой-то безумный миг ей страстно захотелось рассказать ему все, выплеснуть горечь своих унизительных подозрений. Но тут слезы хлынули рекой, его лицо расплылось в туманное пятно, и Вирджиния подумала: «Господи, я совсем пьяна». И вовремя спохватилась, миг опасного искушения миновал. Никогда никому не надо говорить об этом, иначе, облекшись в слова, сомнения станут действительностью, она сама накликает беду.

— Прости, я такая глупая, — сказала она и, судорожно всхлипывая, стала искать платочек, но платочка нигде не было. Конрад через стол протянул ей свой, чистейший, белоснежный, свежеотглаженный, она с благодарностью взяла его и высморкалась.

— Я так устала и так измучилась, — сказала она и попыталась обратить все в шутку, — и к тому же здорово пьяна.

— Тебе нельзя вести машину, — сказал он.

— Придется.

— Переночуй здесь, а завтра утром поедешь. Сейчас мы снимем тебе номер.

— Нет, мне нельзя.

— Но почему?

Слезы хлынули снова.

— Там собаки остались одни.

Он не стал смеяться над ней, а просто сказал:

— Посиди минутку, закажи кофе. Я сейчас, мне нужно позвонить.

Вирджиния промакнула слезы, снова высморкалась, с опаской оглядела зал — не видел ли кто-нибудь, как она плакала? Но все были поглощены своим ужином, кто-то ел жареную рыбу, кто-то расхваленный официанткой бисквит с вином и сливками. К счастью, слезы у Вирджинии иссякли. Официантка подошла убрать тарелки.

— Ну как, мадам, понравился стейк?

— Да, превосходный.

— Будете десерт?

— Нет, спасибо, пожалуй, не стоит. А не могли бы вы принести кофе?

Официантка принесла кофе, Вирджиния стала пить ядовито-черную жидкость с таким запахом и вкусом, будто она долго стояла закупоренной в бутылке, и тут вернулся Конрад. Она вопросительно поглядела на него, и он объяснил:

— Все улажено.

— Что улажено?

— Я отказался от номера и от машины, которую хотел взять завтра напрокат. Я отвезу тебя в Страткрой, домой.

— А сам поедешь в Крой?

— Нет, они меня ждут только завтра утром. Переночую в трактире, о котором ты рассказывала.

— Это невозможно, там нет свободных комнат, все забито охотниками, которые приехали стрелять куропаток во владениях Арчи. Мы поедем в Балнед, ты переночуешь у нас. Спальни для гостей приготовлены.

Она увидела сомнение в его глазах.

— Едем, зачем усложнять, — сказала она, понимая, что все и без того достаточно сложно.

Конрад вел машину в полной темноте. Дождь перестал, словно небо вылило все свои запасы воды, но ветер был пропитан влагой, и небо по-прежнему затянуто тучами. Дорога поднималась вверх, делала несколько поворотов и круто шла под горку. В низинах стояла вода, кюветы полны доверху. Закутавшаяся в плащ Вирджиния вспоминала, как она в прошлый раз ехала этим путем. В тот вечер Эдмунд встретил ее в аэропорту, и они ужинали в Эдинбурге. В небе творилось чудо: божественный художник расписывал его багровыми, серыми и розовыми красками. Сейчас темнота была глухой и зловещей, даже свет в окнах ферм, разбросанных вокруг Страткроя, не успокаивал, огни казались далекими и недосягаемыми, как звезды.

Вирджиния зевнула.

— Ты спишь, — сказал ей Конрад.

— Нет, это от вина.

Она опустила стекло, и в лицо ей ударил холодный, влажный, липкий ветер. Колеса «субару» шуршали по мокрому гудрону, из темноты донесся протяжный крик кроншнепа.

— Это голос дома, он здоровается с нами, — сказала она.

— Ты действительно живешь на краю света.

— Мы почти приехали.

Улица деревни была пуста. Даже мистер Ишхак закрыл свой магазин, свет горел только в доме за задернутыми шторами.

— Поворачивай налево и через мост.

Вот и мост позади, они свернули на дорожку, что вилась среди деревьев, подъехали к открытым воротам, дальше аллея к дому. Дом, как она и предполагала, был погружен в темноту.

— Не надо к парадному крыльцу, Конрад, остановись здесь, во дворе. Когда я одна, я не хожу парадным ходом. У меня ключи от кухни.

Он подъехал к черному ходу, выключил двигатель. Она вышла из машины, отперла дверь черного хода, вошла в дом и включила свет, и только тогда он погасил фары. Собаки давно услышали шум машины и ждали; увидев ее, они радостно запрыгали, потом прижались к ее ногам, тихонько повизгивая от восторга.

— Дорогие мои собачки, золотые мои собачки, — она присела и стала их гладить. — Не сердитесь, пожалуйста, меня так долго не было. Вы, наверное, думали, я уж не вернусь. Ну, бегите, делайте свои дела, а потом я вас покормлю.

Собаки кубарем вылетели в темноту, облаяли чужого, который выходил из «субару», обнюхали, чужой погладил их, ласково поговорил, и псы, успокоившись, умчались в кусты.

Вирджиния зажигала в доме огни. Просторная кухня дремала, печь была теплая, тихонько гудел про себя холодильник. Вошел Конрад со своей сумкой.

— Убрать машину в гараж?

— Не надо, оставим на ночь во дворе. Только ключи вынь…

— Уже вынул, — и он положил их на стол.

Они посмотрели друг на друга в бескомпромиссном ярком свете кухни, и Вирджинию вдруг сковала абсурдная робость. Чтобы справиться с ней, она кинулась разыгрывать гостеприимную хозяйку.

— Ну вот, хочешь чего-нибудь выпить? Последний глоток на ночь. У Эдмунда для таких случаев есть солодовый виски.

— Ну что ж…

— Сейчас принесу, я мигом.

Когда она вернулась с бутылкой, он уже снял плащ и шляпу, собаки вернулись с вечерней прогулки и улеглись на подстилки возле печки. Конрад сидел возле них на корточках и что-то ласково говорил, нежно гладя их породистые головы — они уже подружились. Увидев Вирджинию, он встал.

— Я запер дверь.

— Спасибо. А знаешь, мы часто забываем об этом. Грабители и воры обходят Страткрой стороной. — Она поставила бутылку на стол, взяла из шкафа стакан. — Налей себе сам.

— Ты не будешь?

Она грустно покачала головой.

— Нет, Конрад, я сегодня и так перебрала.

Он плеснул в стакан виски, долил холодной воды из-под крана. Вирджиния насыпала собакам корма. Они не хватали его, не жадничали, брали деликатно, ели с достоинством.

— Какие красивые спаниели.

— Охотничьи собаки Эдмунда, очень благородные и отлично выдрессированные. У Эдмунда не побалуешься.

Собачьи миски опустели.

— Если хочешь, возьми виски наверх, я провожу тебя в твою комнату, — сказала она и взяла его шляпу и плащ.

Конрад взял свою сумку, и она повела его по дому, выключая и зажигая огни сначала в коридоре, потом в огромном холле, потом над лестницей.

— Какой красивый дом.

— Он слишком большой, но мне это нравится.

Он шел следом за ней. Внизу высокие старинные напольные часы мерно отсчитывали минуты, и это был единственный звук, их ноги бесшумно ступали по толстым коврам. Спальня выходила окнами на парадный двор. Вирджиния открыла дверь, повернула выключатель, их залил холодный яркий свет люстры. Комната была большая, здесь стояли две кровати с высокими медными спинками, викторианская мебель красного дерева, которая досталась Вирджинии в наследство от Ви. Застигнутая врасплох, комната предстала перед ними безликой, в ней не было ни книг, ни цветов, воздух застоявшийся, тяжелый.

— Боюсь, здесь не слишком уютно.

Вирджиния бросила его шляпу и плащ на стул и распахнула высокое окно. Хлынула ночная прохлада, ветер зашевелил шторы. Конрад подошел к ней, они оба положили локти на подоконник и стали глядеть в бархатную черноту. Свет из окна осветил шахматный узор плит на площадке перед парадным крыльцом, все остальное тонуло во тьме.

Он набрал полные легкие воздуха и сказал:

— Какая чистота и свежесть, пахнет, как у лесного ручья весной.

— Придется тебе поверить мне на слово: перед нами изумительный вид. Утром сам убедишься. Парк, за ним поля и склоны гор.

В деревьях возле церкви заухала сова. Вирджиния вздрогнула и отошла от окна.

— Холодно, — сказала она. — Закрыть?

— Нет, оставь, там слишком хорошо, не надо отгораживаться от такой красоты.

Она задернула тяжелые шторы, не оставив ни щелочки.

Он осматривал комнату.

— За этой дверью ванная. Там полотенца и всегда есть горячая вода, если захочешь принять ванну.

Она включила лампы на туалетном столике и возле кровати, выключила люстру. Холодное сияние погасло, и сразу же высокая комната стала уютнее.

— Увы, душа здесь нет. Мы не на уровне нынешней цивилизации.

Он вышел из ванной. Она снимала с кровати тяжелое покрывало, под которым оказались пышные квадратные подушки в вышитых наволочках и стеганое пуховое одеяло с рисунком в цветочек.

— Есть электрическое одеяло, если замерзнешь, включи.

Она свернула покрывало и положила на стул.

— Ну вот, кажется, все.

Больше ей нечем было занять руки, ничто не требовало ее внимания. Она стояла лицом к лицу с Конрадом. Оба молчали. Его глаза за стеклами очков смотрели безрадостно, черты стали резче, от углов рта пролегли глубокие складки. Он все еще держал стакан с виски в руке, но вдруг шагнул к столику у кровати и поставил его. Она не спускала с него глаз и вспоминала, с какой нежностью эта рука гладила собак. Удивительно мягкий, добрый человек.

— Тебе больше ничего не нужно?

Самый естественный, безобидный вопрос, но, задав его, Вирджиния сама почувствовала его тайный смысл.

— Не знаю, — произнес он.

«Зачем усложнять», — сказала она ему в ресторане, хотя и отдавала себе отчет, что весь вечер им тайно угрожали некие сложности, и вот теперь эти сложности встали перед ними вплотную. Бессмысленно притворяться, ведь они взрослые люди, а жизнь безобразно жестока.

— Я так тебе благодарна. Ты утешил меня, мне это было так нужно…

— А мне нужна ты…

— Я вспоминала о Лиспорте, мечтала, как вернусь к бабушке с дедушкой. Об этом я тебе не рассказала…

— В то лето я влюбился в тебя…

— Я представляла, как еду к ним из аэропорта Кеннеди в присланном за мной такси и вижу, что там ничего не изменилось. Те же деревья, газоны, запах океана, который приносит с залива ветер…

— А ты вернулась в Англию…

— Я хотела, чтобы кто-то говорил мне, какая я красивая, какая молодец. Мне было так одиноко…

— Я чувствую себя полным идиотом и подонком…

— Ведь это два разных мира, согласись, Конрад. Они столкнулись, и потом их разнесло в разные стороны, на тысячу световых лет друг от друга…

— …но я отчаянно хочу тебя.

— Почему все важное случается слишком поздно? Почему мир так устроен, что все в нем невозможно?

— Нет, возможно.

— Невозможно, потому что все кончено. Молодость прошла. Как только у тебя рождается ребенок, молодость уходит.

— Иди ко мне.

— Я уже не та молоденькая девушка, я совсем другой человек.

— Я так давно не спал с женщиной…

— Не говори, Конрад, не надо.

— Вот в чем заключается одиночество.

— Знаю, — сказала она.

Все замерло вокруг дома в парке, ничто не шелохнется, не дрогнет, только с листьев рододендронов падают капли. Но вот кто-то нырнул в кусты и крадется, оставляя на мокрой траве вдавленные следы высоких каблуков.

8

Среда, 14 сентября

Изабел сидела за кухонным столом, пила кофе и составляла списки неотложных дел. Она всегда составляла такие списки. И на стене в кухне к доске были постоянно приколоты листочки с перечнем того, что нужно сделать, купить, приготовить, кому позвонить, напоминания самой себе, что пора высаживать нарциссы, выкапывать луковицы гладиолусов, тут же открытки от друзей и детей, адрес мойщика окон. Сейчас она обдумывала три списка: на сегодня, на завтра и на пятницу. Набралось столько всего, что жизнь вдруг невероятно осложнилась.

Она написала: «Сегодняшний ужин». В морозильной камере еще остались куриные окорочка, можно поджарить их на гриле или потушить в овощах. И она продолжала: «Вынуть окорочка и разморозить. Почистить картофель. Налущить фасоли».

Завтра и того сложнее, потому что обитатели ее дома приглашены в разные места. Сама Изабел почти весь день проведет в Коррихиле, будет помогать Верене и ее приятельницам расставлять букеты и убирать огромный шатер снопами и ветками рябины.

И она записала: «Секаторы. Бечевка. Проволочка. Кусачки. Ветки бука. Ветки рябины. Срезать все георгины».

Завтра же у озера пикник по случаю дня рождения Ви, об этом тоже надо позаботиться; кроме того, завтра открывается сезон охоты на куропаток, съехавшиеся охотники пойдут по Криген Дабу, а это значит, что Арчи будет с ними. И Изабел написала: «Булочки и ветчина для Арчи. Имбирные пряники, яблоки. Горячий суп?»

Что касается пикника, на него наверняка захотят пойти Люсилла, Джефф, Пандора и «грустный американец», а это значит, что она должна послать с ними немало разной еды. И на листке появилась запись «Колбаски для пикника Ви. Поджарить котлеты. Приготовить салат из помидоров. Рогалики, розанчики. Две бутылки вина. Шесть банок светлого пива».

Изабел налила себе еще кофе и перешла к пятнице. «Ужин на одиннадцать персон», написала она, подчеркнула написанное и задумалась, что лучше приготовить — куропаток или фазанов. Фазаны «Теодора» производят потрясающее впечатление, если их нафаршировать салом и сельдереем и подать под соусом из взбитых желтков и сливок. Мало того, что «Теодора» эффектно выглядит, ее можно приготовить заранее и не сбиваться с ног в последнюю минуту, когда гости уже пьют коктейли.

Итак, «фазаны „Теодора“», записала Изабел. Открылась дверь, вошел Арчи.

Изабел не подняла головы.

— Ты ведь с удовольствием будешь есть фазанов «Теодора»?

— На завтрак? Не буду.

— Да не на завтрак, я хочу приготовить их к ужину перед балом.

— А почему не жареные куропатки?

— Потому что с ними безумно много возни, их жарят перед самой подачей на стол, крутишься, как угорелая, посыпаешь сухарями, орехами, варишь соус, а гости в нетерпении ждут.

— Тогда поджарь фазанов.

— С ними та же морока.

— «Теодора» это когда они с головами и вроде как полу дохлые?

— Немного похоже, зато их можно приготовить заранее и не скакать, как белка в колесе.

— Может, пригласить тебе в помощницы эту самую белку, пусть она скачет?

Изабел засмеялась.

— Что у нас на завтрак?

— Завтрак в духовке.

Арчи подошел к печке и открыл дверцу.

— Ура, пируем! Грудинка, колбаски, помидоры. Канули в вечность овсянка и яйца всмятку.

— У нас гости. Гостям мы всегда подаем грудинку, колбаски и салат из помидоров.

Он принес свою тарелку на стол, сел рядом с женой, налил себе кофе, взял тост и сливочное масло.

— Вроде бы в пятницу тебе придет помогать Агнес Купер.

— Верно, придет.

— Почему она не может поджарить фазанов?

— Она не повар, Арчи, она будет мыть посуду.

— Но ты можешь попросить ее встать к плите.

— Могу, но к ее стряпне никто не прикоснется, она и яйца сварить толком не умеет.

«Почистить серебряные подсвечники. Купить восемь розовых свечей», записала Изабел.

— Мне не по душе, что у фазанов «Теодора» такой унылый полудохлый вид.

— Скажи это при гостях, и я казню тебя фруктовым ножом.

— А какое первое блюдо?

— Копченая форель.

— А десерт?

— Апельсиновый шербет.

— Вино белое или красное?

— Две бутылки и того, и другого. Или шампанское. Мы потом всю ночь будем пить шампанское, поэтому, может быть, не стоит мешать.

— У меня нет шампанского.

— Я закажу ящик сегодня в Релкирке.

— Ты едешь в Релкирк?

— Что с тобой происходит, Арчи? — Изабел положила ручку и с безнадежной тоской уставилась на мужа. — Ты что, вообще не слушаешь, когда я что-то говорю? Как, по-твоему, почему я сейчас разрядилась в пух и прах? Да, я сегодня еду в Релкирк с Пандорой, Люсиллой и Джеффом. Мы едем за покупками.

— И что же вы собираетесь покупать?

— Массу всего для пятницы. — Она не сказала о новом платье, потому что еще сама не знала, решится на такое безумное транжирство или нет. — Потом пообедаем в «Погребке» и вернемся домой.

— Купите мне патронов?

— Купим все, что тебе нужно, только дай список.

— Значит, меня не берете, — сказал он с довольной улыбкой, потому что ненавидел ходить по магазинам.

— Не берем, ты должен быть дома и встретить «грустного американца». Он взял напрокат машину и едет к нам из Релкирка, вероятно, скоро будет. Пожалуйста, не вздумай куда-нибудь уйти, а то он толкнется в запертую дверь, решит, что его не ждали, и укатит обратно.

— Вот бы хорошо. Чем его накормить?

— В кладовой суп и паштет.

— В какой комнате он будет жить?

— В бывшей комнате Пандоры.

— Как его зовут?

— Не помню.

— Как же я буду разговаривать с ним? Приветствую вас, Грустный Американец!

Арчи засмеялся и произнес утробным басом:

— Могучий вождь Сопливый Нос рад встрече со Змеиным Языком.

— Ты слишком много смотришь телевизор.

Но, к счастью, шутка рассмешила и ее.

— Он подумает, что приехал в сумасшедший дом.

— И не ошибется. Когда вы отправляетесь в Релкирк?

— В половине десятого.

— Люсилла и Джефф уже бродят как тени, а Пандору надо бы стащить с кровати, иначе вы ее и к четырем дня не дождетесь.

— Я ее уже будила, — сказала Изабел, — полчаса назад.

— Наверняка она повернулась на другой бок и снова заснула.

Однако Пандора и не думала спать, в ту же минуту по коридору застучали ее каблучки, дверь распахнулась, она со смехом впорхнула в кухню в ореоле летящих волос, ярких, как языки пламени.

— Доброе утро, доброе утро, вот и я, а вы-то, конечно, думали, что я сплю.

Она поцеловала Арчи в макушку и уселась рядом с ним. На Пандоре были темно-серые брюки из мягкой ворсистой шерсти и светло-серый свитер с вышитыми розовыми овечками, она принесла с собой какой-то журнал. Как выяснилось, он-то ее и рассмешил.

— Я и забыла об этом потрясающем издании, а ведь папа получал его каждый месяц — «Журнал сельских землевладельцев».

— Мы по-прежнему его получаем, мне так и не хватило духа отказаться от подписки.

— Этот номер я нашла в своей спальне. Нет, вы только послушайте, какая прелесть! Невероятно: статьи о листогрызе и о барсуках, о которых мы должны нежно заботиться.

Она принялась листать страницы. Изабел налила ей чашку кофе.

— Спасибо, дорогая, я просто мечтала о кофе. Но самое замечательное — объявления в конце. Вот послушайте: «Продается. Знатная дама продает нижнее белье: персиково-розовые панталоны времен Директории и шелковые рубашки под платья с большим декольте, почти не ношенные».

Арчи доел свой тост.

— А по какому адресу обращаться?

— Адреса нет, дан номер абонентского ящика. Ей что, знатность не позволяет носить нижнее белье, как ты думаешь?

— Может быть, умер кто-то из родственников, — предположила Изабел, — какая-нибудь старая тетка, она и захотела обратить наследство в деньги.

— Ничего себе наследство. По-моему, у нее просто климакс, и она решила кардинально изменить свою внешность. Села на диету, сбросила пару центнеров и превратилась в сильфиду, теперь щеголяет в кружевных трусиках и в кружевном лифчике, и его светлость, к собственному изумлению, опять воспылал к своей супруге. А вот еще один шедевр, ты только послушай, Арчи: «Ищу работу: сын фермера приятной внешности (непонятно, у кого приятная внешность — у фермера или у сына?). Возраст тридцать лет. Имеет некоторый опыт сантехнических работ. Водит машину. Увлекается охотой и рыбной ловлей». Нет, ты подумай! — глаза Пандоры стали огромными, — человеку всего тридцать лет, а он уже умеет водить машину. Арчи, я уверена, он для тебя неоценимое приобретение. «Имеет некоторый опыт сантехнических работ». Вся канализация у тебя будет в идеальном порядке. Не хочешь написать ему и предложить работу?

— Нет, пожалуй, воздержусь.

— Но почему?

Арчи задумался.

— Загубит он здесь свои таланты.

Больше брат и сестра выдержать не могли, они одновременно расхохотались. Изабел наблюдала этот приступ безудержного веселья, качая головой, но душа ее была переполнена благодарностью и изумлением. С тех пор как приехала Пандора, Арчи был в отличном настроении. Изабел много лет его таким не видела, и вот сейчас, сидя за завтраком, она вдруг узнала обаятельного и бесконечно остроумного молодого человека, в которого влюбилась больше двадцати лет назад.

Как гостья Пандора не подарок. В домашних делах она никакого участия не принимает, Изабел тратит уйму времени, убирая за ней, — застилает ее постель, моет после нее ванну, вешает и складывает ее раскиданную одежду, стирает ее белье. Но она готова простить Пандоре все, потому что знает: ее приезд вызвал в Арчи эту удивительную перемену, Изабел несказанно благодарна Пандоре, ведь она совершила чудо, она воскресила Арчи, вернула ему молодость и снова принесла в Крой смех, с ней точно свежий ветер ворвался.

Один за другим собрались все, кто хотел ехать за покупками. Справившись с горой еды, которая высилась на тарелках, Джефф пошел в гараж, вывел «мерседес» Пандоры и подкатил к парадному крыльцу. Вышла Изабел с корзинками и неизменными списками. Потом появилась Пандора в своем норковом манто и в темных очках; наверное, она вылила на себя полфлакона духов.

День выдался ветреный, солнце то выглядывало из-за облаков, то снова пряталось, все стояли на ветру и ждали Люсиллу. Наконец Люсилла выбежала, но лишь после того, как отец несколько раз позвал ее и потом погнал к двери, как иногда гонят собак. Но она обняла его и поцеловала с такой нежностью, будто прощалась навек, потом слетела с крыльца, ветер подхватил ее темные волосы.

— Ой, вы уже в сборе, не сердитесь, я не знала.

На Люсилле были старые вылинявшие джинсы, дыры на коленях кое-как залатаны кусками ткани в красный горошек, жеваная ситцевая блуза, сплошь вышитая и с длинными широкими рукавами, коротенький кожаный жилет с бахромой, из-под которого висят длинные полы блузы. «Как будто вырвалась из лап насильников», — подумала Изабел.

— Доченька, а ты не хочешь переодеться? — необдуманно спросила она.

— Да я только что переоделась! Это мои лучшие джинсы, я купила их на Майорке, когда жила у Пандоры.

— Ах, да, конечно. Извини, Люсилла, как я могла не заметить.

Приехали в Релкирк, поставили машину и разделились, потому что Люсилла и Джефф хотели пройтись по магазинчикам, где торгуют стариной, и поглядеть знаменитый блошиный рынок.

— Обедать будем в «Погребке», — сказала им Изабел. — Встретимся через час.

— Вы заказали столик?

— Нет, но наверняка там будут свободные.

— Отлично, тогда мы отчаливаем.

И они зашагали прочь по мощенной камнем площади. Изабел смотрела им вслед. Вот Джефф поднял руку и обнял Люсиллу за хрупкие плечи, этот жест удивил Изабел, потому что Джефф произвел на нее впечатление чрезвычайно сдержанного молодого человека.

— Слава Богу, избавились, — Пандора коварно улыбнулась, точно шаловливый ребенок, замысливший совершить в отсутствие взрослых грандиозную каверзу. — А теперь мы пойдем в магазин одежды.

— Пандора, я еще не решила…

— Мы купим тебе платье для бала, это решено. И перестань смотреть на меня с видом мученицы, это будет мой подарок тебе. Я никогда ничего тебе не дарила, пора наверстать упущенное.

— Нет-нет… Может быть, мы сначала сделаем более важные покупки? Продукты для ужина в пятницу…

— Что может быть важнее нового платья? Все остальное занудство мы купим после обеда. Но если ты будешь стоять, будто ноги у тебя вросли в землю, мы вообще ничего не успеем. Веди же нас к цели.

— Есть магазин готового платья Мак-Кея… — неуверенно произнесла Изабел.

— Никаких сиротских готовых платьев. Неужели здесь нет дорогого салона?

— Есть, но я там никогда не была.

— Самое время побывать. Вперед.

И Изабел, исполнившись чувства беззаботной и радостной греховности, махнула рукой на свои кальвинистские принципы и пошла в салон.

Салон был узкий и длинный, на полу толстый ковер, всюду зеркала, пахнет французскими духами, как от богатой и знатной красавицы. Они оказались единственными покупательницами, и когда открыли стеклянную дверь, из-за прелестного инкрустированного столика поднялась продавщица и пошла им навстречу. В платье, которое она надела на работу, Изабел была бы счастлива появиться на званом вечере.

— Доброе утро.

Они объяснили, что хотят купить.

— Какой у вас размер, мадам?

— Какой размер? — Изабел заволновалась. — Наверное, двенадцатый. А может быть, четырнадцатый.

Она мысленно молилась, чтобы колготки у нее оказались целыми.

— Нет-нет, — Изабел окинули профессиональным взглядом и сразу определили: — Двенадцатый, я уверена. Вечерние туалеты здесь, будьте любезны пройти.

Изабел и Пандора пошли за ней в конец зала. Продавщица откинула занавес, и их глазам предстали ряды вечерних платьев. Короткие, длинные, шелковые, бархатные, атласные, шифоновые, муслиновые… всех цветов, какие только есть под солнцем. Продавщица провела рукой по вешалкам одного из рядов.

— Вот здесь двенадцатые, но если вам понравится платье другого размера, я, конечно же, подгоню его под вас.

— У нас нет времени, — сказала Изабел. Она сразу устремила взгляд на темные платья. Темные цвета не выходят из моды, к тому же платье всегда можно слегка переделать, и оно будет казаться новым. Вот коричневое атласное. Вот темно-синий рубчатый шелк… Вот черное. Она сняла черное креповое с блестящими черными пуговицами, подошла к зеркалу и приложила к себе… Немножко похожа на гувернантку, зато оно прослужит много лет… Изабел сощурилась, пытаясь прочесть цену, но без очков не смогла.

— По-моему, неплохо.

Но Пандора и не взглянула.

— Ради Бога, Изабел, только не черное. И не красное.

Она перебрала несколько платьев на вешалках и вдруг решительно что-то сняла.

— Примерь это.

Изабел, все так же уныло держа перед собой черный креп, подняла глаза и увидела нечто несказанно прекрасное, она такого и представить не могла. Сапфировый таиландский шелк с черными разводами, он переливался, как крылья экзотической бабочки. Длинная пышная юбка с множеством нижних, декольте, рукава по локоть с узенькой оборкой, такая же оборка шла по подолу.

Не смея и представить, что у нее может быть такое платье, Изабел посмотрела на его тонюсенькую талию.

— Я в него не влезу.

— Попробуй.

Казалось, Изабел напрочь лишилась воли. Она позволила отвести себя в примерочную, позволила раздеть, точно жертва, которую готовили на заклание. И вдруг на нее обрушился водопад шуршащего шелка, вот ее голова вынырнула, она протянула руки в рукава, стали застегивать молнию…

Она глубоко вздохнула, втягивая живот, но в этом не было надобности. Шелк ласково обхватил ее талию, но не сжал, не сдавил, она могла свободно дышать. Продавщица поправила платье на плечах, расправила юбку и отступила, любуясь.

Изабел посмотрела на себя в огромное зеркало и увидела незнакомку. Это была женщина из другой эпохи, она словно вышла из роскошной золоченой рамы портрета, написанного двести лет назад. Подол лежал на полу, плотный шелк спадал переливающимися складками. Рукава обтягивали точеные руки, глубокое декольте открыло взгляду самое красивое в фигуре Изабел: пышные плечи и верхнюю часть высокой груди.

Уже не в силах расстаться с платьем, Изабел воззвала к своей практичности.

— Оно слишком длинное.

— Это потому, что ты без каблуков, — возразила Пандора. — А глаза у тебя в нем синие, как чернила.

Изабел посмотрела в зеркало — да, Пандора права. Она провела пальцами по обветренным загорелым щекам.

— К такому платью нужно другое лицо.

— Сестричка, ты просто пренебрегаешь косметикой.

— А волосы!

— Я сделаю тебе прическу. — Пандора сощурилась. — Тебе нужны драгоценности.

— Я могу надеть фамильные серьги Балмерино — бриллиантовые подвески с жемчугом и сапфирами.

— Прекрасно, именно то, что нужно. И мамино жемчужное ожерелье-ошейник. Оно дома?

— Нет, в банке.

— Мы его сегодня возьмем. Изабел, ты в этом платье красавица. Все мужчины в тебя влюбятся. Ничего лучше нам не найти. — Пандора улыбнулась продавщице: — Мы его берем.

Молнию расстегнули, платье осторожно сняли и унесли, чтобы уложить в коробку.

— Пандора! — взволнованно прошептала Изабел, протягивая руки к своей простенькой дешевой комбинации. — Ты даже не спросила цену.

— Когда спрашиваешь цену, значит, вещь тебе не по карману, — прошептала ей в ответ Пандора и исчезла.

Изабел, переполненная радостным волнением и чувством вины, надела кофточку и юбку, застегнула жакет и зашнуровала туфли. К этому времени уже был выписан чек, ценник срезан и сказочное платье уложено в огромную коробку. Продавщица открыла перед ними дверь.

— Большое спасибо, — сказала ей Изабел.

— Очень рада, что вы нашли себе вещь по вкусу.

Покупка заняла не больше десяти минут. Пандора и Изабел вышли на солнечный тротуар.

— Не знаю, как тебя благодарить…

— И не надо.

— У меня в жизни не было ничего подобного…

— Лиха беда начало. Кому, как не тебе, его носить.

— Ах, Пандора…

Но Пандора не желала больше ничего слышать. Она взглянула на свои часики.

— Сейчас всего без четверти двенадцать. Что сейчас пойдем покупать?

— Разве мы не довольно растранжирили?

— Да ты что, это только начало. Что наденет на бал Арчи? Свой килт?

Они медленно двинулись по тротуару.

— Нет, Пандора, с тех пор как ему ампутировали ногу, он ни разу не надевал килт. Он говорит, что из-под килта видно его кошмарное алюминиевое колено, и не хочет пугать людей. Он пойдет на бал в смокинге.

Пандора остановилась как вкопанная.

— Лорд Балмерино не может пойти в смокинге на праздник, где будут отплясывать танцы шотландских горцев.

— Но ведь он уже много лет так ходит.

Толстая тетка с корзиной разозлилась, что ей загородили путь, и, ядовито прошипев «Прошу прощения», протиснулась между Изабел и Пандорой. Пандора и внимания не обратила.

— Почему он не хочет надеть клетчатые штаны горцев?

— У него их нет.

— Как это нет? Почему?

«И в самом деле, почему?» — удивилась Изабел. Почему эта очевидная мысль не пришла им в голову много лет назад? И поняла, что, потеряв ногу, Арчи утратил гордость и радость от сознания своей привлекательности. Не все ли равно, как он выглядит. К тому же дорогая одежда стала им не по средствам, и всегда находилось что-то более важное, на что необходимо потратить деньги.

— Не знаю.

— На танцах на него всегда было любо-дорого смотреть. Он и сам это знал. А в старом облезлом смокинге он будет похож на служителя похоронного бюро или на приглашенного лакея. Или того хуже — на англичанина. Идем, купим ему что-нибудь сногсшибательное. Ты помнишь его размеры?

— Какие-то могу перепутать. Но уж его портной не ошибется.

— Где его портной?

— За углом.

— У него есть клетчатые горские штаны? Готовые?

— Наверное.

— Так что же мы теряем время? — И Пандора снова устремилась вперед, полы распахнутой норковой шубки развевались. Изабел пришлось бежать со своей коробкой, чтобы не отстать от золовки.

— Предположим, мы нашли клетчатые штаны, но что он наденет сверху? Не смокинг же… У папы была очень красивая бархатная куртка с кистями, благородного болотно-зеленого цвета. Что с ней сделали?

— Она на чердаке.

— Вернемся и сразу же достанем. Чудесно, просто замечательно. Представляешь, как потрясающе будет выглядеть наш дорогой, ненаглядный Арчи!

Портного они нашли в одной из задних комнат магазина «Национальная одежда шотландских горцев»; старик сидел за столом и что-то кроил. Услышав шум, он поднял голову, увидел Изабел и, сияя улыбкой, положил ножницы на отрез твида.

— Здравствуйте, леди Балмерино.

— Доброе утро, мистер Питтендрич. Вы помните мою невестку, Пандору Блэр?

Старик посмотрел на Пандору поверх очков.

— Конечно помню. Но прошло уже много лет, вы были тогда совсем маленькая. — Он и Пандора обменялись рукопожатием через стол. — Очень приятно видеть вас снова. Как поживает его светлость, лорд Балмерино?

— Спасибо, хорошо.

— Он поднимается в горы?

— Не слишком высоко…

Пандора нетерпеливо перебила их.

— Мистер Питтендрич, мы пришли к вам купить ему подарок — пару клетчатых шотландских штанов. Вы ведь знаете его размер, так не поможете ли нам выбрать?

— Разумеется, с большим удовольствием. — Портной вышел из-за стола и повел дам в зал магазина, где они остановились, пораженные великим множеством клетчатых пледов, кожаных сумок мехом наружу, кинжалов, клетчатых штанов, клетчатых носков, кружевных жабо, башмаков с серебряными пряжками, булавок с дымчатым топазом. Мистер Питтендрич явно показывал, что относится к выставленным изделиям с легким презрением.

— Мне кажется, будет лучше, если я сошью его светлости брюки сам. Ведь он никогда не покупает готовую одежду.

— Увы, у нас нет времени, — сказала Изабел второй раз за нынешнее утро.

— В таком случае, какие цвета вы предпочтете: его полка или семейного клана?

— Разумеется, семейного клана, — решительно заявила Пандора. — Во всяком случае, они гораздо красивее.

Мистер Питтендрич не сразу нашел нужную клетку, потом принялся измерять длину брюк, чтобы было впору. Наконец нашел то, что нужно.

— Вот эта пара подойдет его светлости идеально.

Изабел стала рассматривать брюки.

— А не узковаты? Иначе он не сможет надеть их на протез.

— Нет-нет, я уверен, он будет чувствовать себя в них очень удобно.

— В таком случае мы их берем, — сказала Пандора.

— А как же кушак, мисс Блэр?

— Спасибо, мистер Питтендрич, он наденет папин, — она улыбнулась ему своей ослепительной улыбкой. — Но вот самую лучшую белую рубашку мы, пожалуй, возьмем.

Опять чеки, опять свертки. Они снова вышли на улицу.

— Пора обедать, — объявила Пандора, и они пошли, ужасно довольные друг другом, в сторону «Погребка». Войдя через вращающуюся дверь в это любимое всеми в городе место встреч, они столкнулись с первым за сегодняшний день препятствием. Люсилла и Джефф еще не пришли, почти все столики были заняты, а на свободных стояла табличка «Заказано».

— Нам нужен столик на четверых, — сказала Пандора высокомерной особе, которая сидела за высокой конторкой.

— Вы заказывали?

— Нет, но нам все равно нужен столик на четверых.

— Если вы не заказывали столик заранее, боюсь, вам придется ждать, когда что-нибудь освободится.

Пандора хотела возразить, но в эту минуту зазвонил телефон, женщина отвернулась от Пандоры и Изабел и сняла трубку.

— «Погребок».

Пандора толкнула Изабел локтем в бок и с независимым видом проследовала к окну, где стоял пустой столик с табличкой «Заказано». Здесь она незаметно смахнула ее и спрятала в карман манто — блестящая, почти профессиональная ловкость рук. Потом вальяжно расположилась за столиком, сложив сумочку и покупки на стуле рядом и бросив на спинку норковое манто.

Изабел в ужасе пролепетала:

— Пандора, но ведь нельзя же…

— Можно. Стерва какая! Садись.

— Но ведь его кто-то заказал!

— А сидим мы. Мы пришли первые, за нами право.

Изабел дрожала от ужаса, что может разыграться скандал, и продолжала стоять, но Пандора и замечать не желала ее смятения, и Изабел, помучившись, но не найдя выхода, села напротив своей преступницы золовки.

— Послушай, мы можем выпить коктейль, съесть пирог с заварным кремом и салат или омлет aux fines herbes.[17]

— Эта особа придет в бешенство.

— Впрочем, я ненавижу коктейли, а ты? Интересно, у них есть шампанское? Давай спросим, когда она прибежит выгонять нас.

Особа прибежала буквально в ту же минуту.

— Прошу прощения, мадам, но этот столик заказан.

— В самом деле? — Глаза Пандоры смотрели на нее с детским простодушием. — Но никакой таблички нет.

— Столик заказан, и табличка на нем была.

— Где же она? — Пандора вытянула шею и заглянула под стол. — На полу не видно.

— Простите, но вам придется уйти и дождаться своей очереди.

— Простите, но мы никуда не уйдем и ничего дожидаться не будем. Вы сами примете у нас заказ или пришлете официантку?

Шея женщины пошла красными пятнами. Она молча открывала и закрывала рот. Изабел стало жаль ее.

— Вы прекрасно знаете, что на столе была табличка, — наконец произнесла она. — Управляющий сам поставил ее утром.

Пандора подняла брови.

— Ах, у вас, оказывается, есть управляющий. Тогда не сочтите за труд найти его и сказать, что в этом зале сидит леди Балмерино и желает заказать обед.

Изабел словно кипятком обожгло, лицо запылало. Противница Пандоры, казалось, вот-вот заплачет от унижения.

— Управляющего сейчас нет, — призналась она.

— В таком случае за все отвечаете вы, и будем считать, что вы сделаете все от вас зависящее. Будьте любезны прислать официантку, пусть примет заказ.

Несчастная женщина, стертая в порошок таким властным высокомерием, еще корчилась в судорогах бешенства, но наконец сдалась, гнев иссяк, точно из воздушного шара выпустили воздух. Молча сжав губы и подобрав жалкие ошметки достоинства, она повернулась и хотела уйти. Но Пандора была беспощадна.

— Минутку. Не откажите в любезности передать бармену, чтобы подал нам бутылку самого лучшего шампанского. — Она ослепительно улыбнулась. — В ведерке со льдом.

Ни слова возражения, никаких споров. Противник был повержен в прах. Лицо Изабел перестало гореть.

— Пандора, у тебя нет ни стыда, ни совести.

— Знаю, дорогая.

— Бедная женщина, от нее мокрого места не осталось.

— Так ей и надо, глупая наглая свинья.

— А тут еще и «леди Балмерино»! Я готова была сквозь землю провалиться…

— Этим-то я ее и доконала. Эти людишки самые омерзительные снобы.

Укорять ее было бесполезно, ведь это Пандора, щедрая, благородная, любящая, веселая… и беспощадная, если встают у нее на пути. Изабел покачала головой:

— Ты неисправима.

— Пожалуйста, не сердись, дорогая. Мы так чудесно провели утро, обещаю хорошо себя вести весь день, буду таскать все твои покупки. Смотри, вон Люсилла и Джефф. Нагружены какими-то старыми сумками. Интересно, чего они накупили? — она помахала им рукой с алыми ноготками. — Мы здесь!

Они увидели ее и подошли к столику.

— Джефф, мы заказали шампанское, так что не вздумай тяжко вздыхать и возражать, что предпочитаешь пиво.

За шампанским Люсилле и Джеффу рассказали шепотом, давясь от смеха, эпопею с заказанным столиком.

Люсилла смеялась, но была так же шокирована, как и ее мать, и Изабел это порадовало.

— Но ведь это ужасно, Пандора! Что будет с теми беднягами, которые заказали столик?

— Пусть старая ведьма выкручивается. Не волнуйся, она их где-нибудь пристроит.

— Но ведь ты поступила возмутительно бесчестно.

— По-моему, ты очень неблагодарная девочка. Если б не моя ловкость и находчивость, стоять бы нам сейчас всем в очереди и переминаться на усталых ногах. Она вела себя со мной нахально и грубо, а я не выношу, когда мне говорят «нет», если я чего-то хочу.

Оставшись один и помня просьбу жены не удаляться от дома, Арчи решил до приезда гостя убрать с газона начавшие опадать листья. Может быть, потом у него выдастся время подстричь траву, и тогда в пятницу вечером все будет выглядеть ухожено и прибрано. Сопровождаемый собаками, он пошел в гараж, вывел садовый комбайн и принялся за работу. Лабрадоры, решившие сначала, что он хочет повести их на прогулку, сели неподалеку с разочарованным видом. Но долго скучать им не пришлось, не успел Арчи сделать и двух кругов, как на дорожке показался «лендровер», повернул возле решетчатой ограды фермы и остановился в нескольких ярдах от комбайна Арчи.

Это приехал старший егерь Кроя Гордон Гиллок со своими двумя спаниелями на заднем сиденье. Поднялся оглушительный разноголосый лай внутри «лендровера» и возле, но Гордон привычно угомонил псов, и снова наступила тишина.

Арчи остановил комбайн и выключил двигатель, но слезать не стал, ему и отсюда было удобно разговаривать.

— Привет, Гордон.

— Доброе утро, милорд.

Гордон был горец лет пятидесяти, сухощавый и крепкий, с темными волосами и черными глазами. В Крое он появился еще при отце Арчи, поступил помощником егеря и всю жизнь прослужил у Балмерино. Сегодня он был в обычной рабочей одежде: ворот нараспашку, повидавшая немало ненастных дней на своем веку твидовая шляпа утыкана искусственными мушками для рыбалки. Но в дни охоты он надевает лучшую рубашку, галстук, костюм с бриджами и гольфами, охотничью шляпу и выглядит куда элегантнее многих джентльменов, которые поднимаются в горы.

— Вы откуда?

— Из Киркторнтона, сэр. Отвез продавцу дичь — тридцать пар куропаток.

— Хорошо он вам заплатил?

— Вполне.

— А план завтрашней охоты продумали?

— Из-за него-то я и приехал, сэр, хотел посоветоваться. Мистера Эрда с нами не будет, он в Америке.

— Да, знаю, он звонил мне перед тем, как улететь. Поедем в Криген Даб?

— Совершенно верно, начнем с ущелья. Прочешем берег, потом повернем в сторону кряжа.

— А после обеда? Не попытать ли счастья на склоне?

— Решайте сами, сэр. Только учтите, птицы очень пугливые. Выпорхнут из кустов, тут уж не зевай.

— Охотники знают, что обязаны собрать всех подстреленных птиц и снести вниз? Раненых найти всех до единой. Я не могу допустить, чтобы подбитые птицы оставались умирать.

— Не беспокойтесь, сэр, охотники знают все правила. И потом, в этом году у них много хороших собак.

— Как вы охотились в понедельник, удачно?

— Был довольно сильный ветер, всюду вода. В небе появились орел и коршун, и куропатки до смерти перепугались. Они или вообще не вылетали, или разлетались в разные стороны. И все равно нам повезло: тридцать две пары.

— А олени?

— Да, видел большое стадо. Они шли по самому хребту, я так ясно видел их силуэты…

— А что мост через Тейтниберн?

— Я уже починил его, сэр. Вода разлилась от дождей, его чуть не снесло.

— Отлично. Вряд ли господа из Лондона обрадовались бы неожиданному купанью. А загонщики на завтра есть?

— Есть, шестнадцать человек.

— А кто будет прикрывать фланги? Когда мы охотились прошлый раз, то упустили много птиц, потому что с флангов почти никого не было.

— Было всего двое, да толку от этих бездельников никакого. Зато завтра выйдут сын директора школы и Вилли Снодди. — Егерь встретился взглядом с Арчи, и оба усмехнулись. — Ну что поделаешь, он старый мошенник и пьяница, но на охоте ему цены нет.

Гордон переступил с ноги на ногу, снял шляпу, почесал затылок и снова водрузил шляпу на голову.

— Вчера рано утром я пришел к озеру, и знаете, кого там застал? Его, родимого, он тащил из воды форель, а рядом его старый кабыздох. Он почти каждый вечер ставит верши, а чуть свет вынимает.

— И часто вы его видите?

— Старый плут прокрадывается от деревни задами, но я его несколько раз засек.

— Конечно, Гордон, я знаю, что он браконьерствует, как и наш деревенский полицейский. Но он всю жизнь воровал, разве сейчас его остановишь. Вот я и молчу. И потом… — Арчи улыбнулся, — если его посадить в тюрьму, кого мы выставим с флангов на охоте?

— Тоже верно, сэр.

— Есть чем платить загонщикам?

— Съездил с утра в банк и взял денег.

— Ну что ж, Гордон, вы, я вижу, ничего не упустили. Спасибо, что заглянули. До завтра.

Гордон уехал в своем «лендровере», а Арчи продолжал сгребать листья. Едва он подмел газон, как снова услышал на дороге шум машины и решил, что теперь это уж наверняка катит Грустный Американец. Знать бы, как этого идиота зовут. Арчи снова остановил комбайн и выключил мотор, готовясь встретить гостя, осторожно спустил ноги на землю, и тут вдруг понял, что машина, которая приближается, — «субару» Эдмунда, и, стало быть, едет вовсе не Грустный Американец. За рулем сидела Вирджиния, рядом с ней какой-то мужчина. «Субару» остановился. Арчи, мучительно прихрамывая, двинулся к гостям, но они уже вышли из машины и пошли ему навстречу.

— Вирджиния!

— Привет, Арчи. Я привезла вам вашего гостя.

Арчи растерянно посмотрел на незнакомого мужчину. Высокий, отлично сложенный, красивый, с резким мужественным лицом. Не первой молодости, очки в черепаховой оправе.

— Конрад Таккер. Арчи Балмерино, — представила их друг другу Вирджиния.

Мужчины пожали друг другу руки. Арчи сказал:

— Простите… я ждал, что вы приедете один, во взятой напрокат машине…

— Я так и собирался, но…

— Сейчас все объясню, — прервала Вирджиния. — Арчи, это невероятное совпадение. Я встретила Конрада вчера вечером в Релкирке, в гостинице «Королевская». Увидела и глазам не поверила, он будто с Луны свалился. Мы старинные друзья, знаем друг друга с юности, когда я еще жила на Лонг-Айленде. Поэтому вместо того, чтобы ночевать в гостинице, он приехал со мной в Балнед и провел ночь у нас.

Итак, все прояснилось.

— Какая удивительная случайность, и как хорошо вы придумали.

— Вы очень любезны, что согласились приютить меня.

— Ну что вы, мы очень рады… — Арчи замялся, жалея, что Изабел нет дома. — Все хорошо, что хорошо кончается. Пойдемте в дом. Я один остался хозяйничать, все уехали за покупками. Конрад, у вас, вероятно, есть чемодан? Который час? Без четверти двенадцать. Солнце еще не поднялось до верха нок-реи, но мы вполне можем выпить джина с тоником…

— Нет-нет, Арчи, — возразила Вирджиния.

Арчи показалось, что она нервничает, и вообще не такая, как всегда. Он внимательно всмотрелся в нее и увидел, что она очень бледна под загаром, вокруг глаз темные круги. «Видно, расстроена», — с огорчением подумал Арчи и тут вспомнил, что вчера ей пришлось отвезти Генри в Темплхолл и оставить там. Да, теперь все понятно. Ему было очень жаль ее, он сказал ласково:

— Почему ты отказываешься? Джин тебя подбодрит.

— Мне очень хочется посидеть у вас, но надо отвезти массу всякой всячины Верене в Коррихил. Вазы для цветов, растения и прочее. Так что не сердись, пожалуйста, я уж поеду.

— Как тебе угодно.

— Увидимся завтра на пикнике.

— Нет, я пойду на охоту. Но на пикник собираются Люсилла, Джефф и Пандора, они и возьмут с собой Конрада.

Конрад достал свою сумку из машины и ждал, что будет дальше. Вирджиния подошла к нему и поцеловала.

— До завтра, Конрад.

— Спасибо за все.

— Было чудесно.

Она села в «субару» и, проехав по аллее среди деревьев, спустилась под горку… Когда машина скрылась из глаз, Арчи повернулся к гостю.

— Как славно, что вы знакомы с Вирджинией. А теперь пойдемте, я провожу вас в вашу комнату…

Он поднялся на крыльцо и вошел в дом, Конрад за ним, стараясь приноровить свой шаг к прихрамывающей походке Арчи.

Собирая в чулане для посуды вазы самых разнообразных форм и расцветок, кувшины и старые супницы, Вирджиния радовалась этому нехитрому домашнему делу. Ей непременно надо было занять чем-то руки и мысли. К отобранным вещам она присоединила вазы с остриями для насаживания цветов и стержнями, которые поддерживают высокие пышные букеты. За три раза она снесла все к машине и аккуратно составила в багажник.

И все это время она строила планы. Завтра утром приезжают Алекса и Ноэль, они будут ехать из Лондона всю ночь. Вот вернусь из Коррихила и приготовлю спальни для Алексы и Ноэля, говорила она себе. Спальни, а не спальню. В Лондоне они спят вместе в двуспальной кровати, но если положить их в двуспальную кровать в Балнеде, Алекса ужасно смутится и расстроится даже больше, чем ее отец.

Завтра… Она будет думать о завтрашнем дне и гнать прочь все мысли о вчерашнем и о позавчерашнем, и уж тем более о нынешней ночи. Это все ушло в прошлое, кануло, возврата нет. Ничего не изменишь, ничего не исправишь.

Приготовив спальни, она, по примеру Изабел, составит массу списков, поедет к миссис Ишхак и закупит весь магазин. Потом погуляет с собаками, а тут и время заняться стряпней, она сварит суп для завтрашнего пикника или испечет пирог, а может быть, сделает шоколадные пирожные с орехами. Закончит дела уже вечером, а там наступит ночь, и долгие, одинокие, истерзавшие ее дни кончатся. Она будет спать в своей пустой постели, в пустом доме, без Эдмунда, без Генри, но утром приедут Алекса и Ноэль, и с ними ей станет легче, жизнь перестанет казаться такой беспросветной и невыносимой.

Она приехала в Коррихил и увидела, что там дым стоит коромыслом. И за воротами, и внутри ограды какие-то фургоны, снуют десятки рабочих, такое впечатление, будто семья выезжает из дома или только что въехала. Почти всю мебель в холле сдвинули в один угол, ковры свернули, по полу во все стороны тянутся электрические кабели, через открытые двери видно, что столовая задрапирована темной полосатой тканью и как бы превращена в пещеру, сиречь, в ночной клуб. Вирджиния остановилась, чтобы все как следует рассмотреть, но ее тут же попросил посторониться длинноволосый молодой человек, который тащил какую-то часть музыкально-акустической системы, шатаясь под ее тяжестью.

— Вы не знаете, где сейчас миссис Стейнтон?

— Посмотрите в шатре.

Пробравшись сквозь это столпотворение в библиотеку, Вирджиния наконец-то увидела в окно гигантский шатер, который воздвигли позавчера возле дома на газоне. Шатер был очень просторен и высок, он совершенно загородил свет, и в комнатах стало темно. Застекленные створчатые двери библиотеки сняли, между домом и шатром построили широкий крытый коридор. Вирджиния прошла по коридору и оказалась словно в сумраке подводного царства, где высились, точно мачты, поддерживающие шатер столбы, стены внутри были в бело-желтую полоску. Стоя на высоких лестницах, электрики вешали на потолке фонари; в дальнем углу двое дюжих парней сколачивали из досок подмостки для оркестра. Пахло вытоптанной травой и парусиной, как на сельской ярмарке. И посреди этого кромешного ада Вирджиния увидела Верену и мистера Абберли, которому было поручено сооружение шатра и который, судя по всему, выслушивал сейчас претензии Верены.

— …вы говорите, мы дали вам неправильные цифры. Это просто смешно, замеры делали вы сами.

— Дело в том, миссис Стейнтон, что пол составляется из готовых плит размером шесть на три. Я объяснял это вам, когда вы заказали у меня самый большой шатер.

— Вот не думала, что возникнут трудности.

— Но это еще не все: у вас здесь земля неровная.

— Как это неровная? Не может быть, на этом месте раньше был теннисный корт.

— Прошу прощения, она все равно неровная. Вот в этом углу ниже на полтора фута. Нужны клинья.

— Клинья, так клинья. Что угодно, только бы пол не провалился.

Лицо мистера Абберли выразило глубокую обиду.

— У меня пол никогда не проваливается, — заявил он и ушел разбираться с ситуацией.

— Верена, — позвала Вирджиния. Верена оглянулась. — Я, кажется, не вовремя.

— Ах, Вирджиния… — Верена запустила пальцы в волосы, и это было так непохоже на нее. — Я, наверное, с ума сойду. Вы когда-нибудь видели такой разгром?

— По-моему, выглядит грандиозно. Очень сильное впечатление.

— Но он такой огромный!

— Ну и что, вы же пригласили множество гостей. Когда шатер уберут цветами, когда будет играть оркестр и соберется народ, все будет выглядеть совсем иначе.

— А вдруг ничего не получится? Сплошная тоска и позор?

— Перестаньте, Верена, это будет бал века. Послушайте, я привезла вазы для цветов, скажите, куда их поставить, я внесу все в дом и больше не буду вам мешать.

— Огромное спасибо. Кэти и несколько ее подруг в кухне, они делают серебряные звезды, серпантин и разные фигурки, чтобы декорировать ночной клуб. Она вам покажет, куда все деть.

— Может быть, вам нужно еще в чем-нибудь помочь?

Но мысли Верены уже перескочили на что-то другое.

— Спасибо, я позвоню, если понадобится… Мистер Абберли, я только сейчас вспомнила. Нужно вот еще что сделать…

Вирджиния поехала домой. Когда она вернулась в Балнед, было около двух. Ей ужасно захотелось есть, и она решила перекусить, прежде чем снова возьмется за дела. Сэндвич с куском холодной говядины, печенье, сыр и чашка кофе! Она поставила «субару» у черного хода, вошла в дом и сразу на кухню.

Мысль о еде тотчас же вылетела из головы. Она остановилась как вкопанная, пустой желудок свело судорогой от неожиданного гнева.

За кухонным столом сидела Лотти. Она ничуть не смутилась при виде Вирджинии, наоборот, заулыбалась, будто Вирджиния не раз приглашала ее зайти и вот она наконец выбрала время.

— Что вы здесь делаете? — На сей раз Вирджиния и не пыталась скрыть, что она рассержена. Она испугалась, но еще более возмутилась. — Чего вам надо?

— Просто ждала вас, хотела поболтать.

— Как вы посмели войти в мой дом?

— А вы научитесь его запирать.

Они смотрели друг другу в глаза, разделенные кухонным столом.

— И давно вы здесь?

— Да с полчаса.

В каких комнатах еще она побывала, что делала? Осматривала дом Вирджинии, как сыщик, поднималась наверх, открывала шкафы, выдвигала ящики, трогала ее платья?

— Я поняла, что вы скоро приедете, раз дверь оставили незапертой. Собаки, конечно, принялись лаять, но я их быстро успокоила. Они всегда чуют, кто свой.

Это Лотти-то своя!

— Сейчас же уходите, Лотти, и никогда больше не приходите без приглашения.

— Ах, скажите, пожалуйста, какие вы гордые! Простыми людьми, вроде меня, гнушаетесь.

— Пожалуйста, уйдите.

— Уйду, когда придет время, но сначала кое-что вам скажу.

— Нам не о чем разговаривать.

— А вот и ошибаетесь, миссис Эдмунд Эрд, очень даже есть о чем. Когда мы обе гуляли и встретились на мосту, вы ой как разгневались. Не понравились вам мои речи, что там скрывать. Я сразу поняла, не такая уж я глупая.

— Ложь это все.

— А зачем мне лгать? Незачем, потому что правда-то чернее лжи. Я Пандору шлюхой назвала, так вы губки поджали, будто я невесть какое ругательство произнесла, слух ваш оскорбила, ведь вы такая целомудренная, чистая, ну просто святая.

— Что вам нужно, Лотти?

— Не допущу блуда и разврата, — провозгласила Лотти, точно проповедник, грозящий своей пастве вечным проклятьем. — Все порочны, и мужчины, и женщины! Похоть и прелюбодейство…

Разъярившаяся Вирджиния оборвала ее:

— Вы бредите, Лотти, сейчас же замолчите!

— Ах, я брежу, вот как! — Лотти несколько успокоилась. — Когда ваш супруг уехал и вы избавились от своего ребенка, то привели к себе в дом любовника и легли с ним в постель. Скажете, это бред?

Немыслимо! Она придумала! Ее больное воображение терзают видения плотских страстей.

— Что, миссис Эдмунд Эрд, прикусили язычок? То-то. Чем вы лучше уличной девки?

Вирджиния взялась за край стола.

— Ничего не понимаю, полная бессмыслица, — произнесла она строго и совершенно спокойно.

— И кто из нас теперь лжет, а?

Лотти устремилась всем телом вперед, ее безумные глаза впились в лицо Вирджинии. Кожа у Лотти была восковая, над верхней губой темные усики.

— Я была здесь, миссис Эдмунд Эрд, — она говорила зловещим шепотом, каким рассказывают истории о привидениях, — вчера вечером, когда вы вернулись домой, я была возле вашего дома. Я видела, как вы вошли через черный ход, зажгли в доме все огни и поднялись по лестнице со своим любовником. Видела, как вы подошли к окну спальни, как стояли возле него и влюбленно шептались. А потом задернули занавески и отгородились от мира со своей мерзкой похотью, чтобы развратничать.

— Вы не имеете права приходить ко мне в парк и точно так же не имеете права входить в дом. Это нарушение закона, я могу вызвать полицию.

— Ха, полиция! — Лотти захихикала. — Много от нее толку. А им будет интересно узнать, как развлекается миссис Эрд, когда ее супруг в Америке. Видно, вы ужас как по нему скучаете. Думаете о нем и о Пандоре. Я ведь вам все выложила. Вот небось удивились. Верь после этого людям.

— Лотти, сейчас же встаньте и уйдите.

— А он вряд ли порадуется, когда узнает о ваших художествах.

— Вон. Немедленно.

— Одно-то уж ясно как день: вы ничуть не лучше прочих, такая же шлюха, и не отрицайте свою вину, у вас на лице все написано…

Вирджиния потеряла власть над собой.

— Убирайся! — крикнула она. — Убирайся и никогда не смей сюда приходить, старая ведьма!

Лотти присмирела, но не двинулась с места и с ненавистью сверлила Вирджинию горящими глазами. Вирджиния, холодея от ужаса при мысли, какой кошмар может сейчас произойти, стояла, вытянувшись как струна. Если Лотти сделает хоть одно движение в ее сторону, она опрокинет тяжелый стол на сумасшедшую старуху и раздавит ее, как насекомое. Но Лотти не бросилась на Вирджинию, по ее лицу разлилось спокойное умиротворенное выражение, глаза погасли. Она сказала то, что хотела сказать, достигла своей цели. Неторопливо поднялась на ноги, тщательно, аккуратно застегнула жакет.

— Пойду, пожалуй, — сообщила она. — До свидания, собачки, хорошие вы мои.

Вирджиния не спускала с нее глаз. Лотти вызывающе протопала на своих высоких каблуках по кухне, у открытой двери обернулась.

— Очень приятно было повидаться. До скорой встречи.

И ушла, неслышно затворив за собой дверь.

Вайолет стояла в переднике у стола в своей кухоньке и покрывала глазурью именинный пирог. Испекла его Эди — большой, трехъярусный, но украшать должна была Вайолет. Она сварила шоколадную глазурь на сливочном масле, склеила ею все три слоя и теперь обмазывала бока. Она никогда не славилась изысканной кулинарно-декоративной фантазией, и когда пирог был закончен, то выглядел он не слишком нарядно, был похож на небольшое свежевспаханное поле, но сейчас она посыплет глазурь разноцветным горошком с шоколадной начинкой, поставит одну-единственную свечку — только это она и может себе позволить, — и пирог станет гораздо веселее.

Она отошла полюбоваться своей работой, облизывая измазанный глазурью палец, и в этот миг услышала, что по дороге взбирается в гору машина и сворачивает на аллею к ее дому. Выглянула из окна, увидела, что ее гость Вирджиния, и очень обрадовалась. Вирджиния сейчас одна, и Вайолет очень ценила такие неожиданные, без приглашения, звонки и визиты своей невестки. Значит, ей хочется побыть с Вайолет, ее тянет к ней. А сегодня это особенно важно, они смогут спокойно посидеть и поболтать, Вирджиния расскажет ей про Генри, как все было в Темплхолле.

Ви вымыла руки, и тут парадная дверь хлопнула.

— Ви!

— Я в кухне! — Она вытерла руки и стала развязывать передник.

— Ви!

Бросив куда-то передник, Вайолет пошла в холл. Ее невестка стояла у подножия лестницы, и вид у нее был такой, что Вайолет сразу поняла: случилось что-то очень скверное. Вирджиния была бледна, как мел, глаза ярко блестели, казалось, их жгут непролитые слезы.

У Вайолет сердце сжалось от страха.

— Душенька моя, что с тобой?

— Не сердитесь на меня, Ви, — Вирджиния делала усилия, чтобы говорить спокойно, но голос у нее дрожал, еще миг, и она разрыдается. — Я должна поговорить с вами.

— Конечно. Идем, мы сейчас сядем… — она обняла Вирджинию за плечи и повела в гостиную. — Ну вот, располагайся поудобнее и успокойся. Никто нам не будет мешать.

Вирджиния рухнула в глубокое кресло, откинула голову на подушку и закрыла свои синие прелестные глаза, но тут же снова открыла.

— Генри был прав: Лотти Карстерс опасная сумасшедшая. Ей нельзя жить среди нормальных людей, нельзя жить с Эди. Нужно снова поместить ее в лечебницу.

Ви опустилась в свое любимое кресло у камина.

— Вирджиния, что случилось?

— Я боюсь.

— Что она причинит зло Эди?

— Нет, мне.

— Рассказывай.

— Я… я… не знаю, с чего начать.

— Рассказывай все, с самого начала.

Ее спокойствие благотворно подействовало на Вирджинию. Она взяла себя в руки, было видно, каких усилий ей стоило сдержать себя, не потерять самообладания и здравого смысла. Она выпрямилась в кресле, поправила волосы и прижала пальцы к щекам, словно хотела стереть слезы.

— Я всегда ее не любила, — начала она, — как и все мы, и мне очень не нравилось, что она живет у Эди. Но, как и все мы, я внушала себе, что она вполне безобидная дурочка.

Вайолет вспомнились ее собственные дурные предчувствия и миг панического ужаса, когда Лотти схватила ее руку на берегу реки в Релкирке и сжала своими сильными стальными пальцами, будто в тисках.

— И теперь ты считаешь, что мы все ошибались?

— Накануне того дня, когда я отвезла Генри в школу… это был понедельник… я повела собак гулять. Зашла по дороге к Дермоту купить что-нибудь для Кэти, прошлась до речки и остановилась на мосту. И вдруг словно из-под земли появилась Лотти. Она выследила меня. И рассказала мне то, что все вы давно знали — и вы, и Арчи, и Изабел, и Эди. Уверяла, что всем все известно.

«О Господи, только этого не хватало», — подумала Вайолет. И спросила:

— Что всем известно, Вирджиния?

— Что Эдмунд и Пандора Блэр любили друг друга. Что они были любовниками.

— А Лотти откуда знает?

— Когда была свадьба Арчи и Изабел, она служила в Крое. Вечером был бал, танцы, помните? Она сказала, что прокралась за ними в разгар танцев наверх и стояла под дверью спальни Пандоры. Сказала, что Эдмунд был женат и у него был ребенок, но это его не остановило, потому что он был влюблен в Пандору. Сказала, что все это знали, уж очень их роман был напоказ; мало того, они и сейчас влюблены друг в друга, потому Пандора и вернулась в Крой.

Да, Вайолет всегда со страхом думала, что Вирджиния может узнать эту историю, но все оказалось еще ужаснее, и, наверное, впервые в жизни она потеряла дар речи. Что она может сейчас сказать? Как утешить Вирджинию? Как погасить грязный скандал, который разожгла жалкая сумасшедшая, у которой лишь одна радость в жизни — делать людям гадости?

Она посмотрела в глаза Вирджинии и увидела в них мольбу, Вирджиния хотела лишь одного: пусть Вайолет ей скажет, что все это чепуха, злобная выдумка несчастной сумасшедшей.

Вайолет вздохнула и горестно прошептала:

— О Господи.

— Стало быть, это правда. И вы в самом деле знали.

— Нет, Вирджиния, мы ничего не знали. Догадывались — да, но знать не знали и никогда ничего друг с другом не обсуждали, вели себя так, будто ничего такого не было.

— Но почему, почему? — с отчаянием воскликнула Вирджиния. — Почему вы все отгородились от меня? Ведь я вышла замуж за Эдмунда, я его жена. Вы что же, надеялись, что я никогда не узнаю? А мне рассказали, и кто рассказал — эта мерзкая злобная тварь! Вы предали меня, вы не доверяли мне, считали глупенькой наивной девочкой, которая не вынесет правды, для правды у нее не хватит ни мудрости, ни зрелости.

— Вирджиния, ну как мы могли тебе рассказать? Мы ведь и сами не знали наверняка, правда это или нет. У нас были подозрения, но ты же знаешь, такие люди, как мы, отмахиваются от подозрений и надеются, что все как-нибудь обойдется. Ей было восемнадцать лет, Эдмунд знал ее с детства. Но он давно жил в Лондоне, женился, у него родилась Алекса, они с Пандорой много лет не виделись. И вот он приезжает на свадьбу Арчи, они встречаются. Пандора уже не ребенок, а ослепительная красавица, обворожительная, коварная. Подозреваю, что она с детства была влюблена в Эдмунда. Когда они увидели друг друга, между ними словно молния пробежала. Мы все видели эту молнию, но отвернулись, решили не придавать значения. Мы были бессильны, нам оставалось только надеяться, что гроза не разразится. Да и не было причин опасаться. Эдмунд был несвободен, его связывали узы — жена, ребенок, работа. После свадьбы он вернулся в Лондон, куда его призывал долг.

— Он уезжал легко?

Вайолет пожала плечами.

— Эдмунд такой скрытный. Но я помню, как мы провожали его в Балнеде, он сидел в машине, все прощались, и мне ужасно хотелось сказать ему слова утешения, что-то банальное вроде «Я все понимаю», или «Время исцеляет раны», или «Ты забудешь Пандору», но у меня не хватило духу, я так ничего и не сказала.

— А Пандора?

— Она впала в тоску. Плакала, как ребенок, горевала, не выходила из комнаты. Ее мать поделилась со мной, она была в ужасном горе, но что мы могли ей сказать? Вирджиния, что мы все могли сделать? Я предложила увезти Пандору куда-нибудь ненадолго… в Париж или в Швейцарию, пусть поступит куда-нибудь учиться… Ведь она была так молода, всего восемнадцать лет, и вокруг столько интересного… можно изучать языки, заниматься с детьми, это могло бы отвлечь ее от горя. Она встречалась бы с другими молодыми людьми, забыла бы Эдмунда. Но Пандора всегда была ужасно избалованной, и, как ни странно, мать до дрожи боялась ее вспышек. Не знаю, предлагала она ей уехать куда-нибудь отвлечься или нет, только Пандора месяца два прожила в Крое, обратив жизнь близких в кромешный ад, а потом уехала с этим кошмарным типом, Харальдом Хоггом, он был богат, как Крёз, и стар, в отцы ей годился. Так трагично закончилась жизнь Пандоры в Шотландии.

— И вот она снова здесь.

— Да, снова здесь.

— Вы встревожились, когда узнали, что она возвращается?

— Слегка.

— Как вы думаете, они по-прежнему любят друг друга?

— Господь с тобой, Вирджиния, Эдмунд любит тебя.

Вирджиния ничего не сказала, и Вайолет нахмурилась.

— Ты и сама это знаешь.

— Любить можно по-разному. И порой, когда мне бывает особенно нужна его любовь, я ее не чувствую.

— Не понимаю.

— Он отнял у меня Генри. Сказал, что я душу сына своей любовью, что я хочу держать его возле себя, как собственность, как игрушку, что я им забавляюсь. Я просила и молила и в концов концов ужасно поссорилась с Эдмундом, но он меня словно не слышал. Как будто я обращалась к каменной стене. Камень не способен любить, Ви.

— Ты не права, но в отношении Генри я совершенно с тобой согласна. И все же он сын Эдмунда, и я уверена, Эдмунд считает, что для Генри так лучше всего.

— А в понедельник он, видите ли, улетел в Нью-Йорк, именно в тот день, когда мне особенно было нужно, чтобы он был рядом. Мне самой пришлось отвезти мою бедную кроху в Темплхолл и оставить там одного. Поверьте, большего горя я до сих пор не переживала.

— Да, — вздохнула Ви, — да, я тебя понимаю.

И обе умолкли.

«Как все печально, как нескладно», — думала Вайолет. Она прокрутила в уме весь их разговор. И вдруг насторожилась, почувствовав какую-то неувязку.

— Вирджиния, ты встретила Лотти в понедельник, а приехала ко мне только сегодня. Что-нибудь еще стряслось?

— Да, — Вирджиния закусила губу. — Да, Ви, стряслось.

— Опять Лотти? — со страхом спросила Вайолет.

— Опять она… Дело в том, что… Помните, когда в воскресенье мы обедали в Крое, то все дразнили Изабел, что она не знает имени своего гостя, которого окрестили Грустным Американцем? Так вот, когда я возвращалась из Темплхолла, я остановилась возле гостиницы «Королевская», мне надо было зайти в дамскую комнату. И в холле встретила этого Грустного Американца и узнала. Я его хорошо знаю, зовут его Конрад Таккер, двенадцать лет назад мы в Лиспорте все лето играли с ним в теннис.

За все время, что Вирджиния сидит у Вайолет, она впервые заговорила о чем-то приятном.

— Но это же замечательно, — отозвалась Вайолет.

— Словом, мы вместе поужинали, а потом вдруг поняли, какая глупость ночевать ему в Релкирке, а потом утром ехать в Крой, и он приехал со мной в Балнед и провел ночь у нас. Сегодня утром я отвезла его в Крой и передала с рук на руки Арчи. Потом поехала в Коррихил с цветочными вазами для бала, а когда вернулась домой, в кухне сидела Лотти.

— В Балнеде? В кухне?

— Да. Она дожидалась меня. И сказала мне… сказала, что вчера вечером, когда мы с Конрадом приехали домой, она была у нас в парке, пряталась в темноте под дождем и подглядывала за нами в окна. Конечно, все шторы были раздвинуты. Видела, как мы поднимались наверх…

Вирджиния увидела, какой ужас застыл в глазах Вайолет, и умолкла. Наконец выговорила:

— Она назвала меня шлюхой, а Конрада моим любовником. Проклинала развратников и блудодеев…

— Она одержимая!

— Ее надо отправить обратно в лечебницу, иначе она расскажет Эдмунду.

Больше Вирджиния не могла выдержать, лицо у нее сморщилось, как у ребенка, из синих глаз хлынули слезы и полились по щекам.

— Ви, я дошла до предела. Моя жизнь превратилась в кошмар, у меня больше нет сил. Она настоящая ведьма, она ненавидит меня… За что она меня так ненавидит, скажите?..

Вирджиния принялась искать носовой платок, но не нашла, и Вайолет дала ей свой — крошечный, батистовый, весь в кружевах, разве таким осушишь реку горя?

— Она тебе завидует. Завидует всем нормальным счастливым людям… А что касается Эдмунда, пусть себе болтает, разве он поверит бреду сумасшедшей, и все мы знаем, что это ложь.

— Нет, это не ложь, это правда! — Вирджиния зарыдала в голос. — В том-то весь ужас, что правда.

— Правда?!

— Да, я спала с Конрадом. Спала, потому что хотела, потому что он был мне нужен.

— Но почему?!

— Ах, Ви, мы оба так одиноки.

Такое признание можно сделать только в отчаянии, и, глядя на свою плачущую невестку, Вайолет почувствовала, как у нее сердце сжимается от сострадания. Уж коли Вирджиния, счастливая, любящая Вирджиния, дошла до последней крайности, значит, их брак переживает глубокий кризис. Но если хорошенько подумать, все очень просто и ясно. Этот Конрад Таккер, или как там его зовут, только что потерял жену; Вирджиния, узнавшая о романе Эдмунда и Пандоры и истерзанная обидой и ревностью, только что рассталась с любимым сыном. Они с Конрадом старые друзья, а в горе люди бросаются к старым друзьям. Она красивая, обаятельная женщина, все мужчины тянутся к ней, а Грустный Американец наверняка красивый мужчина. И все же, вопреки всему, Вайолет жалела, что все это случилось. И еще больше жалела о том, что теперь это знает.

Она ясно понимала, что сейчас важно только одно.

— Никогда не признавайся Эдмунду, — сказала она.

Вирджиния высморкалась в промокший платок.

— И это все, что вы мне скажете?

— Это самое главное.

— Ни слова осуждения, ни упрека?

— То, что произошло, меня не касается.

— Это была ошибка.

— Но при сложившихся обстоятельствах тебя вполне можно понять.

— Ах, Ви… — Вирджиния соскользнула с кресла на пол и, встав на колени, обняла Вайолет, спрятала лицо у нее на груди. — Мне так скверно, простите меня.

Вайолет положила руку ей на голову.

— Все мы люди.

Обе замерли в этом положении, им было отрадно друг с другом. Наконец Вирджиния перестала рыдать, разжала руки и, сев на пол, решительно высморкалась — все, довольно слез.

— И еще одну вещь я хотела сказать вам. Когда Эдмунд вернется и пройдет бал, я ненадолго уеду на Лонг-Айленд, поживу у бабушки с дедушкой. Мне просто нужно уехать. Я уже давно собиралась, да все никак не получалось, а теперь Генри у меня больше нет, самое подходящее время навестить их.

— А Эдмунд?

— Эдмунд… Эдмунд может пожить с вами.

— Когда ты хочешь уехать?

— Может быть, на той неделе.

— Мудрое ли это решение?

— А вы как считаете?

— Не забывай, от жизни не убежать, как не убежать от вины.

— А жизнь — это роман Пандоры и Эдмунда, да?

— Я этого не говорила.

— Но подразумевали, верно? Вы только что сказали мне, что она с детства была влюблена в Эдмунда. Годы не испортили ее, сейчас она так же красива, как была в восемнадцать. И их связывает то, чего у нас с Эдмундом нет, — множество воспоминаний юности. Как ни странно, оказывается, они самые прочные и самые важные.

— Самое важное для него — ты, и ты не должна сейчас оставлять Эдмунда, поверь мне.

— Раньше я никогда его не ревновала. Он без конца уезжал, я оставалась одна и была совершенно спокойна, ни тени сомнений и подозрений. Я даже шутила, что он может мне изменять сколько угодно, мне это безразлично, лишь бы я ничего не знала. Но теперь мне не до шуток. Если что-то произойдет, пусть не у меня на глазах.

— Ты плохо знаешь своих друзей. Неужели ты думаешь, Вирджиния, что Арчи позволит случиться беде?

— О, если Эдмунд что-то задумал, Арчи его не остановит.

— Пандора приехала в Крой не навек.

— Но сейчас она здесь. А для меня самое страшное то, что происходит сейчас.

— Ты ее ненавидишь?

— Нет, по-моему, она очаровательная.

— Но не доверяешь ей?

— Сейчас я никому не доверяю, и в первую очередь себе. Мне нужно отойти в сторону, произвести переоценку ценностей, увидеть все в истинном свете.

— И все же я считаю, что тебе не надо уезжать.

— А я считаю, надо.

Они все сказали друг другу. Вайолет вздохнула.

— Тогда не будем больше говорить об этом. Спустимся на землю и подумаем, что нам делать. Лотти должна вернуться в лечебницу, в этом нет сомнений. Она закоренелая пакостница, и я боюсь за Эди. Я немедленно ею займусь, а пока я буду звонить, ты пойди умойся, причешись, найди в столовой бренди, он в шкафу, и прихвати две рюмки. Выпьем с тобой по глоточку для поддержания сил, нам станет спокойней и легче.

Вирджиния послушно ушла в ванную, а Вайолет поднялась из кресла, подошла к своему столу, нашла телефон психиатрической больницы в Релкирке, набрала номер и попросила соединить ее с доктором Мартином. Ей пришлось немного подождать, пока телефонистка вызывала его, но вот в трубке раздался его голос:

— Доктор Мартин слушает.

Вайолет стала объяснять, кто она и какое отношение к ней имеет Лотти Карстерс.

— Доктор Мартин, вы вспоминаете, о ком я говорю?

— Да, конечно.

— Боюсь, ее нельзя больше держать на свободе. Она ведет себя совершенно неадекватно, причиняет окружающим массу беспокойств и вызывает тревогу, спокойная мирная жизнь в деревне нарушена. Что касается мисс Финдхорн, которая взяла на себя заботы о сестре, я вижу, что ей такая ответственность не по силам. Она женщина немолодая, а с Лотти Карстерс глаз нельзя спускать.

— Да, — задумчиво произнес доктор, — понимаю.

— Мне кажется, вы не удивлены.

— Нет, не удивлен. Я выписал ее из больницы и поручил заботам мисс Финдхорн в надежде, что жизнь в семье, среди нормальных людей, в какой-то степени поможет восстановлению ее душевного здоровья. В таких случаях всегда идешь на риск.

— Судя по всему, ваша надежда не оправдалась.

— Что ж, я понимаю.

— Вы возьмете ее обратно в клинику?

— Конечно, я поговорю со старшей сестрой отделения. Вы сможете привезти мисс Карстерс к нам? Нам ничего не стоит прислать за ней «скорую помощь», но мне кажется, лучше обойтись без нее. И, пожалуйста, попросите приехать мисс Финдхорн, ведь она ближайшая родственница больной.

— Непременно. Мы появимся у вас сегодня к вечеру.

— Если возникнут затруднения, дайте мне знать.

— Обязательно, — пообещала Вайолет и положила трубку.

Весть о том, что судьба Лотти решена и сегодня же к вечеру она будет снова водворена в клинику Королевского общества психиатров в Релкирке, приободрила Вирджинию гораздо больше, чем глоток лучшего бренди Вайолет.

— Когда вы ее повезете?

— Прямо сейчас. — Вайолет уже надела другие туфли и застегивала жакет.

— А вдруг Лотти заартачится?

— Не заартачится.

— Вдруг с ней в дороге приключится припадок, вдруг она попытается задушить вас?

— С нами будет Эди, она ее успокоит. Для Эди это избавление. Она не станет возражать.

— Я бы поехала с вами, только…

— Ну уж нет, кому-кому, а тебе надо держаться от Лотти подальше.

— Вы позвоните мне, когда все будет улажено?

— Обязательно.

— Будьте осторожны. — Вирджиния обняла Вайолет и поцеловала. — Как мне вас благодарить? Я очень люблю вас, Ви, но как-то все не решалась сказать.

Вайолет была растрогана, но сейчас ее больше волновало другое.

— Дорогая моя девочка… — она рассеянно потрепала Вирджинию по плечу, вся поглощенная мыслями о Лотти и об Эди. — Увидимся завтра на пикнике.

— Да, конечно. Мы приедем с Алексой и Ноэлем.

Алекса и Ноэль…

Съезжаются родные, друзья. Столько народу, столько дел надо переделать, принять столько решений, на столькое решиться. «Завтра мне исполнится семьдесят восемь лет», — напомнила себе Вайолет. Ей бы давно сидеть тихо в кресле-качалке с кружевным чепчиком на голове, а она взяла сумочку, достала ключи от машины и решительно вышла в парадную дверь.

Она боялась, что Лотти будет вопить, упираться, но, против ожиданий, все сошло очень мирно. Лотти сидела в кресле Эди и смотрела телевизор, тихая и кроткая, воды не замутит. Вайолет попыталась завязать с ней приятную беседу, но Лотти было гораздо интереснее смотреть на толстую женщину на экране, которая показывала, как сделать гофрированный абажур из куска старых обоев. В окно кухни Вайолет увидела Эди, она вешала во дворе выстиранное белье. Вайолет вышла к ней, увела подальше и шепотом рассказала, какое решение приняла по поводу Лотти и как договорилась с доктором.

У Эди в последнее время был ужасно утомленный вид, она с каждым днем выглядела все хуже и хуже, и сейчас, выслушав Вайолет, чуть не расплакалась.

— Но я вовсе не хочу отправлять ее в лечебницу.

— Эди, для нас всех это уже невыносимо. Для тебя она с самого начала была непосильным бременем, а теперь к тому же начала преследовать Вирджинию и распространять самые тягостные слухи. Ты знаешь, о чем я говорю.

Еще бы Эди не знать, они ведь понимают друг друга с полуслова.

— Этого я и опасалась, — призналась Эди.

— Эди, Лотти больной человек.

— Вы ей сказали?

— Нет еще.

— А что скажете?

— Скажу, что доктор Мартин просто хочет обследовать ее и приглашает на день-другой в Релкирк.

— Она такое устроит!

— Не думаю.

Эди закрепила прищепкой последнее полотенце и подняла с земли пустую корзину, подняла с таким усилием, будто корзина весила тонну и в ней были сложены все беды мира.

— Плохо я за ней смотрела, — сказала она.

— Ты же не нянька.

— Это я виновата.

— Никто бы не смог сделать больше. — Вайолет улыбнулась. — Успокойся, выпьем по чашке чая, а потом я ей все объясню, а ты сложишь ее вещи в чемодан.

Они прошлись по длинной дорожке сада и вернулись к коттеджу.

— Я предательница, — сказала Эди. — Ведь она моя сестра, а я от нее отрекаюсь.

— Эди, это она предательница. Ты никогда ее не предавала, я уж не говорю о твоей верности всем нам.

К шести часам неприятная операция была завершена, Лотти снова водворили в психиатрическую лечебницу под опеку ласковой палатной сестры и неправдоподобно юного доктора Мартина. Благодарение судьбе, она не стала возражать, когда Вайолет объяснила, куда они поедут, только выразила надежду, что доктор Фолкнер уделит ей больше внимания, чем раньше, и потребовала, чтобы Эди не забыла положить в чемодан ее нарядную зеленую кофту.

Она даже проводила Вайолет и Эди до двери лечебницы в сопровождении палатной сестры и оживленно махала рукой, когда Вайолет увозила Эди по аллее унылого казенного парка, которым Лотти так восхищалась.

— Не тревожься о ней, Эди.

— Ничего не могу с собой поделать.

— Ты сделала все, что могла, ты просто святая. И потом, вы же не навек расстались, как только захочешь, можешь навестить ее.

— Очень жалко бедняжку.

— За ней должны наблюдать врачи и сестры, а у тебя и без того много забот. Забудь о том, что произошло, и хоть немного порадуйся жизни. Завтра мой день рождения, пикник, я не хочу, чтобы вокруг меня были грустные лица.

Эди сидела и молчала. Потом спросила: «Вы покрыли пирог глазурью?», — и они стали обсуждать завтрашний пикник, а когда Вайолет подвезла ее к дому, обе чувствовали, что худшее осталось позади.

Вайолет вернулась в Пенниберн, вошла в дом через черный ход и глубоко, с облегчением вздохнула — слава Богу, она опять дома. Именинный пирог был на столе, где она его и оставила. Семьдесят восемь лет есть семьдесят восемь лет. Удивительно ли, что она едва на ногах держится. Глазурь затвердела, цветной горошек теперь к ней не пристанет, ну и ладно, сойдет без цветного горошка. Вайолет положила пирог в жестяную коробку, налила себе хорошую порцию виски, лишь слегка разбавила содовой, и села за письменный стол, чтобы завершить сегодняшний день в высшей степени важным звонком.

— Школа Темплхолл.

— Добрый вечер. С вами говорит миссис Джорди Эрд, бабушка Генри Эрда. Попросите, пожалуйста, к телефону директора.

— Я секретарь директора. Может быть, я могу передать ему то, что вы хотите сказать?

— Нет, увы, это невозможно.

— К сожалению, директор сейчас занят. Может быть, передать ему, чтобы он перезвонил вам?

— Спасибо, не надо. Мне необходимо переговорить с ним лично и сейчас же. Буду очень признательна, если вы его найдете и скажете, что я жду у телефона.

Секретарь помялась, потом неохотно согласилась:

— Хорошо, но на это потребуется несколько минут.

— Я подожду, — величественно согласилась Вайолет.

И стала ждать. Наконец услышала приближающиеся шаги по непокрытому ковром коридору.

— Директор школы слушает.

— Мистер Хендерсон?

— Я.

— С вами говорит миссис Джорди Эрд, бабушка Генри Эрда. Простите, что потревожила, но я прошу вас передать от меня Генри очень важную новость.

— Слушаю вас, — он говорил недовольно и резко.

— Передайте, что Лотти Карстерс больше не живет у Эди Финдхорн, потому что ее снова поместили в лечебницу.

— И все?! — В голосе директора было изумление.

— Да, все.

— Это и есть ваша важная новость?

— В высшей степени важная. Генри очень тревожился за мисс Финдхорн, для него будет большим облегчением узнать, что Лотти Карстерс больше у нее не живет.

— В таком случае мне стоит это все записать.

— Да, будьте так любезны. Я повторю, — и Вайолет повторила, громко и ясно выговаривая каждое слово, будто директор глухой: — «ЛОТТИ КАРСТЕРС БОЛЬШЕ НЕ ЖИВЕТ У ЭДИ ФИНДХОРН, ЕЕ СНОВА ПОМЕСТИЛИ В ЛЕЧЕБНИЦУ». Записали?

— От первого до последнего слова, — ответил директор, вдруг обнаружив некоторое чувство юмора.

— Вы передадите Генри?

— Сейчас же пойду и найду его.

— Вы очень любезны. Простите, что обеспокоила вас.

Ей очень хотелось спросить о Генри, как он там, освоился ли, но она решила, что не стоит. Зачем выступать в роли беспокойной наседки?

— Всего наилучшего, мистер Хендерсон.

— Всего наилучшего, миссис Эрд.

Одолев длинный подъем, Арчи остановил «лендровер» на небольшой площадке, которую ровнявший дорогу бульдозер раскатал на перевале через хребет Криген Даб. Мужчины вылезли из машины и залюбовались сказочной картиной.

Они приехали сюда из Кроя по дороге, которая сначала шла мимо фермы, вдоль высокой ограды от оленей, потом по берегу озера и, наконец, поднималась в горы. Если оглянуться назад, далеко внизу тянулось ущелье Уэстер Глен, озеро было похоже на огромный сапфир. Впереди раскинулось глубокое, изрезанное отрогами и узкими лощинами самое большое ущелье в горах Криген, по его дну змеилась узкая, как нитка, речка, вся в бурных пенистых водоворотах, и когда капризное солнце выглядывало из-за облаков, она вспыхивала серебром. На севере до самого горизонта тянулись голые холмы. Освещение то и дело менялось, дальние вершины были окутаны синеватой дымкой, над ними клубился покров облаков.

Внизу, в Крое, было тепло, почти жарко, солнечный свет струился сквозь листву желтеющих деревьев, и только легкий ветер нес прохладу. Здесь же, на такой высоте, воздух был чист и прозрачен, как ледяная вода, свободно гуляющий по вересковым пустошам ветер пронизывал насквозь.

Арчи открыл задние дверцы «лендровера», и собаки, давно дожидавшиеся этой минуты, спрыгнули на землю. Он вынул из машины две старые, истрепанные непромокаемые куртки на толстой шерстяной подкладке.

— Держите, — кинул одну из них Конраду и, приставив свою палку к кузову «лендровера», надел другую. Карманы у куртки отпоролись, перед был в пятнах крови давным-давно застреленного зайца или кролика.

— Посидим немного. Тут недалеко есть хорошее местечко, укроемся от ветра…

Он сошел с каменистой дороги в густой высокий вереск и двинулся вперед, опираясь на палку. Конрад за ним. Он видел, как трудно идти его спутнику, но нарочно делал вид, что не замечает. Вскоре они оказались возле гранитной скалы, этот древний монолит одиноко возвышался среди зарослей вереска. Миллионы лет скалу хлестали ветры и дожди, жгло солнце, сковывал мороз, она выветрилась, заросла лишайником. Выступ у основания образовывал как бы естественное сиденье, правда, спине было неудобно, зато скала защищала от ветра.

Собакам приказали сидеть, но младшая была не столь послушна, и, пока Арчи устраивался поудобнее и доставал бинокль, она унюхала запах куропатки, в волнении сделала бросок и вспугнула стаю. Восемь куропаток веером вылетели из зарослей вереска всего в нескольких ярдах от скалы, где сидели охотники, с криком понеслись вниз в ущелье, глубоко нырнули и исчезли.

Конрад с восхищением наблюдал их полет. Но Арчи сердито прикрикнул на собаку, и она, сгорая со стыда, вернулась и положила морду ему на плечо, виновато поскуливая и прося прощения. Арчи обнял ее и стал гладить — ладно уж, чего там, помиримся.

— Вы заметили, где они опустились? — спросил он Конрада.

— Вроде бы да.

Арчи передал ему бинокль.

— Попробуйте найти.

Конрад поднес бинокль к глазам и стал всматриваться. Было видно каждую веточку вереска, каждую травинку там, где начиналось ущелье. Он напряженно всматривался в пышные заросли, но ветки не шевелились, птиц не было, они исчезли. Он вернул бинокль Арчи.

— Никогда не думал, что доведется увидеть куропаток так близко.

— Я всю жизнь их наблюдаю и до сих пор не перестаю удивляться. Такие робкие и такие мужественные, а уж умны! Летят со скоростью восемьдесят миль в час и на какие только хитрости не пускаются, чтобы обмануть охотника. Они достойный противник, вот почему охота на них вызывает такой азарт.

— И все равно вы их убиваете…

— Я всю жизнь охотился на куропаток. Но замечаю, что с возрастом стал охотиться реже и, признаюсь, бью меньше птиц. Моему сыну Хэмишу пока неведома жалость, но Люсилла пламенно ненавидит охоту и никогда со мной не ходит.

Он сидел в своей старой куртке, ссутулившись и опершись локтем о коленку здоровой ноги. Старая твидовая кепка была натянута низко на лоб, защищая глаза от вдруг вспыхнувшего солнца.

— Она убеждена, что эти птицы — частица сотворенного Богом мира, и потому они могут размножаться только в естественных условиях. Они дикие, их нельзя разводить, как разводят фазанов, ведь если выпустить птенцов-куропаток из инкубатора в вересковые пустоши, они мгновенно погибнут в когтях хищных птиц.

— Чем они питаются?

— Семенами вереска, черникой, но больше всего любят семена вереска. Поэтому существует специальный закон о вересковых пустошах, и на всех, за которыми правильно ухаживают, регулярно выжигают полосы, но жечь можно только в апреле, в строго определенное время, и если ты не успел, придется отложить до будущей весны.

— А зачем нужно жечь?

— Чтобы вереск рос лучше. Видите тот черный участок на Мид-Хилл, — он указал своей палкой, — мы выжгли его нынешней весной. Высокие кусты оставляют, они дают птицам хорошее укрытие.

Конрад не без изумления глядел на волны холмов вокруг себя — это сколько же миль, не счесть.

— Такая прорва земли, и на ней всего десяток-другой птиц.

Арчи улыбнулся.

— Действительно, нынче охота может показаться анахронизмом феодальных времен, но если бы в Шотландии не было огромных охотничьих угодий, колоссальные пространства земли пришли бы в упадок, их опустошили бы интенсивное земледелие, посадка лесов для рубки и продажи древесины и прочее варварство.

— Разве сажать леса — варварство?

— Понимаете, тут все не так просто. У нас прекрасно растет наша шотландская сосна и с трудом приживается норвежская и американская. Кстати, очень много зависит от того, насколько правильно ухаживают за посадками. Если позволить норвежской сосне расти непрореженным частоколом, горные птицы в таком лесу водиться не будут. Более того, они не совьют гнезда в радиусе тысячи ярдов от него. В таком лесу раздолье хищникам — лисам и воронам, а меня заботит судьба не только куропаток, но и травников, ржанок, кроншнепов, жуков, самых разнообразных насекомых, лягушек, гадюк, ну и, конечно, растений — колокольчиков, пушицы, редких мхов и грибов, златоцветника… А вересковая пустошь, если она в хороших руках, — основа здоровой экологии.

— А вам не кажется абсурдом, что в заповедник, за которым с такой любовью ухаживают, приезжает богатый идиот и принимается палить в птиц?

— Конечно кажется. Выродок аристократ заряжает свое ружье десятифунтовыми банкнотами. Но, по-моему, этот образ уходит в прошлое, ведь даже самые невежественные политические деятели начинают понимать, что, если они хотят сохранить экосистему Шотландии здоровой, необходимо осознать, какая тесная связь существует между охотой и охраной природы.

Разговор иссяк. Мало-помалу в тишине проступили негромкие звуки — так вода заполняет пустой сосуд. Тихо шумел ветер, лепетала что-то разлившаяся от дождей речка на дне ущелья, пасущиеся овцы переходили с места на место, блеяли. Среди этой пронизанной мирными звуками тишины, рядом с Арчи, с которым Конраду было так просто и легко, он вдруг ощутил в душе мир и покой, о которых давно забыл и даже не верил, что они существуют.

Может быть, он не имеет на них права. Может быть, после того, что произошло ночью, его должны терзать угрызения совести, сознание вины. Но совесть его спала и даже видела приятные сны.

«Я чувствую себя полным идиотом и подонком, — сказал он Вирджинии, — но я отчаянно хочу тебя».

Да, тогда в нем было чувство вины, потому что все его тело стремилось к чужой жене, и ее муж был где-то далеко, а он, Конрад, в его доме. Но он не мог задушить свое желание, тем более когда понял, что Вирджиния не меньше, чем он, нуждается в утешении и любви. Эта ночь подарила ему радостное освобождение от вынужденного воздержания, а для нее, наверное, стала спасением от одиночества и последним безоглядным прыжком в утраченную юность.

Вечером, когда они приехали в Балнед, ее вдруг сковала застенчивость, она пыталась отгородиться от Конрада заботами, чувствуя, точно молодой зверь, что опасность рядом. Но сегодня утром она была тиха и спокойна. Он проснулся поздно, а спал блаженно и крепко, как не спал уже много месяцев. Ее не было. Он оделся и сошел вниз. Вирджиния была в кухне, готовила завтрак, варила кофе и разговаривала со спаниелями. Она все еще была бледна, но уже не в таком нервном напряжении, и встретила его улыбкой. Сидя за завтраком, они болтали о чем-то незначительном и постороннем. Он с уважением отнесся к ее сдержанности. Может быть, так оно и лучше, не стоит выворачивать душу наизнанку и искать рациональных объяснений тому, что произошло.

Любовник на одну ночь… Возможно, для Вирджинии их встреча значит не больше. А вот с Конрадом обстоит иначе. Он бесконечно благодарен судьбе за то, что она свела их в тот миг, когда оба особенно остро страдали от горя и одиночества и отчаянно нуждались друг в друге. События развивались естественно, сами собой, близость была нужна им как воздух.

Он ни о чем не жалеет и не слишком тревожится за Вирджинию. А сам он двенадцать лет назад был влюблен в Вирджинию и не уверен, что сейчас что-то изменилось.

Его взгляд уловил какое-то движение. В небе появился коршун, он медленно парил в вышине, потом начал снижаться кругами. Из кустов ниже на склоне, точно залп фейерверка, вылетела еще одна стайка куропаток и с фантастической скоростью понеслась по ветру к югу.

— Я надеялся, мы увидим гораздо больше куропаток, — сказал Арчи. — Завтра мы будем охотиться в этом ущелье. Обойдем отроги.

— Вы тоже пойдете?

— Да. Это все, что мне сейчас доступно, если, конечно, смогу спуститься вниз. Горы теперь не для меня, и это единственное, о чем я жалею. Я любил бродить по склонам с друзьями и десятком собак, это были лучшие дни в моей жизни. Теперь осталось только вспоминать.

Конрад думал — решиться или не стоит? Двое мужчин почти весь день провели в обществе друг друга, но, не желая показаться любопытным и бесцеремонным, Конрад всячески избегал разговоров об искалеченной ноге Арчи. Однако сейчас вопрос прозвучал вполне естественно.

— Как вы потеряли ногу? — словно мимоходом спросил Конрад.

Арчи не спускал глаз с коршуна.

— Мне ее отстрелили.

— Несчастный случай на охоте?

— Нет, не на охоте…

Ястреб на миг завис, нырнул и взмыл в небо с добычей — в клюве трепыхался зайчишка.

— …на войне в Северной Ирландии.

— Что вы там делали?

— Служил. Мой полк туда отправили.

— Когда это случилось?

— Семь, да, пожалуй, уж восемь лет назад.

Коршун улетел. Арчи обернулся и посмотрел на Конрада.

— Войска находятся в Северной Ирландии уже двадцать лет. Иногда мне кажется, что в мире забыли, как долго тянется этот кровавый конфликт.

— Двадцать лет — большой срок.

— Мы отправились туда, чтобы остановить насилие, чтобы сохранить мир. Но насилие не остановлено, и до мира по-прежнему далеко. — Он положил бинокль и облокотился на камень. — В летние месяцы к нам сюда приезжают американские туристы. Мы обеспечиваем их ночлегом, устраиваем развлечения, кормим их и поим, ведем разговоры. В этих разговорах нередко заходит речь о Северной Ирландии. И обязательно какой-нибудь остряк заметит, что Северная Ирландия — это английский Вьетнам. Я научился сразу переводить разговор на другую тему.

— У меня не было намерения так говорить. Про Вьетнам. Я бы никогда не позволил себе.

Арчи заглянул Конраду в лицо.

— Вы были там, во Вьетнаме?

— Нет. Я с восьми лет ношу очки. И был признан негодным.

— А если бы не освобождение от службы, пошли бы воевать?

Конрад покачал головой.

— Не знаю. А вот мой брат пошел, в морскую пехоту. Подорвался десантный катер. И он погиб.

— Ужасная, кровавая, бессмысленная война. Хотя любая война ужасна, кровава и бессмысленна. А в Северной Ирландии особенно, потому что вражда уходит корнями в прошлое, а никто не хочет вырвать корни и посеять, наконец, что-то новое и достойное.

— Под прошлым вы подразумеваете Кромвеля?

— И Кромвеля, и Вильгельма Оранского, и битву на Бойне,[18] и «черно-рыжих» карателей, и молодых парней, которые объявляли бессрочную голодовку и умирали. Я имею в виду давние, горькие и незабытые обиды, и безработицу, и сегрегацию, и запретные зоны, и религиозную нетерпимость. И самое ужасное то, что нормальная логика тут неприменима.

— Вы долго там пробыли?

— Три месяца. Должен был четыре, но к тому времени, когда батальон возвратился на родину, я уже был в госпитале.

— А что случилось?

— Со мной или с батальоном?

— С вами.

Ответом Конраду было тяжелое, красноречивое молчание. Арчи как будто бы снова заинтересовался тем, что происходило вдали, на противоположном склоне горы. Его профиль показался Конраду суровым, осунувшимся, окаменелым. Конрад почувствовал его нежелание говорить на эту тему и поспешил дать задний ход.

— Простите.

— За что?

— Расспрашиваю. Поверьте, я не из праздного любопытства.

— Ничего. Это был несчастный случай. Инцидент. Слово, под которым подразумеваются взрывы бомб, убийства, засады, вообще любое кровопролитие. Это слово чуть не каждый день слышится в «Вечерних известиях». Инцидент в Северной Ирландии. Вот в один такой инцидент я и попал.

— Вы принимали участие в боевых действиях?

— Там все принимают. Хотя, вообще-то, я был командиром штабной роты.

— Приходится читать, конечно, и слышать, но все-таки трудно себе представить, какая там обстановка на самом деле?

— Все говорят, там местность очень живописная.

Конрад хотел было заметить, что спрашивал не об этом, но передумал и промолчал, предоставив Арчи продолжать.

— Некоторые места в Северной Ирландии действительно очень красивы. Мне иногда по делам службы приходилось оставлять штаб и объезжать посты. Часть из них, вдоль самой границы, располагалась в бывших полицейских участках, они представляли собой настоящие осажденные крепости, куда добраться можно было только на вертолете. Если ехать по дороге, был риск попасть в засаду. Так вот, вид сверху — замечательный. Тогда как раз была весна, начало лета. Озера Ферманага, холмы Морна… — Арчи замолчал, криво усмехнулся и покачал головой. — Хотя надо было все время помнить, что холмы спускаются не только к морю, но и к границе, в непроходимые места.

— Значит, вот где вы служили.

— Да. В самом пекле. Края там совсем не похожи на наши. Крохотные ярко-зеленые лоскутки полей, извилистые деревенские дороги, пруды, речки. Население редкое. Маленькие хозяйства, подслеповатые, грязные домишки, вокруг — брошенная сельскохозяйственная техника, ржавеют остовы автомобилей, тракторов. Но все так мирно, идиллично. Иной раз даже трудно поверить, какие вещи творятся среди этой тишины.

— Да, ужасно.

— Да нет, ничего. Нормально. Мы там были все вместе. А быть со своим полком — это вроде как в родной семье. Есть что-то общее. Можно почти любые тяготы одолеть, если тебя окружает твоя семья.

Арчи опять замолчал. Долго опираться на гранитный выступ было больно, и он немного переменил положение, освободив ногу. Молодая собака сразу забеспокоилась, ткнулась ему в колено. Арчи ласково потрепал ее по голове.

— У вашего батальона была отдельная казарма?

— Да, если можно назвать казармой реквизированную фабрику готового платья. Там все было оборудовано кое-как, на живую нитку. Мы жили за колючей проволокой и мешками с песком, под прикрытием щитов из гофрированного железа, мало двигались, почти не видели дневного света. Работали на одном этаже, есть спускались вниз, спать уходили наверх. Не ахти какая роскошь. При мне состоял ординарец, он же личный охранник, шагу в одиночку не давал ступить. И даже в штатском мы никогда не выходили без оружия.

Жили как в осаде. На нас нападений не было, но опасность наткнуться на засаду, попасть под обстрел существовала все время, и мы находились в постоянной готовности к различным подвохам. Например, захватывают бронированный автомобиль, начиняют взрывчаткой, отпускают, дают горемыке-водителю въехать в ворота и поставить машину, а потом взрывают дистанционным детонатором. Было несколько таких случаев, наши даже придумали средство защиты. Делают во дворе бетонированную яму с крутым пандусом. Туда надо завести машину, выскочить и со всех ног бежать прочь, вопя что есть мочи «Ложись!», прежде чем взорвется. Разрушения все равно немалые, но хоть жизни пока удавалось спасти.

— Это с вами и произошло?

— Нет, со мной не это произошло. Но мне снятся кошмары про эти противовзрывные ямы. Странно, да? Ну да разве разберешься, как работает наше подсознание?

Конрад уже перестал стесняться своего любопытства.

— Так что же все-таки было?

Арчи обнял за шею молодую собаку, и та улеглась на землю, положив морду хозяину на колено.

— Это случилось в самом начале июня. Солнце светит, все в цвету. Но вот инцидент у границы на перекрестке шоссе вблизи городка Киди. Мина, заложенная под дорожным полотном в дренажной трубе. По шоссе двигался пограничный патруль: два броневика, мы зовем их «свиньи», в каждой «свинье» по четыре человека. Мину взорвали с помощью дистанционного детонатора с той стороны, из-за границы. Одну «свинью» разнесло в клочья вместе с экипажем. Другая сильно повреждена, двое убитых и двое тяжело раненых. Один раненый — сержант, командир группы, он радировал нам в штаб. Когда поступила радиограмма, я как раз находился в оперативном помещении. В таких случаях мы, из соображений безопасности, с именами в эфир не выходим, но у каждого в батальоне есть свой номер, идентификационный шифр. Сержант называет номера, а я сразу вижу, кто убит, кто пока еще жив. Это все были мои ребята.

— Ваши ребята?

— Как я сказал, я был командиром штабной роты, а не стрелковой. У меня в подчинении находились связисты, хозяйственники, казна и волынки с барабанами.

— Волынки с барабанами?! — не веря своим ушам, переспросил Конрад. — То есть у вас там был военный оркестр?

— Конечно. Оркестр волынок и барабанов — важная принадлежность каждого шотландского полка. Они играют утреннюю и вечернюю зорю, играют при спуске флага по торжественным случаям и на танцевальных вечерах во время передышек, и на балах в честь гостей, которые приезжают к офицерам и сержантам. И на похоронах исполняют погребальную музыку — «Цветы лесные», самую печальную мелодию на свете. Но помимо того, каждый волынщик и барабанщик является строевым солдатом, обученным пулеметчиком. И вот восемь этих ребят и подорвались. Я знал их всех. Один там был парень по имени Нийл Мак-Дональд, двадцати двух лет, сын старшего егеря в Арднаморе — это в дальнем конце нашей долины, за Туллочардом. В первый раз я услышал, как он играет на волынке, на Страткройских играх. Ему тогда было лет пятнадцать, все призы достались ему, и я ему сказал, чтобы, когда вырастет, шел к нам в полк. И вот я слушаю, как поступают по рации их номера, и узнаю, что он убит.

Конрад не нашелся, что сказать, поэтому промолчал. Возникла грустная пауза. Потом Арчи продолжил рассказ:

— На такие экстренные случаи всегда имеется авиационный отряд быстрого реагирования в полной боевой готовности, две бригады людей.

— Бригады?

— По-вашему — отделения. И вертолет «Рысь», готовый подняться в воздух по первому знаку. В тот день я приказал сержанту выйти из вертолета и сам полетел с ними. На борту нас было восемь человек: пилот, его помощник, пятеро парней из нашего батальона и я. Долетели минут за десять. Сделали круг, чтобы сверху поточнее оценить положение. Взрыв, полностью уничтоживший переднюю «свинью», оставил на шоссе воронку величиной с хороший кратер, и в ней вверх тормашками — вторая «свинья». А вокруг, во все стороны, — обломки металла, солдатские котелки, клочья маскировочной сетки, тела, одежда, горящие покрышки. Густой дым, тлеющий огонь, воняет паленой резиной, краской, бензином. И нигде ни малейших признаков жизни. Никого и ничего.

Конрад удивленно и недоверчиво переспросил:

— То есть никто из местных жителей, фермеров или крестьян не прибежал на взрыв?

С его представлениями это никак не вязалось.

— Никто. В тех местах люди норовят держаться подальше, когда что-либо подобное случается, а то, не успеешь оглянуться, пристрелят или изувечат. Так что там не было никого, только дым и кровавое месиво. В одном месте на обочине виднелась вроде как площадка для стоянки машин. Вертолет на нее сел, и мы выпрыгнули на траву. Нашей задачей было обнести вешками место катастрофы и вытащить раненых, пока вертолет слетает на базу за военврачом и санитарами. Но только вертолет успел оторваться от земли, как нас накрыл ураганный пулеметный огонь с той стороны, из-за границы. Они, оказывается, за нами оттуда наблюдали и выжидали удобный момент. Трое моих парней были убиты на месте, четвертого ранило в грудь. А мне попало в ногу, изорвало ее в клочья. Когда вертолет вернулся с военврачом, погрузили меня и тяжело раненых и отвезли прямо в госпиталь в Белфаст. Сержант не долетел, умер по дороге. В госпитале мне отняли ногу выше колена, я провалялся там несколько недель, а потом меня перевезли в Англию и долго еще приводили в человеческий вид. В конце концов я вышел в отставку в чине подполковника и вернулся домой.

Конрад попытался подвести итог потерям, но сбился со счета.

— Каковы же были результаты той операции?

— Никаких. Яма на дороге. Снова несколько убитых британских военнослужащих. На следующее утро ИРА[19] официально взяла на себя ответственность за этот инцидент.

— Какие чувства вы испытываете? Обиду? Злость?

— На что? Что без ноги остался? Что приходится скакать на этой алюминиевой конструкции? Да нет. Я же был военным, солдатом, Конрад. А попасть под пули, безжалостного противника — профессиональный риск всякого солдата. Но ведь среди пострадавших мог оказаться и штатский: какой-нибудь мирный работяга, занятый своими личными, частными заботами. Старик-отец, отправившийся в Эннискилен в День Перемирия почтить память убитого сына и вместо этого нашедший смерть под грудой щебня и обломков. Молодой парнишка, пригласивший девушку в белфастский ресторан, а она у него на глазах подорвалась на мине и погибла. А я мог быть на месте того солдата, который отправился в увольнительную и просто оказался не в то время и не на том виде транспорта — толпа выволокла его из машины на пустырь, сорвала одежду, забила палками и прикончила выстрелом в голову.

Конрада всего передернуло. Он закусил губу, стыдясь нахлынувшей дурноты.

— Я читал. Омерзительно.

— Бессмысленное, безрассудное, слепое насилие. А сколько еще таких случаев не попали в газеты и не стали достоянием гласности!.. Однажды, например, зашел человек в пивную пропустить кружку-другую горького. Обыкновенный молодой человек, каких много, но только этот был член ИРА. Друг-собутыльник подкинул ему занятную мыслишку пойти и прострелить кому-нибудь коленные чашечки. Молодой человек ничего такого до сих пор не делал, но после трех кружек ощутил желание попробовать. Ему дали револьвер, он вышел на улицу и побрел в ближайший жилой квартал. Увидел девушку, которая шла домой от подруги. Спрятался в переулке и, когда она поравнялась с ним, схватил, швырнул на землю и прострелил ей оба колена. Эта девушка никогда больше не сможет ходить.

Просто очередной инцидент. Но мысль о нем преследует меня, ведь это могла быть дочь любого из нас, к примеру, моя Люсилла. Так что, как видите, я не испытываю ни обиды, ни злости. Мне только невыносимо жаль жителей Северной Ирландии, обычных, порядочных людей, которые стараются обеспечить себе сносное существование и вырастить детей, а над ними нависла жуткая, беспросветная тень страха, мести, крови. И мне жаль вообще весь род людской, потому что если такая бессмысленная жестокость будет восприниматься как заурядное явление, тогда я не вижу для нас будущего. Это очень страшно. И мне страшно за самого себя, потому что я до сих пор вижу кошмары, как малое дитя, и просыпаюсь с криком. Но мало и этого. Еще я ощущаю собственную вину и угрызения совести из-за того паренька, Нийла Мак-Дональда. Двадцати двух лет от роду сгинул человек. И тела не осталось, нечего было хоронить. Родители так и уехали — и не похоронили сына, и на могилу не смогут приезжать. Я знал Нийла как солдата, хорошего солдата, но помню его еще и подростком на Страткройских играх, как он стоял на помосте с волынкой на боку и играл. Помню тот день, луг, реку, горы, залитые солнечным светом, и среди всего этого — мальчик, играющий на волынке. У него вся жизнь впереди, он стоит и играет, и музыка такая чудесная…

— Вы не должны винить себя в его смерти.

— Он ведь из-за меня пошел в солдаты. Если бы я не сунулся тогда со своим приглашением, он бы сейчас был жив.

— Вовсе нет, Арчи! Раз ему было предназначено поступить в ваш полк, он и без вас стал бы шотландским стрелком.

— Вы так считаете? А мне трудно быть фаталистом. Хотелось бы, ведь тогда призрак этого молодого солдата перестал бы меня преследовать, обрел бы покой, и я перестал бы терзаться вопросом: почему, почему я нахожусь здесь, на вершине горы, вижу, дышу, осязаю, чувствую, а Нийла Мак-Дональда нет в живых?

— Тому, кто остается, всегда труднее.

Взгляды мужчин встретились.

— У вас умерла жена, — сказал Арчи.

— Да. От лейкемии. А я должен был сидеть и смотреть, как она медленно угасает. И я все время горько роптал, что умирает она, а не я. А когда все было кончено, возненавидел себя за то, что остался жив.

— Вы тоже…

— Я думаю, это естественная реакция. Надо как-то к ней притерпеться. Конечно, требуется время. По сути дела, на все наши угрызения и душевные терзания ответа просто не существует. И потому, как говорят у вас в Англии, не стоит биться головой об стенку.

Арчи помолчал. Но потом ухмыльнулся, кивнул:

— Это точно. Вы правы, Конрад. Биться головой об стенку не надо.

Он посмотрел на небо. Уже темнело. Они слишком долго просидели на месте, и оба озябли.

— Кажется, пора двигать к дому. И я должен извиниться. Признаюсь, я на минуту совсем упустил из виду, что вам хватает своих трагедий. Надеюсь, вы мне поверите, я привел вас сюда вовсе не затем, чтобы излить душу и навалить на ваши плечи груз своих переживаний.

Конрад возразил с улыбкой:

— Я сам напросился.

Он только теперь ощутил, как закоченел, сидя в этом каменном укрытии. Встал, с трудом распрямив затекшие ноги. Из-за скалы сразу налетел порыв ветра, забрался за воротник. Конрад поежился. Собаки, почуяв, что хозяин собрался домой, оживились в предвкушении ужина, сели, задрали головы, выжидательно заглядывая ему в лицо.

— И то верно. А теперь давайте выкинем все это из головы и не будем больше говорить на эти темы. Ладно, ладно, обжоры, едем домой, я вас накормлю.

Арчи протянул Конраду руку:

— Помогите-ка мне встать, дружище.

Они спустились с горы, выехали в главную долину и свернули к Крою.

Напольные часы у лестницы в холле встретили их коротким перезвоном: половина седьмого. Изголодавшиеся собаки — час их кормления давно прошел — с порога рванулись в кухню. Арчи по пути заглянул в библиотеку. Ни души.

— Чем бы вы хотели пока заняться? — спросил он у Конрада. — У нас ужинают где-то в половине девятого.

— Если можно, я бы пошел наверх, распаковал сумку. Может быть, душ принял.

— Чудесно. Воспользуйтесь любой ванной, какую найдете не занятой. А когда будете готовы, спускайтесь. Если внизу по-прежнему никого не окажется, зайдите в библиотеку, там найдете поднос с напитками. Налейте себе что пожелаете. Не стесняйтесь, будьте как дома.

— Спасибо, — отозвался Конрад и стал подниматься по лестнице, но на третьей ступеньке обернулся и добавил: — И благодарю за сегодняшнюю необыкновенную поездку.

— Наверное, это я вас должен благодарить.

Конрад ушел. Арчи последовал за собаками и нашел в кухне Люсиллу и Джеффа в передниках, они дружно и трудолюбиво хлопотали у плиты и раковины. Люсилла, что-то помешивая в одной из кастрюль, оглянулась:

— Па! Вы приехали? Где были?

— На верхних верещатниках. Чем это вы тут занимаетесь?

— Стряпаем ужин.

— А где мама?

— Принимает ванну.

— Покормите собак, ладно?

— Конечно. Это мы запросто… Только пусть потерпят минутку, а то соус получится с комками.

Арчи прошел в библиотеку, налил себе виски с содовой и со стаканом в руке поднялся по лестнице разыскивать жену.

Изабел, действительно, была в ванной. Она лежала, окутанная ароматными мыльными облаками в своей забавной резиновой шапочке.

— Арчи?

Он уселся поудобнее на крышку унитаза.

— Где вы были?

— На вершине Криген Даба.

— Там сейчас такая красота! Ну, как тебе Грустный Американец, ничего?

— Вполне. И он совсем не грустный. Он очень приятный, зовут — Конрад Таккер, и он оказался старым приятелем Вирджинии.

— Ну? Не может быть? Они знакомы? Какое удивительное и приятное совпадение. Значит, он не будет чувствовать себя чужаком, — она приподнялась и потянулась за мылом. — Так он тебе понравился?

— Очень славный человек. Обаятельный.

— Слава Богу. Что он сейчас делает?

— То же, что и ты, насколько я понимаю.

— Он уже бывал в Шотландии?

— Кажется, нет.

— Понимаешь, я подумала: ни он, ни Джефф не знают наших танцев. Что если мы подучим их немного сегодня вечером, после ужина? Им бы только усвоить основные фигуры кадрили в четыре пары и еще, может быть, двух-трех танцев, тогда они, по крайней мере, не останутся в стороне от общего веселья.

— А что, хорошая мысль. Я подыщу пленки с записями. А где Пандора?

— Свалилась без задних ног. Мы ведь тоже вернулись только в пять часов. Арчи, ты не согласишься взять ее завтра с собой на гору? Я сказала ей про пикник Ви, но ей хочется весь день провести с тобой. Сидеть вместе с тобой в скрадке и болтать.

— Конечно, пусть едет. Только при условии, что болтать будет тихо. Подбери ей надеть что-нибудь теплое.

— Дам ей мои зеленые резиновые сапоги и плащ.

Арчи отпил виски и зевнул. Он тоже устал.

— А как ваши покупки? Патроны мне привезли?

— Да. И шампанское, и свечи, и продукты, хватит накормить полк голодных солдат. И я привезла себе новое вечернее платье.

— Ты купила новое платье?

— Нет, купила не я, а Пандора. Бесподобное. И я даже не знаю, сколько оно стоит, она мне не говорит, но думаю, ужасно дорого. У нее, похоже, денег куры не клюют. Как ты считаешь, я правильно сделала, что согласилась воспользоваться ее щедростью?

— Если уж ей вздумалось подарить тебе платье, ты все равно не смогла бы отбиться. Она всегда любила делать подарки. Это очень трогательно с ее стороны. Я его увижу?

— Только в пятницу, и ты будешь сражен моей красотой.

— А что еще вы делали?

— Обедали в «Погребке»… — Выжимая губку, Изабел решала про себя, рассказывать ли Арчи про Пандору и захваченный столик, но пришла к выводу, что лучше не стоит, он рассердится. — И Люсилла купила себе платье на рынке.

— Бог мой, в нем, наверное, блохи.

— Мы отдали его в чистку. В пятницу с утра придется кому-нибудь съездить за ним в Релкирк. Но самую потрясающую новость я приберегла напоследок. Пандора и тебе тоже купила подарок. И если ты подашь мне вон то полотенце, я вылезу из ванны и покажу его тебе.

Он дал ей полотенце.

— Подарок для меня?

Он попробовал представить себе, что могла привезти ему сестра. Хоть бы не часы, не ножнички для обрезки сигар, не булавку для галстука — вещи ему совершенно не нужные. Что ему нужно, так это новый патронташ…

Изабел вытерлась, стащила с головы резиновую шапочку, встряхнула волосами, надела шелковый халат, завязала пояс.

— Пойдем, посмотришь.

Арчи поднялся и пошел за ней в спальню.

— Вот.

Вещи были разложены на кровати: клетчатые шотландские брюки, новая белая рубашка, еще в целлофане, черный атласный кушак и приснопамятная отцовская куртка из зеленого бархата, которую со смерти старика Арчи ни разу не видел.

— Откуда это?

— Куртка лежала в нафталине, я дала ей отвисеться над ванной, чтобы складки разгладились. А брюки и рубашка — подарок Пандоры. И еще я навела блеск на твои вечерние туфли.

У Арчи прямо челюсть отвисла.

— Но по какому случаю?

— По случаю бала в пятницу, дурья ты голова. Когда я сказала Пандоре, что ты не сможешь надеть килт и поедешь к Верене на бал в смокинге, она пришла в ужас. Сказала, что ты будешь похож на приглашенного лакея. Ну, мы зашли к мистеру Питтендричу, и он помог нам выбрать вот эти, — она на вытянутых руках подняла клетчатые брюки. — Разве не прелесть? Арчи, примерь, пожалуйста, а? Не терпится посмотреть на тебя во всем этом.

Меньше всего Арчи хотелось примерять сейчас новый наряд, но Изабел так воодушевилась, что у него не хватило духу отказаться. Он поставил стакан на туалетный столик и покорно стал снимать старые твидовые брюки.

— Рубашку можешь оставить. Новую пока не будем вынимать из целлофана, а то испачкаешь. Сними башмаки и эти грязные старые носки. Вот, а теперь…

С ее помощью он натянул новые клетчатые брюки. Изабел застегивала молнии, пуговицы, заправляла подол синей деревенской рубахи и вообще хлопотала так, как будто собирала ребенка в гости. Она опоясала Арчи широким атласным кушаком, нагнулась, завязала шнурки на ботинках, подала бархатную куртку. Он просунул руки в рукава на шелковой подкладке, а она повернула его к себе и сцепила застежки, отделанные золотым шнуром.

— А теперь, — она ладонями пригладила ему волосы, — ступай, поглядись в зеркало.

Отчего-то он чувствовал себя последним дураком. Культя болела, хотелось принять горячую ванну. Но он послушно проковылял к гардеробу Изабел, где в среднюю створку было вставлено большое зеркало. Он не любил разглядывать себя. В своих отражениях он видел насмешку над собой прежним — он стал худым, сивоголовым, в затрапезной поношенной одежде, на этой проклятой алюминиевой ноге.

Даже сейчас, под восхищенным взором Изабел, ему стоило некоторых усилий заставить себя посмотреть в зеркало. Но он посмотрел. И увидел, что выглядит не так уж плохо. Вовсе не плохо. Даже здорово. Узкие длинные брюки, отлично скроенные и отутюженные, имели вид по-военному лихой и шикарный. А чудесный темно-зеленый лоснящийся бархат куртки добавлял в меру старинной джентльменской элегантности и подчеркивал зелень в многокрасочной клетке брюк.

Он еще раз пригладил волосы, теперь уже сам; повернулся одним боком, другим, любуясь своим нарядом. Расстегнул пуговицу, чтобы блеснул черный атлас кушака. Снова застегнул. Встретился взглядом со своим отражением, усмехнулся — надо же, красуется перед зеркалом. Павлин!

Обернулся к жене:

— Что скажешь?

— Потрясающе!

Он протянул к ней руки.

— Леди Балмерино, позвольте пригласить вас на вальс.

Она подошла, он притянул ее вплотную к себе, прижался щекой к ее волосам — так, бывало, они танцевали молодыми в ночных клубах. Сквозь шелк халата он ощущал ее кожу, еще разгоряченную после ванны, изгиб бедра; касание мягкой, не стянутой груди, сладкий запах мыла.

Обняв друг друга, супруги тихонько переступали с ноги на ногу, раскачиваясь под музыку, которую слышали только они одни.

Он спросил:

— У тебя сейчас, в данную минуту, есть какие-нибудь совершенно неотложные дела?

— Как будто бы нет.

— Не надо ни ужин готовить, ни собак кормить, ни дичь ощипывать, ни клумбы полоть?

— Нет.

Он поцеловал ее волосы.

— Тогда идем со мной в постель.

Она замерла. Но рука Арчи продолжала скользить по ее спине. Немного спустя она отстранилась, заглянула ему в лицо. В ее темно-синих глазах блестели непролитые слезы.

— Арчи…

— Пожалуйста.

— Но как же все?

— Все заняты, и мы запрем дверь. Вывесим табличку «Просьба не беспокоить».

— А… твой кошмар?

— Кошмары — это для детей. А мы с тобой уже выросли, и никакие сны не помешают нам любить друг друга.

— Ты переменился, — озадаченно произнесла она. Ее добрый взгляд выражал недоумение. — Что с тобой случилось?

— Пандора купила мне подарок.

— Да нет же, тут что-то другое.

— Я встретил человека, который пожелал меня выслушать. На вершине Криген Даба, где только ветер, и вереск, и птицы, и никто не может войти и помешать. Ну, и я все ему рассказал.

— Про Северную Ирландию?

— Да.

— Все-все?

— Все-все.

— Про мину, и куски человеческих тел, и мертвых ребят?

— Да.

— И про Нийла Мак-Дональда? И про ночные кошмары?

— Да.

— Но ведь ты уже рассказывал это все — мне. Ты говорил со мной. Но это нам не помогло.

— Потому что ты — это часть меня. Тут нужен был посторонний человек, который отнесется объективно. Такого собеседника у меня до сих пор не было. Только родные и друзья детства, люди, которые знают меня всю жизнь. И слишком близки мне.

— Но кошмар останется, Арчи. Кошмары не уходят.

— Может быть, и так. Но теперь он остался без клыков.

— Почему ты так думаешь?

— У моей матери была такая присказка: «Страх постучался в дверь, Вера пошла открывать, а там — никого». Поживем — увидим. Я тебя люблю больше жизни, и это самое важное.

— О, Арчи.

Слезы полились у нее из глаз. Он стер их поцелуями, распустил пояс халата и просунул ладонь под шелк, лаская ее наготу. И стал целовать ее лицо и раскрывшиеся ему навстречу губы…

— Давай попробуем?

— Прямо сейчас?

— Да, прямо сию минуту, как только ты поможешь мне вылезти из этих проклятых штанов.

9

Четверг, 15 сентября

Вирджиния проснулась в пять часов и лежала, ждала, пока рассветет. Сегодня четверг. День рождения Вайолет. Она, как и обещала, позвонила вчера вечером, перед девятичасовыми новостями.

Лотти поместили обратно в Релкиркскую Королевскую клинику, сообщила она Вирджинии. Лотти нисколько не расстроена, приняла это как должное. Расстроена Эди, но ее удалось убедить, что другого выхода нет. И еще Ви позвонила в школу и попросила директора успокоить Генри, передать ему, чтобы он больше не тревожился за свою дорогую Эди. Кошмарная ситуация наконец разрешилась. И Вирджиния может об этом больше не думать.

Разговор с Ви оставил Вирджинию в смятении чувств. Главными из них были огромное облегчение и благодарность. Теперь она может, не боясь ночной темноты, спокойно лечь спать, одна в своем большом пустом доме, и погрузиться в сон, твердо зная, что во мраке за окном не затаилось мерзкое чудовище, высматривающее, выжидающее, готовое к прыжку. Лотти больше не вернется; она теперь взаперти, и с нею — ее опасные тайны. Вирджиния от нее освободилась.

Однако на душе у нее все-таки скребли кошки. Каково-то бедной Эди, которой пришлось признать, что из ее благих намерений ничего не вышло, и снова отдать близкую родственницу на умелое, но бездушное попечение персонала лечебницы? Но не может же и Эди в глубине души не испытывать облегчения — уж хотя бы оттого, что с плеч упало такое бремя ответственности, что не надо будет больше выслушивать бесконечные бредни Лотти.

И, наконец, — Генри. Вирджиния не могла отделаться от чувства вины перед ним. Она знала, как он относится к Лотти и как боится за Эди, но позвонить в Темплхолл и успокоить его — такая естественная мысль ей даже в голову не пришла. И никуда не денешься, надо со стыдом признаться самой себе, что о Генри она просто не подумала, сосредоточившись на себе и на событиях двух последних дней.

Сначала Эдмунд и Пандора. Теперь Конрад.

Конрад Таккер. Здесь, в Шотландии, в Страткрое, участник предстоящих событий. Его присутствие все меняет. И прежде всего — ее самое, Вирджинию. Словно бы обнажилась прежде скрытая и никому не ведомая сторона ее личности. Она пошла на близость с Конрадом. Это была близость по обоюдному желанию, скорее ради утешения, чем по страсти, но она провела ночь в его объятиях, от этого тоже никуда не денешься. Акт супружеской неверности; измена. Как ни называй, хоть самым черным словом, все равно Вирджиния ни о чем не жалеет.

«Никогда не признавайся Эдмунду».

Старая мудрая Ви. Вирджиния рассказала ей не для того, чтобы покаяться, а просто облегчила душу. Перекладываешь свой грех на плечи другого. И тем самым освобождаешься от угрызений совести. Вирджиния нисколько не сожалела о случившемся, и это для нее самой было полной неожиданностью. Ей казалось, будто за минувшие сутки она словно бы выросла, не физически, а душой. Словно бы карабкалась, карабкалась по крутому склону, и вот теперь можно остановиться, перевести дух и взглянуть сверху на открывшиеся дали.

Вирджиния так долго довольствовалась тем, что она просто мать Генри и жена Эдмунда, член семьи Эрдов, и вся ее жизнь определяется родственными связями, все силы, все время, вся любовь уходят на поддержание домашнего очага. Но выросла Алекса, Генри увезли, Эдмунд… Эдмунда она сейчас как-то совсем не брала в расчет. И осталась только она одна. Вирджиния сама по себе. Человек, индивидуальность, со своим прошлым и будущим и перекинутым между ними мостом быстро пролетевших лет замужества. Отъезд Генри не только положил конец целому этапу в ее жизни, но и дал ей свободу. Ничто теперь не мешает ей расправить крылья и полететь. Перед нею — весь мир.

И поездка на Лонг-Айленд, столько месяцев неясной мечтой таившаяся где-то на периферии ее сознания, стала теперь не только возможной, но и настоятельно необходимой. Что бы ни говорила Ви, надо ехать. А в качестве предлога, если понадобится, можно сослаться на преклонный возраст ее стариков. Ей необходимо повидать их, пока они еще способны радоваться ее приезду, пока они еще здоровы, пока не одряхлели, пока они живы. Это — предлог. А по правде, ее намерение связано с Конрадом.

Он будет там. Поблизости, по соседству. В городе ли, на Лонг-Айленде, но, во всяком случае, на расстоянии телефонного звонка. Они смогут видеться. Конрад — старый знакомый, которому симпатизировали бабушка с дедом. Добрый человек. Такой мужчина не может вдруг повернуться и уехать, нарушить обещание, оставить тебя, когда ты особенно нуждаешься в поддержке; не может любить другую женщину. Вирджинии подумалось, что для настоящих близких отношений, которые на всю жизнь, доверие важнее, чем любовь. Чтобы разобраться со всеми этими неясностями, ей нужно время и расстояние, нужна передышка, когда можно остановиться и окинуть взором всю картину. И сейчас еще она нуждается в утешении и знает, что сможет найти его у этого человека, ее давнего друга, а теперь и любовника. Любовник, любовь — какие неопределенные слова, в них много разных смыслов. Вирджиния еще раз попробовала поискать у себя в душе полагающиеся угрызения совести, но не нашла ничего — только окрепшую уверенность в себе и приятное ощущение новой силы, как будто Конрад подарил ей еще один шанс, дал снова отведать вкус молодости, вкус свободы. Одно Вирджиния знает твердо: упускать этот шанс она не намерена, она постарается его ухватить, пока еще не поздно. Лиспорт ждет ее, всего в одном перелете, неизменный, потому что там ничего не меняется. Она будто уже чувствует терпкие осенние запахи, видит широкие улицы, засыпанные багровыми листьями, и первые дымки из труб над крышами величественных белых вилл, так живописно поднимающиеся в ярко-голубое небо бабьего лета над Лонг-Айлендом.

Вирджиния представила себе по воспоминаниям, что там сейчас делается. День Труда уже прошел, дети возвратились в школы, паром на Файр-Айленд больше не ходит, кафе на пляжах закрыты. Но дедушкина яхта еще на воде, и до длинных атлантических пляжей на моторе рукой подать. Дюны, облизанные ветрами; песчаная полоса, тянущаяся вправо и влево, сколько охватит глаз, усеянная ракушками и отороченная кружевом пенного прибоя. Вирджиния даже ощутила шлепок пены у себя на щеке. И, словно со стороны, увидела себя бредущей по щиколотку в воде, маленьким силуэтом на фоне закатного неба… рядом с Конрадом…

Тут Вирджиния, несмотря на смятение, улыбнулась, и не мечтательно, а трезво посмеиваясь сама над собой. Ведь это отроческие грезы, образы из рекламного клипа. Ей даже слышались слащавая музыка и проникновенный бархатный баритон, убеждающий пользоваться только вот этим шампунем, дезодорантом или стиральным порошком с биодобавками. Эдак, глядишь, весь день будешь предаваться сладким фантазиям. Дело не в том, что это привилегия юных. Просто взрослым некогда грезить. У них слишком много дел, обязанностей, забот. Вот, например, у нее. И прямо сейчас. Реальная, сегодняшняя жизнь властно требовала ее внимания. Вирджиния решительно выкинула из головы Лиспорт и Конрада и стала думать об Алексе. Алекса сейчас на первом месте. Через час или два она уже будет в Балнеде, а ведь месяц назад в Лондоне она взяла с Вирджинии одно обещание…

«Неужели вы с папой так и не помиритесь? — спросила она. — Не могу себе представить, что вы все еще будете злиться друг на друга, что в доме будет ужасная атмосфера…» И Вирджиния ее тогда успокоила: «Ну что ты, конечно, нет. Забудь об этом. Мы прекрасно проведем время…»

Давши слово, держись. Эдмунд вернется домой в пятницу. Что если он привезет ей в подарок еще один золотой браслет? Лучше бы не надо. Потому что теперь их разделяет не только Генри, словно кость, из-за которой они дерутся; но еще и новообретенное знание Вирджинии о себе самой и о муже. Она чувствовала, что отношения между ними больше никогда не будут простыми и искренними. Однако ради Алексы она постарается сделать вид, будто все осталось как было. Надо выдержать всего несколько дней. Можно предвидеть критические моменты: приезд Алексы, пикник Ви, возвращение Эдмунда, званый ужин у Изабел и бал у Верены. Все эти барьеры надо будет брать по-одному, в свой срок, не позволяя себе и намека на недобрые чувства. Ни растерянности, ни страсти, ни подозрений, ни ревности. И, в конце концов, все останется позади. Когда сентябрьские гости разъедутся и жизнь вернется в привычное русло, Вирджиния, уже не связанная никакими обязательствами, займется подготовкой к отъезду.

Она лежала и ждала рассвета, то и дело зажигая лампу на прикроватном столике, чтобы проверить, который час; но к семи это глупое занятие ей надоело, и она решительно встала с перекрученных в жгут простыней.

В окне между раздвинутыми шторами ей открылись блекло-голубое небо, сад, исчерченный тенями раннего утра, легкий туман вдалеке над полями. Всё — приметы хорошей погоды. Когда солнце поднимется, туман растает, и вполне может быть еще очень тепло.

И то слава Богу. Встретить сегодняшний день в холодных, серых дождевых сумерках было бы уж слишком. И без того у Вирджинии нелегко на душе, а тут еще этот пикник по случаю дня рождения Ви… Он все равно состоится, при любой погоде, Ви строго придерживается традиций и не отступит, даже если гости в резиновых сапогах будут горбиться под зонтами и жарить промокшие колбаски над дымным, шипящим от сырости костром. Но сегодня, кажется, обойдется без этих мазохистских удовольствий.

Вирджиния сошла вниз, выпустила собак и заварила себе чашку чаю. Мелькнувшие было мысли приготовить завтрак она отогнала и снова поднялась наверх — одеться и убрать постель. Когда послышался шум машины, она бросилась к окну, но ничего не увидела. Должно быть, кто-то спозаранку проехал по дороге мимо их ворот.

Снова спустилась на кухню, сварила кофе. В девять зазвонил телефон, Вирджиния подскочила к аппарату, ожидая услышать, наконец, голос где-то застрявшей Алексы. Но это оказалась Верена Стейнтон.

— Вирджиния! Простите за такой ранний звонок. Вы уже встали?

— Конечно.

— Восхитительный день. У вас нет случайно белых камчатных скатертей? Больших размеров? О скатертях все же умудрились забыть, и, конечно, у Тодди Бьюкенена их не оказалось.

— Кажется, найдется с полдюжины, еще из хозяйства Ви, она оставила, когда выезжала. Но я должна посмотреть.

— И действительно большие?

— Банкетные. Для приемов.

— Вы не могли бы привезти их до обеда в Коррихил, будьте ангелом, а? Я бы сама заехала и взяла, но мы все будем заняты аранжировкой цветов, и мне абсолютно некогда.

Хорошо, что Верена не видит ее лица.

— Да. Привезу, конечно, — ответила Вирджиния как можно любезнее. — Но я не могу оставить дом, пока не приедут Алекса с Ноэлем, а их все еще нет. И после мне надо будет на пикник к Ви…

— Прекрасно… Только завезите, вас ни секунды не задержат. Спасибо вам огромное. Вы прелесть. Разыщите Тодди и оставьте ему… Увидимся завтра, если не раньше. Пока…

Верена положила трубку. Вирджиния досадливо вздохнула. Меньше всего ей хотелось сегодня утром ехать за десять миль в Коррихил и обратно. Но ничего не поделаешь, прожив столько лет в Шотландии, она усвоила местные обычаи — например, что в трудную минуту наваливаются все разом, пусть проблема и чужая и тебе лично это крайне неудобно, все равно нельзя показывать вида. Пожалуй, устройство бала можно считать серьезной проблемой. Но все-таки как же это Верена не позаботилась вовремя о скатертях?!

Вирджиния записала на телефонном блокноте «скатерти». Потом, вспомнив о пикнике, поставила в духовку большую курицу. К тому времени, когда курица поджарится и остынет, надо надеяться, уже приедет Алекса, и можно будет поручить ей разделать ее на порции.

Снова зазвенел телефон. На этот раз звонила Эди.

— Вы не сможете заехать и отвезти меня на пикник?

— Да, конечно, я вас захвачу. Эди, я сожалею насчет Лотти.

— Да, — Эди отозвалась коротко, как всегда, когда бывала огорчена и не хотела говорить о неприятном. — Я расстроилась. — И осталось непонятно, из-за того ли расстроилась Эди, что ей пришлось расстаться с Лотти, или же ее огорчило участие Вирджинии в этой истории. — К которому часу мне быть готовой?

— Я должна еще отвезти скатерти в Коррихил, но постараюсь быть у вас часов в двенадцать.

— Алекса приехала?

— Да нет еще.

Эди, у которой и так на уме смерть и беда, сразу встревожилась.

— Бог ты мой, надеюсь, ничего не случилось.

— Ну конечно, ничего. Пробки, наверное, на шоссе.

— Ох уж эти дороги. Страх подумать.

— Не волнуйтесь. Увидимся в полдень, и они к тому времени уже будут здесь.

Вирджиния налила себе еще кружку кофе. Зазвонил телефон.

— Балнед.

— Вирджиния?

Это была Ви.

— С днем рождения!

— Смотри, как мне повезло с погодой! Алекса приехала?

— Нет еще.

— По моим подсчетам, им пора уже быть.

— По моим тоже, но их еще нет.

— Мне так не терпится увидеть милую девочку. Приехали бы вы все в Пенниберн пораньше, мы бы выпили по чашке кофе и поболтали, прежде чем подниматься в горы, а?

— Я не смогу, — Вирджиния объяснила про скатерти. — Я даже не знаю толком, где они лежат.

— На верхней полке в бельевом шкафу, завернутые в тонкую синюю бумагу. Какая все-таки эта Верена! Не могла заранее тебя попросить.

— У нее, я думаю, забот столько — голова кругом.

— Так когда же вас ждать?

Вирджиния подумала, прикинула и решила:

— Я отправлю Алексу с Ноэлем к вам в Пенниберн на «субару». А сама съезжу в Коррихил в маленьком автомобиле и по пути оттуда захвачу Эди. А уж в Пенниберне мы загрузим вещи для пикника в «субару» и всей компанией поедем дальше.

— Ты замечательный организатор. Это у тебя, наверное, от американской матери. И привези пледы, ладно? И рюмки на вас всех.

В столбик под словом «скатерти» Вирджиния написала «пледы, рюмки».

— Я буду ждать Алексу с Ноэлем около одиннадцати, — продолжала Ви.

— Если они не очень устанут с дороги.

— Не устанут, — весело заверила ее Ви. — Они молодые.

Ноэль Килинг был горожанин до мозга костей, он родился и вырос в Лондоне. Городские улицы — его естественная среда обитания, если не считать кратковременных вылазок по выходным куда-нибудь в ближайшие графства за все отступающую городскую черту. Изредка, правда, ему случалось в поисках удовольствия забираться и подальше, например, слетать в Коста-Смеральду[20] или Альгарве[21] в веселом обществе знакомых — погостить у кого-нибудь на приморской вилле, наиграться вдоволь в гольф и теннис, покататься на яхте. Осмотр местных красот: пейзажей, соборов, замков, огромных виноградников, — не отвечал его понятиям о развлечениях, и, если намечался выезд с такими целями, Ноэль обычно находил убедительный предлог, чтобы уклониться, и просто валялся целый день во дворе у бассейна или проводил время под тентом уличного кафе, созерцая проплывающую мимо жизнь.

Один раз, несколько лет назад, он гостил неделю в Шотландии, его пригласили друзья на ловлю лосося. Самолетом из Лондона в Инвернесс, там его встретил товарищ, и они доехали на машине до Ойкел-Бриджа. Шел дождь. Пока добирались до гостиницы и, в сущности, все остальное время, что они там пробыли, лило нещадно, с редкими, недолгими перерывами, когда туман слегка редел, и становились видны простирающиеся во все стороны верещатники без единого деревца, и больше, в общем-то, ничего.

Воспоминания о той неделе у Ноэля остались двойственные. Весь день изволь простаивать по колено в водах разлившейся речки и хлестать леской мутный поток, подманивая неуловимых рыб. Зато вечер за вечером они проводили в жизнерадостных дружеских пирушках, поглощая в огромных количествах вкусную шотландскую еду и в еще больших количествах — солодовый шотландский виски. А пейзажи в памяти совсем не сохранились.

И вот теперь, за рулем «фольксвагена-гольф» преодолевая последние мили долгого пути, Ноэль чувствовал себя на знакомой территории и в то же время как бы открывал совершенно новую землю.

Знакомая территория — это метафора. Гость он был опытный с многолетним стажем гостеваний в компаниях за городом, и не впервой ему было ехать в незнакомый дом к незнакомым людям. За годы он даже выработал шкалу оценок, которые выставлял по пятизвездочной системе за комфорт и удовольствия проведенным в гостях уик-эндам. Но это все относится к прошлому, когда он был молод и беден и не мог себе позволить особой разборчивости. Теперь он стал старше и обеспеченнее, и круг его знакомых соответственно изменился, у него появилась возможность выбирать и отклонять, и он почти никогда не ошибался.

Но в этой игре, если играть по правилам, есть свои установившиеся ритуалы. Поэтому в чемодане у Ноэля лежали не только смокинг и полный костюм деревенского джентльмена, но и бутылка «Знаменитой куропатки» в подарок хозяину дома и большой шоколадный набор «Бендикс» для хозяйки. Кроме того, предусмотрены и приходящиеся на этот уик-энд дни рождения: бабушке Алексы, которой как раз сегодня исполняется семьдесят восемь лет, предназначались глянцевые коробочки с мылом и душистыми добавками для ванны «Флорис» — стандартное подношение, годящееся для любой престарелой дамы, знакомой или еще нет — безразлично; и хозяйке бала Кэти Стейнтон, известной ему только по имени, — охотничий эстамп в рамке: грустноглазый спаниель с убитым фазаном в зубах.

Так что Ноэль соблюдал обычай: вез подарки.

А новооткрываемая земля — это поразительно красивые виды графства Релкиркшир. Ноэль и не подозревал, что здесь такие богатые, процветающие хозяйства, зеленые пашни и пастбища, обнесенные аккуратными изгородями и живописно пестреющие стадами. Не ожидал он увидеть развесистые буки вдоль дорог и палисадники перед домами, а в них такое изобилие, такое разнообразие цветов. Ехали всю ночь, и Ноэль наблюдал, как туманная, пасмурная заря постепенно заливала землю серым светом, но вот вышло солнце, его трудолюбивые лучи разогнали серость, и настало ослепительно ясное, безоблачное утро. Остался позади Релкирк, дорога перед машиной лежала свободная, золотились убранные поля, искрились речки, темнели буро-оранжевые папоротники, а ввысь уходил просторный купол неба, и воздух был хрустальный, чистый, без примеси дыма, смога и прочих человеческих исчадий. Словно ты совершил путешествие во времени и вернулся в мир, который считал сгинувшим безвозвратно. Но чем-то он тебе знаком. Может быть, ты был в нем когда-то, но забыл, что он существует?

Кейпл-Бридж. Переехали через реку, протекавшую далеко внизу по дну ущелья. И свернули, следуя указателю, на Страткрой. Узкая дорога вилась между складками холмов, еще лиловых от цветущего вереска. На склонах там и сям виднелись фермы, пастух гнал овечье стадо вверх с сочных зеленых лугов на грубые горные пастбища. Алекса сидела рядом и держала на коленях Ларри. Ларри спал, но Алекса была заметно возбуждена в предвкушении встречи с родными местами. На самом-то деле она уже больше месяца жила взбудораженная счастливым предчувствием, нетерпеливо зачеркивала дни у себя на календаре, постриглась перед дорогой, закупила подарки, рыскала по магазинам, ища себе новое платье. Впрочем, это дело она скоро бросила, махнула рукой на магазины готового платья и обратилась в ателье проката. Там были чудесные вещи, ее страшно соблазняло одно маленькое платьице все в блестках, но, в конце концов, не без мудрого совета служительницы, она решила, что у нее не такие ноги, чтобы носить мини, и согласилась взять более традиционный фасон: цельнокроеное, из шелка-сырца, все в крупных цветах, и Ноэль сказал, что она в нем выглядит соблазнительно и романтично. А последние два дня она просто вертелась волчком, чтобы ничего не упустить — сложить оба чемодана, выгладить рубашки Ноэля, разгрузить холодильник, оставить запасные ключи соседке, на случай, если в квартиру влезут грабители. И все это с простодушным детским восторгом и упоением. А Ноэль наблюдал за ее лихорадочной деятельностью снисходительно и добродушно, даже не делая попытки притвориться, будто испытывает те же чувства.

Но вот теперь, когда позади долгая дорога, когда алмазный солнечный свет щедро льется с высокого хрустального небосвода, а в опущенное окно задувает свежий ароматный ветер и с каждым поворотом дороги открываются новые виды, Ноэль вдруг словно бы заразился волнением Алексы и ощутил какой-то необычный душевный подъем — не собственно счастье, может быть, но что-то похожее на радость жизни, мало чем счастью уступающую. В порыве этой радости он снял руку с баранки и положил ладонь Алексе на колено, и она сразу же прикрыла ее своей ладонью.

— Я не твержу «Смотри, как красиво!», — сказала она, — просто потому, что это слишком банальные слова.

— Я понимаю.

— Когда приезжаешь домой, это всегда событие, а сегодня особенно, потому что со мной ты. Вот о чем я сейчас думала. — Она сплела свои пальцы с его. — Так я еще никогда не приезжала.

Ноэль улыбнулся.

— Постараюсь хорошо себя вести, чтобы не испортить тебе эту радость.

Алекса потянулась и поцеловала его в щеку.

— Я тебя люблю, — сказала она.

А еще через пять минут они уже были на месте: по мосту через речку въехали в деревню, свернули в распахнутые ворота и покатили по подъездной аллее. Проплыли стриженые лужайки, шпалеры рододендронов и азалий, между деревьями промелькнул открывшийся вид на дальние холмы. Ноэль затормозил перед домом, который был ему знаком по фотографии в квартире Алексы, а теперь явился в реальности, тяжелый и основательный, с высоким зимним садом, пристроенным сбоку. Парадная дверь, увитая диким виноградом, была растворена, и не успел еще Ноэль выключить зажигание, как из нее выскочили два спаниеля, не уселись благовоспитанно, красуясь у порога, а скатились вниз по ступеням, звонко лая и разметав уши, — выяснить, кто там приехал. Ларри, бесцеремонно разбуженный, тоже не отставал, забавно тявкая на руках у Алексы, вышедшей из машины.

Почти сразу вслед за спаниелями на крыльцо вышла Вирджиния — в джинсах и белой блузе с открытым воротом она выглядела такой же ослепительной, как в модном столичном наряде в тот единственный раз, когда Ноэль ее видел.

— Алекса, деточка. Я уже заждалась.

Объятия, поцелуи. Разминая затекшие плечи и колени, Ноэль наблюдал эту нежную встречу.

— Ноэль, — Вирджиния повернулась к нему. — Очень рада вас видеть.

Ему тоже достались поцелуи, что было весьма приятно.

— Тяжелая была дорога? Алекса, надо прекратить этот гам. Опусти Ларри на землю, пусть они познакомятся прямо сейчас, в саду, не то он нальет лужи на коврах. Почему вы так поздно? Я жду вас уже несколько часов.

Алекса объяснила:

— Мы останавливались завтракать в Эдинбурге. У Ноэля там живут друзья, Делия и Кейлем Робертсоны, у них очаровательный домик, переделанный из конюшни, в глубине Морей-плейс. Мы бросали им камешки в окно, они проснулись, сошли вниз, впустили нас и угостили яичницей с беконом. И не рассердились, что их разбудили. Надо было мне оттуда позвонить тебе, а я не подумала. Прости.

— Пустяки. Важно, что вы, наконец, здесь. Но нельзя терять ни секунды, в одиннадцать вы должны быть у Ви — попьете с ней кофе до того, как мы все поедем в горы на пикник.

Она сочувственно оглядела Ноэля.

— Бедный человек, вас сразу бросают в глубокую воду. Но Ви так не терпится видеть вас обоих. Вы выдержите? Дорога вас не слишком измотала?

— Нисколько, — успокоил он ее. — Мы менялись за рулем, и кто был свободен, мог вздремнуть…

Он открыл багажник, и Вирджиния изумленно вздернула брови.

— Боже, сколько вещей. Пошли, быстренько все это перетащим…

И вот Ноэль в своей комнате, тут же чемоданы, которые предстоит распаковать. Дверь открыта. Из коридора слышны голоса Алексы и Вирджинии, еще не исчерпанные разговоры. То и дело смех. Ноэль подошел закрыть дверь, ему хотелось побыть минутку в одиночестве, прежде чем снова браться за выполнение общественных обязанностей. Он поведет «субару», такое он получил задание. Возникли какие-то проблемы со скатертями, но он и Алекса едут пить кофе к бабушке Алексы, а позже туда приедет Вирджиния с Эди, после чего вся компания отправится в горы, где состоится праздничный пикник.

Ноэля такая перспектива не пугала, наоборот, он с удовольствием предвкушал все, что должно было произойти в этот знаменательный день. Открыв чемодан, он стал рассеянно раскладывать и развешивать вещи. Повесил смокинг в высокий викторианский гардероб. Порылся и вытащил подарок для Ви, и свои щетки для волос, и сумку с умывальными принадлежностями. Щетки расположил на туалетном столике. Потом зашел взглянуть на ванную. Здесь его ждала великанская ванна семи футов длиной с массивными медными кранами, мраморный пол, высокие, во весь рост, зеркала, пухлые белые банные полотенца, аккуратно сложенные на горячей сушилке. Он ощутил себя нечистым и усталым после ночной езды и, повинуясь порыву, открыл краны, торопливо разделся и принял самую быструю и самую горячую ванну в своей жизни. Сразу взбодрившись, оделся и, застегивая свежую рубашку, подошел к окну полюбоваться видом, который открывался вдали за парком. Пастбища, овцы, холмы. Среди мирной тишины раздался журчащий крик кроншнепа. Прозвучал и затих, и Ноэль попытался вспомнить, когда он в последний раз слышал этот настойчивый, манящий зов. Попытался, но так и не вспомнил.

Вирджиния Эрд — наполовину американка, молодая, энергичная, стильная женщина. Как-то во время деловой поездки в Штаты Ноэль останавливался в доме одного своего сослуживца в штате Нью-Йорк. Дом был типа ранчо, без ограды, окруженный широкой лужайкой, общей с соседями, внутри все продумано и устроено с заботой прежде всего о комфорте и легкости содержания. Прекрасно отапливаемые комнаты, все мыслимые удобства и современные приспособления; казалось бы, погостить пару зимних дней в таком доме — что может быть лучше? А на поверку вышло все не так, потому что хозяйка, хотя и очаровательная женщина, не имела представления о том, как принимать гостей. У нее была оснащенная по последнему слову техники чудо-кухня, в которой она, однако, за все время не приготовила ни одного мало-мальски привлекательного блюда. Как только наступал вечер, все переодевались и ехали ужинать в местный загородный клуб, а в течение дня верхом ее кулинарного искусства была яичница на сковороде или гамбургер из микроволновой печи. Но и это еще не все. В гостиной имелся настоящий камин, но заставленный горшками с зеленью, и соблазнительно мягкие, пухлые кушетки и кресла группировались не перед уютно потрескивающим огнем, а перед экраном телевизора. И все воскресенье, от обеда до вечера, хозяева и гости смотрели футбол, секреты и тонкости которого оказались выше его разумения. К его услугам был еще и второй телевизор, прямо в комнате, и за стеной ванная с душем, углублениями в кафеле для бритвенных принадлежностей и даже с биде; однако самое большое из набора одноцветных полотенец оказалось таким крошечным, что едва прикрывало стыд, и эта мелочь заставила Ноэля с тоской вспомнить о белых, жадно впитывающих влагу купальных простынях у себя дома. Но больше всего страданий и неудобств причиняла пересохшая носоглотка — спать пришлось в натопленной комнате, а окно не открывалось.

Свинство, конечно, и черная неблагодарность — придираться, ведь к нему отнеслись исключительно радушно, но еще никогда в жизни Ноэль не уезжал из гостей с таким облегчением.

Снова крик кроншнепа. Покой. И при этом — Ноэль обернулся лицом к комнате, заправляя рубашку в джинсы, — чудесная богатая обстановка в эдвардианском стиле. Такая же богатая, как на Овингтон-стрит, только массивнее и в мужском вкусе. Громадная ванна, в пору самому крупному мужчине. Чудовищных размеров полотенца, тяжелые портьеры, забранные шелковыми шнурами. Он опять подумал о Вирджинии. Хотя он и не опасался повторения того, с чем столкнулся тогда в пригородной Америке, но все-таки никак не ожидал увидеть ее хозяйкой дома, устроенного и обставленного полстолетия назад и с той поры не претерпевшего никаких изменений.

Но ему тут нравится. Он в своей стихии. Ему по душе сама атмосфера этого жилища, основательный комфорт, приятные «загородные» запахи, глянец на старательно протертой мебели, свежее накрахмаленное белье, родственные отношения между обитателями. Надевая чистые носки, теплый свитер, приглаживая щеткой волосы, он спохватился, что насвистывает. Заглянул в зеркало, улыбнулся собственному отражению. Хорошо!

Наконец, одевшись, держа в руке подарок для Ви, Ноэль вышел из комнаты, спустился по лестнице и, идя по коридору на звук женских голосов, очутился у Вирджинии в кухне. Кухня, правда, не оснащенная по последнему слову техники, но большая и уютная, была наполнена солнечным светом, а также ароматом свежего кофе. Алекса с хозяйственным видом укладывала в пластиковый контейнер нарезанную на куски холодную курятину, а Вирджиния, опоясанная поверх джинсов фартуком, заливала в термос кофе. В момент появления Ноэля она как раз поставила термос на стол и закрутила крышку.

— Все в порядке? — поинтересовалась она у него.

— Более чем, — ответил он. — Я принял ванну и теперь готов ко всему.

— Это у вас подарок для Ви? Положите в тот ящик вместе со всеми нашими…

Она указала на большую картонную коробку, уже наполненную пакетами ярких расцветок и разнообразной формы. Ноэль прибавил и свой пакет.

— Я вижу, кто-то дарит ей бутылку?

— Генри. Это настойка из ревеня. Он ее выиграл на церковной распродаже. Ноэль, «субару» стоит у заднего крыльца. Может быть, отнесете этот ящик в багажник, а когда приедете в Пенниберн, все, что там, отдайте Ви, ладно?

Ноэль поднял ящик с подарками и понес через кухню к задней двери. Во дворе стоял мощный полноприводной «субару», задняя дверца у него была распахнута, и багажное отделение заполняли разные предметы. Для Ноэля пикник всегда означал пару бутербродов, съеденных на лоне природы, или, самое большее, запечатанную корзинку от «Фортнума»,[22] содержащую все, что нужно, включая шампанское, — такую они один раз торжественно распаковали на лугу в Глайндборне во время оперного фестиваля. Здесь же готовились, похоже, к чему-то вроде армейских маневров. Пледы и зонты; удочки, корзинки для рыбы, сетки; бумажный мешок с углем, другой мешок — с растопкой; шампуры и кочерги; собачьи миски; бутыль с водой и банки с пивом; полная корзина разноцветных пластиковых тарелок и стаканчиков. А также рулон бумажных полотенец, ворох непромокаемых плащей, фотоаппарат Алексы, полевой бинокль.

Ноэль впихнул в багажник ящик с подарками, и сразу же подошла Алекса с другой картонкой, в которой лежали термос, контейнер с нарезанной курицей, собачьи поводки и свисток.

— Можно подумать, что мы планируем провести на дикой природе, по меньшей мере, полмесяца, — сказал ей Ноэль.

— Надо быть готовым к любым неожиданностям. И пора ехать. Мы опаздываем.

Он взял картонку у нее из рук и пристроил сбоку.

— А собаки?

— Собаки поедут с нами. Их надо впихнуть в багажник вместе с вещами.

— А нельзя устроить их на заднем сиденье?

— Нельзя, потому что в горы мы поедем впятером, а Ви и Эди у нас не из худеньких.

— Мы могли бы взять еще и мою машину.

— Могли бы. Но далеко бы не уехали. Погоди, увидишь, какая там дорога. Обрывистая, в колдобинах. Единственная машина, которая там пройдет, — вот эта.

Ноэль, не склонный подвергать риску свой «фольксваген», настаивать не стал. Разыскали всех трех собак, затолкали их в багажник и захлопнули перед их любопытными носами дверцы. Животные покорились неизбежности. Алекса и Ноэль взобрались на передние сиденья. Ноэль сел за руль. Вирджиния, все еще в переднике, вышла помахать им на прощание.

— Я приеду примерно в четверть первого. Приятно вам провести время у Ви!

Они обогнули дом, выехали из ворот, покатили по мосту. Ноэль вел машину, а Алекса, не теряя времени, вводила его в курс местных дел.

— Папа в Нью-Йорке. Мне все было доложено, пока мы с Вирджинией возились на кухне. Но он должен вернуться к завтрашнему вечеру, так что на балу он будет. Люсилла Блэр уже в Крое… приехала из Франции… И Пандора Блэр. Это сестра Арчи Балмерино, ты будешь иметь случай познакомиться с обеими.

— Они на пикнике будут?

— Должны. Хотя насчет Пандоры не ручаюсь. Мне самой не терпится на нее посмотреть, я ее никогда не видела, только наслышана. Черная овечка в семье Балмерино. С неотразимо сомнительной репутацией.

— О, это уже воодушевляет.

— Можешь особенно не воодушевляться, она старше тебя на добрых десять лет. Если не больше.

— А меня всегда привлекали зрелые дамы.

— Едва ли «зрелая» — подходящее слово для Пандоры. Еще там гостит один американец по имени Конрад Таккер. И он оказался старым приятелем Вирджинии. Поразительно, да? А бедняжка Вирджиния вынуждена была сама отвезти Генри в школу, ввиду папиного отсутствия. Это было ужасно, по ее словам, и она не хочет об этом говорить. От Генри не поступило до сих пор никаких вестей, мы даже не знаем, как он там, миленький. Вирджиния не хочет звонить в школу, чтобы не показаться надоедливой мамашей. Почему бы ей не позвонить, не знаю. Почему ей нельзя поговорить с Генри?

В это время «субару» уже катил по главной деревенской улице.

— Здесь сверни налево, Ноэль, вот в эти ворота и в гору. Это — Крой, земли Арчи Балмерино. Сегодня он, наверное, охотится, но завтра перед балом мы у них ужинаем, ты с ним тогда познакомишься…

Дорога, круто забирая вверх, вела мимо полей и лугов на месте бывшего парка. Золотилась листва буков, выстроившихся в две шеренги вдоль дороги. Дальние холмы упирались верхушками в ослепительное осеннее небо. Солнце пригревало, но дул льдистый ветерок, и Ноэль порадовался, что надел толстый свитер.

— Теперь сворачивай на эту аллею. Когда-то она была сумрачная и вся в рытвинах, просто дорога к домику садовника, но Ви все переустроила, когда купила его у Арчи. Она потрясающий садовод. Я тебе уже рассказывала. Но ты только погляди, какой у нее тут открывается вид! Правда, ветрам есть где разгуляться, но теперь, когда подросла буковая живая изгородь, она немного защищает от ветра…

Маленький домик, ослепительно белый в лучах солнца, стоял среди зелени и пестрых цветов. Ноэль затормозил у входной двери, которая распахнулась им навстречу, и на крыльцо вышла крупная, статная женщина. Она приветственно раскинула руки, а бойкий ветерок сразу разлохматил ее седые волосы. Одета она была в очень старую твидовую юбку и вязаную кофту, на ногах — носки и грубые, толстые ботинки. Алекса выскочила из машины и мгновенно утонула в могучих бабушкиных объятиях.

— Алекса. Милая моя девочка, как я рада тебя видеть!

— С днем рождения!

— Семьдесят восемь, представляешь? Стара, как Мафусаил.

Она расцеловала внучку и через ее голову посмотрела на Ноэля, который вышел из машины с другой стороны и обошел «субару» спереди. Взгляды их встретились, задержались. Глаза Ви смотрели ясно и твердо, дружелюбно, но проницательно. «Я подвергаюсь оценке на глазок», — сказал себе Ноэль. И улыбнулся как можно шире.

— Здравствуйте. Я — Ноэль Килинг.

Вайолет отпустила Алексу и протянула ему руку. Рукопожатие ее было крепким, ладонь мягкая и сухая, пальцы сильные. Дама почтенного возраста, нельзя сказать, чтобы красивая, и в молодости, наверное, тоже красотой не отличавшаяся. Но в ее обветренном старом лице читались живость и ум, а морщины и складки на нем казались проложенными улыбкой. Ноэль сразу же ощутил к ней инстинктивную симпатию, расположение, не нуждающееся в словах, он угадал натуру, хотя и умеющую воспламениться неумолимой враждой, но также способную на верную, преданнейшую дружбу. И захотел, чтобы она была ему другом.

И тут она сказала странную вещь:

— Мы никогда раньше не встречались?

— По-моему, нет.

— Ваша фамилия… Килинг… Что-то знакомое, — она пожала плечами и выпустила его руку. — Ну, да неважно. — Она улыбнулась, и Ноэль понял, что пусть и некрасивая, но она, конечно, была когда-то обаятельной женщиной. — Как мило, что вы приехали с нами познакомиться.

— Я хочу поздравить вас с днем рождения. Мы привезли вам целый ящик подарков.

— Внесите в дом. Я потом все их разверну.

Ноэль вернулся к машине, утихомирил собак и вытащил ящик с подарками. Пока он возился, внучка с бабушкой уже скрылись в доме, и он прошел за ними следом по узкому коридорчику в светлую, полную воздуха гостиную со стеклянной дверью, за которой виднелся прелестный сад.

— Поставьте вон там, в углу! Сначала я хочу услышать все ваши новости. Алекса, кофе и чашки в кухне на подносе, ты не принесешь его сюда?

Алекса с готовностью скрылась на кухне.

— Ну, Ноэль… не могу называть вас мистер Килинг, сейчас так никто не говорит, и вы, пожалуйста, зовите меня Вайолет… Где бы вы хотели сесть?

Но он вовсе не хотел сидеть. Как всегда в новой обстановке, он хотел походить по комнате, рассмотреть, потрогать. Комната была очаровательная: нежно-желтые стены, ярко-розовые занавески из вощеного ситца и кремовый ковер от стены до стены под плинтус. Вайолет Эрд, он знал, поселилась здесь не так давно, на всем еще лежит отпечаток свежести и легкости — признак недавней перетряски; но мебель, картины, безделушки, книги и фарфор — все это, по-видимому, приехало сюда вместе с нею из прежнего обиталища, из Балнеда, надо полагать. На кресла и кушетку наброшены льняные покрывала кораллового цвета, и такими же салфетками выстланы полки в шкафчике из черного дерева, за стеклянными дверцами которого стоит сервиз розового китайского фарфора. Всюду, на что ни посмотришь, либо очень живописные, либо какие-то полезные вещи — словно беличьи запасы, собранные за долгую жизнь и радующие глаз на старости лет. Подушечки ручной работы, ивовая корзина с поленьями для камина, медная каминная решетка, мехи — раздувать пламя, шкатулка с рукоделием, маленький телевизор, стопка журналов, вазочки с сухими цветочными лепестками, фотографии в серебряных рамках, букетики живых цветов, группки дрезденских фарфоровых фигурок.

Она провожала его глазами. Он оглянулся с улыбкой. Сказал:

— Вы следуете правилу Уильяма Морриса.[23]

— А что это за правило?

— Держать в доме только то, что, на ваш взгляд, либо нужно, либо красиво.

Ей это показалось занятным.

— Кто вас этому научил?

— Моя мать.

— Старомодное правило.

— Но применимое и сегодня.

В камине потрескивало два-три поленца. На каминной полке стояли две стаффордширдские фарфоровые собачки, а над камином…

Ноэль, прищурившись, подошел, чтобы лучше рассмотреть картину. Это было живописное полотно — ребенок на лужайке среди лютиков. На лужайке лежат тени, но в отдалении виднеются залитые солнцем прибрежные скалы и море и фигурки двух девочек постарше. Игра светотени привлекла его внимание не только потому, что словно излучала тепло: сама живописная манера автора показалась ему узнаваемой, как неожиданно встреченное знакомое с детства лицо.

Ну, конечно. Ноэлю не нужна была подпись в нижнем углу.

Он удивленно проговорил:

— Это Лоренс Стерн.

— Какой вы, оказывается, знаток. Это моя самая любимая вещь.

Ноэль повернулся к ней.

— А как она к вам попала?

— Вы как будто удивлены?

— Удивлен. Его работы встречаются очень редко.

— Муж подарил мне эту картину много лет назад. Был в Лондоне, увидел ее в витрине какой-то галереи, зашел и купил, не пожалел денег, хотя и пришлось заплатить много больше, чем мы могли себе позволить.

Ноэль сказал:

— Лоренс Стерн — мой дед.

Ви вздернула брови.

— Ваш дед?

— Да. Он был отцом моей матери.

— Вашей матери?.. — Она помолчала. Потом недоумение на ее лице вдруг сменилось улыбкой, глаза засветились радостью. — Вот откуда мне знакома ваша фамилия! Килинг. Ну, конечно!.. Я ведь ее знала… Мы познакомились… Что с Пенелопой?

— Она умерла четыре года назад.

— Горько это слышать. Такая обаятельная женщина… Мы виделись только один раз, но…

В эту минуту из кухни возвратилась Алекса, держа поднос с кофейником и чашками.

— Алекса, представь, какая удивительная вещь! Оказывается Ноэль мне совсем не чужой, потому что я когда-то была знакома с его матерью… и мы так чудесно сошлись. Я все надеялась, что мы еще встретимся, да вот как-то не довелось…

Это известие, открытие, совпадение — до чего же тесен мир! — потрясло всех троих. Пикник, день рождения были на время забыты. Алекса и Ноэль пили обжигающий кофе и слушали, как завороженные, рассказ Ви:

— Мы познакомились через Роджера Уимбуша, портретиста. Когда Джорди вернулся с войны, из лагеря для военнопленных, и снова начал работать в Релкирке, было решено, что с него как президента фирмы должен быть написан портрет. Заказали Уимбушу. Он приехал в Балнед, жил у нас и писал в оранжерее. Готовый портрет торжественно повесили в конференц-зале их конторы. Возможно, он и сейчас там висит. А мы тем временем очень подружились, и когда Джорди умер, Роджер написал мне такое милое, трогательное письмо и как-то прислал приглашение на выставку портретов в Академии искусств. Я тогда довольно редко ездила в Лондон, но тут решила, пусть далеко — поеду. Роджер меня встретил, поводил по выставке и вдруг увидел в публике двух женщин, одна была ваша мать, Ноэль, а другая, по-моему, ее старая тетка, ваша мать привезла ее посмотреть портреты. Очень-очень старая, вся усохшая, сморщенная, но такая кипучая, всем интересующаяся…

— Двоюродная бабушка Этель, — кивнул Ноэль, потому что это могла быть только она.

— Верно. Конечно. Этель Стерн, сестра Лоренса Стерна.

— Она умерла несколько лет назад, но до самой смерти была для нас примером оптимизма.

— Могу себе представить. Так вот, Роджер и ваша мать оказались старыми друзьями. По-моему, он у нее квартировал, когда был нищим студентом и только еще пробивал себе дорогу в искусство. Они встретились как родные, а потом всех со всеми стали знакомить. Мне объяснили, что дамы — родня Лоренса Стерна, и я рассказала вашей матери, что у меня есть его картина. Мы друг к дружке с самого начала прониклись симпатией, портреты уже все были осмотрены, и мы сговорились пойти вместе пообедать. Я имела в виду ресторан, но ваша мама настояла, чтобы мы все вместе поехали обедать к ней домой.

— На Оукли-стрит.

— Совершенно верно! Оукли-стрит. Мы начали было отнекиваться, мол, слишком много хлопот, но она ничего не хотела слышать, и мы оглянуться не успели, как уже сидели в такси и ехали в Челси. Был чудесный день. Помню как сейчас. Тепло, солнечно, знаете, какой бывает Лондон в начале лета. Обедали мы в саду, сад большой, весь в зелени, благоухает сирень, чувство такое, будто находишься где-то в другой стране, на юге Франции, например, или в Париже, уличный шум приглушают деревья, и кругом солнце и пятнистые тени. В сад выходила затененная терраса, на ней стоял стол, плетеные стулья, мы уселись на них и пили охлажденное вино, пока ваша мать возилась на огромной кухне в полуподвале, иногда появляясь оттуда — перекинуться несколькими словами или разлить вино, или постелить скатерть и разложить приборы.

— А что вы ели? — поинтересовалась Алекса, очарованная картиной, которую нарисовала Ви.

— Постой, дай припомнить. Было объедение, это я помню отлично, все безумно вкусно. Холодный овощной суп, домашней выпечки хлеб с хрустящей коркой. Салат. Паштет. И французский сыр. И было блюдо с персиками, которые она только утром собрала с дерева у стены в дальнем конце сада. Мы просидели до вечера. То ли ни у кого никаких дел не было, то ли были дела, но мы обо всем забыли. Часы летели незаметно — ну просто чудесный сон. Потом, помню, мы с Пенелопой оставили Роджера и Этель за столом — пить кофе с коньяком и курить «галуаз», а сами пошли бродить по саду, она мне показывала все его красоты, и мы, не закрывая рта, болтали. Но вот о чем — не могу припомнить. Она что-то рассказывала, кажется, про Корнуолл и про свое детство, и какой у них был дом, и как они жили до войны. Совсем не похоже на то, что было у меня. А когда пришло время уходить, мне так не хотелось прерывать разговор и прощаться! Потом дома я смотрела на эту картину, которую всегда любила, и она словно приобрела новое значение и глубину из-за того, что я познакомилась с дочерью Лоренса Стерна.

— И больше ты с ней ни разу не встречалась? — спросила Алекса.

— Ни разу. Так обидно. Я редко бывала в Лондоне, а она потом, кажется, переехала куда-то в провинцию. И мы потеряли связь. Как это глупо и неосторожно с моей стороны — утратить связь с человеком, который был мне так симпатичен, с которым я чувствовала такую душевную близость.

— А какая она была? С виду? — Взволнованной Алексе, неожиданно заглянувшей в дом матери Ноэля, непременно хотелось побольше подробностей.

Ви посмотрела на Ноэля:

— Расскажите лучше вы.

Но оказалось, что он не может. Черты ее лица, глаза, рот, улыбка, волосы — все за эти четыре года ушло из памяти. Он и под дулом пистолета не сумел бы нарисовать материнский портрет. Остался только общий облик, нежность, юмор и великодушие, и невозможный, упрямый характер, и теплота, и неисчерпаемая, как из рога изобилия, щедрость. Яркий рассказ Ви о том давнишнем обеде, собранном запросто, на скорую руку, но в таком безупречном стиле, что она и сегодня помнит каждую подробность, удивительно живо напомнил Ноэлю прежнюю жизнь на Оукли-стрит, и сердце у него заныло по всему тому, что он принимал как должное и не умел ценить.

Ноэль покачал головой:

— Нет, я не смогу.

Ви прочитала боль в его глазах. И поняв, что творится у него в душе, не стала настаивать.

— Какая она была? Высокая, — ответила она сама на вопрос Алексы, — и очень эффектная, красивая, на мой взгляд. Темные волосы с проседью убраны с лица и сколоты в пучок черепаховыми шпильками. Глаза тоже темные, блестящие и большие, а лицо гладкое и смуглое, словно она жила под открытым небом, как цыганка. Одета далеко не шикарно, не модно, но осанка гордая, и это придавало ей редкую элегантность. В ней чувствовался большой заряд… жизнелюбия. Да, необыкновенная женщина, — Ви снова обернулась к Ноэлю. — И подумать только, вы ее сын. Как удивительна жизнь. Можно бы, кажется, в семьдесят восемь лет перестать удивляться, но вот сталкиваешься с подобным совпадением, и мир — словно только сегодня сотворен.

Горное озеро Лох-Крой лежало в трех с половиной милях к северу от дома, и к нему вела единственная дорога — простая грунтовка, которая взбиралась вверх по серо-зеленым склонам, изгибаясь крутыми зигзагами. Это не был естественный водоем. Когда-то давно здесь была просто глубокая долина, отгороженная с севера холмами, позади которых высился горный кряж Криген Даб. Пустынное место, приют горных орлов и оленей, рысей, куропаток и кроншнепов. В Крое до сих пор сохранились старые порыжевшие фотографии, на которых запечатлена эта долина, какой она была в те времена. По дну бежит речка в крутых, поросших камышом берегах, над водой — каменные развалины чьей-то маленькой хижины, с хлевом и овчарней. От них уже тогда остались одни обрушенные стены, превратившиеся в груды камней. Но потом первый лорд Балмерино, дед Арчи, обладатель крупного капитала, мечтая о ловле форели, решил создать себе озеро. Соответственно, была возведена плотина, настоящий крепостной бастион высотой более двенадцати футов и такой ширины, чтобы по ней мог проехать экипаж. Предусмотрели шлюз на случай паводков. Когда строительство плотины было завершено, шлюз закрыли, речка попала в ловушку. Вода понемногу прибывала, и заброшенная усадьба, в конце концов, канула в озерную глубь. Поскольку плотина очень длинная и высокая, пока едешь по дороге, озера не видно, и только с самого высокого места, на последнем повороте дороги, оно вдруг открывается сразу и целиком — две мили длиной и миля в ширину. В зависимости от времени суток и погоды озеро то голубеет под солнцем, то катит оловянно-серые волны, то отливает вечерним светом, гладкое, как стекло, и бледный круг луны отражается в зеркале вод, иногда разбиваемый на осколки, когда вдруг заиграет рыба.

У воды построили лодочный сарай, основательный и довольно просторный, на две лодки, да еще сбоку навес, где можно поесть и посидеть в непогоду. Однако к озеру повадились ездить не только рыболовы — сюда забирались ребятишки, поколение за поколением, чтобы играть вдали от взрослых в разные увлекательные игры. Вокруг паслись овцы. И у самой воды, на ощипанной траве, оказалось очень удобно ставить палатки, гонять мяч, проводить крокетные матчи. Здесь юные Блэры и Эрды и их друзья учились удить форель; здесь, в холодных водах озера, овладевали первыми навыками плавания. А сколько долгих счастливых дней проводилось за сколачиванием плотов и утлых плоскодонок, которые, когда бесстрашно отгребешь на середину озера, неизменно шли ко дну!

Перегруженный «субару», качаясь и подпрыгивая на обеих ведущих осях, задрав к небу нос, преодолевал последний подъем. Вела Вирджиния. Ноэль после первого получаса болтанки и мучений решил про себя, что назад уж лучше пойдет пешком. Вирджиния села за руль, потому что, как она справедливо заметила, она знает дорогу, а он — нет, и Вайолет поместилась с ней рядом тоже вполне справедливо: на коленях у нее ехала большая коробка с именинным пирогом. А вот на заднем сиденье возникли сложности. Эди Финдхорн, о которой Ноэль так много слышал, оказалась дамой внушительных размеров и занимала так много места, что ему ничего не оставалось, как посадить Алексу к себе на колени. Она примостилась, сгорбившись и с каждой минутой становясь все тяжелее, он уже чувствовал, что у него вот-вот сведет ногу судорога, но так как при взбрыкиваниях машины бедняжка всякий раз ударялась головой о крышу, ему жаловаться в этой ситуации было бы просто бессовестно.

В пути дважды останавливались. Один раз — перед большим домом в Крое, где Вирджиния выскочила на минутку посмотреть, уехали ли уже Балмерино и их гости. Дверь оказалась закрыта и дом пуст, так что хозяева уже были, по-видимому, в пути. Вторая остановка обусловливалась необходимостью отвести и снова заложить слегу забора, преграждающего путь оленям, и при этом Алекса выпустила из машины обоих спаниелей, которые остаток пути пробежали по земле, догоняя медленно переваливающийся «субару». Ноэль был бы рад, если бы и его выпустили бежать вместе с ними, но теперь было уже поздно выдвигать такое предложение.

Ибо путешествие, похоже, подходило к концу. Вайолет всмотрелась сквозь лобовое стекло.

— Костер уже развели! — оповестила она своих спутников.

Алекса извернулась у Ноэля на коленях, причинив ему дополнительные страдания.

— Почему ты решила?

— Вижу дым.

— Они, верно, захватили из дома растопку, — предположила Эди.

— А может, воспользовались прошлогодним вереском, — сказала Алекса. — Или добыли огонь трением, как бывалые бойскауты. Надеюсь, Люсилла не оставила дома ключ от лодочного сарая. Ноэль, ты здесь сможешь порыбачить.

— Единственное, чего я хочу в настоящую минуту, это чтобы в мою ногу вернулась чувствительность.

— Прости. Я ужасно тяжелая, да?

— Да нет, вовсе нет! Просто у меня нога занемела.

— Наверное, гангрена.

— Наверное.

— Она вспыхивает моментально и распространяется по всему телу, как пожар в прериях.

Эди возмутилась:

— Ну что ты такое говоришь, Алекса, ей-богу!

— Ничего с ним не сделается, — весело отозвалась Алекса. — К тому же мы, считайте, приехали.

Действительно, кошмарная дорога вдруг выровнялась, «субару» перестал подпрыгивать и, скатившись на ровный травянистый склон, остановился. Вирджиния выключила мотор. Ноэль немедленно открыл дверцу, ласково выпихнул Алексу и с удовольствием вышел сам. Разогнул затекшие ноги, выпрямился, и сразу на него обрушились потоки света, воздуха, блеска, голубизны — вода, простор, запахи, ветер. Тут было холодно, холоднее, чем внизу, в укрытой долине, но, ослепленный, Ноэль этого даже не заметил. Его поразила величественная картина озера, как раньше поразили размеры владений Балмерино. Он и представить себе не мог, что озеро в горах окажется таким большим и живописным и что все это раздолье, эти холмы и возвышенные равнины, могут принадлежать одному человеку. Какая роскошь! Какое богатство! Ноэль огляделся. Вон и лодочный сарай, у него такая забавная островерхая крыша и узкие окна на разных уровнях! Рядом уже стоит опередивший их «лендровер», и чуть в стороне поднимается к ясному небу дымок от разожженного костра.

По галечнику у воды расхаживали двое мужчин и собирали плавник. Высоко на склоне прокричала куропатка, потом издалека, из-за горы, донесся треск ружейных выстрелов.

Все пассажиры «субару» уже выбрались на волю. Алекса открыла задние дверцы и выпустила свою собачку. Спаниели, правда, еще не прибежали, но должны появиться с минуты на минуту. Вайолет, не тратя времени, пошла вниз к лодочному сараю, и в это время оттуда вышла ей навстречу какая-то девушка.

— Привет, вот и вы, — сказала она. — С днем рождения, Ви!

Ноэля со всеми познакомили, а после этого дружно взялись за работу. Было очевидно, что здесь на такие торжественные случаи имеется детально разработанный ритуал. Разгрузили «субару», в костер навалили дров и угля. Из сарая были вытащены два больших раскладывающихся стола, установлены поблизости от огня, покрыты клетчатыми скатертями и заставлены блюдами, тарелками, салатницами, стаканами. На кусты вереска брошены пледы. Тем временем вверху на повороте дороги показались спаниели, запыхавшиеся, с вываленными языками, скатились кубарем вниз и, бросившись прямо к воде, охладили лапы, напились и бессильно повалились на бок. Эди Финдхорн, обвязавшись фартуком, распаковывала колбасы и гамбургеры, а когда угли подернулись золой, приступила к стряпне. Дым повалил гуще. Розовые щеки Эди еще больше разрумянились от жара, седые волосы разлохматились на ветру.

Одна за другой подъехали остальные машины и выгрузили новых гостей. Раскупорили вино. Гости со стаканами в руках столпились вблизи костра, а некоторые разлеглись на пледах. Сияло солнце. Из-за поворота дороги вдруг показался страткройский пастор Джулиан Глоксби с женой и Дермотом Ханикомбом. Не имея машины, способной одолеть такую дорогу, они отправились в гору пешком и явились, сильно запыхавшись, хотя были в удобной обуви и с палками в руках. У Дермота за спиной висел рюкзак, из которого он извлек свою лепту: шесть перепелиных яиц и бутылку бузиновой настойки.

Люсилла с Алексой стояли у стола и мазали маслом сладкие белые булочки, без которых не обходится ни одно шотландское празднество на лоне природы. Вайолет отгоняла ос от именинного торта, а собачка Алексы стащила горячую сосиску и обожгла язык.

Пикник был в полном разгаре.

Вирджиния сказала:

— Сейчас я подарю тебе одну вещь.

Она наломала камышинок, росших у воды.

— Какую вещь? — не понял Конрад.

— Подожди, увидишь.

Угощение было уже съедено, кофе выпит, и Вирджиния с Конрадом отошли, прогуливаясь, от остальных, перебравшись по плотине на ту сторону, и продолжали путь вдоль восточного берега озера, где ветры и высокая вода за годы разрушили торфяную отмель и осталась только узкая полоска галечника. Никто, кроме двух спаниелей, не увязался за ними на прогулку, и они остались с глазу на глаз.

Конрад терпеливо следил за ее работой. Вирджиния достала из кармана вельветовых брюк клочок овечьей шерсти, снятый по пути с колючей проволоки, скрутила веревочку и стянула тростинки в маленький сноп. Затем раздвинула и отогнула верхнюю половину и принялась загибать, поворачивать, плести, только тростинки замелькали, будто спицы в кружащемся колесе. И вот уже у нее в руках оказалась плетеная корзиночка размером с чайную чашку.

Он был поражен.

— Кто тебя научил?

— Ви. А ее в детстве — одна старушка-поденщица. Ну вот, готово.

Она заправила последний конец и подняла корзиночку на ладони.

— Здорово.

— Сейчас положу мха и немножко цветов, и вот тебе украшение на туалетный столик.

Вирджиния огляделась, увидела замшелый валун, ободрала его сбоку и натолкала мох в корзиночку. Не спеша прохаживаясь у воды, она то и дело задерживалась, чтобы сорвать колокольчик, веточку вереска, пушицу, и втыкала их стебли в свое произведение. Наконец, довольная результатом, протянула корзиночку ему.

— Вот тебе сувенир на память о Шотландии.

Он взял подарок у нее из рук.

— Правда, очень здорово. Спасибо. Только мне не нужен сувенир, я и так ничего не забуду.

— Ну, тогда, — весело отозвалась она, — можешь его выкинуть.

— Вот еще.

— Поставь на стакан с водой, тогда зелень не завянет и не высохнет. Можешь даже увезти в Америку, если захочешь. Только придется спрятать в коробку с мочалкой, иначе таможенник тебе задаст за то, что провозишь микробов.

— А может, лучше высушить, чтобы уж навсегда?

— Можно и так.

Они шли против ветра. На берег набегали маленькие бурые волны, а вдали, на глубине, покачивались обе лодки, в которых сидели сосредоточенные, ничего не видящие и не слышащие рыболовы с удочками наперевес. Вирджиния нагнулась, подобрала плоский камень и мастерски швырнула с берега, так что он раз пять пропрыгал по воде, прежде чем утонуть.

Она спросила:

— Когда ты едешь?

— Еду?

— Когда ты возвращаешься в Штаты?

— У меня авиабилет на четверг.

Она опять наклонилась в поисках плоского камня. И сказала:

— Я, возможно, поеду с тобой.

Отыскала камень, швырнула. Осечка. Он бултыхнулся и канул. Вирджиния выпрямилась, посмотрела Конраду в лицо. Ветер трепал пряди волос у нее по щекам. Конрад заглянул в ее удивительные глаза и спросил:

— Что вдруг?

— Просто почувствовала, что мне надо вырваться.

— Когда ты это решила?

— Я уже несколько месяцев подумываю.

— Это не ответ.

— Ну, хорошо. Вчера. Вчера решила.

— А какова в этом моя роль?

— Не знаю. Но дело не только в тебе. Тут и Эдмунд, и Генри. И все остальное. Все на меня разом навалилось. Мне нужно время. Я должна остановиться, отступить и поглядеть со стороны, издалека.

— Куда ты поедешь?

— В Лиспорт. В свой бывший дом. К деду и бабушке.

— А я там где-нибудь просматриваюсь?

— Как захочешь. Я надеюсь, что да.

— Боюсь, что ты не до конца отдаешь себе отчет, о чем идет речь.

— Ты так думаешь, Конрад?

— Мы будем ступать по тонкому льду.

— А нам незачем выходить на глубокие места. Можно ведь с краешку.

— Не уверен, что мне это придется по вкусу.

— Я насчет себя тоже не совсем уверена.

— За тридевять земель от твоего мужа и семейства я не только буду чувствовать себя подлецом, но, может, еще и вести себя начну, как подлец.

— Я готова рискнуть.

— В таком случае я больше ничего не скажу.

— Вот это правильно.

— Одно только: я лечу на «Пан-Американ», в одиннадцать утра из Хитроу.

— Может быть, мне удастся попасть на тот же рейс.

«Хуже всего в старости то, — размышляла Вайолет, — что радость не дается в руки даже, казалось бы, в самые счастливые мгновения». Ей бы сейчас радоваться, да вот, поди ж ты, невесело на душе.

Сегодня ее день рождения, и все вроде бы хорошо, лучшего и желать нельзя. Она сидит среди вереска над озером. В осеннем небе, прозрачно чистом, если не считать одной синюшной тучки на западе, сияет ласковое солнце. Внизу у воды отчетливо, как в перевернутый бинокль, видны приехавшие к ней на пикник гости; они теперь разобрались на группки и занимаются кто чем. Обе рыбачьи лодки уже спущены на воду, с одной удят Джулиан Глоксби и Чарльз Фергюсон-Кромби, с другой — Люсилла со своим австралийцем. Дермот отделился ото всех и собирает какие-то луговые цветы. Вирджиния и Конрад Таккер перешли по плотине на ту сторону и бредут рядком по узкой береговой полосе, сопровождаемые спаниелями Эдмунда. По пути они останавливаются, словно о чем-то спорят, или, подобрав плоские камешки, запускают вскачь по искрящейся воде. А кто-то остался на месте, расселись вокруг угасающего костра, греются на солнышке. Эди и Алекса сидят рядом. Миссис Глоксби, которая всегда хлопочет, всегда на ногах, прихватила с собой вязанье и книгу и сидит, отдыхает.

До Вайолет долетают слабые звуки. Порыв ветра, чей-то возглас, всплеск весел, птичий крик. Время от времени из-за гребня гор доносится треск ружейных выстрелов.

Все так, как должно быть. И однако же, на сердце у Вайолет тяжело. «Это потому, что я слишком много знаю, — говорит она себе. — Со мной все норовят поделиться. То ли дело — счастливое неведение… благодать. Как бы мне хотелось не знать, что Вирджиния и Конрад Таккер… этот видный симпатичный американец… что они любовники. Что в жизни Вирджинии наступил ответственный переломный момент; что, оставшись без Генри, она сейчас может принять какое-нибудь гибельное решение. И Эди меня тревожит: перестала ли она убиваться из-за Лотти?»

С другой стороны, есть неопределенности, которые лучше бы уж поскорее разрешились. Хотелось бы удостовериться, что роман Алексы не кончится разбитым сердцем, что Генри не очень тоскует сейчас по матери. И хорошо бы узнать, что таится в загадочной душе Эдмунда.

Ее семья. Эдмунд, Вирджиния, Алекса, Генри и Эди. Любовь и участие приносят радость, но они же могут оказаться жерновом на шее. И самое обидное, что Вайолет совершенно беспомощна и не может сделать ничегошеньки-ничего, чтобы помочь своим близким в трудную минуту.

Она вздохнула. Вздох получился довольно звучный. Опомнившись, Вайолет постаралась взять себя в руки и с бодрым видом обернулась к гостю, который, опираясь на локоть, полулежал поблизости от нее.

Она сказала первое, что пришло в голову:

— Я люблю цвет вереска, он напоминает самый красивый твид, рыже-лиловый, и коричневый, и зеленый. И люблю твиды, потому что они похожи на вересковые пустоши. Поразительно, что люди научились так подражать природе!

— Вы сейчас об этом думали?

А он не дурак. Вайолет покачала головой.

— Нет, — призналась она, — я думала о том, что получилось… не так.

— Что получилось не так?

Вайолет не вполне понимала, почему он пошел с ней. Она его не звала, и он не спрашивал позволения пойти с нею. Но когда она стала подниматься на гору, он просто зашагал рядом, словно между ними без слов так было условлено. И они поднялись наверх по узкой овечьей тропе. Вайолет шла первая, часто останавливаясь — полюбоваться видом, проследить полет куропатки, обломить веточку белого вереска. Когда поднялись на вершину, Вайолет расположилась отдохнуть, и он устроился тут же. Ее тронуло его желание побыть с нею, и настороженность в отношении к нему немного отступила. Потому что при первом знакомстве она испытала к нему недоверие. Готовая отнестись с симпатией к молодому человеку, которого полюбила Алекса, она, тем не менее, при виде его сразу насторожилась. Красивый, темноволосый… Нет, она не собиралась поддаваться его слишком очевидным чарам. А тут еще выяснилось, что его мать — Пенелопа Килинг. Новая тень упала на праздник Вайолет: оказалось, что Пенелопа умерла, и почему-то ей было очень больно это слышать. Сожаления задним числом хлынули ей в душу, хотя только она сама виновата, что так больше и не встретилась с этой яркой, обаятельной женщиной. И вот теперь уже поздно.

— Так что же получилось не так? — с мягкой настойчивостью проговорил Ноэль.

— Мой пикник, — ответила она, собрав разбежавшиеся мысли.

— Пикник великолепный.

— Да, но не такой. Многого не хватает. Нет Генри и Эдмунда. И Изабел Балмерино. За все время она впервые не приехала на мой день рождения, ей пришлось отправиться в Коррихил на помощь Верене Стейнтон, там столько работы с цветами к завтрашнему балу. А мой любимый внучек Генри… Его отправили в закрытую школу, это теперь лет на десять, не меньше, и к тому времени, когда он освободится, я уже, верней всего, буду на шесть футов под землей. Надеюсь, что буду. Восемьдесят восемь. Даже подумать не могу. Это уже чересчур. Стать совсем беспомощной, зависеть, быть может, от своих детей. Это единственное, чего я боюсь.

— Не представляю себе вас беспомощной и от кого-то зависящей.

— Старческая немощь рано или поздно настигает всякого.

Они оба замолчали. И в тишине снова стали слышны отдаленные, разрозненные ружейные выстрелы за холмами.

Вайолет усмехнулась:

— У них-то там, по крайней мере, все идет удачно.

— Кто это стреляет?

— Члены охотничьего клуба, что съехались сюда. Ну, и Арчи Балмерино с ними.

Она поглядела на Ноэля.

— А вы не охотник?

— Нет. У меня даже ружья никогда не было. Я получил совсем другое воспитание. Я ведь вырос в Лондоне.

— В том чудесном доме на Оукли-стрит?

— Да.

— Счастливец.

Ноэль покачал головой.

— Стыдно признаться, но я не чувствовал себя счастливцем. Я ходил в обыкновенную школу и страдал из-за того, что у мамы не было денег, чтобы отдать меня в Итон или Харроу. Да еще, как раз когда я дорос до школы, наш отец оставил семью и женился на какой-то особе. Не то чтобы мне его не хватало, я ведь его, в общем-то, мало знал, но почему-то его уход причинял боль.

Она не стала попусту выражать ему сочувствие, а подумала о Пенелопе Килинг и сказала:

— Не так-то легко женщине одной поднимать семью.

— Пока я рос, мне это в голову не приходило.

Вайолет оценила его искренность и засмеялась.

— Молодые не ценят молодости. Но с мамой у вас были хорошие отношения?

— С мамой — да. Хотя время от времени у нас случались скандалы из-за денег.

— Семейные скандалы, как правило, случаются из-за денег. Но материальные заботы вряд ли так уж угнетали вашу мать.

— Да, конечно. Совсем нет. У нее была своя жизненная философия и целый набор правил — поговорок собственного сочинения, которые она произносила, когда сталкивалась с трудностями или в разгар самых резких пререканий. Например, она говорила, что счастье — это умение ценить то, что тебе дано, и богатство — это умение довольствоваться тем, что у тебя есть. Вроде бы убедительно, а вот я никак не мог усвоить эту логику.

— Наверное, умных слов вам было мало.

— Наверное. Так неприятно жить изгоем. Мне хотелось считаться своим в той, другой жизни. Манило блестящее общество. Старинные дома, старинные фамилии, старинные состояния. Нас воспитывали в том духе, что, мол, деньги не имеют значения, но я-то знал, что они не имеют значения, только когда их много.

Вайолет вздохнула:

— Не одобряю, но понимаю. Трава всегда зеленее на другом склоне холма, человеческой природе свойственно желать того, чего не имеешь.

Она подумала об Алексе, об ее очаровательном домике на Овингтон-стрит, о материальном благополучии, которое ей досталось в наследство от бабки с материнской стороны. И в душе у нее шевельнулась тревога.

— Но самое плохое, — продолжала она, — что когда доберешься до той зеленой травы, обычно оказывается, что она тебе вовсе ни к чему.

Он молчал. Она нахмурила брови.

— Скажите мне, что вы о нас всех думаете? — задала она вопрос напрямую.

Ноэль даже вздрогнул от неожиданности.

— Я… я еще не успел толком составить мнения…

— Вздор. Успели и составили. Например, вы, может быть, полагаете, что мы — блестящее общество, как вы выразились? Что мы тут все аристократы?

Он рассмеялся. Хотя, возможно, его смех скрывал некоторую долю смущения. Вайолет готова была это допустить.

— Насчет аристократизма не знаю. Но согласитесь, что вы живете тут довольно роскошно. В южных графствах, чтобы вести такой образ жизни, надо быть трижды миллионером.

— Но здесь Шотландия.

— Именно.

— Значит, вы и вправду считаете нас аристократами?

— Нет. Вы просто другие.

— Не другие мы, Ноэль. А такие же, как все. Самые обыкновенные люди, только нам выпала великая удача вырасти и жить в этом благословенном раю. Не спорю, тут есть и титулы, и землевладения, и большие дома, и некоторые пережитки феодализма, но стоит поскрести любого из нас, вернуться на одно-два поколения назад, и найдешь простых земледельцев, мельников, овцеводов, мелких фермеров. Шотландские кланы — это удивительное явление. Тут не было слуг и господ, все только члены одной большой семьи. Поэтому шотландский горец шагает по жизни гордо, с достоинством, а не мучается комплексом неполноценности. Он знает, что он ничем не хуже вас, а, пожалуй, и получше. Да еще благодаря индустриальной революции и викторианским деньгам многие усердные труженики разбогатели и образовали многочисленный и благоденствующий средний класс. Арчи — третий лорд Балмерино, однако его дед составил себе состояние в мануфактурной промышленности, а рос-то просто на улице. Или вот мой отец, он начал жизнь босоногим сыном мелкого фермера на острове Льюис, но судьба наградила его умом и страстью к образованию. Он зарабатывал себе стипендию за стипендией, пошел учиться медицине, стал хирургом и достиг больших высот — получил кафедру анатомии в Эдинбургском университете, а затем и титул. Сэр Гектор Айкенсайд. Звучит, да? Но он всю жизнь оставался скромным непритязательным человеком, и поэтому его не только уважали, но и любили.

— А ваша мать?

— У мамы как раз совсем другое происхождение. Действительно аристократическое. Она была леди Примроуз Марр, из старинного и знатного приграничного рода, который, исключительно по собственной вине, докатился до полной нищеты. Замечательная красавица была. Прославленная. Миниатюрная, изящная, пепельная блондинка, она носила высокую прическу, и казалось, ее нежная шейка вот-вот подломится под этой массой. Мой отец увидел ее на городском балу или на каком-то приеме и сразу влюбился. Я не думаю, что она ответила ему взаимностью, но он тогда был уже видным человеком, да к тому же вполне богатым, и у нее хватило ума сообразить, с какой стороны ее хлеб намазан маслом. Родня, хоть и не в восторге от такого брака, возражать не стала… наверное, рады были сбыть девушку с рук.

— И как они жили, счастливо?

— По-моему, да. Они очень друг другу подходили. Поселились в высоком, продуваемом сквозняками доме на Хериот-роу, там я и родилась. Мама обожала Эдинбург, светскую жизнь, гостей, театры, концерты, балы, приемы. А отец оставался в душе деревенским жителем, чье сердце — в горах. Он любил Страткрой и каждое лето приезжал сюда рыбачить. Когда мне было пять лет, он купил землю на южном берегу реки и построил Балнед. Отец еще работал, я училась в школе в Эдинбурге, так что сначала считалось, что это вроде как охотничий дом, чтобы проводить свободные дни. Но для меня тут был рай, я весь год только и жила, что мечтой о лете. А когда отец уже оставил службу, мы вообще поселились в Балнеде. Мама пыталась сопротивляться, но у отца была железинка в характере, и ей пришлось, в конце концов, довольствоваться тем, что есть. Она приглашала гостей, всегда было с кем составить партию в бридж, что ни вечер, у нее званый ужин. Но дом на Хериот-роу мы сохранили, и когда, бывало, дожди зарядят совсем уж невыносимо или изо дня в день дует ледяной зимний ветер, она всегда под каким-нибудь предлогом возвращалась в Эдинбург. А то соберется и уедет в Италию или на юг Франции.

— А вы?

— Я же сказала, тут был мой рай. Я росла единственным ребенком в семье и причиняла матери одни разочарования: не только большая и толстая, но к тому же еще и дурнушка. Возвышалась над сверстниками на голову и в танцклассе была безнадежна, ни один мальчик не хотел со мной танцевать. В эдинбургском свете со мной была сплошная мука и все не слава Богу, а вот в Балнеде совершенно не имело значения, какая я с виду. В Балнеде мне можно было быть такой, какая я есть.

— А ваш муж?

— Мой муж, — теплая улыбка преобразила старческие черты Вайолет. — Моим мужем был Джорди Эрд. Я вышла замуж за своего самого лучшего друга, и за тридцать с лишним лет семейной жизни он не перестал быть моим лучшим другом. Не многие женщины могут так сказать.

— Как вы познакомились?

— На охоте, в горах Криген Даб. Отца пригласили в охотничий выезд лорда Балмерино, а так как мама находилась где-то на Средиземном море, он взял с собой меня. Я всегда страшно любила ездить с отцом стрелять куропаток и очень старалась, чтобы от меня был прок, носила его патронташ, сидела с ним в скрадке тихо, как мышь.

— И Джорди тоже был там одним из охотников?

— Нет, Ноэль. Джорди был одним из загонщиков. Его отец, Джейми Эрд, служил у лорда Балмерино главным лесничим.

— Вы вышли за сына лесничего? — голос Ноэля прозвучал недоуменно, но в то же время и восторженно.

— Ну да. Отдает «Любовником леди Чаттерли»,[24] не правда ли? Но уверяю вас, совершенно ничего похожего.

— И когда же это произошло?

— В начале двадцатых. Мне было десять, а Джорди пятнадцать. Он мне показался самым красивым мальчиком на свете, и когда подошло время пикника, я взяла свои сэндвичи и села рядом с ним, с той стороны, где были егеря и загонщики. Сама его выбрала. С тех пор он стал моим другом, а я была его тенью, и он оказывал мне всяческое покровительство. Кончилось мое одиночество, теперь со мной был Джорди. Целые дни напролет мы проводили вместе под открытым небом. Он учил меня удить лосося и вылавливать руками из-под камня форель. Иной раз мы за день проходили по многу миль, он показывал мне ложбинки, где паслись олени, и скалистые вершины, где гнездились орлы. И после целого дня на вересковых холмах он приводил меня в домик, где жили его родители… где теперь живет Гордон Гиллок, лесничий у Арчи… И миссис Эрд кормила меня ячменными лепешками и сладкими булочками и поила крепким чаем из своего лучшего глазурованного чайника.

— А ваша мать не возражала против такой дружбы?

— Я думаю, она рада была, что я не болтаюсь под ногами. Она ведь знала, что ничего худого со мной не случится.

— Джорди пошел по стопам отца?

— Нет. Он был вроде моего отца, умный, книжная душа. Хорошо учился. У моего отца он всегда находил поддержку, верно, папа узнавал в нем что-то от самого себя. В результате Джорди кончил среднюю школу в Релкирке, а потом поступил учеником в аудиторскую фирму.

— А вы?

— Я, к сожалению, еще должна была расти. Не успели оглянуться, а мне уже восемнадцать лет, и мама убедилась, что ее Гадкий утенок превратился в Гадкую утку. Несмотря на рост и отсутствие светских талантов, она решила все-таки вывезти меня «в свет», по полной программе: сезон в Эдинбурге, представление королевской семье в Холируде. Меня это совсем не прельщало, но Джорди уехал и жил в Релкирке, и я, пораскинув умом, решила тут ей уступить, чтобы она потом смирилась с тем бесспорным фактом, что кроме Джорди Эрда я ни о каком другом муже и думать не хочу. Конечно, мой светский дебют обернулся полным провалом. Наряженная в вечернее платье до полу, атласное, все в блестках, я больше всего походила на комическую «даму» из детского спектакля. Сезон подошел к концу, а я так и осталась никому не интересной, не нужной, не обрученной. Мама, страдая от унижения, привезла меня обратно в Балнед, где я снова расставляла в комнатах цветы, выводила собак гулять и… ждала Джорди.

— Долго пришлось ждать?

— Четыре года. Пока он не закончил учебу и не получил место, которое давало ему возможность содержать жену. У меня, конечно, были свои деньги, капитал под опекой, доставшийся мне по достижении двадцати одного года, и мы вполне могли бы жить на эти деньги, но Джорди ни о чем таком и слышать не хотел. Ну, я и продолжала ждать, пока не настал великий день, когда он сдал выпускные экзамены. Помню, я была в овечьей мыльне в Балнеде. Купала собаку: мы с ней гуляли; и она вывалялась в какой-то гадости. И вот я вожусь там в фартуке, вся обрызганная водой, и карболкой от меня разит. Вдруг двери распахиваются, и на пороге стоит Джорди — пришел делать мне предложение. Такая романтическая минута. С той поры я люблю запах карболки.

— А как отнеслись к этому ваши родители?

— Они уже давно видели, к чему идет. Отец был очень рад, мама смирилась. Сначала терзалась: что скажут ее светские знакомые, а потом пришла к заключению, что лучше мне выйти за Джорди Эрда, чем остаться незамужней дочерью у нее на руках, это при ее-то образе жизни. И вот в начале лета 1933 года мы с Джорди, наконец, сыграли свадьбу. Чтобы доставить маме удовольствие, я согласилась затянуться в корсет и нарядиться в белое атласное платье, такое блестящее и жесткое, что оно стояло колом, как картон. А когда кончился званый завтрак, мы с Джорди сели в его маленький «остин», укатили в Эдинбург и провели первую ночь в отеле «Каледония». Помню, я разделась в ванной, сняла дорожное платье, расшнуровала корсет и торжественно выбросила его в мусорную корзину. И поклялась, что больше никто и никогда не заставит меня носить корсет. И никогда больше их не носила, — Вайолет весело рассмеялась и шлепнула Ноэля по колену. — Так что в первую брачную ночь я рассталась не только с девственностью, но и с корсетами, и трудно сказать, чему я радовалась больше.

Он тоже рассмеялся.

— И вы стали жить-поживать мирно и счастливо?

— И как еще счастливо! Полетели счастливые годы в домике на склоне горы в Релкирке. Потом родился Эдмунд, и в нашу жизнь вошла Эди. Она была дочерью деревенского плотника, восемнадцати лет поступила ко мне няней и с тех пор всегда была с нами. Хорошее было время. Такое хорошее, что я не хотела видеть, как на горизонте собирались военные тучи. Но война все-таки пришла. Джорди поступил в Шотландскую дивизию и уехал во Францию. А в мае сорокового года попал в плен при Сент-Валери, и я не видела его пять с половиной лет. Мы с Эдмундом и Эди перебрались в Балнед и пересидели войну у моих родителей, но они уже были стариками, и оба умерли еще до ее окончания. Так что когда Джорди наконец вернулся, он приехал к нам в Балнед, и там мы прожили остаток нашей совместной жизни.

— Давно он умер?

— Он умер через три года после женитьбы Эдмунда — после первой его женитьбы, на матери Алексы. Все произошло неожиданно. Мы так хорошо жили. Я строила планы: что надо будет пересадить в саду и переустроить в доме и как мы будем отдыхать и куда поедем. Словно нам с ним предстояло вместе жить вечно. И была поражена, когда вдруг заметила, что Джорди стал сильно сдавать. Потерял аппетит, похудел, жаловался на какие-то недомогания, боли. Сначала я не хотела поддаваться страхам, считала, что это просто неполадки с пищеварением, наследие долгих лет в лагере для военнопленных. Но, в конце концов, обратились к врачу. Он направил к специалисту. Джорди положили в Релкиркскую терапевтическую клинику, «на обследование», как там говорили. Результаты этого обследования доктор сообщил мне лично. Мы сидели в его солнечном кабинете, он напротив меня за столом, и говорил очень сочувственно, по-доброму, а когда кончил, я поблагодарила, встала, вышла из кабинета и по длинному, устланному пластиком коридору пошла к Джорди. Он был в отдельном боксе, полулежал на высокой больничной кровати, обложенный подушками. Я принесла ему желтых нарциссов из Балнеда и поставила рядом в кувшине, налила побольше воды, чтобы они не завяли и не погибли. Но Джорди уже через две недели не стало. Эдмунд был тогда со мной, а Каролина, его жена, нет, она как раз тогда забеременела и мучилась токсикозом… Сознание, что должен родиться ребенок, поддерживало меня в те черные дни. Джорди ушел, но на подходе новое существо, значит, жизнь продолжается. Вот почему, между прочим, Алекса мне особенно дорога.

Ноэль, переждав минуту, отозвался:

— А вы — ей. Она очень много мне о вас рассказывала.

Вайолет молчала. Поднялся ветер, пробежался по траве. Он пах дождем. Она подняла голову и увидела, что на западе собираются тучи, очертания холмов затуманились, вниз, на склоны, упала тень.

— Чудесный, в сущности, был день, — проговорила Вайолет. — Надеюсь, вы не жалеете, что так провели его? Не соскучились со мной?

— Нисколько.

— Я начала с того, что хотела вам кое-что объяснить, а вместо этого рассказала историю всей моей жизни.

— Для меня это большая честь.

Вайолет сказала:

— Вот Алекса сюда идет.

Он приподнялся, отряхнул локти свитера от налипшего зеленого сора.

— Верно.

Они смотрели, как она к ним карабкается, молодая, быстрая, неутомимая, в голубых джинсах и синем свитере, светло-рыжие волосы растрепаны, лицо разрумянилось от ветра, солнца и подъема. «Совсем дитя с виду», — подумала Вайолет. И вдруг почувствовала, что обязана защитить ее.

— Мне в жизни выпало большое счастье — выйти замуж за того, кого я любила. Хочу надеяться, что так же будет и с нею.

Ноэль медленно повернул голову. Взгляды их встретились.

— Вирджиния говорит, чтобы я не лезла и не вмешивалась. Но вы ведь сами, конечно, понимаете, как сильно Алекса вас любит, и я просто не могу допустить, чтобы она страдала. Я на вас не давлю, я просто прошу, будьте с ней бережны. Если неизбежно придется причинить ей боль, сделайте это теперь, пока еще не поздно. Вы же хорошо к ней относитесь, пощадите.

Его лицо не дрогнуло, взгляд остался ровным. Он ответил, хотя и не сразу:

— Да. Конечно.

Больше они ничего не успели друг другу сказать, и, наверное, к лучшему. Алекса была уже близко, в двух шагах — запыхавшаяся, радостная, она упала в вереск рядом с Ноэлем.

— О чем это вы тут болтаете столько времени?

— Да так, о том, о сем, — улыбаясь, отозвалась ее бабка.

— Меня послали узнать, не пора ли собираться. Ферпосонам-Кромби надо еще попасть к кому-то ужинать, они предлагают подвезти в Крой супругов Глоксби и Дермота Ханикомба. К тому же скоро все равно будет дождь, вон небо как почернело.

— Да, — подтвердила Вайолет.

Она посмотрела вниз: лодки уже причалили к берегу. Кто-то успел залить костер. Все гости поднялись, относили вещи в машины, встряхивали и складывали пледы.

— Да. Пора возвращаться.

Она стала грузно подниматься на ноги. Ноэль вскочил и протянул ей руку.

— Спасибо, Ноэль.

Она обобрала с подола толстой твидовой юбки приставшие цветки вереска, бросила вниз последний прощальный взгляд. Все кончилось. До следующего года.

— Пошли.

И первая двинулась вниз по крутой тропе.

Ноэль проснулся от сильной жажды. И от чего-то еще более настоятельного. Когда разобрался, оказалось, что его разбудила потребность любви. Тяга к Алексе. Полежав немного с пересохшим ртом, в одиночестве, на чужой кровати, в незнакомой комнате, где в распахнутые окна смотрелась черная, без единого огонька бурная ночь и не слышно было проезжающих автомобилей, только ветер гнул и мотал верхушки деревьев, он с тоской подумал про Лондон, про дом на Овингтон-стрит, где в комфорте, окруженный заботой, он жил эти последние месяцы. В Лондоне, если бы ему захотелось среди ночи пить, надо было только протянуть руку к стакану родниковой воды с кружком лимона, которую каждый вечер перед сном готовила для него Алекса. Если в темный предрассветный час он ощущал желание, достаточно было повернуться на бок в мягкой постели и притянуть к себе Алексу. Как бы крепко она ни спала в эту минуту, она даже спросонья всегда отзывалась на его пыл с нежной страстью, которой он ее обучил, и радовалась новоусвоенной науке любви, уверенная в том, что желанна.

Размышления такого рода совсем не помогли делу. Наконец, не выдержав жажды, он зажег лампу на столике и вылез из кровати. Прошел в ванную, пустил холодную воду, наполнил стаканчик для чистки зубов. Вода ледяная, чистая и свежая на вкус. Ноэль осушил один стаканчик, налил еще и, вернувшись в спальню, постоял на пронизывающем сквозняке, вглядываясь в темноту.

Отхлебнул еще. Эту жажду он утолил, но другая осталась. Родниковая вода и Алекса. Две основные жизненные потребности, сейчас такие насущные и странным образом как бы повторяющиеся одна в другой. Выстроилась цепочка эпитетов: чистая, прозрачная, свежая, хорошая, неиспорченная, незамутненная. Они одинаково подходят и к природной стихии, и к женщине. И еще за общей скобкой — Животворная.

Алекса.

Он гордился, что это благодаря ему она из нескладной девочки-подростка расцвела в уверенную, грациозную женщину. Он был потрясен и глубоко тронут тем, что она оказалась девственницей, но также сознавал, что и сам немало получил от близости с нею, на него излились щедрые дары любви, участия и кроткого безоглядного расположения, ибо ее богатства не сводились к одному только имуществу. Общение с Алексой останется прекрасным эпизодом в его жизни, и что бы ни ждало его в дальнейшем, об этом он всегда будет вспоминать с благодарностью.

Но что его ждет? Впрочем, думать на эту тему сейчас не хотелось. Сейчас у него в мыслях было только одно — Алекса. Она спала в своей бывшей детской в собственной старой кровати, где-то неподалеку, через лестничную площадку и дальше по коридору. Может быть, пойти отыскать ее, бесшумно открыть и закрыть за собой дверь, забраться под одеяло. Она подвинется, она повернется к нему, с готовностью раскроет объятия, оживая, пробуждаясь всем телом…

Он стоял и обдумывал такую возможность, но, в конце концов, решил воздержаться — по соображениям скорее практическим, чем высшим, так он, по крайней мере, сам считал. Ему было отлично известно по собственному опыту, как легко заблудиться ночью в темных коридорах чужого загородного дома, и вовсе не улыбалась перспектива быть обнаруженным наутро в каком-нибудь чулане вместе с пылесосом и пыльными тряпками. Здесь, в Балнеде, не сошлешься и на то, что якобы искал уборную, ведь в его распоряжении превосходный совмещенный санузел при спальне.

Но даже если отвлечься и от практических опасений, и от доводов, более возвышенных, все равно он едва ли отважился бы отправиться на поиски Алексы. Это было как-то связано с самим домом. Едва переступив порог, он сразу ощутил его особую, семейную атмосферу, которая просто исключала всякую мысль о том, чтобы красться под покровом ночи по коридорам. Длинный разговор с Ви на горе только укрепил в нем эти представления о Балнеде. Словно бы все, кто жил здесь прежде, никуда не ушли, а остались в этих стенах, живут, дышат, занимаются своими делами — и наблюдают, может быть, даже судят. Не только Алекса и Вирджиния, но и Вайолет, и ее верный любимый Джорди. А прежде них — сэр Гектор и леди Примроуз Айкенсайд. Они твердо стоят на страже старых устоев и не отступаются от принципов, по-прежнему распоряжаясь этим большим домом и его многочисленными обитателями и следя за тем, чтобы каждый был на своем месте — дети в детских, гости в комнатах для гостей, горничные и служанки — в мансардах. Как раз о такой наследственной усадьбе мечтал Ноэль мальчиком в Лондоне. Размеренная, обеспеченная жизнь с издавна заведенными порядками и со всеми сопутствующими прелестями загородного времяпрепровождения. Теннис, пикники, еще гораздо роскошнее, чем тот, что был устроен сегодня. Лошади, дробовики, удочки, и преданные сородичи, и егеря, которые всегда рады помочь и наставить молодого джентльмена.

Сегодня утром, по дороге в Страткрой, сидя в машине рядом с Алексой, ослепленный открывающимися видами, красками и искрящимся воздухом, Ноэль представлял себе, будто возвращается в прошлое, в мир, некогда знакомый, но забытый. Однако на самом деле мир этот был ему незнаком, он только сейчас открыл его для себя, и так не хотелось снова его лишиться! Он впервые в жизни нашел свое место на земле.

А как же Алекса?

Ему слышался голос Ви: «Если вам неизбежно придется причинить ей боль, сделайте это теперь, пока еще не поздно». Звучало немного зловеще. Может быть, так или иначе, уже поздно, в его отношениях с Алексой достигнут водораздел, и пришло время оглянуться, окончательно оценить ситуацию и к исходу этой недели принять решение.

Он как бы со стороны представил самого себя, колеблющегося на самом гребне водораздела, перед ответственным выбором дальнейшего пути. Можно вернуться назад той же дорогой, то есть расстаться с Алексой, попрощаться, объясниться, сложить пожитки и съехать из ее дома на Овингтон-стрит — назад в старый полуподвал в Пембрук-Гарденс, объяснив негодующим жильцам, что им придется подыскать себе другое пристанище. И вернется прежняя жизнь, возобновится вращение в прежнем кругу. Надо будет обзвонить знакомых, походить по пивным, начать снова обедать в ресторанах, добывать телефонные номера костлявых светских красавиц, угощать их, слушать их болтовню. И ехать вечером в пятницу куда-нибудь за город, а в воскресенье затемно возвращаться в Лондон, изводясь в дорожных заторах.

Ноэль вздохнул. Но ведь он всегда так жил. Отчего бы и не вернуться к старому?

А другая возможность, другая дорога предполагает принятие неких обязательств. Перед Алексой и всем, что за ней стоит. Эти обязательства, понимал он, раз принятые, будут в данном случае бесповоротны. Обязательства на всю жизнь. Ответственность. Женитьба. И, возможно, дети.

А может быть, пора? В тридцать четыре года он все еще остается в чем-то незрелым юнцом. Глубинная, мучительная неуверенность в себе прячется в укромных уголках его души, не дает покоя. Может быть, и вправду пора? Может быть. Но страшно.

Ноэль передернул плечами. Хватит. Ветер усилился, трясет оконную раму. Оказывается, Ноэль продрог. И холод, как ледяной душ, наконец, погасил его невостребованный пыл. Тем самым еще одна проблема снята. Ноэль забрался в кровать, навалил на себя одеяла и погасил свет.

Он еще долго лежал без сна, и когда, наконец, повернулся на бок и заснул, решение все еще не было принято.

10

Пятница, 16 сентября

Едва Эдмунд выехал из Релкирка, как пошел дождь. Дорога на север круто забирала в гору, а навстречу по склонам спускался туман, и лобовое стекло усеяли капельки влаги. Он включил дворники. Больше недели он не видел дождя. В Нью-Йорке стояло искристое бабье лето, стеклянные стены небоскребов отражали солнечный свет, вокруг Рокфеллеровского центра плескались на ветру разноцветные флаги; бездомные, радуясь последнему теплу, валялись на скамейках в Центральном парке, обложившись узлами и сумками со своими нищенскими пожитками.

За один день Эдмунд опоясал полпланеты: Нью-Йорк — Кеннеди — «Конкорд» — Хитроу — Тернхаус. И вот теперь еще надо доехать до Страткроя. При обычных обстоятельствах он бы задержался в Эдинбурге, заглянул в контору. Но сегодня вечером бал у Стейнтонов, поэтому Эдмунд пересел в машину и едет прямо домой. Надо успеть вынуть из шкафа шотландский парадный костюм, да еще очень может быть, что ни Вирджиния, ни Эди не хватились вовремя начистить серебряные пуговицы на куртке и жилете, тогда надо будет самому засучить рукава и заняться этим делом.

Бал. Спать, наверное, придется лечь часа в четыре утра. Эдмунд совсем потерял счет времени и только чувствовал усталость. Пустяк, конечно, глоток виски, и все пройдет. Часы на руке еще показывали нью-йоркское время, но те, что на приборном щитке, свидетельствовали, что уже половина шестого. Еще не вечер, но под низкими тучами на дороге сгустился туманный сумрак. Эдмунд включил подфарники.

Кейпл-Бридж. Мощный автомобиль с тихим гудением катил по извилистой дороге на дне долины. Блестел влажный гудрон, утесник и дрок на склонах стояли в кисее тумана. Эдмунд опустил стекло и вдохнул удивительный прохладный воздух, какого нет больше нигде на свете. Он ехал и думал о том, что скоро увидит Алексу. И не увидит Генри. Думал о Вирджинии…

Хрупкое перемирие между ними, кажется, кончилось. Перед самым его отъездом в Нью-Йорк у них состоялся довольно резкий телефонный разговор. Она дала волю гневу, обвинила Эдмунда в эгоизме, безразличии, нарушении слова. Его вполне здравых объяснений она не желала слушать и, в конце концов, просто бросила трубку. Эдмунд хотел поговорить с Генри, но она то ли забыла, то ли нарочно не подпустила мальчика к телефону. Можно надеяться, что после пяти дней разлуки она немного успокоилась; но уверенности в этом не было. В последнее время она стала обидчивой и злопамятной.

Единственное спасение — Алекса. Ради Алексы, он знал, Вирджиния постарается придать своему лицу жизнерадостное выражение, будет, если понадобится, притворяться хотя бы три дня, изображая нежность и доброту. Ну что ж. Спасибо хотя бы и на том.

Из тумана проступил дорожный знак «Страткрой». Эдмунд сбавил газ, переключил скорость, проехал по мосту возле пресвитерианской церкви и под грачиный грай покатил под смыкающимися ветвями вязов к распахнутым воротам Балнеда.

Вот он и дома. Эдмунд не стал подъезжать к парадному крыльцу, а свернул на бывший конюшенный двор и здесь остановился. В гараже стоит только одна машина, Вирджинии. Задняя дверь дома, ведущая в кухню, открыта. Но это, он знал, вовсе не означало, что в доме кто-то есть.

Он выключил зажигание и прислушался, ожидая, что его встретят если уж не радостные домочадцы на пороге, то хотя бы собаки. Но кругом стояла тишина. Ни живой души.

Эдмунд устало вылез из машины, обошел ее, открыл багажник. Вытащил вещи: чемодан, пузатый портфель, макинтош и желтый пластиковый пакет с беспошлинными покупками — бутылками виски и джина и коробками французских духов для жены, дочери и матери. Все это он перенес в дом, поскорей, чтобы не успело намокнуть под дождем. В кухне было чисто прибрано, тепло, но пусто, даже от собак остались только пустые корзинки. Тихо мурлыкал котел отопления. Из крана в раковину мерно, капля за каплей, сочилась вода. Он опустил чемодан и макинтош на пол, пакет с подарками поставил на стол. Потом подошел к раковине и потуже закрутил кран. Течь прекратилась. Снова прислушался: теперь ни единый звук не нарушал тишину.

С портфелем в руке Эдмунд вышел из кухни, прошел по коридору, через прихожую. Здесь задержался, подождал: может быть, сейчас распахнется дверь, послышатся шаги, раздастся голос, кто-нибудь выйдет навстречу? Но ничего. Только тикают старинные напольные часы. Эдмунд двинулся дальше, ступая по мягкому, заглушающему шаги ковру мимо гостиной. Открыл дверь в библиотеку. И тут никого. На кушетке раскиданы пухлые шелковые подушки, камин не топится, на столике сложены стопкой номера «Деревенской жизни», в вазе на каминной полке — букет засушенных цветов, поблекших, пыльных, пожухлых. Через распахнутое окно комнату наполняла промозглая сырость. Эдмунд положил портфель на письменный стол, закрыл окно и возвратился к столу, где его дожидалась аккуратная стопка писем за неделю. Праздно покрутил в руке два-три конверта, понимая, что они не содержат ничего, не терпящего отлагательства до завтра. Зазвонил телефон. Эдмунд поднял трубку:

— Балнед.

Треск, гудение, и — тишина. Должно быть, ошиблись номером. Он опустил трубку. И вдруг почувствовал, что не в силах больше ни минуты выносить этот холодный сумрак. Библиотека в Балнеде без дружески потрескивающего огня в камине — все равно что человек без сердца, камин переставали топить только в самые жаркие дни лета. Эдмунд нашел спички, поджег бумагу, подождал, пока займется растопка, положил поленья. Языки пламени загудели, взметнулись к дымоходу, испуская тепло и свет, возрождая жизнь. Так он сам себе устроил радушный прием и хоть немного приободрился.

Эдмунд постоял, глядя на огонь, потом задвинул решетку и возвратился на кухню. Вынул из пакета виски и джин, поставил в буфет, остальное понес наверх. Одинокое тиканье больших часов сопровождало его шаги. Он открыл дверь спальни.

— Эдмунд?

Она дома, все время была здесь. Когда он вошел, она сидела за туалетным столиком и покрывала лаком ногти. В большой супружеской спальне, такой нарядной и женственной, с огромной королевской двуспальной кроватью в кремовых кружевах, возвышающейся посредине, был заметен непривычный беспорядок. Валялась обувь, на стуле лежала стопка одежды, дверцы шкафа были распахнуты. К одной из них прицеплена мягкая вешалка с новым вечерним платьем, купленным в Лондоне специально к сегодняшнему празднику. Расклешенный подол из нескольких слоев прозрачной материи в черных мушках обвис, пустой и грустный.

Их взгляды встретились. Эдмунд сказал:

— Здравствуй.

Она была в белом халате, вымытые волосы накручены на крупные бигуди, в которых, по словам Генри, она походила на инопланетянку.

— Ты вернулся. Я не слышала машины.

— Я поставил ее возле гаража. Думал, дома никого нет.

Он вынес чемодан в свою смежную гардеробную, поставил на пол. Здесь на кушетке был разложен наготове его парадный костюм — юбка-килт, шерстяные клетчатые гольфы, кинжал в ножнах, белая крахмальная рубашка, куртка и жилет. Серебряные пуговицы сияли, как звезды. И пряжки на туфлях тоже.

Эдмунд вернулся в спальню.

— Ты начистила мне пуговицы.

— Это Эди.

— Большое спасибо, — он пересек комнату, нагнулся и чмокнул ее в щеку. — Тебе подарок.

Он поставил перед ней коробку.

— О, замечательно, — она уже покрасила ногти, но лак еще не высох. Она сидела, держа перед собой растопыренные пальцы, и время от времени дула на них для ускорения сушки. — Как Нью-Йорк?

— В порядке.

— Я не ожидала тебя так скоро.

— Я прилетел утренним рейсом.

— Устал?

— Выпью глоток-другой, и все придет в норму, — он сел на край кровати. — У нас телефон не испорчен?

— Не знаю. Минут пять назад зазвонил было, но только один раз, и смолк.

— Это я внизу снял трубку. Соединения не было.

— Сегодня уже не в первый раз. Но от нас звонить можно.

— Вы заявили?

— Нет. Думаешь, стоит?

— Я сам позвоню на станцию чуть позже, — он откинулся на гору подушек в изголовье кровати. — А у тебя как дела?

— В порядке, — ответила она, разглядывая ногти.

— А как Генри?

— Про Генри не знаю. Мне не звонили, и я не звонила. — Она посмотрела ему в лицо, взгляд ее ярко голубых глаз отливал холодом. — Я так поняла, что звонить не полагается? Не принято?

Отсюда однозначно следовало, что он не прощен. Но сейчас было не время подбирать брошенную перчатку и снова затевать ссору.

— Ты сама отвезла его в Темплхолл?

— Да. Я отвезла. Он не хотел ехать с Изабел, поэтому мы взяли Хэмиша с собой. Хэмиш капризничал еще больше, чем всегда, Генри всю дорогу молчал, рта не раскрыл, и шел мелкий, противный дождик. А в остальном это была чудесная поездка.

— Он не взял с собой Му?

— Нет, не взял.

— Слава Богу. А что Алекса?

— Приехала вчера утром. С Ноэлем.

— А где они сейчас?

— Наверное, пошли погулять с собаками. После обеда им пришлось съездить в Релкирк, взять из чистки платье Люсиллы. Из Кроя поступил призыв о помощи. Они совсем забыли о платье, а теперь там все так заняты подготовкой к праздничному ужину, что съездить за ним было абсолютно некому.

— Ну, а еще что тут происходит?

— Что еще происходит? Был пикник у Ви. Верена всех нас загоняла, как каторжных, а двоюродную сестру Эди снова поместили в лечебницу.

Эдмунд удивленно поднял голову, как собака, услышавшая какой-то шорох. Вирджиния, убедившись, что лак на ногтях высох и затвердел, взяла коробку с его подарком и принялась отдирать целлофановую обертку.

— Снова в лечебницу?

— Да.

Она открыла коробку, вынула роскошный граненый флакон с бархатным бантом вокруг пробки, отвинтила пробку и подушилась под скулой.

— Чудный запах. «Фанди». Очень мило с твоей стороны. Я давно хотела такие, но они так дорого стоят, сама себе не купишь.

— Когда это произошло?

— С Лотти? Дня два-три назад. Она сделалась совсем несносной, и Ви настояла, чтобы ее забрали. Ее вообще нельзя было выписывать. Она же безумная.

— А что она натворила?

— Да так, болтала. Лезла не в свое дело. Нашептывала, приставала ко мне. Она злобная.

— И что же она болтала?

Вирджиния отвернулась к зеркалу и начала спокойно вынимать бигуди из волос. Одну подле другой она укладывала дырчатые трубочки на стекло подзеркальника. Эдмунд разглядывал ее лицо в профиль, линию подбородка, изящный изгиб шеи.

— Ты вправду хочешь знать?

— Не хотел бы — не спрашивал.

— Хорошо. Она говорила, что ты и Пандора Блэр были любовниками. Много лет назад, когда справляли свадьбу Арчи и Изабел, а Лотти тогда была прислугой в Крое. Ты сам жаловался, что она подслушивает у закрытых дверей. И, похоже, от нее ничего не укрылось. Она мне все это так живо, во всех подробностях, описала. И так при этом разволновалась. Возбудилась, точнее сказать. По ее словам, Пандора тогда убежала с женатым человеком и не показывалась больше дома — из-за тебя. Это ты был виноват. И вот теперь…

Одна трубочка запуталась и никак не раскручивалась, Вирджиния нетерпеливо дергала и крутила пшеничную прядь своих волос.

— …теперь, она говорит, Пандора вернулась в Крой тоже из-за тебя. Не из-за этого бала сегодняшнего. И не для того, чтобы повидаться с Арчи. А ради тебя. Чтобы опять начать все сначала. И вернуть тебя.

Еще один рывок, бигуди отцепилось, но у Вирджинии от боли выступили слезы на глазах. Эдмунду мучительно было видеть страдания, которые она сама себе причиняет.

Он вспомнил тот вечер, когда Лотти встретила его в магазине миссис Ишхак и заговорила с ним, а он отшатнулся с омерзением. Ему припомнились ее глазки, бледное, бескровное лицо, усики. При виде ее на него тогда накатила бессильная ярость, он почти потерял власть над собой и едва не причинил ей тяжелые увечья. В душе у него родилось смутное, страшное предчувствие. И оказалось, не зря. Теперь оно, похоже, оправдывается.

Он сдержанно произнес:

— Она лжет.

— В самом деле, Эдмунд?

— Ты что, ей поверила?

— Сама не знаю.

— Вирджиния…

— Не знаю, понятно?

Она в сердцах выдрала из волос еще одну металлическую трубку и швырнула в свое отражение в зеркале. Потом обернулась к мужу.

— Не знаю. У меня мысли мешаются. И мне совершенно безразлично. Какое мне дело? Не все ли мне равно, если даже у тебя с Пандорой Блэр и был когда-то пламенный роман? Для меня это все дела давно минувшие, ко мне они не имеют ни малейшего отношения. Я только знаю, что это произошло, когда ты уже был женат, у тебя была жена, Каролина, и ребенок. И от этого я просто теряю ощущение надежности.

— Ты не доверяешь мне?

— Иногда мне кажется, что я вообще тебя не знаю.

— Глупости.

— Ну, хорошо. Глупости. Но, к сожалению, мы не все способны быть такими хладнокровными и объективными, как ты. И если это даже и глупость, ты можешь отнести ее на счет естественной человеческой слабости. Хотя, боюсь, тебе такое понятие вообще не знакомо.

— Я начинаю убеждаться, что знакомо, и даже очень.

— Речь идет о нас с тобой, Эдмунд. О наших отношениях.

— В таком случае, будет лучше, вероятно, отложить наш разговор до другого раза, когда ты не будешь так нервничать.

— Я нисколько не нервничаю. Но я больше не ребенок и не твоя маленькая женушка. На мой взгляд, сейчас вполне подходящая минута, чтобы поставить тебя в известность о том, что я собираюсь на время уехать. Я намерена съездить домой, на Лонг-Айленд, в Лиспорт, пожить немного с бабушкой и дедом. Я уже сообщила Ви. Она говорит, что ты можешь пока поселиться у нее. А дом мы закроем.

Эдмунд молчал. Она смотрела на него, но видела только твердые правильные черты безо всякого выражения, приопущенные веки, скрывающие взгляд. Ни обиды, ни гнева. Она держала паузу, предоставляя ему отозваться на ее слова. На одно безумное мгновение ей представилось, что вот сейчас он отбросит свою хваленую сдержанность, подойдет, обнимет, приласкает, начнет любовно, страстно целовать…

— Когда ты это все задумала?

Непролитые слезы жгли ей глаза, но она сжала зубы и заставила себя не заплакать.

— Я уже несколько месяцев подумываю о том, чтобы съездить к старикам. Но решение приняла после отъезда Генри. Без Генри меня ничто не удерживает.

— И когда же ты летишь?

— У меня билет на четверг утром, рейс «Пан-Американ» из Хитроу.

— На четверг? Но это меньше чем через неделю.

— Да, я знаю.

Она снова повернулась к зеркалу, раскрутила последние бигуди, взяла гребенку и стала расчесывать спутанные волосы.

— Но на то есть своя причина, и я, пожалуй, прямо сейчас тебе ее сообщу, потому что если не скажу я, обязательно найдется кто-нибудь другой, кто скажет. Случилась одна странная вещь. Помнишь, в прошлое воскресенье Изабел нам сказала, что ждет в гости какого-то американца? Так вот, оказалось, что это некто Конрад Таккер, и мы с ним когда-то давно, в Лиспорте, были знакомы.

— Грустный Американец.

— Да. И он действительно грустный. У него совсем недавно умерла жена от лейкемии, и он остался с маленькой дочерью. Он пробыл в Англии целый месяц или даже больше, но в этот четверг летит обратно в Штаты.

Она положила гребенку и, откинув с лица блестящие локоны, обернулась к нему.

— Так что напрашивалась идея лететь вместе.

— И чья она, эта идея, твоя или его?

— А это имеет значение?

— Нет. Думаю, что ни малейшего. Когда же ты планируешь вернуться?

— Не знаю. У меня обратный билет с открытой датой.

— По-моему, тебе не следует уезжать.

— В этом слышится какой-то зловещий подтекст. Уж не предостерегаешь ли ты меня, Эдмунд?

— Ты убегаешь.

— Нет. Просто пользуюсь навязанной мне свободой. Без Генри я очутилась в подвешенном состоянии, мне надо как-то притерпеться к его отсутствию, а здесь это не получится. Нужно время, чтобы привести себя в порядок. Побыть наедине с собой. А тебе придется хоть один раз в жизни попытаться оценить положение с точки зрения другого человека. В данном случае — с моей. И может быть, еще отдать мне должное за честность.

— Я ничего другого от тебя не ждал.

Оказалось, что больше им сказать друг другу нечего. За окнами туманные осенние сумерки сменились ранним вечером. Вирджиния включила лампы над туалетным столиком, а затем встала и подошла к окну, чтобы задернуть тяжелые шторы. Внизу послышались голоса. Раздался звук открываемой и закрываемой двери, собачий лай.

Вирджиния сказала.

— Ноэль и Алекса. Вернулись с прогулки.

— Я спущусь. — Он встал, потянулся, подавил зевок. — Мне надо чего-нибудь выпить. Ты не хочешь?

— Я потом.

Он пошел к двери.

— Когда нас ждут в Крое?

— В половине девятого.

— Ты успеешь выпить в библиотеке перед отъездом.

— Там не топлено.

— Я разжег камин.

Он вышел из спальни. Вирджиния прислушалась: вот он прошел по площадке, стал спускаться по лестнице. Внизу раздался возглас Алексы:

— Па!

— Здравствуй, моя родная!

Он не закрыл за собой дверь спальни. Вирджиния подошла к двери, закрыла, возвратилась к туалетному столику. Села, чтобы заняться своим лицом. Но слезы, которые она так долго сдерживала, вдруг хлынули и заструились по щекам.

Вирджиния сидела и смотрела в зеркало на свое плачущее отражение.

Неповоротливый сельский автобус с частыми остановками, тормозя и снова набирая ход, неспешно тащился по вечерней дороге. Из Релкирка он выехал полный, все сиденья были заняты, несколько человек даже стояли. Одни пассажиры возвращались домой с работы, другие ездили в город за покупками. Почти все были друг с другом знакомы, поднимаясь на подножку, кивали, улыбались, переговаривались. Наверное, они каждый день ездят этим автобусом. Один человек был с овчаркой. Она сидела у него между колен и, не отрываясь, заглядывала снизу хозяину в глаза. На собаку билет брать не нужно было.

Генри ехал на переднем сиденье, за спиной у водителя, вплотную прижатый к окну, так как на соседнем месте расселась очень толстая тетка.

— Здравствуй, милок, — сказала она ему, усаживаясь, и задвинула его могучим задом в угол, занимая собой все пространство. У нее были при себе две набитые сумки, одну она поставила в ноги, другую подняла к себе на колени. Из этой сумки торчали пук зеленого сельдерея и малиновые пластмассовые крылья игрушечной ветряной мельницы. «Наверное, везет в подарок внуку», — решил Генри.

Лицо у тетки было круглое, доброе, как у Эди, глаза из-под небольшой, плотно надвинутой шляпы по-приятельски щурились. Но когда она попробовала с ним заговорить, он не ответил, а отвернулся и стал смотреть в окно, хотя ничего, кроме потоков дождя по стеклу, не было видно.

На Генри были школьные ботинки, высокие шерстяные носки, новое пальтишко из твида, чересчур для него большое, и вязаный шлем. Вязаный шлем оказался как нельзя кстати, Генри был доволен, что догадался его надеть. Темно-синий, толстый, он, если натянуть, закрывал все лицо, и Генри сидел, как террорист в маске, одни глаза видно. Так было надо, потому что он не хотел, чтобы его узнали.

Автобус ехал медленно, они уже почти час в дороге. Чуть не каждую милю, на каждом перекрестке или просто у одинокого дома, — остановка и кто-то сходит. Генри смотрел за тем, как пустеет автобус — пассажиры собирают свою поклажу и один за другим покидают теплый, сухой салон, чтобы дальше последний участок пути домой проделать по непогоде пешком. Толстая соседка Генри вышла в Киркторнтоне, но ей идти пешком не пришлось, ее встретил на остановке муж на фермерском грузовичке. Вставая, она сказала Генри: «Счастливо, милок». Он подумал, что это очень любезно с ее стороны, но опять ничего не ответил. Да и как выговоришь хоть слово, когда тебе рот закрывает вязаный шлем?

Поехали дальше. В автобусе осталось всего человек пять-шесть. Теперь дорога начала забирать в гору. Автобус надсадно гудел. Наверху был густой туман. Водитель зажег фары, и навстречу из сумрака побежали терновые изгороди и мятущиеся на ветру буки, точно призраки в туманных одеяниях. Генри подумал о последних пяти милях от Кейпл-Бриджа до Страткроя, которые ему придется пройти пешком, одному, потому что сойти с автобуса надо в Кейпл-Бридже. Страшновато, но не очень, ведь дорогу он знает, и самое трудное позади, можно считать, что он уже приехал.

В Пенниберне Вайолет готовилась к нагрузкам предстоящего вечера.

Она уже и не помнила, когда последний раз получала приглашение на настоящий бал, и явно не могла рассчитывать в свои семьдесят восемь лет, что будет приглашена еще когда-нибудь. Поэтому уж веселиться, так веселиться. Соответственно, сразу после обеда она съездила в Релкирк, в парикмахерской вымыла и уложила волосы. Даже сделала маникюр — симпатичная барышня, подложив ей под локоть подушечку, долго трудилась, вычищая черную землю у нее из-под ногтей и отодвигая лопаточкой загрубевшую кожу.

Поработав таким образом над своей внешностью, Вайолет отправилась в банк и забрала из хранения вытертый кожаный футляр с бриллиантовой диадемой леди Примроуз. Диадема была не очень большая и стягивалась сзади резинкой. Ви привезла ее домой и почистила, окуная старую зубную щетку в неразбавленный джин. Этот старинный рецепт она когда-то выведала у миссис Харрис. Получалось хорошо, только ужасный перевод джина, так считала Ви.

Потом из шкафа было извлечено черное бархатное бальное платье, сшитое лет пятнадцать назад, если не больше. Черное кружевное жабо кое-где немножко отпоролось, тут нужна иголка с ниткой, и у черных атласных бальных туфель с блестками на пряжках появилась бахрома вокруг носков, наподобие бородки, ее пришлось состричь маникюрными ножницами.

Когда все было подготовлено, Ви позволила себе немного расслабиться. В Крое надо быть только в половине девятого, а пока можно выпить для восстановления сил стаканчик виски с содовой, посмотреть у камина последние известия, а потом еще «Час Вогана». Ви всегда смотрела Вогана. Ей нравился его «непотопляемый» ирландский юмор, его обаяние, смешные острые словечки и присловья. Сегодня вечером он брал интервью у молодого поп-певца, который неизвестно почему активно участвовал в общественной кампании в защиту живых изгородей. «Удивительно, чего только не выдумают люди», — размышляла Ви, глядя, как юный панк со стрижкой в виде гребня и серьгой в одном ухе бормочет что-то насчет гнездования овсянки обыкновенной.

После Вогана началась телевикторина. Четыре участника должны были угадывать цену разных антикварных вещиц, которые выставлялись им на обозрение. Вайолет, увлекшись, тоже принялась прикидывать, что сколько может стоить, и убедилась, что явно разбирается в этом лучше, чем люди на телеэкране. Она даже вошла во вкус. Но в это время зазвонил телефон.

Вот досада. Почему этот противный телефонный аппарат всегда начинает верещать в самый неподходящий момент? Ви поставила на столик стакан, тяжело поднялась из кресла, приглушила телевизор и сняла трубку.

— Алло.

— Миссис Эрд?

— Да.

— Говорит доктор Мартин. Из Релкиркской Королевской клиники.

— А, да-да.

— Миссис Эрд, у нас тут небольшая неприятность. Исчезла мисс Карстерс.

— Исчезла?

Фокус что ли такой: вроде бы взрыв, дым столбом, глядь, а Лотти нет.

— То есть как это — исчезла?

— Ушла куда-то. Гуляла в саду с другой пациенткой. И не вернулась.

— Ужас какой-то.

— Мы полагаем, что она просто вышла через ворота. Мы уже, конечно, заявили в полицию, я уверен, что далеко уйти она не могла. Может быть, она еще сама вернется. Она ни на что не жаловалась, вела себя смирно, и лечение уже начало давать результат. Так что ей совершенно незачем скрываться. Но все-таки я считал своим долгом поставить вас в известность.

Голос такой растерянный, перепуганный.

— Все-таки надо было вам смотреть за ней получше.

— Миссис Эрд, наша лечебница переполнена, а обслуживающего персонала не хватает. Мы делаем, что можем в этих условиях, но ходячие больные, которые, по нашему мнению, способны обслуживать себя сами, пользуются у нас определенной свободой.

— Ну, и что же теперь делать?

— Делать ничего не надо. Как я сказал, я просто считал необходимым поставить вас в известность о случившемся.

— Вы связались с мисс Финдхорн, ее ближайшей родственницей?

— Нет еще. Я считал, что сначала надо позвонить вам.

— В таком случае я сама сообщу мисс Финдхорн.

— Буду вам очень признателен.

— Доктор Мартин… — Вайолет замялась. — Как вы полагаете, Лотти Карстерс не сделает попытки вернуться в Страткрой?

— Это вполне возможно.

— И направится в дом мисс Финдхорн?

— Не исключено.

— Честно говоря, такая возможность мне совсем не нравится. Я боюсь за мисс Финдхорн.

— Я понимаю ваши опасения, но считаю их абсолютно беспочвенными.

— Дай Бог, чтобы вы были правы, — сухо отозвалась Вайолет. — Спасибо вам за звонок, доктор Мартин.

— Я вам позвоню, если появятся какие-нибудь новости.

— Меня не будет дома. Но вы сможете найти меня в Крое, я ужинаю сегодня у лорда Балмерино.

— Буду иметь в виду. Спасибо. До свидания, миссис Эрд. Мне очень жаль, что пришлось вас потревожить.

— Да, — сказала Вайолет. — Вы меня встревожили. До свидания.

Она была не просто встревожена. Весь ее так старательно взлелеянный душевный покой разлетелся в прах. Это была даже не тревога, а настоящий страх, бессознательный ужас, как в тот день в Релкирке, когда она сидела с Лотти у реки и почувствовала у себя на запястье ее сомкнувшиеся, точно тиски, пальцы. Тогда ей захотелось вскочить и убежать. И теперь ощущение было точно такое же. Сердце громко стучало. Ее охватил страх перед непонятным, невообразимым, перед затаившейся неведомой опасностью.

Разобравшись в себе, Вайолет поняла, что боится не за себя, а за Эди. Растревоженное воображение рисовало страшную картину: стук в дверь, Эди идет к порогу, открывает, и Лотти, выставив растопыренные пальцы, бросается на нее…

Жутко подумать. На экране телевизора женщина, получившая в качестве приза ночной горшок с цветком на боку, беззвучно смущенно смеется, прикрыв ладонью глаза. Вайолет выключила телевизор, взяла телефонную трубку и набрала номер Балнеда. Эдмунд должен был уже возвратиться из Нью-Йорка. Он решит, как быть.

Гудки. Еще и еще. Она нетерпеливо ждала. Ну почему никто не подходит? Куда они все подевались?

Наконец, в сердцах и в волнении Вайолет бросила трубку. И тут же, подняв снова, набрала телефон Эди.

Эди тоже смотрела телевизор. Хорошая шотландская передача, деревенские танцы, комик в килте рассказывает уморительные анекдоты. Она сидела, держа на коленях поднос с ужином: жареные куриные ножки с картошкой и гороховым пюре. На закуску в холодильнике остаток вчерашней яблочной запеканки. Сегодня Эди ужинает поздно. Одно из преимуществ жизни в одиночку, что можно опять есть, когда тебе удобно, нет Лотти, и никто не дергает и не донимает вопросами: когда же ужин? Есть и другие преимущества. Например, тишина. И возможность спать в свое удовольствие в собственной постели, вместо того чтобы мучиться и ворочаться всю ночь на раскладушке. Когда ночью высыпаешься, совсем другое дело, и настроение лучше, и работается в охотку. Конечно, бедняжку Лотти все же жалко, нехорошо, что пришлось ее снова сдать в лечебницу, но без нее у Эди жизнь несравненно проще. Что правда, то правда.

Зазвонил телефон. Эди поставила поднос и пошла взять трубку.

— Да?

— Эди.

Она улыбнулась.

— Добрый вечер, миссис Эрд.

— Эди…

Что-то не так. Эди сразу это почувствовала по тому, как миссис Эрд произнесла ее имя.

— Эди, мне сейчас звонил доктор Мартин из лечебницы. Лотти ушла. И неизвестно, где она.

У Эди сердце нырнуло в пятки.

— О Господи, Боже мой, — только и сумела она сказать, да и то не сразу.

— Заявили в полицию, по их мнению, далеко уйти она не могла, но доктор Мартин согласен со мной, что она, вполне возможно, будет добираться в Страткрой.

— А есть у нее при себе деньги? — спросила практичная Эди.

— Не знаю. Я об этом не подумала. Но без сумочки она бы не ушла.

— Да, правда ваша.

Лотти обожала свою сумочку и всегда держала ее под боком, даже когда сидела у камина.

— Бедняга. Видно, что-то ее расстроило.

— Вероятно. Но, Эди, я беспокоюсь за тебя. Если она доберется до Страткроя, я не хочу, чтобы ты оставалась одна в доме.

— Но как же? Если она появится, я должна быть на месте.

— Да нет же! Нет, Эди, послушай. Послушай меня. Ты должна понять. Мы не знаем, что сейчас у Лотти в голове. Может быть, она вообразила, что ты ее как-то предала, причинила ей зло, отвергла ее. Она сейчас не в себе, ты не сможешь с ней сладить в одиночку.

— Да что она мне может сделать?

— Не знаю. Знаю только, что тебе надо уйти из дому… Приходи ночевать ко мне или в Балнед, пока ее не обнаружат и не поместят обратно в лечебницу.

— Но…

Ви не стала слушать ее возражений.

— Нет, Эди, никаких «но». Иначе у меня не будет ни секунды покоя. Сложи вещи для ночевки и отправляйся в Балнед. Или сюда, мне все равно. Но если ты станешь спорить, тогда я вынуждена буду сесть в машину, поехать и привезти тебя сама. При том, что мне нужно быть в половине девятого в Крое, а я еще не приняла ванну и не оделась, это будет очень некстати. Так что решай.

Эди колебалась. Причинять затруднения ей совсем не хотелось. Она знала, что уж если Вайолет заберет что-нибудь в голову, ее не переспоришь. Но все-таки…

— Лучше бы мне остаться здесь, миссис Эрд. Я же ее самая близкая родня. Я за нее отвечаю.

— Ты и за себя тоже отвечаешь. Если с тобой что-то случится, если ты пострадаешь, я никогда себе не прощу.

— А что же будет, если она явится сюда, а дома никого нет?

— В полицию уже заявили. Патрульная машина наверняка будет где-то поблизости. Они тут же ее и подберут.

Эди не знала, что еще можно возразить. Она вздохнула и сказала недовольным тоном:

— Ну, ладно, вы меня переспорили. Но, по-моему, вы делаете из мухи слона.

— Может быть. Очень надеюсь, что так.

— А в Балнеде знают, что я приеду?

— Нет. Я не могу дозвониться. Видно, линия испорчена.

— В Аварийную звонили?

— Нет еще. Я сразу стала звонить тебе.

— Ладно, я сейчас сама позвоню в Аварийную, заявлю, что номер не отвечает. Они все должны быть дома, собираются на бал.

— Да, Эди, заяви в Аварийную. А после этого, обещай мне, поедешь в Балнед. Твоя комната там всегда тебя дожидается, и Вирджиния поймет. Расскажешь ей. Если что не так, сошлись на меня. Не сердись, Эди, что я командую, но я, право, не смогу веселиться на балу у Верены, если ты будешь одна в доме.

— По-моему, много шума из ничего, но переночую в Балнеде, меня не убудет.

— Спасибо тебе, милая Эди. До свидания.

— Развлекайтесь хорошенько.

Эди повесила трубку. И тут же, чтобы не забыть, сняла ее снова и позвонила в Аварийную насчет испорченного телефона. Дружелюбный диспетчер ответил, что сейчас проверит и ей перезвонит.

Лотти пропала, надо же. Что теперь будет? Ужасно подумать, что она бродит где-то, сама не зная где, совсем одна, перепуганная. О чем она думает, дурочка? Ну что бы ей, кажется, не сидеть смирно на месте, где за ней добрые люди ухаживают? Нет, забрала опять в голову невесть что.

Эди, конечно, поедет в Балнед, но только немного погодя. Ужин вон недоеденный остывает, ее дожидается. Она поест, вымоет за собой посуду, приберется на кухне, засыплет уголь в топку. А уж тогда сложит свои спальные вещи в сумку и пойдет.

Она досадливо вздохнула. Ох уж эта Лотти, сколько от нее неприятностей! Никому покоя не дает. Эди снова уселась к телевизору с подносом, но курятина остыла, никакого вкуса нет, даже шотландская передача и та стала какой-то неинтересной.

Снова зазвонил телефон. Снова отставляй поднос и иди отвечай. Диспетчер из Аварийной службы сообщил, что в Балнеде телефон действительно неисправен, завтра утром приедут чинить.

Эди поблагодарила диспетчера. Ну, что ж. Ничего не поделаешь. Она отнесла поднос на кухню. Соскребла остатки своего ужина в мусорное ведро, вымыла после себя чашку и тарелку и поставила сушиться, не переставая все время думать о том, куда могла подеваться ее несчастная полоумная сестрица?

Арчи Балмерино принял ванну, побрился, причесался, облачился в вечерний костюм, получил в знак одобрения поцелуй от жены и вышел из спальни на лестницу, оставив Изабел у туалетного столика, колдующей над своими ресницами.

Он минуту постоял на площадке, вслушиваясь, но в доме царил еще полный покой, и Арчи, держась рукой за перила, стал медленно, ступенька за ступенькой, спускаться вниз. С утра все обитатели Кроя прилежно трудились, выполняя каждый свои обязанности, задания и поручения. Еще бы. Ведь дел было невпроворот. Теперь приготовления окончены, все готово к приему гостей — декорации на сцене установлены, остается ждать поднятия занавеса и выхода действующих лиц.

Он, Арчи, вышел первым. На повороте лестницы задержался, любуясь раскинувшейся внизу сценой. Большой холл, освобожденный от будничной мебели и обычного скарба, имел вид внушительный и в то же время гостеприимный. В огромном, с лепными украшениями, камине полыхали поленья, в центре на старом турецком ковре стоял стол, отражая сверкающей полированной столешницей букет белых хризантем вперемешку с яркими ягодами шиповника, который Изабел, улучив минуту, успела составить еще днем.

Крой, украсившийся к приему гостей. В воздухе разлито приятное возбуждение, предчувствие радости. На один вечер отброшены все соображения экономии, все аскетические строгости, старый дом с упоением предается быстротечной роскоши.

Арчи подумал о других торжественных вечерах. Как отмечалось его совершеннолетие, двадцать один год. Как праздновалась его помолвка с Изабел. Дни рождения, Рождество, охотничьи балы, серебряная свадьба родителей… Он нахмурился и поспешил прогнать эти воспоминания. Ностальгия — его главная слабость. Озираться на прошлое можно бесконечно, но это занятие для старых людей. А он разве старый? Ему нет и пятидесяти.

Крой — его наследственное достояние, полученное от отца и деда. Но не для того, чтобы распоряжаться, как вздумается, а чтобы передать дальше Хэмишу. Прочность же цепи определяется прочностью слабейшего звена.

Звено это — он, Арчи Балмерино. Ужасов, пережитых в Северной Ирландии, он даже на смертном одре не сможет забыть. Но кошмары и призраки, привезенные оттуда, побеждены и больше не преследуют его, и у него не осталось оправданий для бездействия. Пора оставить колебания и приступить к работе, заняться вплотную обеспечением будущего своей семьи и своего наследия. Он слишком долго медлил, больше тратить годы впустую нельзя. Что именно он будет делать, пока еще не ясно. Но за что-то надо браться. Занять денег и завести фабрику, которую Пандора считает такой блестящей задумкой. Или приступить к выращиванию скоропортящихся фруктов, малины и клубники в товарных объемах. Или взяться за рыбоводство. Разных возможностей кругом сколько угодно. От него требуется только выбрать и — навалиться.

Навалиться. В этом слове есть что-то бодрящее. Арчи снова, как в юности, ощутил уверенность в себе. Худшее позади, так плохо, как ему было, больше уже никогда не будет.

Он спустился по ступеням и заглянул в столовую. Стол накрывали они вдвоем с Пандорой, как бывало когда-то в прежние годы, когда в доме устраивался званый ужин и Харрис возглавлял приготовления, с удовольствием инструктируя молодых Блэров, как соблюдать старинные обычаи и порядки. На эту работу у них с Пандорой ушло почти все время после обеда — Арчи протирал полотенцем каждую рюмку, каждый стакан, а Пандора сворачивала конусом крахмальные салфетки, так чтобы вышитая корона с вензелем «Б» оказывалась на острие. Теперь Арчи окинул работу критическим взглядом. Великолепно. По средней линии стола возвышались друг за другом четыре тяжелых серебряных подсвечника, в серебре и хрустале, лучась, отражалось живое пламя, так как в столовой тоже полыхали в камине поленья, и Джефф Хоуленд получил задание наколоть столько дров, чтобы наполнить все корзины. Сухие сосновые поленья горели, потрескивая и распространяя по комнате теплый, смолистый дух. Арчи прошелся по комнате, еще раз проверяя карточки с именами гостей, где-то поправляя вилку, где-то едва заметно меняя положение солонки. Удовлетворенный, он заглянул на кухню.

Здесь он застал Агнес Купер, приглашенную на один вечер из деревни. Обычно, когда ее звали, она являлась в тренировочном костюме и кедах, но сегодня надела выходное платье из бирюзового кримплена и фартук и сделала прическу в парикмахерской.

Агнес, склонясь над раковиной, домывала последние кастрюли. На звук его шагов она выпрямилась и обернулась.

— А-а, Агнес! Ну, как, все в порядке?

— В порядке. Мне надо только поглядывать вот за этой кастрюлей и по знаку леди Балмерино выложить на все тарелки по кусочку копченой форели.

— Спасибо, что пришли помочь.

— Моя работа, — она смерила его с ног до головы восхищенным взглядом. — Ну, красота-а. Сказка. Не в обиду вам будь сказано.

— О, спасибо, Агнес.

Он слегка смешался и, чтобы скрыть смущение, предложил ей:

— Как насчет стаканчика хереса? Не против?

Агнес тоже немного растерялась:

— Я… м-м… ну конечно, хорошая мысль.

Она сдернула полотенце, вытерла руки. Арчи разыскал стакан и бутылку «Бристольского крема» и налил ей щедрую порцию.

— Вот, пожалуйста…

— Спасибо, лорд Балмерино…

Она приветственно подняла стакан, произнесла:

— За веселый вечер! — А потом, поджав губы, сделала крохотный благовоспитанный глоток и причмокнула: — Прелесть как вкусно. Я всегда говорю, от хереса тепло так и разливается.

Он ушел с кухни, снова пересек столовую и холл, завернул в гостиную. Здесь тоже топился камин и стояли цветы, и было полутемно, но пока еще пусто. Его домочадцы что-то не торопятся. В гостиной, прямо на крышке рояля, стоял поднос с напитками. Арчи прикинул: весь вечер предстоит пить шампанское, но сейчас он нуждается в рюмке виски. Он налил себе, налил еще одну и, держа по рюмке в обеих руках, старательно ступая, чтобы не пролить, поднялся по лестнице.

На площадке он столкнулся с дочерью, которая неизвестно почему расхаживала по дому в одном белье.

— Люсилла! — укоризненно произнес Арчи.

Но она смотрела на костюм отца, забыв о собственном неглиже.

— Ух ты! Папа, у тебя вид ну просто шикарный! Изысканный и романтический, правда-правда. Лорд Балмерино во всей красе. А брюки это новые? Какая прелесть. Я бы тоже не отказалась от таких. И дедушкина куртка. Безупречно!

Она обвила голой рукой его шею и запечатлела поцелуй на свежевыбритой скуле.

— И от тебя чудесно пахнет. Весь такой чистенький, нарядный, ну просто конфетка. А кому виски?

— Думал, пойду посмотрю, проснулась ли Пандора. А ты почему ходишь неодетая?

— Бегу к маме, не одолжит ли она мне нижнюю юбку? Мое новое платье оказалось чересчур прозрачным.

— Поспеши. Уже двадцать пять минут девятого.

— Да я уже готова!

Она с разбегу распахнула дверь родительской спальни.

— Ма, ничего не поделаешь, нужна нижняя юбка…

Арчи подошел к двери комнаты для гостей. Из-за двери доносились приглушенные звуки музыки: у Пандоры играло радио; но отсюда еще вовсе не следовало, что она не спит. Арчи зажал рюмки между пальцами одной руки, а другой отворил дверь.

— Пандора?

Она лежала, но не в постели, а поверх одеяла, закутавшись в шелковый с кружевами халатик. По всей комнате была разбросана ее одежда, и воздух был напоен густым, крепким ароматом экзотических духов, который стал как бы неотделим от нее.

— Пандора!

Она открыла свои прекрасные серые глаза. Она уже накрасилась, и густые ресницы под тяжестью туши, казалось, с трудом поднялись. Но, увидев брата, Пандора улыбнулась и проговорила:

— Я не сплю.

— Вот, принес тебе выпить.

Он поставил одну рюмку ей на столик рядом с лампой и присел на край кровати. Тихо звучала по радио танцевальная музыка, словно долетая из необозримо далекого прошлого. Пандора сказала:

— Спасибо.

— Уже почти время спускаться, встречать гостей.

Ее блестящие волосы рассыпались по подушке, словно одушевленные, отдельной жизнью. Но сама она лежала такая худенькая, невесомая, нематериальная, что Арчи вдруг ощутил беспокойство:

— Ты что, устала?

— Да нет. Просто лень нашла. А где все?

— Изабел красится, Люсилла бродит по дому в одном белье, хочет взять у матери нижнюю юбку. А мужчины пока не показывались.

— Чудесная минута, правда, перед тем, как начнут съезжаться гости? Мне всегда нравилось это время. Еще успеешь дать передышку ногам, послушать старые песни. Помнишь эту? Какая славная. И грустная. Вот только не могу вспомнить слова.

Они послушали вместе. Мелодию вел тенор-саксофон. Арчи наморщил лоб, стараясь отыскать в памяти забытые стихи. Что-то из прошлого двадцатилетней давности. Берлин, полковой бал. Да, что-то связанное с Берлином.

— Помнится, там про то, как долго от мая до декабря… ах, ну конечно! Курт Вейль.[25] «Но короче становятся дни в сентябре…» И потом про осенние листья, а дни проходят, и кончается время ожидания… Чувствительная такая песенка. Очень за душу берет.

Пандора села, протянула руку за рюмкой. Арчи увидел, какое у нее узкое запястье, как бледна, вся в голубых жилках, ее тонкая кисть, длинные пальцы с красными ногтями, кажется, просвечивают насквозь.

Он спросил:

— Ты скоро будешь готова?

— Через мгновение. Мне только надеть платье, молнию застегнуть, и все.

Она сделала маленький глоток. Глаза над краем рюмки казались огромными.

— О, чудесно. Это придаст мне бодрости. А ты замечательно выглядишь, Арчи. Такой же франт, как в юности.

— Агнес Купер сказала: сказка.

— Вот это комплимент. А я вовсе не спала, милый. Просто лежала и думала про вчерашнее. Так было чудесно. Совсем как когда-то. Никого, только мы с тобой. Сидим в скрадке. Хочешь — болтай, не хочешь — молчи. Я, наверное, чересчур разговорилась, но ведь двадцать лет нескоро перескажешь. Тебе было не очень скучно?

— Нет. Наоборот, много смешного. Ты всегда меня смешила.

— А вокруг — солнце, голубые небеса, конопляночки посвистывают. А ружья — бух, бух! И бедная куропатка валится на землю прямо с неба. И собаченции такие сообразительные. Такой восхитительный, погожий денек подарила нам судьба. Повезло, да?

— Да. Согласен.

— Как хорошо, что возвращаются прежние времена, что они не сгинули навеки.

— Это не дело, пора нам расстаться с нашей дурацкой фамильной привычкой все время обращаться к прошлому.

— Но ведь это прошлое было такое чудесное, как же к нему не обращаться? Да и вообще, о чем же еще думать, если не о прошлом?

— О настоящем… вчерашний день прошел и умер, а завтрашний еще не родился. Нам дано только сегодня.

— Д-да.

Она сделала глоток. Потом помолчала. За дверью уже слышалась суета. Открылась и закрылась где-то дверь. И голос Люсиллы:

— Конрад! Ах, какой вы нарядный! Я не знаю, куда делся папа, но вы идите в гостиную, сейчас мы все спустимся…

— Надеюсь, — заметил Арчи, — что она успела надеть материнскую нижнюю юбку.

— Конрад такой безупречный джентльмен, что даже если Люсилла явится голышом, он не заметит. Славный Грустный Американец. А ведь мог оказаться унылым занудой. То-то был бы ужас для нас всех.

— Ты обязательно потанцуй с ним сегодня.

— Да, приглашу его на белый танец и, пока будем кружиться по залу, перезнакомлю со всей местной знатью. Одно только меня печалит, что ты не сможешь участвовать в танцах.

— Не огорчайся. Зато я за эти годы в совершенстве постиг искусство светской беседы…

Тут их, наконец, прервали: дверь приоткрылась, и в щель просунулась голова Люсиллы.

— Извините за вторжение, но тут кризисная ситуация, па. Джефф никак не может завязать галстук-бабочку, которую ему дал Эдмунд. Он только один раз до этого надевал бабочку, но та была готовая, на резинке. Я попробовала, у меня тоже не вышло. Пойдем, помоги, ладно?

— Конечно.

Арчи призывал долг. Нужна его помощь. Кончились минуты тишины. Он поцеловал Пандору, поднялся и следом за Люсиллой вышел из комнаты. Пандора, оставшись одна, медленно допила виски.

«Эти дни драгоценные проведу я с тобой».

Песенке конец.

Вайолет, хотя в ее жилах и текла кровь диких шотландских горцев, всегда утверждала, что она не суеверна. Она не боялась проходить под стремянкой, не придавала значения, если пятница выпадала на тринадцатое число, никогда не стучала по дереву для отвода беды. Если появлялась какая-то примета, Ви твердо верила, что она к добру, и ожидала хороших вестей. Слава Богу, что у нее нет дара — или проклятия — ясновидения. Лучше не знать, какое будущее тебя ожидает.

Распорядившись насчет Эди и вырвав у нее под нажимом требуемое обещание, Вайолет надеялась, что на этом ее беспокойству конец и не из-за чего больше волноваться. Но не тут-то было. Она опустилась в кресло перед камином, вся во власти мучительных предчувствий. Так в чем же дело? Откуда эти страхи, обступившие ее со всех сторон? Она сидела в кресле, запахнувшись в старый толстый халат и вся подавшись вперед, вглядывалась в танцующее пламя, как бы ища в нем корень тревоги, внезапно холодной тяжестью легшей на душу.

Конечно, в том, что Лотти сейчас бродит где-то на свободе и Бог весть о чем помышляет, хорошего мало. Но, как ни удивительно, Вайолет гораздо больше беспокоит, что она не может дозвониться в Балнед и поговорить с Эдмундом. И дело тут не просто в прерванной связи. Во время зимних метелей ей нередко случалось по нескольку дней сидеть в Пенниберне отрезанной ото всего мира, и это ее нисколько не смущало. Дело в том, что телефон испортился в такой неуместный момент. Как будто вступила в действие некая злая тайная сила.

Нет, Вайолет не суеверна. Но неприятности всегда приходят по три. Сначала Лотти, потом телефон. Что третье?

Воображение ее устремилось к предстоящему вечеру. Вот где настоящее минное поле. Впервые действующие лица драмы, назревавшей всю последнюю неделю, соберутся вместе, вокруг обеденного стола в Крое. Эдмунд, Вирджиния, Пандора, Конрад, Алекса и Ноэль. Каждый на свой лад запутался, утратил душевный покой и пустился на поиски какого-то неуловимого счастья, как будто бы его, словно горшок с золотом в сказке, можно откопать у подножия радуги. Вырыли клад, а там ничего, кроме разрушительных эмоций — обид, подозрений, эгоизма, корысти и предательства. И супружеской измены. Одну лишь Алексу не затронула эта грязь. На долю Алексы досталась только боль любви.

Прогоревшее полено развалилось и с шорохом рассыпалось горкой пепла, прервав ее горестные мысли. Вайолет подняла голову, взглянула на часы и с ужасом увидела, как она засиделась. Уже четверть девятого! Она не успевает в Крой к назначенному сроку. В другое время это бы ее ужасно расстроило, она ведь так пунктуальна по натуре, но сегодня, сейчас у нее слишком много на сердце забот, чтобы волноваться еще из-за этого. Минут на пятнадцать опоздает, никто не хватится, а в столовую Изабел пригласит не раньше девяти.

И еще Вайолет вдруг поняла, что ей смертельно не хочется никуда ехать. Не хочется улыбаться, поддерживать разговор, скрывать, что у нее щемит сердце. Лучше бы отсидеться в тихой гавани своего дома, у своего очага. Где-то там, снаружи, затаилась непонятная угроза. Естественная человеческая опаска нашептывала Вайолет, что лучше остаться дома, заложить дверь на засов, сидеть у телефона и ждать.

Но Вайолет не суеверна.

Она взяла себя в руки. Встала из кресла, поставила заслонку перед догорающим огнем и поднялась наверх. Там быстро искупалась и стала наряжаться. Шелковое белье, шелковые черные чулки, заслуженное парадное платье из черного бархата и черные атласные бальные туфли. Поправила прическу, вынула бриллиантовую диадему и не без труда приладила на голове, запрятав резинку под волосами на затылке. Попудрилась, достала кружевной платочек, попрыскалась одеколоном. Наконец, подойдя к трюмо, окинула себя критическим взглядом. Перед ней была крупная, толстая старуха, для которой слово «солидная» было самым лестным эпитетом.

Крупная и толстая. И старая. Она вдруг ощутила глубокую усталость. Усталость выделывает с воображением разные удивительные фокусы: так, вглядываясь в зеркало, Вайолет словно бы различила позади своего отражения смутный образ другой женщины. Не то чтобы красивой, чего нет, того нет и никогда не было, но лицо молодое, гладкое, каштановые волосы, и на всем облике — печать кипучей энергии жизни. Это она, Вайолет, в малиновом бальном платье, ее любимом. И рядом с ней — Джорди. Видение продержалось с минуту, такое правдоподобное, хоть пальцем потрогай. А потом померкло и растаяло, и Вайолет снова осталась одна. Давно уже она не чувствовала себя такой одинокой. Но сейчас некогда стоять перед зеркалом и жалеть себя. Ее, как всегда, ждут, она нужна, требуется ее присутствие, участие. Вайолет решительно отвернулась от зеркала, надела меховое манто, подхватила выходную сумочку и выключила свет. Из дому она вышла через черный ход и заперла за собою дверь. На дворе было темно и сыро, в воздухе висела холодная изморозь. Вайолет прошла к гаражу и села в машину. Разные люди предлагали заехать и отвезти ее в Крой, но она предпочла отправиться на своей машине и в Крой, и потом в Коррихил. Так она совершенно ни от кого не будет зависеть и сможет вернуться домой, когда захочет.

С праздника надо уезжать в самый разгар веселья.

Это было одним из жизненных правил Джорди. Думая о Джорди, припоминая милый звук его голоса, Вайолет немного утешилась. Она всегда чувствовала в такие мгновения, что он где-то рядом. То-то бы он сейчас позабавился, глядя, как она в свои семьдесят восемь лет, в бархате, мехах и бриллиантах, сидит за рулем забрызганного грязью автомобиля и катит, ни много ни мало, — на бал.

Направляя машину вверх по дороге, уходящей в гору в двойном луче фар, Вайолет дала своему Джорди зарок:

«Я знаю, мой дорогой, получается глупо, но это в последний раз. Отныне, если найдутся еще добрые люди, которые вздумают пригласить меня на бал, я отвечу им отказом. Дело в том, объясню я, что я, право, уже слишком стара».

Генри шел по дороге. Спустилась темнота, мелкий дождик моросил прямо в лицо. Река Крой была его единственным попутчиком, она катила свои воды параллельно дороге. Генри ее не видел, но постоянно ощущал, что она бежит рядом, а на перекатах и порогах, по которым она прыгала, разливаясь маленькими заводями, до него даже доносилось ее бодрое журчание. Ее близость успокаивала. Остальные звуки были знакомы, но странно усилены окружающим безлюдьем. Шумел ветер в ветвях деревьев, издалека, со склонов гор, долетал одинокий голос кроншнепа. Особенно громко звучали шаги. Иногда начинало казаться, будто следом за ним идет еще кто-то, но, вернее всего, это просто отзвук его собственных шагов. А если нет… жутко подумать.

По пути его обогнали всего три машины, они ехали от Кейпл-Бриджа в том же направлении, что и он: в долину. Все три раза Генри, заметив приближающийся свет фар, поступал одинаково: слезал в канаву и, съежившись, выжидал, пока машина, шурша шинами по мокрой дороге, пронесется мимо. Он не хотел, чтобы его заметили и, в особенности, чтобы предложили подвезти. Лезть в машину к незнакомым людям было мало того, что очень опасно, но и строго-настрого запрещено. Генри, уже проделав такой большой путь, вовсе не намерен был теперь рисковать тем, что его завезут неизвестно куда и зарежут.

Но все-таки, где-то в миле от Страткроя, когда в темноте уже замигали веселые деревенские огоньки, точно первые приветливые звездочки на черном небе, Генри немного прокатился. Его, урча, нагнал высокий фургон для перевозки овец, и как-то не хватило духу вовремя спрятаться в канаве. Фургон поймал его в луч своих фар, сразу замедлил ход и, гудя и подрагивая, остановился неподалеку. Водитель открыл дверцу высокой кабины и выглянул, поджидая Генри. Он всмотрелся в лицо мальчишки, полускрытое вязаным шлемом.

— Привет, сынок.

Он оказался большим, здоровенным мужиком в суконной шапке. Такой привычный, знакомый вид, не чужой человек. Ноги у Генри уже немножко подгибались, словно вареные макароны, и он начал сомневаться, что сможет одолеть последний отрезок пути.

— Здравствуйте.

— Куда держишь путь?

— В Страткрой.

— Опоздал на автобус?

Неплохая версия.

— Ага, — поспешил подтвердить Генри.

— Подвезти тебя?

— Да, пожалуйста.

— Тогда забирайся.

Мужик протянул ему мозолистую ладонь. Генри вложил в нее свою, подлетел кверху, невесомый, как муха, и очутился у водителя на колене, откуда уже сам перебрался на второе сиденье. В кабине было тепло и уютно и очень грязно, стоял душный сигаретно-овечий дух, пол был густо замусорен шоколадными обертками и обгорелыми спичками. Но Генри это все было не важно, он радовался, что очутился в тепле и что он больше не один и не надо будет дальше топать по ночной дороге.

Водитель захлопнул дверцу, отжал сцепление, и они поехали.

— Ты откуда шел?

— Из Кейпл-Бриджа.

— Неблизкий путь в ночную пору по такой погоде.

— Да…

— Ты живешь в Страткрое?

— Мне надо там повидать одного человека, — и чтобы избежать дальнейших расспросов, Генри поспешил задать вопрос сам: — А вы где были?

— На рынке в Релкирке.

— Много у вас было овец?

— Да уж.

— Они ваши?

— Да нет, я им не хозяин. Просто шофер.

— А где вы живете?

— В Инвернессе.

— И прямо сегодня возвращаетесь?

— А как же.

— Но ведь это далеко.

— Оно, может, и так, да только я люблю спать в своей постели.

Дворники без устали шаркали по стеклу. Через расчищенный полукруг на стекле Генри было видно, как приближаются огни Страткроя. Вот проехали знак тридцатимильного ограничения скорости, потом обелиск павшим на войне. Последний поворот, и перед ними, уходя в темноту, протянулась главная деревенская улица.

— Где тебя высадить?

— Спасибо. Лучше всего прямо здесь.

Овечий фургон, опять вздрагивая, затормозил и остановился.

— Дальше-то ты дорогу знаешь? — спросил водитель, наклоняясь над ним, чтобы открыть дверцу с его стороны.

— Да-да, конечно. Большое вам спасибо за вашу доброту.

— Смотри, гляди теперь в оба.

— Обязательно, — Генри слез из высокой кабины на землю. — Всего вам доброго.

— Будь здоров, сынок.

Дверца захлопнулась. Высокий фургон поехал дальше, а Генри стоял и смотрел вслед, и задний красный огонек долго еще мигал ему, как дружеский глаз. Наконец рев мощного мотора замолк в темноте, и вокруг стало необыкновенно тихо.

И вот Генри опять шагает во мгле, держась середины пустынной улицы. Он ужасно устал, но это теперь не имеет значения, он уже почти на месте. Куда ему идти и что там делать, он знает очень хорошо, ведь он долго вынашивал втайне свой план, все тщательно продумал и предусмотрел, ни одной мелочи не оставляя на волю случая. Цель его путешествия — не Балнед и не Пенниберн. Он идет к Эди. В Балнед нечего идти, потому что там никого нет. Мама с папой, Алекса со своим другом — все сейчас в Крое, ужинают у Балмерино, а потом поедут на бал, который устраивает миссис Стейнтон. И в Пенниберн бесполезно идти, потому что Ви тоже уехала в Крой. А если бы даже все и были дома, Генри все равно пошел бы к Эди, Эди-то он застанет дома наверняка.

Без Лотти. Страшилище Лотти снова в лечебнице. Ему передал это известие мистер Хендерсон, и только узнав, что Эди снова одна и в безопасности, Генри успокоился и исполнился отваги для того, чтобы предпринять противозаконное бегство. Совсем другое дело, когда есть куда бежать. Эди крепко обнимет его, ничего не станет спрашивать, напоит горячим какао. Эди его выслушает. И поймет. Она встанет на его сторону. А если на его стороне будет Эди, то и остальные к ней прислушаются и не будут на него сердиться.

В супермаркете миссис Ишхак еще горели огни, но Генри прокрался по противоположной стороне улицы, чтобы миссис Ишхак случайно его не заметила. На противоположной стороне было темно, только из зашторенных окон, выходящих на улицу, сочился слабый свет. Оттуда, из-за штор, глухо доносилась музыка из телевизоров. Эди тоже сейчас сидит в кресле и смотрит телевизор. И вяжет.

Он подошел к ее домику под тростниковой крышей, скромно приютившемуся между более солидными соседями. Окно ее гостиной оказалось темным, значит, Эди сейчас телевизор не смотрит. Зато из окна спальни лился яркий свет, и, похоже, она забыла задернуть шторы.

Правда, у нее в окнах есть еще сетчатые занавески, чтобы никто не подсматривал, но через них на самом деле все видно. Генри подошел к окну, загородил, как взрослые, лицо ладонями и стал вглядываться. Сеточка немного скрадывала внутренности комнаты, но он сразу увидел Эди. Она стояла перед зеркалом, спиной к окну, в своем новом лиловом жакете, и, кажется, пудрилась. Наверное, собирается куда-то. Нарядилась в новый жакет.

Он постучал по стеклу костяшками пальцев, чтобы привлечь внимание. Она вздрогнула, обернулась и двинулась к нему. Свет от люстры под потолком упал ей на лицо, и сердце Генри оборвалось от ужаса, потому что с Эди что-то случилось. У нее оказалось чужое лицо с выпученными черными глазами и ртом в размазанной красной помаде, как в крови. И волосы не такие. И щеки бледные-бледные.

Это была Лотти.

И какие у нее страшные, выпученные глаза. Омерзение, пуще страха, оттолкнуло Генри от окна. Пятясь, он вышел из желтого освещенного квадрата на мокрой мостовой и оказался на другой стороне улицы, дрожа всем своим усталым телом. Сердце в груди колотилось так, словно хотело выскочить и убежать. Генри окаменел от ужаса. Кажется, он уже никогда не сможет сдвинуться с места. Он боялся за себя, но еще больше — за Эди.

Лотти что-то с ней сделала. Его самый жуткий сон оказался правдой и теперь совершается у него на глазах. Лотти удалось как-то тайком пробраться обратно в Страткрой и исподтишка, когда Эди не видела, напасть на нее. Эди лежит где-то в доме. Вернее всего, на полу в кухне. С тесаком для разделки мяса, вонзенным сзади в шею, в огромной луже крови.

Генри открыл было рот, чтобы закричать, но у него вырвался только дрожащий, безголосый писк.

А Лотти уже у окна, отодвинула занавеску, смотрит наружу, прижав к стеклу страшное лицо. Сейчас подойдет к двери и… набросится на него.

Генри заставил свои ноги прийти в движение, стал пятиться дальше, а потом повернулся и побежал. Так бежишь в страшном, вязком сне. Но теперь он точно знал, что от этого сна ему не удастся проснуться. Он ничего не слышал, кроме собственного гулкого топота и свистящего дыхания. Дышать было трудно. Генри на бегу сорвал вязаный шлем. Голову и щеки остудил холодный осенний воздух. Ум прояснился. Впереди глазам Генри предстало убежище — сверкающие витрины миссис Ишхак, пестревшие, как всегда, яркими коробками стирального порошка и красными ярлыками сниженных цен.

Генри вбежал в магазин.

Долгий рабочий день миссис Ишхак подходил к концу. Ее муж высыпал из кассы всю дневную выручку и удалился в подсобное помещение, где ежевечерне подсчитывал наличность и, подсчитав, запирал в сейф. Миссис Ишхак прошла по торговому залу, заполняя на полках зияющие пробелы в рядах пакетов и жестянок, проделанные за день покупателями. И теперь, взяв швабру, принялась мести пол.

Когда дверь магазина вдруг громко стукнула, она немного удивилась. И, оторвавшись от уборки, недоуменно направила к порогу взор своих подведенных глаз под вздернутыми бровями. Когда же она увидела, кто ее посетитель, то удивилась еще больше.

— Ген-ри?

У него был ужасный вид: забрызганное грязью пальтишко, которое велико ему на несколько размеров, шерстяные носки съехали из-под коленок на щиколотки, ботинки в глине. Но ее не столько обеспокоил беспорядок в его одежде, сколько испугало состояние самого ребенка. Задыхающийся, мертвенно бледный, он на секунду остановился на пороге, а потом захлопнул за собой дверь и привалился к ней спиной.

— Ген-ри, — миссис Ишхак выпустила швабру. — Что случилось?

Но он еще не отдышался и не мог произнести ни слова.

— Почему ты не в школе?

У него задрожали губы.

— Эди умерла.

Миссис Ишхак сначала не разобрала, что он говорит, и он повторил, на этот раз сорвавшись на крик:

— Эди умерла!

— Но я…

Из глаз Генри хлынули слезы. Миссис Ишхак протянула к нему руки, и он весь подался к ней. Она наклонилась, крепко прижала его к своей шелковой груди, придерживая ладонью затылок.

— Нет-нет, — тихо бормотала она. — Это неправда.

Но он, истерически рыдая, твердил свое, и тогда она стала утешать его на своем языке, на бесписьменном диалекте качи, на котором говорили друг с другом в семействе Ишхак. Генри и раньше слышал эту мягкую речь, когда миссис Ишхак утешала Кедиджу или ласкала, посадив себе на колени. Он не понимал ни слова, но постепенно успокоился. От миссис Ишхак так чудесно, удивительно пахло, и розовый шелк платья приятно холодил лицо.

Но надо же ей втолковать. Он отстранился, заглянул в ее недоумевающее, растерянное лицо.

— Эди умерла.

— Да нет же, Генри, нет.

— Нет, умерла.

Он слегка ткнул ее кулаком в плечо, сердясь на ее непонятливость.

— Почему ты это говоришь?

— У нее в доме Лотти. Она ее убила. И украла ее новый жакет.

Миссис Ишхак теперь смотрела не растерянно, а тревожно, нахмурив лоб.

— Ты видел Лотти?

— Да. Она у Эди в спальне, и она…

Миссис Ишхак распрямила спину.

— Шамш! — позвала она мужа взволнованным громким голосом.

— Что такое?

— Скорее иди сюда.

Он вышел. Миссис Ишхак дала ему подробные многословные указания на языке качи. Он стал задавать вопросы; она отвечала. Потом он опять ушел в подсобное помещение, и стало слышно, как он набирает какой-то номер по телефону.

Миссис Ишхак принесла стул и заставила Генри сесть. А сама опустилась рядом на колени и взяла его за руки.

— Ген-ри, — сказала она, — я не знаю, как вышло, что ты вернулся, но послушай, что я тебе скажу. Мистер Ишхак сейчас звонит в полицию. Они приедут на патрульном автомобиле и увезут Лотти обратно в лечебницу. Им уже сообщили, что Лотти без позволения ушла от врачей. И они ее ищут. Ты меня понял?

— Да, но Эди…

Миссис Ишхак стерла своими мягкими пальцами льющиеся по щекам Генри слезы, краем розового кисейного шарфа, покрывавшего ее лоснящиеся черные волосы, высморкала ему нос.

И сказала, успокаивая:

— Эди в Балнеде. Она там сегодня ночует. Она жива и здорова.

Генри заглянул в лицо миссис Ишхак: а вдруг она говорит неправду? Просто чтобы его успокоить?

— А вы откуда знаете? — спросил он у нее.

— Знаю, потому что по пути она зашла сюда купить вечернюю газету. И рассказала, что ей позвонила миссис Эрд, твоя бабушка, сообщила про Лотти и велела не оставаться в доме одной.

— Значит, Ви тоже боится Лотти?

— Не боится. Миссис Эрд не из таких, которые боятся. Она просто беспокоилась за твою любимую Эди. Так что видишь, все в порядке. Никому не угрожает опасность.

Из подсобного помещения было слышно, как мистер Ишхак говорит по телефону. Генри попробовал прислушаться, но не смог разобрать ни слова. Мистер Ишхак кончил разговаривать, повесил трубку. Генри ждал. Мистер Ишхак вышел в зал.

— Ну, все улажено? — спросила его жена.

— Да, я сообщил в полицию. Они направляют патрульную машину. Через пять минут она будет в деревне.

— Они поняли, куда ехать?

— Да. Они знают, — мистер Ишхак посмотрел на Генри и ласково улыбнулся. — Бедный мальчик. Перепугался. Но теперь все позади.

Они были с ним очень добры. Миссис Ишхак все еще стояла на коленях, держа его за руки. И Генри понемногу перестал дрожать. Подумав, он спросил:

— А можно, я позвоню Эди?

— Этого никак нельзя, потому что ваш телефон в Балнеде испорчен. Эди еще из дому заявила в Аварийную, а там сказали, что пришлют мастера только утром. Но мы немного погодя, когда ты выпьешь чего-нибудь горячего, пойдем с тобою вместе, ты и я, в Балнед, и я тебя доставлю прямо к твоей Эди.

Только тут Генри окончательно поверил, что Эди жива. Что она в Балнеде и ждет его. И сознание, что теперь он уже скоро будет с нею, оказалось выше его сил. Губы у него искривились, как у маленького, глаза переполнились слезами, а он, измученный, ничего не мог с этим поделать. Миссис Ишхак опять крепко обняла его, прижала, тихо повторяя: «Ген-ри, Ген-ри», — и долго держала так, а он безудержно рыдал, уткнувшись в ее шелковую ароматную грудь.

Наконец он выплакался и только изредка еще всхлипывал напоследок. И тогда миссис Ишхак принесла ему кружку горячего шоколада, сладкого, коричневого, пузырящегося, и к нему — большой бутерброд с джемом.

— Скажи мне, — спросила она, когда Генри уже совсем успокоился и приободрился, — ты ведь так еще и не ответил на мой первый вопрос: почему ты здесь, а не в школе?

Генри, держа в ладонях теплую кружку, посмотрел в черные блестящие глаза миссис Ишхак. И объяснил ей:

— Мне там не понравилось. Я убежал. Я вернулся домой.

Часы на каминной полке показывали без двадцати девять, когда Эдмунд вошел в гостиную в Крое. Он ожидал застать там толпу гостей, но нашел только Арчи и с ним незнакомого мужчину, в котором методом исключения без труда угадал Грустного Американца Конрада Таккера, причину своей размолвки с Вирджинией.

Оба были ослепительны, в вечерних костюмах, Арчи просто молодцом, давно его Эдмунд таким не видел. Они дружески беседовали у камина со стаканами в руках, Конрад Таккер в кресле, Арчи спиной к огню, прислонясь к тяжелой чугунной решетке. Когда дверь открылась, они прервали разговор, обернулись, увидели Эдмунда и встали ему навстречу.

— Эдмунд!

— Боюсь, мы неприлично опоздали. Были разные происшествия.

— Вовсе вы не опоздали, как видишь. Никто еще не явился. А где Вирджиния?

— Пошла наверх снять манто. А Алекса с Ноэлем будут через две минуты. Алекса вдруг в последнее мгновение вздумала мыть волосы, когда я уезжал, она их подсушивала. Почему об этом заранее было не позаботиться, одному Богу известно.

— Заранее они не умеют, — безнадежно заметил Арчи с высоты своего жизненного опыта. — Эдмунд, ты ведь еще не знаком с Конрадом Таккером?

— Нет, как будто бы. Здравствуйте.

Они обменялись рукопожатием. Американец был одного с Эдмундом роста, широкоплечий и крепкий на вид. Его глаза за стеклами очков в толстой роговой оправе твердо встретили взгляд Эдмунда, и Эдмунд ощутил совершенно не свойственное себе смятение.

Потому что в глубине души, под лоском цивилизованных манер, в нем разгоралось медленное пламя ярости против этого человека, этого американца, который вторгся в его жизнь, воспользовавшись его отсутствием, разбередил в сердце Вирджинии юношеские фантазии и теперь собирается, как ни в чем не бывало, увезти ее, жену Эдмунда, с собой в Штаты. Эдмунд любезно улыбался Таккеру в лицо, а на самом деле его так и подмывало сжать кулак и от всей души заехать по этому крупному загорелому носу. Размозжить, раскровянить… Воображаемая картина была постыдно отрадна его сердцу.

Но в то же время он чувствовал, что в иных обстоятельствах этот человек мог бы с первого взгляда внушить ему симпатию.

Приветливый взгляд Конрада Таккера был как бы зеркальным отражением его взгляда.

— Очень рад с вами познакомиться.

Чтоб ему провалиться.

Арчи отошел к подносу с бутылками.

— Эдмунд, стаканчик виски?

— Благодарю, не откажусь.

Хозяин дома взялся за бутылку «Знаменитой куропатки».

— Ты когда прилетел из Нью-Йорка?

— В пять тридцать.

Конрад осведомился:

— Удачно съездили?

— Более или менее. Улаживал кое-какие конфликты, знаете, все решает правильно выбранное слово… А вы, как я понял, старый знакомый моей жены?

Если он рассчитывал вывести этим вопросом собеседника из равновесия, то расчет его не оправдался. Конрад Таккер ничем не выдал себя, не выказал никакого смущения.

— Совершенно верно. Когда-то в дни нашей давней бездумно растраченной юности мы были постоянными партнерами в танцах.

— Она сказала, что вы вместе летите в Штаты?

Опять никакой реакции. Если американец и догадывается, что его хотят поддеть, то виду не показывает.

— Она взяла билет на тот же рейс?

И это было все, что он по этому поводу произнес.

— По-видимому.

— Я не знал. Это очень хорошо. Лететь долго вдвоем веселее. Я прямо из аэропорта поеду в контору, но помогу ей пройти таможню и получить багаж и позабочусь о такси.

— Вы чрезвычайно любезны.

Арчи протянул Эдмунду стакан.

— Конрад, а я ничего об этом не знал. Я вообще в первый раз слышу, что Вирджиния собралась съездить в Штаты…

— Хочет навестить деда с бабкой.

— А вы когда от нас отбываете?

— Я пробуду здесь до воскресенья, если вы не против. А вылетаю из Хитроу в четверг. У меня еще в Лондоне кое-какие дела, на них понадобится день-другой.

— Сколько же вы всего пробыли в Англии? — спросил Эдмунд.

— Около двух месяцев.

— Надеюсь, приятно провели время?

— Да, спасибо. Получил большое удовольствие.

— Очень рад, — Эдмунд поднял стакан. — Ваше здоровье.

Тут их беседу прервало появление Джеффа Хоуленда — он наконец справился с галстуком-бабочкой, кончил одеваться и спустился в гостиную. Непривычный вечерний костюм явно стеснял и смущал его, лицо у него было растерянное, даже беспомощное, но на самом деле в этом смокинге из светлой рогожки, который они с Люсиллой выудили из Эдмундова гардероба, он выглядел просто как картинка. Эдмунд когда-то по срочной надобности купил этот смокинг в Гонконге, покупка оказалась неудачной, Эдмунд всего один раз тогда его и надевал.

— А, Джефф!

Молодой человек изогнул шею и просунул палец под тугой крахмальный воротничок вечерней сорочки.

— Не привык я к такой одежке, — проговорил он. — Чувствую себя последним дураком.

— Вы выглядите отлично. Идите сюда, выпейте виски, а то скоро придут дамы и потребуют шампанского.

Джефф немного осмелел. Он всегда уверенней чувствовал себя в мужской компании.

— А баночки «Фостера» не найдется?

— Безусловно найдется. Вон на подносе. Угощайтесь.

Джефф осмелел еще больше, взял жестянку, вылил пиво в высокий стакан и сказал Эдмунду:

— Спасибо, что выручили с костюмом. Я вам очень признателен.

— Пустяки. Рад был помочь. Смокинг очень удачный — вечерний, но не слишком строгий. Самую чуточку загородный, как раз что надо.

— Вот и Люсилла так сказала.

— Она совершенно права. И вам он гораздо больше идет, чем мне в свое время. Я в нем был похож на пожилого бармена, из тех бедолаг, что не умеют даже смешать сухой мартини.

Джефф ухмыльнулся, сделал один большой глоток, потом огляделся и спросил:

— Где же девушки?

— Хороший вопрос, — кивнул Арчи. — Бог их знает. Наверное, застегивают крючки на своих бальных платьях. Когда я от них ушел, Люсилла искала нижнюю юбку, Пандора надумала лечь вздремнуть, а Изабел почему-то волновалась из-за туфель.

Он снова присел на решетку, чтобы не оставаться на ногах дольше, чем это необходимо, затем обернулся к Эдмунду:

— Но ты что-то сказал о происшествиях. Что там у вас приключилось в Балнеде?

Эдмунд стал рассказывать:

— Во-первых, телефон испортился. От нас можно звонить, а к нам — глухо. Впрочем, уже заявили в Аварийную службу, и утром кто-то придет налаживать. Но это еще полбеды. Вдруг объявилась Эди, как с неба упала, пришла ночевать. Оказывается, Лотти Карстерс снова на свободе. Ушла из Релкиркской Королевской клиники, и никто ее больше не видел.

Арчи покачал головой.

— Когда же она умудрилась?

— Не знаю. Сегодня после обеда доктор позвонил Ви, сообщил об этом. Ви стала названивать в Балнед, а у нас поломка. Тут она связалась с Эди и распорядилась, чтобы та на ночь в доме одна не оставалась. Что Эди и выполнила.

— Неужели Ви считает, что эта полоумная представляет опасность?

— Не могу сказать. Лично я полагаю, что она способна на любую пакость, и если бы не Ви, я сам позаботился бы о том, чтобы переправить Эди к нам. Теперь Алекса запрет ее в доме, и собаки там будут с ней. Но, как вы понимаете, на все это ушло время.

— Пустяки.

Переговорив о делах семейных, Арчи перешел к другим, более интересным и захватывающим проблемам:

— Жаль, тебя вчера с нами не было, Эдмунд. Отличная была охота. Добыча — тридцать три с половиной пары. Дичь летела, будто метель мела…

Вайолет приехала последней. Что все уже в сборе, она убедилась, когда остановила машину у крыльца — пять машин уже стояли с краю на подъездной аллее: «лендровер», принадлежащий Арчи, микроавтобус Изабел, «БМВ» Эдмунда, «мерседес» Пандоры и «фольксваген» Ноэля. «Прямо как парад перед автогонками, — подумала Вайолет. — Многовато транспорта для двух семейств».

Она вылезла из машины, подобрала длинный подол, чтобы не намок, и пошла к двери. Когда она поднималась по ступеням крыльца, дверь распахнулась и ей навстречу вышел Эдмунд. Со стальной сединой в волосах, в шотландской юбке-килте в складку, облегающей куртке и клетчатых носках до колен он выглядел еще внушительнее, чем обычно, и Вайолет, несмотря на все свои заботы и переживания, сумела на минуту испытать приятное чувство материнской гордости и облегчения оттого, что он рядом.

— Эдмунд!

— Я услышал твою машину.

Он поцеловал мать.

— Я так изнервничалась! — Она вошла в дом, он закрыл за нею дверь и помог снять манто. — У вас телефон, оказывается, не работает.

— Не беспокойся, Ви. Уже приняты меры. Завтра с утра приедут чинить…

Он положил манто на кресло, а Ви отпустила длинный бархатный подол и расправила кружевную оборку на плечах.

— Ну, слава Богу. А моя дорогая Эди? Она в Балнеде?

— Да, в целости и сохранности. У тебя издерганный вид. Успокойся, а то испортишь себе праздник.

— Не могу. Еще эта несчастная Лотти. Одно за другим. Но вы все здесь и в безопасности, а остальное не имеет значения. Я ужасно опоздала, да?

— Сегодня все опаздывают. Изабел только что спустилась. Пойдем, выпьешь бокал шампанского. Тебе сразу полегчает.

— А как моя диадема? Не съехала?

— Диадема на месте. — Он взял ее под руку и повел к гостям.

— Я считаю, что Верена одну вещь упустила, — заметила Пандора. — Надо было раздать всем дамам по программке, такой маленькой книжице с карандашиком на шнурке…

— Сразу видно, как долго тебя здесь не было, — отозвался Арчи. — Программки уже давно вышли из моды.

— И очень жаль. С ними было так весело. А после бала их перевязывали ленточкой и хранили, вспоминая былых кавалеров.

— Это хорошо, если ты светская бабочка, окруженная поклонниками, — возразила Изабел, — а каково, если нет желающих с тобой танцевать?

— Я убежден, что с вами ничего подобного никогда не случалось, — с заокеанской галантностью произнес Конрад Таккер.

— Ах, Конрад, как вы любезны! Нет, к сожалению, все-таки случались несчастливые вечера, когда у тебя прыщик на носу или платье не к лицу…

— И как вы тогда поступали?

— Пряталась, униженная, в дамской комнате. Там всегда собирались бедняжки, которых никто не приглашает.

— Вроде Дафны Браунфилд, — подхватила Пандора. — Арчи, ты ведь помнишь Дафну Браунфилд? Размерами с дом, и мамаша еще всегда наряжала ее в белый гипюр… Она была по уши в тебя влюблена и всегда краснела, как вареный омар, когда оказывалась от тебя на расстоянии одного плевка…

Но Арчи был не так беспощаден:

— Она превосходно играла в теннис.

— Да ну, — презрительно отмахнулась Пандора.

Голоса и смех наполнили столовую в Крое. Вайолет, сидевшая по правую руку от Арчи, после первого бокала шампанского немного расслабилась. Она слушала язвительные шуточки Пандоры, но только вполуха, ей гораздо интересней было наблюдать, чем слушать. Парадная столовая являла собой ослепительное зрелище. Длинный стол, точно боевой корабль на параде, весь сверкал и переливался красками: серебряные приборы, крахмальные салфетки, фарфор с зелено-золотым орнаментом, искрящийся хрусталь. В центре стола стояли два серебряных фазана. И на всем плясали блики света, отбрасываемого камином и свечами.

— Страдающей стороной не всегда оказывались барышни, — продолжил тему Ноэль. — Кавалеров программки связывали по рукам и ногам. Никакой свободы маневра. Пока высмотришь подходящую даму, уже безнадежно упущен момент.

— Откуда такое знание предмета? — поинтересовался Эдмунд.

— Отбывал повинность как непременный кавалер на всех Первых балах. Но с этим, слава Богу, теперь покончено…

Ели копченую форель с кружочком лимона на тонком ломтике черного хлеба с маслом. Люсилла обошла вокруг стола, разливая белое вино. Наряд у нее, на взгляд Ви, был такой, будто она вырядилась на маскарад. Платье, приобретенное на блошином рынке, из сизой кисеи, без рукавов, падало вниз прямо от обнаженных плеч до колен и заканчивалось ромбами, словно обшитое по подолу носовыми платками. В таком немыслимом туалете она должна была бы выглядеть просто чудовищно, но на самом деле почему-то выглядела очень мило.

А остальные? Вайолет откинулась на спинку стула и украдкой из-под очков оглядывала гостей. Близкие родственники, старые друзья, новые друзья, собравшиеся за этим столом на давно готовившуюся встречу. Надо только отрешиться от подспудного напряжения, которым наэлектризован воздух, точно под проводами, и взглянуть на всех непредвзято, со стороны. Вот пятеро мужчин; из них двое — чужестранцы. Разного возраста, разной культуры, но все пятеро безупречно одеты, причесаны, выбриты. И пятеро женщин, каждая по-своему хороша собой.

От дамских вечерних туалетов рябит в глазах. Однотонные темные шелка, пестрые узоры ситцев. Вирджиния, сдержанная и светская, в черном с белой отделкой. Пандора, воздушная, как дриада, в сине-зеленом шифоне. Блеск драгоценностей. Наследственные жемчуга и бриллианты на Изабел, цепь из бирюзы с серебром, охватывающая тонкую шею Пандоры, золото в ушах и на запястье Вирджинии. Вайолет дошла до Алексы. Алекса смеется чему-то, что сказал через стол Ноэль. На ней нет драгоценностей, но ее светло-рыжие волосы сияют, как пламя, и нежное персиковое личико озарено любовью…

Нет, ничего не получается. Вайолет слишком близко связана со всеми этими людьми, как же ей увидеть их беспристрастным сторонним взором? У нее болит сердце за Алексу, такую ранимую и открытую. А Вирджиния? Вайолет достаточно одного взгляда на невестку, сидящую по ту сторону стола, чтобы понять, что, хотя Эдмунд и вернулся домой, между ним и его женой ничего не разрешилось. Недаром Вирджиния сегодня так необыкновенно оживлена, вся как бы одетая ярким, искусственным блеском, с опасным сиянием в голубых глазах.

«Не надо воображать худшее, — сказала себе Вайолет. — Будем надеяться на лучшее». Она потянулась к бокалу и отхлебнула вина.

После первого блюда встал Джефф и принялся, исполняя роль дворецкого, собирать использованные тарелки. Воспользовавшись паузой, Арчи обернулся к Вирджинии:

— Вирджиния, я слышал от Эдмунда, что ты собираешься в Штаты навестить своих деда с бабкой?

— Да, правда! — Ее улыбка слишком поспешна, глаза слишком широко распахнуты. — Я так рада! Не дождусь, когда увижу своих милых стариков.

Значит, несмотря на совет свекрови, она пошла на это. Теперь все решено и объявлено во всеуслышание. Оправдались худшие опасения Вайолет. У нее сжалось сердце.

— Так ты все-таки уезжаешь? — проговорила она, не скрывая укоризны.

— Да, Ви. Я же вам говорила. Теперь уже точно. Я улетаю в четверг. Мы с Конрадом летим одним рейсом.

Минуту Ви молчала. Их глаза через стол встретились. Взгляд Вирджинии выражал вызов и был непоколебим.

— И как долго ты там пробудешь? — спросила Вайолет.

Вирджиния пожала обнаженным плечом.

— Пока еще точно не знаю. У меня билет с открытой датой.

Она повернулась к Арчи:

— Я всегда мечтала повезти с собой Генри, но теперь его нет с нами, и я решила, что можно поехать и одной. Такое непривычное ощущение — могу делать, что мне вздумается. Никакой ответственности. Никаких обязательств.

— А Эдмунд? — спросил Арчи.

— О, за Эдмундом пока присмотрит Ви, — жизнерадостно отозвалась Вирджиния. — Ведь верно, Ви?

— Ну конечно, — Вайолет подавила желание взять невестку за плечи и потрясти так, чтобы зубы застучали. — Мне это нисколько не трудно.

И, отвернувшись, заговорила с Ноэлем.

— …У моего деда был помощник лесничего по имени Дональд Бьюст. Двадцать лет, красавец парень, здоровяк…

Принесли второе блюдо — знаменитого фазана «Теодора», которым всегда угощали у Изабел по праздникам. Джефф раздавал тарелки с овощами, Конрад наполнял бокалы. А тем временем Арчи при поддержке Пандоры принялся рассказывать эпизод из семейной истории, который, подобно саге о миссис Харрис и знаменитом носке, давно превратился в дежурный домашний анекдот.

Блэры и Эрды слышали его несчетное количество раз, но для новых друзей Арчи согласился повторить его.

— …и прекрасный работник. Но у него имелась одна слабость, последствием которой было то, что все девушки на двадцать миль в округе вдруг оказались беременными. И дочка пастуха в Аднамуре, и дочка мясника в Страткрое, и даже бабушкина горничная однажды утром, подавая шоколадное суфле, вдруг ни с того ни с сего грохнулась в обморок.

Арчи перевел дух. В эту минуту стало слышно, как за закрытой дверью, ведущей в кухню и буфетную, зазвонил телефон. Прозвучали два звонка и смолкли. Это Агнес Купер сняла трубку. Арчи продолжал рассказ:

— В конце концов, бабушка вмешалась и потребовала, чтобы дед устроил Дональду Бьюсту нагоняй. Парня вызвали. Он явился к деду в кабинет для неприятного разговора. Дед перечислил поименно с полдюжины представительниц прекрасного пола, родивших или собирающихся родить в ближайшем будущем его незаконных отпрысков. И строго спросил, чем Дональд это объясняет и что может сказать в свое оправдание? Дональд думал, думал и, наконец, ответил: «Видите ли, сэр, дело в том, что у меня есть велосипед».

Когда все отсмеялись, раздался робкий стук, и в приоткрывшуюся кухонную дверь просунулась голова Агнес Купер.

— Простите, что беспокою, но там звонит Эди Финдхорн, просит к телефону миссис Джорди Эрд.

Несчастья всегда приходят по три.

Вайолет ощутила резкий холод, словно приоткрытая дверь впустила не только Агнес, но еще и ледяную струю сквозняка. Она с такой поспешностью вскочила, что неизбежно уронила бы стул, если бы Ноэль не успел протянуть руку и удержать его.

Все вопросительно посмотрели на нее, в лицах, как в ряде зеркал, отразилось ее беспокойство. Вайолет проговорила:

— Прошу меня извинить, — и устыдилась дрожи в собственном голосе, — я на одну минутку.

Она повернулась и пошла. Агнес придержала перед нею дверь, и Вайолет очутилась в просторной кухне Изабел. Агнес вошла вместе с нею, но это было совершенно неважно, меньше всего Ви сейчас волновало, услышит ли кто-нибудь ее разговор. Телефон стоял на столике. Она подняла трубку.

— Эди?

— Миссис Эрд…

— Эди, что случилось?

— Извините, что беспокою вас во время ужина…

— Где Лотти?

— С Лотти все в порядке, миссис Эрд. Вы были правы. Она добралась в Страткрой. На автобусе приехала. И явилась ко мне в дом. Зашла через заднюю дверь…

— Но тебя там не было?

— Нет, не было. Я уже была в Балнеде.

— Слава Богу, а где она теперь?

— Мистер Ишхак позвонил в полицию, через пять минут они в маленькой «панде» были на месте и увезли ее.

— Ну, и где она теперь?

— Снова в лечебнице, слава Тебе, Господи…

От облегчения у Вайолет чуть не подкосились ноги. Колени задрожали. Она беспомощно оглянулась, ища поблизости стул, Агнес ей его пододвинула, и она смогла, наконец, сесть и вытянуть ноги.

— И ты в порядке, Эди?

— У меня все хорошо, миссис Эрд.

Эди замолчала. Вайолет ждала. Эди что-то недоговаривала. Вайолет нахмурилась.

— А откуда мистер Ишхак узнал про Лотти? Он что, ее видел?

— Д-да нет. Не совсем так, — Эди опять помолчала. — Понимаете, это еще не все. Вы сообщите Эдмунду. Им с Вирджинией надо ехать сюда. Генри вернулся. Он убежал из школы, миссис Эрд. Он вернулся домой.

Эдмунд сквозь дождь и тьму гнал машину из Кроя вниз под уклон в деревню. Вирджиния, утопив подбородок в меховой воротник манто, сидела рядом и смотрела перед собой на мечущиеся по стеклу щетки дворников. Она молчала. Не потому, что ей нечего было сказать. А потому, что за эти дни между ними пролегла такая пропасть, произошли такие перемены, что тут ничего уж и не скажешь.

Доехали за несколько минут. Из ворот Кроя по деревенской улице метров двести-триста, и тут же мост, деревья, распахнутые ворота: Балнед.

Вирджиния наконец произнесла:

— Ты не должен на него сердиться.

Сердиться? Неужели она до такой степени ничего не понимает?

Больше она не проронила ни звука. Эдмунд завернул на задний двор, резко затормозил, выключил зажигание. И, первым выскочив из машины, влетел в дом впереди жены, рывком распахнул дверь.

Они находились в кухне, Эди и Генри, сидели за столом и ждали. Генри сидел лицом к двери. Бледный, глаза пугливо распахнуты. В сером школьном свитерке он казался таким маленьким, беззащитным. «Как он сумел проделать в одиночку такой долгий, полный опасностей путь?» — мелькнуло у Эдмунда в голове. Он сказал:

— Привет, малыш.

Генри промедлил всего мгновение, а затем соскользнул со стула и бросился к отцу. Эдмунд подхватил его на руки, такого трогательного и невесомого, словно младенец. Генри обвил руками его шею, и Эдмунд почувствовал на своей щеке влагу сыновних слез.

— Генри, — Вирджиния встала рядом.

Немного погодя Эдмунд бережно поставил мальчика на пол. Тот повернулся к матери, и она одним грациозным, плавным движением опустилась на колени, не заботясь о вечернем платье, и обхватила сына своими мягкими меховыми объятиями. Он зарылся лицом в ее воротник.

— Родной мой. Родной. Все хорошо. Не плачь. Ну, не плачь.

Эдмунд посмотрел на Эди. Она стояла у дощатого кухонного стола и через стол молча смотрела на Эдмунда. Она знала его с младенчества, и его встречный взгляд выразил благодарность за то, что она его не упрекает. Наоборот, она проговорила:

— Извини.

— За что, Эди?

— Испортила вам вечер.

— Какая важность. Это не имеет ни малейшего значения. Давно он дома?

— Минут пятнадцать. Его привела миссис Ишхак.

— Из школы не звонили?

— Телефон испорчен. Сюда позвонить нельзя.

— Ах да, конечно.

Он совсем забыл. Значит, надо предпринять кое-какие шаги, необходимые практические действия.

— В таком случае я должен пойти позвонить туда сам.

Когда он выходил из кухни, Генри все еще плакал. Эдмунд прошел через весь пустой дом в библиотеку, включил свет, сел за письменный стол и набрал номер Темплхолла.

Раздался только один гудок, и трубку сразу же сняли.

— Темплхолл.

— Директора, пожалуйста.

— Слушаю.

— Колин, это Эдмунд Эрд.

По проводу прошел глубокий вздох облегчения. Эдмунд сочувственно подумал о том, какие отчаянные усилия, должно быть, прилагал бедный директор, чтобы его разыскать.

— Я чуть с ума не сошел, разыскивая вас.

— Генри дома. Живой и невредимый.

— Слава Богу. Когда он нашелся?

— Примерно четверть часа назад. Я еще не знаю подробностей. Мы сами только что примчались. Были в гостях на званом ужине. И туда нам сообщили.

— Генри пропал сразу после того, как ученики разошлись спать. В семь часов. И с того времени я непрерывно делаю попытки вас найти.

— У нас не в порядке телефон. Звонки к нам не проходят.

— Когда я, в конце концов, это выяснил, то позвонил вашей матери, но и ее номер тоже не отвечал.

— Она была на том же ужине.

— А как Генри?

— Как будто бы в порядке.

— Как ему удалось добраться до дому?

— Понятия не имею. Говорю же, мы только что сами вернулись. Я еще не успел с ним ни о чем поговорить. Хотел сначала позвонить вам.

— Спасибо.

— Сожалею, что мы причинили вам столько волнений.

— Это я должен просить извинения. Генри — ваш сын, и я отвечаю перед вами за него.

— Вам не известно ничего… — Эдмунд откинулся на спинку стула, — ничего такого, что могло бы побудить мальчика к побегу?

— Нет, ничего. И никто из старших учеников ничего не замечал. И из сотрудников. Нельзя сказать, чтобы он был очень весел, но и не видно было, чтобы особенно тосковал. Обычно новичку требуется от одной до двух недель, чтобы освоиться, привыкнуть к переменам, к незнакомой среде. Я за ним наблюдал, естественно, но не замечал никаких предвестий столь драматической развязки.

Директор, похоже, был огорчен и озадачен не меньше Эдмунда. Эдмунд пробормотал:

— Да-да. Я понимаю.

На том конце провода возникла заминка, затем директор спросил:

— Вы пришлете Генри обратно к нам?

— Почему вы спрашиваете?

— Мне интересно знать, хотите ли вы, чтобы он сюда вернулся.

— А есть причина ему не возвращаться?

— С моей точки зрения, ни малейшей. Он очень славный мальчик, я уверен, что мы бы с ним многого добились. Лично я буду всегда рад снова видеть его у нас. Но… — он опять замялся и продолжал, с особой осторожностью, как показалось Эдмунду, подбирая слова: —…понимаете, Эдмунд, время от времени к нам в Темплхолл попадают мальчики, которым лучше еще побыть дома. Я недостаточно долго общался с Генри и не берусь утверждать с уверенностью, но у меня впечатление, что и он принадлежит к числу таких детей. Я не хочу сказать, что он инфантилен, просто он еще не готов к жизни в школе-интернате.

— Д-да. Я понимаю.

— Подумайте пару дней. И пусть Генри побудет дома, пока вы решаете. Помните, что сам я хотел бы видеть его здесь. Я не уклоняюсь от ответственности, не отрекаюсь от взятых на себя обязательств. Но я серьезно советую вам пересмотреть прежнее решение.

— Пересмотреть и — что?

— Поместить его обратно в местную начальную школу. Судя по всему, это вполне хорошая школа, она дала ему основательную подготовку. А когда ему исполнится двенадцать, вы сможете вернуться к этому вопросу.

— Вы говорите в точности то же, что и моя жена твердила весь последний год.

— Мне очень жаль, но, оглядываясь назад, я склонен считать, что она, пожалуй, была права. И что мы с вами оба ошибались и виноваты…

Они побеседовали еще, договорились созвониться через пару дней и, наконец, распрощались.

Он принадлежит к числу таких детей. Он еще не готов к жизни в школе-интернате. Мы с вами оба ошибались.

Ошибались. Он ошибался. Это слово с каждым повтором впивалось в мозг, как гвоздь в доску под ударами молотка. Твоя жена права, а ты не прав, ты ошибся. Прошло несколько минут, прежде чем Эдмунд до конца осознал, что это значит и что из этого следует. Он сидел за письменным столом и медленно, болезненно осваивался с мыслью, что едва не довел до серьезной беды. Подобные мысли были ему внове, и на их осознание требовалось время.

Но потом он все-таки справился с собой и встал из-за стола. Огонь в камине прогорел. Эдмунд перешел через всю комнату, подложил несколько поленьев и развел огонь, как один раз уже делал сегодня, сразу по возвращении домой. Когда сухие дрова разгорелись и языки пламени весело заплясали под дымоходом, он вышел из библиотеки и вернулся в кухню.

Здесь все уже более или менее вернулось в обычное состояние. Вирджиния, Эди и Генри опять сидели за столом, мальчик — на коленях у матери. Эди заварила чай, а для Генри приготовили горячего какао. Вирджиния даже не сняла мехового манто.

Все трое оглянулись на входящего Эдмунда, и он увидел, что слезы Генри высохли и на щеках заиграл слабый румянец.

— Ну вот, дело сделано, — жизнерадостно сказал Эдмунд, взъерошив сыну волосы, и пододвинул к столу еще один стул. — Найдется для меня чашка чая?

— А что ты сделал? — спросил Генри.

— Разговаривал с мистером Хендерсоном.

— Он очень сердится?

— Нет, совсем не сердится. Просто волновался.

Генри сказал:

— Мне очень жаль.

— Ты не хочешь теперь нам все рассказать?

— Да, пожалуйста.

— Как ты попал домой?

Генри отпил еще глоток ароматного сладкого какао, а потом поставил кружку и объяснил:

— На автобусе.

— А из школы как ты выбрался?

По рассказу Генри, все было до смешного просто. Когда дети легли спать, он под одеялом оделся, а сверху запахнулся в халат и, когда погасили свет, вышел — будто бы в уборную. В ванной комнате есть большой сушильный шкаф. На дне его Генри заранее спрятал свое пальто. Он скинул халат, надел пальто и вылез из окна на пожарную лестницу. А спустившись, пошел по задней подъездной аллее и вышел на шоссе, где ходит автобус.

— И сколько тебе пришлось дожидаться автобуса? — спросила Вирджиния.

— Совсем чуть-чуть. Я знал, что он должен скоро подойти.

— Откуда?

— У меня есть автобусное расписание. — Он взглянул на Эди. — Я вытащил из твоей сумки. И оставил себе.

— А я-то гадала, куда оно подевалось?

— Это я взял. И нашел там автобус, который идет в Релкирк. Поэтому я знал, что он придет. Он и пришел.

— Но неужели никто не спросил, почему ты едешь совсем один?

— Да нет. Я был в вязаном шлеме, вроде как в маске, и никто не мог меня узнать. На мне же не было школьной фуражки.

— А где ты взял деньги на проезд? — спросил Эдмунд.

— Ви на прощание подарила мне два фунта, а я их не сдал. Они у меня лежали во внутреннем кармане пальто. И расписание я тоже туда положил, чтобы никто не мог найти.

— Значит, ты доехал до Релкирка. А дальше?

— Вышел на автобусной станции. Уже стало темнеть, а мне нужно было пересесть на другой автобус, который проходит через Кейпл-Бридж. Есть еще автобус прямо до Страткроя, но я не хотел в него садиться, там мог оказаться кто-нибудь знакомый. Я стал искать тот, что идет через Кейпл-Бридж, это было трудно, потому что там их много, и надо было на каждом прочитать, какие названия у него спереди написаны. Ну, в конце концов, я его все-таки нашел. Но он не сразу поехал, пришлось подождать.

— Где же ты с него сошел?

— Я же сказал. В Кейпл-Бридже. А оттуда пешком.

— Ты пешком шел от Кейпл-Бриджа? — переспросила изумленная Вирджиния. — Но, Генри, ведь это пять миль.

— Я не всю дорогу шел, — уточнил Генри. — Я знаю, что этого нельзя, но под конец я все-таки доехал на попутной машине, один очень симпатичный дядя меня подвез, шофер на овечьей перевозке. Довез до самого Страткроя. И тут… — детский голосок, звучавший так звонко и уверенно, опять задрожал. — Тут… — Генри обернулся к Эди. Она сразу отозвалась:

— Не плачь, мое дитятко. Мы не будем про это говорить, раз ты не хочешь…

— Я хочу, чтобы ты сама рассказала.

Эди так и сделала. Своим деловым, спокойным голосом она пересказала заключительную часть его приключения, но и в ее пересказе оно не стало менее ужасным. При упоминании имени Лотти Вирджиния побледнела и, еще крепче обняв сына, прижалась щекой к его макушке и прикрыла ему ладонями глаза — словно хотела, чтобы он больше никогда не видел, как Лотти Карстерс бредет через спальню Эди к окну посмотреть, кто там.

— Генри, Генри, — бормотала она, качая его, как младенца. — О-о, я не могу!.. Какой ужас! Бедненький ты мой…

Эдмунд, тоже потрясенный, тем не менее, сумел совладать с дрожью в голосе:

— И что же ты тогда сделал, Генри?

Ровный отцовский тон немного приободрил мальчика. Он выбрался, встрепанный, из объятий Вирджинии и объяснил:

— Пошел к миссис Ишхак. У нее еще было открыто, она подметала пол в магазине. Она была ко мне очень добра. Мистер Ишхак позвонил по телефону в полицию, и оттуда приехали на машине с сиреной и синей мигалкой. Мы видели из окна. А потом, когда полицейская машина проехала обратно в Релкирк, миссис Ишхак надела пальто, и мы с ней пришли сюда. Она позвонила, потому что дверь была заперта, и тут залаяли собаки и вышла Эди.

Он потянулся за своей кружкой, допил какао и пустую поставил обратно на стол.

— Я думал, что она убита! Лотти надела ее лиловый жакет, и у нее рот был весь красный… Я подумал, что она убила Эди…

Лицо у него опять сморщилось. Переживание было слишком мучительным. Мальчик снова расплакался, и взрослые дали ему выплакаться, а Эдмунд даже не стал говорить, чтобы он был мужчиной, а просто сидел рядом и смотрел на своего плачущего сынишку с восхищением и гордостью. Потому что Генри, восьми лет от роду, не просто сбежал из школы, а осуществил побег по всем правилам: заранее спланировал всю операцию, проявив невиданную отвагу, здравый смысл и предусмотрительность. Он обо всем подумал, подготовился на все случаи, и только внезапное зловещее появление несчастной Лотти Карстерс под конец сломило его.

Но вот слезы иссякли. Генри выплакался досуха. Эдмунд протянул ему чистый носовой платок, Генри поднял голову, высморкался. И сказал:

— А теперь мне хочется лечь спать.

— Ну, конечно, — с улыбкой отозвалась мать. — А не хочешь сначала искупаться? Ты, наверное, прозяб и весь перепачкался.

— Да, хорошо.

Он слез с ее колен, еще раз высморкался и подошел к отцу вернуть платок. Эдмунд взял платок у него из руки, притянул сына к себе, наклонившись, поцеловал в макушку. И сказал:

— Одну вещь ты нам так и не объяснил.

Генри вопросительно задрал голову.

— Почему все-таки ты убежал?

Генри подумал. И ответил:

— Мне там не понравилось. Там все не так. Будто болеешь. Будто повышенная температура.

— Да, — помолчав, произнес Эдмунд. — Понятно.

Он поколебался мгновение и сказал:

— Слушай, старичок, ступай-ка ты с Эди наверх и залезь в теплую ванную. Мы с мамой должны ехать обратно на этот бал, но я сначала позвоню Ви и сообщу ей, что ты молодцом, а перед уходом мы еще к тебе поднимемся и пожелаем спокойной ночи.

— Хорошо, — согласился Генри, дал руку Эди и пошел с нею к двери. Но оглянулся и спросил: — А вы правда придете?

— Обещаем.

Дверь за ним затворилась. Эдмунд и Вирджиния остались одни.

Без Генри Вирджиния обессиленно откинулась на спинку стула. Больше не было нужды скрывать свое потрясение, и Эдмунд увидел, как побледнело и осунулось, несмотря на косметику, ее лицо, как потускнели глаза, еще недавно полные праздничного блеска. Из нее словно выкачали воздух.

Эдмунд встал, протянул ей руку и поднял ее на ноги.

— Пошли.

Он пошел вперед — из кухни — по коридору — в пустынную библиотеку. Здесь в камине по-прежнему полыхал разведенный им огонь, наполняя просторную комнату приятным теплом. Вирджиния прошла прямо к камину, опустилась на скамеечку, протянула к пламени ладони. Многослойный подол платья вздулся и опал вокруг ее колен, в меховом воротнике утонуло тонкое нежное лицо.

— Ты похожа на очень хорошо одетую Золушку.

Она подняла на него глаза и слабо улыбнулась.

— Хочешь выпить чего-нибудь?

Она покачала головой.

— Нет. Я в порядке.

Он отошел к письменному столу, зажег лампу и набрал номер Кроя. На его звонок ответил Арчи.

— Арчи, говорит Эдмунд.

— Что с Генри?

— С Генри все благополучно. Он натерпелся порядком, только не говори Ви. Скажи, что с ним Эди и он ложится спать.

— Вы вернетесь сюда?

Эдмунд взглянул на силуэт жены на фоне горящего камина. И ответил:

— Нет, пожалуй. Мы поедем прямо в Коррихил. Встретимся там.

— Хорошо. Я всех предупрежу. До встречи, Эдмунд.

— Пока.

Он положил трубку, снова подошел к камину и, поставив ногу на решетку, а рукой опершись о каминную полку, стал тоже смотреть в огонь. Но теперь молчание, воцарившееся между ним и его женой, утратило враждебность, осталось просто безмолвное согласие двоих людей, вместе переживших потрясение и не испытывающих нужды в словах.

Первой нарушила молчание Вирджиния. Она сказала:

— Прости.

— За что?

— За то, что я сказала в машине. Чтобы ты на него не сердился. Я должна бы знать, что ты не будешь сердиться на Генри.

— Наоборот, я горжусь им. Он отлично со всем справился.

— Как ему, должно быть, было там плохо.

— Я думаю, он просто растерялся, у него почва ушла из-под ног. Ты была права. А я неправ. Колин Хендерсон так и сказал: «Мальчик еще не дорос до закрытой школы».

— Ты не должен винить себя.

— Ты великодушна.

— Ничего я не великодушна. Я рада. Потому что теперь нам не надо больше ссориться и спорить и мучить друг друга. У тебя были добрые намерения. Ты хотел как лучше для Генри. Ошибаются все. Не ошибается только тот, кто вообще ничего не делает. Но теперь это позади. Не будем поминать прошлое. Слава Богу, что с Генри не случилось ничего ужасного, он дома и в безопасности.

— Кое-что все же случилось. Эта жуткая Лотти. Одного такого переживания хватит, чтобы ему теперь всю жизнь снились кошмары…

— Но он справился. Поступил очень разумно. Обратился к миссис Ишхак. Нашелся, поднял тревогу. Право, Эдмунд, не стоит из-за этого казниться.

Он промолчал. Потом отошел от камина и сел в дальнем конце дивана, вытянув длинные ноги в высоких красно-белых клетчатых носках и туфлях с серебряными пряжками. На блестящих пуговицах его куртки и выложенной камешками рукоятке кинжала отсвечивало пламя.

Вирджиния сказала:

— Ты, должно быть, очень устал.

— Да, у меня сегодня был трудный день. — Он потер глаза. — Но, по-моему, нам надо поговорить.

— Поговорить можно и завтра.

— Нет. Сейчас. Пока еще не поздно. Я должен был сказать это, когда только приехал и ты стала мне рассказывать про Лотти и про ее сплетни. Я ответил, что она лжет, но это была не совсем правда.

— Ты собираешься рассказать мне про Пандору, — проговорила Вирджиния холодно и отрешенно.

— Это необходимо.

— Ты был в нее влюблен.

— Да.

— Я ее боюсь.

— Почему?

— Потому что она такая красивая. Загадочная. Непонятно, какие мысли скрывает ее легкомысленная болтовня. Я и представить себе не могу, что она на самом деле думает. А оттого, что она знала тебя всю жизнь, задолго до меня, я чувствую себя чужой, неуверенной, лишней. Зачем она здесь, Эдмунд? Ты знаешь, зачем она возвратилась в Крой?

Он покачал головой.

— Нет.

— Я боюсь, что она по-прежнему любит тебя. И приехала за тобой.

— Нет.

— Почему ты так твердо знаешь?

— Намерения Пандоры, каковы бы они ни были, не имеют значения. Для меня важна только ты. Ты и Алекса. И Генри. Мне кажется, что ты неправильно представляешь себе мою систему ценностей.

— У тебя была жена, когда ты влюбился в Пандору. Каролина. И ребенок. Так ли уж велика разница?

Это прозвучало прямым обвинением, и Эдмунд ответил:

— Да. И я был неверен обеим. Но Каролина — совсем не то, что ты. Если бы я попробовал тебе растолковать, почему я когда-то на ней женился, ты бы, я думаю, не поняла. Это было как-то связано с обстановкой того времени «размашистых шестидесятых», нашей молодости, с атмосферой материалистической озабоченности. Я прокладывал себе дорогу, делал деньги, завоевывал положение в лондонском обществе. А она олицетворяла мои амбиции, была символом того, к чему я стремился. Она была единственное дитя безумно богатых родителей, а я так жаждал пробиться в надежный круг избранных, купаться в отраженных лучах их успеха.

— Но ты же ее… любил?

Эдмунд покачал головой.

— Не знаю. Об этом я особенно не задумывался. Мне было важно, что она хороша собой, необыкновенно элегантна, из тех женщин, которые всегда кружат мужчинам головы, а у женщин возбуждают зависть. Мне нравилось появляться на людях с нею. Я ею гордился. Любовная, телесная сторона наших отношений была не столь благополучна. Трудно сказать, когда они начали расстраиваться. Несомненно, моя вина в этом не меньше, чем ее, но все-таки она была странное существо. Использовала секс как оружие и холодность как наказание. Не прошло и года со дня нашей свадьбы, а я уже чаще всего спал у себя в гардеробной, когда же Каролина обнаружила, что беременна Алексой, не было никакой радости, а только слезы и упреки. Она не хотела ребенка, так как боялась родов, и получилось на поверку, что она была в этом совершенно права. После рождения Алексы у нее началась послеродовая депрессия и тянулась несколько месяцев. Она долго лежала в больнице, а когда окрепла настолько, что могла выдержать переезд, мать увезла ее на всю зиму на Мадейру. А в тот год в начале лета состоялась свадьба Арчи с Изабел. Он был моим самым близким, самым старинным другом. Мы нечасто виделись после того, как я уехал в Лондон, но на его свадьбе я должен был присутствовать во что бы то ни стало. Я взял отпуск на неделю и приехал домой. Мне было двадцать девять лет. Я вернулся в Страткрой один, по-холостяцки. Остановился здесь, в Балнеде, с Ви, а в Крое было полно гостей и кипела праздничная жизнь, и я в первый же день отправился к Арчи, чтобы тоже принять во всем этом участие.

Там оказалась Пандора. Я не видел ее пять лет. Восемнадцатилетняя, школа позади, детство позади. Я знал ее всегда. Она составляла непременную часть нашей жизни. Сначала лежала сосунком в коляске. Потом эдакой маленькой надоедой, всюду увязывалась за мной и Арчи, лезла куда не звали. Балованная, капризная, вредная, но всегда обаятельная и ласковая. Я увидел ее и понял, что она не переменилась. Только выросла. Она шла мне навстречу через холл, длинноногая, улыбающаяся, и я видел ее глаза и ауру сексуальности вокруг нее, такую густую, почти осязаемую. Обвила руками мою шею, поцеловала в губы и сказала: «Эдмунд, как тебе не стыдно. Почему ты не дождался меня!» И больше не произнесла ни слова. А я почувствовал, что тону, что глубокие воды уже сомкнулись у меня над головой.

— И вы стали любовниками.

— Я не совращал ее. К своим восемнадцати годам она уже успела потерять девственность. Встречи наши устраивались просто. В доме было столько людей, и все были так заняты, что некому было нас хватиться, когда мы уединялись.

— Она была в тебя влюблена.

— Так она говорила. По ее словам, она была влюблена в меня с самого раннего детства. А что я женат, только придавало ей упрямства. Она привыкла получать все, что хотела, и когда я пытался ее образумить, затыкала уши, закрывала глаза и ничего не желала слышать. Она не верила, что я смогу от нее уйти. Не верила, что смогу не вернуться.

Свадьба состоялась в субботу. А в воскресенье днем я должен был уезжать обратно в Лондон. Утром мы с Пандорой пошли в горы. Но, не дойдя до озера, остановились на берегу Корри и там лежали на траве, а у наших ног журчала вода. В конце концов я втолковал Пандоре, что мне необходимо уехать, но она плакала, не соглашалась, цеплялась за меня, и я, чтобы ее утихомирить, сказал, что вернусь, что буду ей писать, что я ее люблю. Все такие обычные глупости, которые произносишь, когда не хватает духу разом порвать. Когда не хватает духу проявить твердость. Разрушить чужую мечту.

— Ах, Эдмунд…

— Конечно, я гадко себя вел. Как жалкий трус. Я ехал на машине в Лондон, и чем больше миль оставалось позади, тем более стыдно мне становилось за то, как я поступил по отношению к Каролине и Алексе и как поступаю по отношению к Пандоре. Подъезжая к Лондону, я твердо решил написать Пандоре и объяснить: то, что было между нами, — всего лишь фантазия, несколько выморочных дней, нематериальных и не имеющих будущего, мыльные пузыри. Решил, но не написал. Утром пошел на работу, а к исходу дня уже сидел в самолете и летел со своим шефом в Гонконг. Предстояло заключить крупную финансовую сделку. И заниматься этим поручили мне. Три недели я отсутствовал. А к тому времени, когда вернулся в Лондон, маленький эпизод в Крое как бы отодвинулся в нереальное прошлое, далекий, словно событие из чужой жизни. Просто не верилось, что оно произошло со мной. Ведь я был безупречно владеющим собой, хладнокровным бизнесменом, а вовсе не мятущимся романтиком, потерявшим почву под ногами из-за минутного увлечения. И слишком многое стояло на кону. Моя работа. Образ жизни, которого я для себя добился отчаянным трудом. Алекса. О том, чтобы лишиться Алексы, я даже подумать не мог. И Каролина. Моя жена все-таки, «в радости и в горе». Она возвратилась с Мадейры, загорелая, поправившаяся, здоровая. Мы пережили с нею тяжелые времена, но они уже позади. И мы снова вместе. Неужели сейчас пустить все по ветру? Мы подобрали и связали разорванные нити прежней семейной жизни, брака, устраивавшего нас обоих.

— А что с Пандорой?

— С Пандорой… ничего. Кончено. Я так и не написал того письма.

— О, Эдмунд. Это жестоко.

— Да. Грех упущения. Знакомо тебе такое чувство, когда надо было исполнить что-то очень важное, а ты не исполнила? И теперь с каждым проходящим днем сделать это все труднее, пока, наконец, вообще не выходит за пределы осуществимого и становится невозможным. Там все было кончено. Арчи и Изабел уехали в Берлин, живая связь с Кроем прервалась. Вестей оттуда я больше не получал. Пока однажды Ви не позвонила из Балнеда с сообщением, что Пандора уехала. Сбежала на другой конец света с богатым американцем, который годится ей в отцы.

— Ты винишь себя?

— Конечно.

— А Каролине ты не рассказывал?

— Никогда.

— Ты был счастлив с нею?

— Нет. Она была не из тех, кто дарит счастье. У нас все было благополучно, потому что так надо было нам обоим, отвечало и ее, и моим интересам. Но любовь, во всех смыслах, почти совсем отсутствовала. Жаль, что мы не жили счастливо. Легче было бы примириться с ее смертью, если бы позади у нас осталась счастливая жизнь, а не просто… — он задумался, подбирая слова — …не просто десять лет, попусту потраченных.

Больше тут сказать было нечего. Через разделявшее их пространство муж и жена смотрели друг на друга. Вирджиния увидела глаза Эдмунда, полные грусти и тоски. И тогда она встала с низкой скамеечки, подошла и села с ним рядом. Провела пальцем по его губам. Поцеловала его. А он обнял ее одной рукой и притянул к себе.

Она спросила:

— А у нас?

— Я и не знал, что так бывает, пока не встретил тебя.

— Мне жаль, что ты раньше этого всего не рассказал.

— Стыдился. Не хотелось, чтобы ты знала. Я бы отдал правую руку, чтобы ничего этого не было. Но это невозможно. Так было. Прошлое становится частью нас, и никуда от него не деться.

— Ты поговорил об этом с Пандорой?

— Нет. Я ее почти не видел. Не представился случай.

— Ты должен объясниться.

— Да.

— Мне кажется, она все еще тебе очень дорога.

— Да. Но она из прежней жизни, а не из теперешней.

— Знаешь, я всегда тебя любила. Наверное, если бы не любила, то и не страдала бы так из-за тебя. Но теперь, когда я увидела, что ты такой же, как все люди, что у тебя такие же слабости и ты делаешь такие же идиотские ошибки, мне стало гораздо легче. Видишь ли, я никогда раньше не чувствовала, что ты во мне нуждаешься. Я считала тебя человеком абсолютно самодостаточным. Знать, что в тебе нуждаются, — это важнее всего.

— Я и теперь в тебе нуждаюсь. Останься. Не бросай меня. Не уезжай в Америку с Конрадом Таккером.

— Но я ведь и не собиралась уехать с ним от тебя.

— Я думал, что собираешься.

— С чего ты взял? Он просто очень славный человек.

— Мне хотелось его убить.

Никогда не признавайся Эдмунду. Вирджиния не ощущала за собой никакой вины, но стремилась оградить мужа, а свою тайну гордо сохранить, как личный, никого не касающийся трофей. В ответ на его признание она шутливо отозвалась:

— Было бы очень жалко!

— Твой дед с бабкой, наверное, огорчатся?

— Мы приедем к ним в другой раз. Ты и я, вдвоем. Генри оставим с Ви и Эди, а сами поедем к моим старикам.

Эдмунд поцеловал ее. И, откинув голову на мягкую спинку дивана, со вздохом сказал:

— Хорошо бы нам не надо было ехать на этот проклятый бал.

— Да. Но придется. Хотя бы ненадолго.

— В тысячу раз лучше было бы сейчас лечь в постель.

— О, Эдмунд, у нас с тобой столько времени для любви. Годы. Вся оставшаяся жизнь.

Тут, тактично постучавшись, за ними зашла Эди. Она остановилась на пороге. Сзади, из холла, падал свет, подсвечивая ее белые волосы, как сияющий ореол.

— Просто хотела сказать, что Генри в кровати и ждет вас.

— Спасибо тебе, Эди.

Они поднялись наверх. Генри лежал в постели. Слабо теплился ночник, в комнате разлился полумрак. Вирджиния присела на край кровати и, наклонившись, поцеловала сонного сына.

— Спокойной ночи, родной.

— Спокойной ночи, мамочка.

— Тебе хорошо, да?

— Ага.

— И никаких неприятных снов не будет?

— Я думаю, нет.

— Если приснится что-нибудь такое, помни, что Эди внизу.

— Ага, я знаю.

— Теперь я тебя оставлю с папой.

Она встала и направилась к двери.

— Желаю вам приятно провести время, — сказал ей вдогонку Генри.

— Спасибо, мой родной. Постараемся.

Вирджиния вышла. Ее место рядом с мальчиком занял Эдмунд.

— Ну, Генри, вот ты и дома опять.

— Ты меня прости за школу, но там, правда, было все не так.

— Я знаю. Теперь я это понял. И мистер Хендерсон тоже понимает.

— Значит, я не должен туда возвращаться?

— Думаю, нет. Надо будет выяснить, примут ли тебя обратно в страткройскую начальную.

— Ты считаешь, могут не принять?

— По-моему, вряд ли. Снова будешь учиться вместе с Кедиджей.

— Вот хорошо.

— Спокойной ночи, старичок. Ты держался молодцом. Я горжусь тобой.

У Генри уже слипались глаза. Эдмунд поднялся и пошел к двери. Но еще не дойдя до порога, с удивлением ощутил на своих глазах влагу.

— Генри.

— Да, папа?

— Ты положил с собой Му?

— Нет, — ответил мальчик. — Мне это больше не надо.

Вирджиния вышла из дому. Дождь уже прошел. Откуда-то с гор прилетел ветер, холодный и свежий, с морозцем, и зашумели, заскрипели вязы Балнеда, вскидывая темные верхушки. Взглянув в вышину, она увидела звезды: поднявшийся ветер отогнал на восток все тучи, и на освободившемся месте открылось небо, ясное и бесконечное, исколотое блестящими точками неисчислимых созвездий. Поток холодного, чистого воздуха ударил Вирджинию в лицо. Она глубоко вдохнула его раз и еще раз и почувствовала прилив бодрости. Усталость прошла бесследно. Как и обида, растерянность, горечь, душевная мука. Генри дома и больше не уедет. Эдмунд тоже к ней вернулся, и не только в прямом смысле. Она молода, хороша собой и знает это. Нарядная, как картинка, она едет на бал и готова танцевать до утра.

Они ехали, предшествуемые лучами фар, по узкой, извилистой проселочной дороге. Вблизи Коррихила ночное небо было залито отраженным заревом прожекторов, освещающих фасад дома. Над длинной подъездной аллеей между деревьями висели гирлянды китайских фонариков, и через каждые двадцать шагов из травы у дороги били яркие фонтанчики фейерверков.

Вот и последний поворот. Показался дом, гордо возвышающийся во всем своем великолепии на фоне ночного неба.

Вирджиния проговорила:

— То-то он, должно быть, сегодня доволен.

— Кто?

— Не кто, а Коррихил. Он как монумент. Памятник всем приемам, званым обедам и ужинам, свадьбам и балам, которые он пережил за свою историю. И крестинам. И поминкам, понятно, тоже. Но главным образом, веселым праздникам.

Яркие лучи трех прожекторов высвечивали Коррихил снизу, от фундамента до кончиков труб на крыше, а перед домом стоял освещенный изнутри шатер. По белым полотняным стенам метались вытянутые и сплющенные тени. Слышалась ритмичная пульсация музыки. Бал уже начался.

Еще один прожектор висел отдельно на дереве слева и был направлен на большой огражденный луг. Там длинными, стройными рядами, теряясь вдали, стояли автомобили гостей. Навстречу машине Эдмунда вышла какая-то темная фигура с фонариком. Эдмунд остановился и опустил правое стекло. Человек с фонариком пригнулся, заглянул к ним внутрь. Это был Хьюи Мак-Киннон, старый слуга Стейнтонов, завербованный на сегодняшний вечер на роль сторожа автомобильной стоянки и уже сильно пахнущий спиртным перегаром.

— Добрый вечер, сэр.

— Добрый вечер, Хьюи.

— О, это вы, мистер Эрд! Надо же, не признал машину, прошу извинения. Как поживаете, сэр? — Изогнув шею, он еще глубже всунулся внутрь автомобиля, приглядываясь к Вирджинии; спиртные пары сгустились. — И миссис Эрд с вами! Как вы поживаете?

— Очень хорошо, благодарю вас, Хьюи.

— Очень хорошо, очень хорошо, — повторил Хьюи. — Вы сильно припозднились, ужасть как припозднились. Все остальные гости уж давно здесь.

— Нас, к сожалению, задержали неотложные дела.

— Ну, да ладно. Ночь-то длинная. А теперь, — покончив с обменом любезностями, Хьюи попрочнее расставил ноги, — теперь, ежели вы отвезете вашу хозяйку к парадной двери, а сами вернетесь, я вас тут подожду и помогу припарковать машину вон там, — колеблющимся лучом фонарика он указал куда-то вдаль и рыгнул. — И ступайте, веселитесь, гуляйте в свое удовольствие.

Хьюи отошел. Эдмунд закрыл окно.

— Едва ли его хватит до конца бала.

— Зато у него внутреннее отопление. От гипотермии не умрет.

Эдмунд отъехал к парадному крыльцу и остановил свой «БМВ» позади большого «ауди» с фамилией вместо номерного знака. Из «ауди» с хохотом выбралась компания совсем молодых мужчин и девушек, как видно, разгоряченных только что поглощенным основательным ужином. Вирджиния поднялась следом за ними по ступеням крыльца, а Эдмунд отъехал обратно к Хьюи ставить на лугу машину.

Вирджиния вошла в дом, и на нее сразу хлынули волны света, тепла, музыки, аромата цветов и зелени, пахучего соснового дыма; звенели громкие приветствия, смех, обрывки разговоров. Медленно поднимаясь по лестнице на второй этаж, Вирджиния поглядывала через перила на развернувшуюся внизу праздничную сцену. Всюду люди. Многие ей знакомы, но есть и такие, кого она никогда раньше не видела, прибывшие специально на этот бал из разных концов страны. В огромном камине ярко полыхал огонь, а вокруг толпились, разговаривая, молодые мужчины со стаканами в руках, кто в килтах, а кто в смокингах. В этой группе выделялись двое офицеров из Релкиркских казарм в ослепительно алых парадных мундирах.

Из открытых, но задрапированных синим шелком дверей темной столовой лилась громкая, пульсирующая танцевальная музыка. Через эти двери постоянно входили и выходили танцующие. Взволнованные юноши скрывались там со своими дамами, а им навстречу двигались другие пары — кавалеры взмокшие, разгоряченные, будто с теннисного корта, а дамы наигранно спокойные, спеша украдкой пригладить растрепавшиеся волосы и протягивая руку за сигаретой. Полумрак и громкая музыка магнитофона на всех действовали заметно возбуждающе.

На одном из диванов у входа в библиотеку восседал старый генерал Грант-Палмер в килте, неприлично расставив голые колени, и беседовал с незнакомой Вирджинии могучей грудастой женщиной. Мимо них тянулись гости, потому что путь в шатер лежал через библиотеку…

Кто-то из мужчин заметил Вирджинию и окликнул по имени. Она помахала в ответ, улыбнулась, но пошла по лестнице дальше. Зашла в одну из спален, где на двери была карточка: «Дамская комната», скинула манто и положила сверху на груду верхней одежды, уже сложенной на кровати. Потом подошла к трюмо расчесать волосы. В это время за спиной у нее, щелкнув, открылась дверь ванной и оттуда вышла девушка со светлыми пушистыми, как одуванчик, волосами и черными, как у панды, тенями вокруг глаз. Вирджиния уже открыла было рот, чтобы сказать ей, что у нее подол зацепился за штанишки, но вовремя сообразила, что это просто юбка фонариком по последней молодежной моде. Пожалев, что с ней нет Эдмунда, чтобы вместе посмеяться, Вирджиния быстро повернулась на каблуке, раздув примятый подол, сунула гребенку обратно в сумочку и вышла.

Эдмунд уже дожидался ее внизу у лестницы. Он взял ее за руку.

— Все в порядке?

— Сейчас расскажу тебе одну смешную вещь. Машину поставил?

— Хьюи нашел для меня местечко. Пошли посмотрим, что тут делается.

Вирджиния уже видела, что делалось в Коррихиле, когда привозила вазы для цветов: пустой шатер стоял перед домом на лужайке, а вокруг сновали рабочие. Но теперь здесь все преобразилось. Месяцы ушли у Верены на то, чтобы все как следует продумать и предусмотреть, месяцы забот, хлопот и неутомимых трудов. И вот теперь они принесли плоды. Можно было подумать, что Коррихил специально построен для сегодняшнего праздника. Крытый проход из библиотеки в шатер спускался по ступеням террасы. Из урн, всегда стоявших на верхней ступени в качестве архитектурного украшения, теперь торчали пышные букеты зелени и белых хризантем, и фонари, покачивающиеся на сквозняке под тентом, бросали на них пестрые блики.

Эдмунд и Вирджиния залюбовались сверху открывшейся перед ними сценой.

Высокие шесты, которые поддерживали шатер, превратились в колонны, составленные из снопов ячменя, буковых веток и гроздьев рябины. Под потолком сверкали четыре хрустальные люстры. В противоположном конце шатра возвышался помост, обрамленный серебряными воздушными шариками, и расположившийся на этом помосте Том Драйстоун со своим оркестром играл народный танец под названием «Солдатская кадриль», который танцуют повосьмеро. Сам Том с аккордеоном, как главный, сидел посередине, а вокруг располагались остальные: пианист, два скрипача и парень с барабанами. Все пятеро в белых пиджаках и горских клетчатых штанах по колено, любо-дорого посмотреть. Встретившись взглядом с Вирджинией, Том подмигнул, тряхнул головой. У ног его прямо на дощатом помосте стоял высокий стакан с пивом.

Танцоры, разбившись на группы где по восьмеро, а где и по шестнадцать, кружились и раскачивались, то в обнимку, то меняя партнеров, прихлопывали в ладоши и притоптывали каблуками под завораживающий ритм музыки. В середине одного круга особо усердствовал здоровый парень — огромного роста, могучего телосложения, такому бы бревна кидать или ядро толкать, но сейчас он всю свою яростную силу вкладывал в танец: руки вскинуты над головой, разлетается колесом складчатый подол килта, рубашка выбилась из-под красной жилетки, мускулистые ноги, отталкиваясь от пола, болтаются в воздухе, когда он подлетает высоко вверх, издавая безумные гортанные вопли.

— Надо бы ему умерить пыл, — заметил Эдмунд, — не то он себе что-нибудь повредит.

— Скорее убьет насмерть кого-нибудь из своих партнерш.

Но партнерши упоенно визжали и вскрикивали, когда он кружил их, отрывая от пола, сами вращались волчком. Казалось, сейчас он ухватит какую-нибудь и подбросит под самую крышу шатра.

Эдмунд толкнул жену локтем:

— Взгляни-ка на Ноэля.

Вирджиния направила взгляд, куда он показывал, увидела Ноэля и, не сдержавшись, рассмеялась. Он стоял с растерянным выражением на красивом лице в центре одного из кругов и явно понятия не имел, что надо делать и куда податься. Безжалостная Алекса, давясь от смеха, подталкивала его к следующей даме, но та нарочно смотрела в сторону, не показывая вида, что теперь ее очередь кружиться с ним.

Вирджиния и Эдмунд поискали глазами остальных. Вон Вайолет, Конрад и Пандора, Джефф и Люсилла. Танцуют вместе в одном большом кругу. Ви в паре с бывшим городским судьей из Эдинбурга, щупленьким старичком, который в два раза меньше ее ростом и, кажется, единственный на балу старше ее годами. Ви, такая крупная и дородная, движется в танце легко, как перышко, грациозно скользя от партнера к партнеру, и каждый ее шаг, каждый жест приходится точно в такт. Вот она снова заняла место в кольце, а на середину вышли две другие женщины. Ви подняла глаза и увидела, что на верхней ступени, держась за руки, стоят Эдмунд и Вирджиния.

В первое мгновение ее веселое, пылающее лицо омрачилось. Она со страхом вопросительно вздернула брови. Но Эдмунд в ответ, торжествуя, поднял над головой сцепленные руки, свою и жены. Ви сразу поняла. И ее крупное, простое лицо осветила радостная улыбка. А музыка, между тем, заиграла быстрее, Ви со старым судьей снова обнялись, и она его так закрутила, что он чуть было не отлетел к полотняной стене шатра, едва устояв на старческих тощих ногах.

Наконец, последняя фигура — все танцующие взялись за руки и пошли по кругу, оркестр сыграл протяжный заключительный аккорд. «Солдатская кадриль» кончилась. Все дружно захлопали оркестрантам, зашумели, затопали. Вспотевшие, разгоряченные, отдувающиеся танцоры вошли во вкус и требовали повторить еще один круг.

Но с Вайолет было довольно. Она извинилась, оставила своего кавалера и стала пробираться через весь шатер туда, где стояли Эдмунд и Вирджиния. Они спустились по каменным ступеням ей навстречу, и Вайолет обняла невестку.

— Наконец-то вы приехали. Я так беспокоилась. Ну, что? Все в порядке?

— Все, Ви.

— А Генри?

— Генри здоров и дома.

Вайолет устремила на сына строгий взгляд.

— Эдмунд, ты ведь не отошлешь его обратно?

— Под таким грозным взором разве я бы осмелился? Нет, мы решили пока еще подержать его дома.

— Слава Богу, что ты одумался. И, если не ошибаюсь, не только в этом, достаточно взглянуть на вас вместе, — Вайолет открыла сумочку, достала платок и вытерла вспотевший лоб. — Ну, а с меня на сегодня довольно, — объявила она. — Поеду домой.

— Как же так, Ви? — возразил Эдмунд. — Я ведь еще не танцевал с тобой.

— Ничего не поделаешь, придется тебе обойтись, потому что меня уже тут нет. Я провела прекрасный вечер, вкусно поужинала и станцевала кадриль-восьмерку. Три-ноль в мою пользу. Для меня сейчас веселье в полном разгаре, потому самое время раскланяться.

Несгибаемая.

— Хочешь, — предложил Эдмунд, — я схожу подгоню твою машину?

— Будет очень мило с твоей стороны. А я поднимусь, откопаю свое манто. — Она опять поцеловала Вирджинию. — Нам еще с тобой надо будет о многом поговорить, но не сейчас и не здесь. Рада за вас обоих. Доброй ночи, дорогие мои. Повеселитесь хорошенько.

— Доброй ночи, Ви.

После упорных поисков Эдмунд все-таки нашел Пандору, она оказалась в гостиной, где у одной стены был устроен бар, а по всей комнате уютно расставили кушетки и кресла, располагающие к задушевным разговорам. Было сравнительно тихо, хотя совсем отгородиться от грохота магнитофона в библиотеке и от маленького оркестра в шатре было, конечно, невозможно. Стоя в дверях, Эдмунд определил, что немалое число Верениных гостей зашли сюда посидеть, перевести дух между танцами и промочить горло. Кое-где молоденькие девушки сидели прямо на полу — самая подходящая позиция для того, чтобы взирать снизу верх на своих кавалеров. На одну из них Эдмунд уже обратил внимание раньше: на ней было черное платьице в блестках и такое короткое, что он никогда в жизни еще не видел ничего подобного: юбчонка кончалась там, где начинались ноги. Он поинтересовался, кто это, оказалось — школьная подруга Кэти, хотя и трудно было в это поверить: соблазнительные блестки и открытые длинные ноги в черных шелковых чулках никак не вязались с представлением о хоккее.[26]

Пандору он увидел возле камина. Она забилась глубоко в угол дивана и увлеченно разговаривала с каким-то мужчиной. Эдмунд стал пробираться к ним между гостями, и при его приближении Пандора, словно почувствовав, оглянулась.

— Эдмунд.

— Пошли потанцуем.

— Ой, милый, я совершенно без сил. Весь вечер пропрыгала, как мячик на резинке.

— Тогда диско под магнитофон. Там завели «Lady in Red».

— Чудная мелодия. Эдмунд, ты знаком с Робертом Брауном? Ну, конечно, знаком, он ведь один из директоров в вашем синдикате. Глупая я.

— Извини, Роберт. Ты позволишь мне ее увести?

— Конечно, конечно… — Крупный и грузный, тот не без труда встал с дивана. — Мне все равно пора отправляться на поиски супруги. Обещал станцевать с нею какой-то народный танец «Дом Гамильтонов». Убей меня, не знаю, как его танцуют, но объявиться надо.

— Спасибо за коктейль, — поблагодарила его Пандора.

— Вам спасибо.

Он пробрался между креслами и вышел в коридор. Эдмунд и Пандора смотрели ему вслед. Когда он скрылся, Эдмунд беззастенчиво занял его место на диване.

— Ах, милый, как тебе не стыдно. Я думала, ты хочешь танцевать.

— Бедняга Роберт. Небось так старался заполучить тебя, а я ему все испортил.

— Лично я не против. Но ты ничего не пьешь.

— Погожу немного. Я уже и так слишком много выпил.

— Бедненький, тебе сегодня досталось. Как Генри?

— Великолепно, если учесть, что ему пришлось перенести.

— Сколько отваги нужно было, чтобы убежать из школы. Вообще, чтобы убежать хоть откуда, нужно ужасно много отваги.

— Ты-то убежала.

— Милый, ты опять об этом? Мы же договорились, что больше не будем.

— Да, прости. Я очень сожалею.

— О чем? Что заговорил об этом?

— Нет. Что все произошло, как произошло. О том, как я поступил. Я так тебе ничего и не объяснил, а теперь уже, наверное, поздно?

— Да, — ответила Пандора. — По-моему, поздновато.

— Ты так меня и не простила?

— Милый Эдмунд, я никого не прощаю. Просто не умею прощать. В моем лексиконе и слова-то такого нет — «прощать». Как я могу кого-то простить, когда я сама за свою жизнь стольких людей заставила горько страдать?

— Это ни при чем тут.

— Почему же? Если ты хочешь поговорить, то давай будем объективны. Ты обещал писать, не терять связи, любить меня всю жизнь… и ни одного из обещаний не исполнил. На тебя это было непохоже — не сдержать данного слова, и я никак не могла понять…

— Если бы я и написал, то лишь о том, что все эти обещания были пустыми словами, и я беру их назад. Вот и откладывал на потом, откладывал, а когда собрался с духом, было уже поздно… Я пошел по самому легкому пути.

— Это и было хуже всего. Я считала, что ты никогда не выбираешь легких путей. Я думала, что хорошо тебя знаю, потому и любила так сильно. И просто не могла поверить, что ты меня не любишь. Я хотела, чтобы ты был мой. Глупо, конечно, но, понимаешь, у меня в жизни всегда было так: чего ни захочу, мне все давали, все позволяли. А тут я хочу, а мне не дают. Непривычно и больно. Я не смогла смириться. Верила, что непременно случится чудо, и вся твоя прежняя жизнь — переезд в Лондон, женитьба на Каролине, рождение Алексы — все это по волшебству исчезнет, как и не было, уйдет, перечеркнется. Ужасно глупо. Но ведь мне было только восемнадцать, а умом я никогда не отличалась.

— Я виноват.

Она улыбнулась ему, тронула его щеку кончиками пальцев.

— Ты винишь себя за то, что я в жизни натворила? Напрасно. Такая уж я родилась, губительница. Мы с тобой оба это отлично знаем. Не ты, так был бы кто-нибудь другой. Не окажись под рукой Харальда Хогга, богатого до неприличия и пыхтящего от похоти, я бы все равно обязательно сбежала с каким-нибудь другим мужиком. Я не смогла бы дать тебе счастья. Правда, и с Каролиной, по-моему, ты тоже не был счастлив. Но теперь, с Вирджинией, тебе, кажется, наконец, повезло… Для меня это радость.

— А что еще для тебя радость?

— Если бы и знала, все равно бы тебе не призналась.

— Зачем ты приехала в Крой?

— Да так, каприз. Просто нашло на меня. Захотелось повидаться со всеми вами.

— Останешься здесь?

— Едва ли. Не могу долго усидеть на месте, мой милый.

— А меня совесть будет мучить.

— Почему это?

— Не знаю. У нас тут так хорошо.

— У меня тоже. Только иначе.

— И больно, что ты одна.

— Так лучше.

— Здесь, среди нас, ты своя, ты это знаешь?

— Спасибо. Это самое приятное, что ты мог мне сказать. И я хочу, чтобы именно так и было. И чтобы так и осталось.

Пандора наклонилась и поцеловала его в щеку. Он с волнением ощутил ее близость, прикосновение ее губ, аромат ее духов.

— Пандора…

— А теперь, милый, мы уже тут довольно насиделись… Не пора ли пойти разыскать остальных, как ты считаешь?

Во втором часу ночи, когда празднество только достигло наибольшего размаха, Ноэль Килинг, убедившись, что не в состоянии — да и не в настроении — принимать участие в очередном замысловатом шотландском танце, который называется «Герцог Пертский», вдруг почувствовал себя одиноким, заброшенным и никому не нужным и решил, что надо подкрепиться. У стойки ему предложили шампанского, но у него пересохло во рту, и он предпочел кружку ледяного пива. Но едва он поднес кружку к губам и сделал один освежающий глоток, как сбоку возле него появилась Пандора Блэр. Весь вечер после ужина он ее почти не видел, и очень жаль, она оказалась приятной неожиданностью — такой красивой и занимательной женщины он давно уже не встречал.

— Ноэль, вот вы где.

Приятно, когда ты кому-то нужен. Ноэль поспешил поставить кружку и подвинулся, чтобы Пандора могла сесть рядом с ним у стойки на табурет. Устроившись, она повернулась к нему и заговорщицки улыбнулась ему в лицо.

— Хочу попросить вас об услуге, — сказала Пандора.

— Сделайте милость! Чего-нибудь выпить?

Она взяла в руку пенящийся бокал с шампанским и выпила большими глотками, как воду.

Ноэль рассмеялся.

— Вы что же, весь вечер этим жажду утоляете?

— Именно.

— А какая услуга?

— Мне пора домой. Не отвезете ли меня?

Честно сказать, Ноэль немного опешил. Такого оборота он никак не ожидал.

— Но почему вы хотите уехать?

— Я нахожу, что достаточно долго здесь пробыла, перетанцевала со всеми желающими, обменялась с каждым обязательными репликами, и теперь мне хочется баиньки. Я бы попросила Арчи, но он так от души веселится — заперся в бывшей конторе Энгуса Стейнтона со старым генералом Грант-Палмером и бутылкой «Глен-моранжи» — просто духу не хватает испортить ему удовольствие. А все остальные в шатре пляшут вприпрыжку народные танцы. Даже Конрад, наш дружественный Грустный Американец.

— Интересно, откуда он знает, какие в них фигуры?

— Изабел и Арчи в среду устроили в Крое специальные занятия, и мы все учились. Но от Конрада я такого рвения никак не ожидала. Так отвезете меня, Ноэль? Это ужасно бесцеремонная просьба?

— Вовсе нет. Конечно отвезу.

— У меня тут машина, но я сейчас совершенно не в состоянии сесть за руль. Обязательно усну в дороге и свалюсь в канаву. И остальным надо будет как-то добираться до дому, лучше бы оставить мою машину им.

— Я отвезу вас на своей.

— Вы ангел. — Пандора допила шампанское. — Пойду отыщу свое манто. Встретимся у подъезда.

У Ноэля мелькнула мысль, что надо бы кого-нибудь уведомить о своем отъезде, но он рассудил, что до Кроя и обратно не больше получаса езды, и, вернее всего, никто не успеет его хватиться. Он стоял, дожидаясь, внизу лестницы, как ни странно, в приятном предвкушении, словно у него с Пандорой назначено тайное рандеву с возможным романтическим подтекстом. А причина этому, если разобраться, в самой Пандоре, она, по-видимому, на всех мужчин оказывает такое действие, кого ни одарит своим вниманием.

— Я готова!

Пандора сбежала по лестнице, кутаясь в роскошное, долгополое норковое манто. Ноэль взял ее под руку, они спустились по ступенькам крыльца и пошли, шурша гравием. На лугу было сыро, трава мокрая, земля под ногами раскисла. Ноэль предложил взять ее на руки и отнести в автомобиль, но она только рассмеялась, скинула свои открытые бальные туфельки и пошла рядом с ним босиком.

Старого Хьюи нигде не было, они, в конце концов, сами разыскали спортивный автомобиль Ноэля. Он сразу включил обогрев для ее озябших босых ног.

— Музыку хотите?

— Не особенно. Она не сочетается со звездами.

Он подал назад, развернулся и выехал из Коррихила по расцвеченной фонариками аллее и дальше по темному проселку. В машине было тепло и стоял душный запах духов Пандоры, и Ноэлю подумалось, что отныне, где бы он ни уловил этот аромат, ему всегда будут вспоминаться эта женщина и эта поездка, и эти мгновения.

Пандора заговорила:

— Чудесный был вечер. Все в точности так, как надо, от начала и до конца. Как было раньше, только еще лучше. У нас в Крое балы устраивали, когда мы все были молодые, тысячу лет назад. На Рождество. На дни рождения. Волшебно. Вы приезжайте в Крой еще, теперь здесь все пойдет на лад. Арчи чувствует себя гораздо лучше, стал опять самим собой. Он пережил ужасные, кошмарные годы, но они теперь позади. Он справился со своим прошлым.

Пандора немного помолчала. Она сидела, отвернув лицо, волосы рассыпались по мягкому меховому воротнику, взгляд устремлен за окно, в проносящуюся мимо безжизненную темноту.

Потом она спросила:

— А вы еще приедете в Крой, Ноэль?

— Почему вам это так важно знать?

— Наверное, я хочу спросить на самом деле о другом. Наверное, я хочу спросить про Алексу.

Он насторожился.

— Что именно?

— Мне кажется, вы колеблетесь, боитесь принять решение. Не знаете, как поступить.

Ее проницательность поразила его.

— Вы что, говорили с Ви?

— Мой милый, я не имею обыкновения ни с кем разговаривать. Во всяком случае, о важном.

— Алекса — это важно.

— Я так и подумала. Понимаете, у меня странное ощущение, что мы с вами очень похожи. Я никогда толком не знала, чего хочу, а потом, когда получала, убеждалась, что это мне совсем не нужно. Все потому, что искала то, чего нет.

— Вы имеете в виду определенного мужчину или просто некий образ жизни?

— И то и другое, наверное. Ведь эти вещи друг с другом связаны. И еще — совершенство. Предел. Их нельзя достичь, потому что они не существуют. Любить — это значит не обрести совершенство, а, наоборот, прощать самые ужасающие недостатки. Своего рода компромисс, я бы сказала. И умение выбрать момент, когда надо решить, будешь ли удить дальше или же пора резать леску.

Ноэль сказал:

— Я люблю Алексу. Но я не влюблен в нее. — Он прислушался к собственным словам и улыбнулся: — Знаете, я еще никогда этого не говорил, даже самому себе. Тем более другим. Ни о ком.

— Ну, и как?

— Звучит устрашающе. Я боюсь принимать обязательства, потому что не умею их выполнять.

— Хуже всего, если делаешь или не делаешь что-нибудь из страха. Он ничего не дает. Это — как мнение окружающих. «Пандора, ну разве можно?! Что люди скажут?» Как будто не все равно. Нет, страх не довод. Придумайте другой какой-нибудь.

— Ну, хорошо. А вот это, например: пока я один, я сам себе хозяин?

— Годится, пока человек молод. Но свободные, беззаботные светские франты очень часто кончают жалкими, одинокими стариками, которых приглашают на рауты, только чтобы уравнять число мужчин и дам. А потом ночью они возвращаются одни в пустую квартиру, где их никто не ждет, и не с кем лечь спать, кроме верной шавки.

— Вдохновляющая перспектива.

— Жизнь у человека только одна. Другой попытки не будет. Уйдет между пальцами что-то хорошее, и уж его никогда не вернешь. Будешь остаток жизни ловить упущенный шанс, метаться попусту от одного никчемного романа к другому… И в конце концов наступит день, когда вдруг осознаешь, что все — пустое. Бесполезно. Напрасная трата времени и усилий.

— Что же нужно?

— Не знаю. Я — не вы. Наверное, чуточку отваги и много веры, — Пандора задумалась. — Надо же. Произнесла перед вами целую речь. Как школьная директриса на выпускном вечере. Или как оратор на трибуне. «Возьмемся же за плуг и устремим взоры вперед, ибо туда ведет наш путь», — ее разобрал смех. — «Голосуйте за мисс Блэр, и вы получите бесплатный мозольный пластырь».

Ноэль сказал:

— Вы ратуете за компромисс.

Она перестала смеяться.

— Есть вещи похуже компромиссов. Я только сегодня впервые увидела Алексу, но я за ужином все время смотрела на нее… и на вас. И видела ее лицо, полное любви. Она из тех, кто отдает все. Она — золото.

— Я знаю.

— Защите больше нечего добавить.

Снова оба замолчали. Уже почти приехали. В Страткрое в окнах давно погасли огни, только редкие фонари проливали на землю тихий свет. В машине стало жарко. Ноэль приспустил боковое стекло и ощутил на лице струю свежего холодного воздуха. Стало слышно, как журчит бегущая вдоль дороги река.

Вот уже первые дома, ворота Кроя, подъездная аллея. Ноэль переключил скорость, взял подъем. Дом ждал их появления, безжизненный, с темными окнами. Только «лендровер» Арчи одиноко стоял перед крыльцом. Ноэль остановился рядом, выключил зажигание. Кругом все замерло; в движении был только ветер.

— Ну вот. Доставил вас домой в целости и сохранности.

Пандора повернулась к нему с благодарной улыбкой.

— Вы были ужасно любезны. Надеюсь, я не слишком испортила вам вечер? И простите, что полезла не в свое дело.

— Я не совсем понимаю, что побудило вас затеять этот разговор.

— Наверное, шампанское, которого я чересчур много выпила, — она повернулась и чмокнула его в щеку. — Доброй ночи, Ноэль.

— А дверь не заперта?

— Конечно, нет. Тут двери всегда открыты.

— Я провожу вас.

— Нет. — Она остановила его, положив ладонь ему на локоть. — Не надо меня провожать. Поезжайте обратно. Возвращайтесь к Алексе.

Она вылезла из машины, захлопнула за собой дверцу. И пошла в лучах фар по насыпанному гравию и вверх по ступеням крыльца. Ноэль смотрел ей вслед. Вот открылись большие парадные двери. Пандора обернулась, помахала ему и скользнула в дом. Двери закрылись. И все.

Даже Том Драйстоун не может играть вечно. Отыграв два тура зажигательного «Герцога Пертского» и заключив их определенно не шотландской песенкой «Девушка в моем родном краю», он исторг из аккордеона протяжный, одышливый стон, поставил инструмент на пол у ног и объявил в микрофон, что уходит со своими ребятами ужинать. В ответ из публики раздались вопли разочарования и посыпался град шуточных упреков, но он остался тверд и повел взопревших музыкантов наперерез через танцевальный помост в направлении честно заработанной выпивки с закуской.

В наступившей тишине покинутые танцоры сначала растерялись, остановившись кто где попало, но тут же к ним из дома проникли аппетитные ароматы жарящегося бекона и свежего кофе, которые напомнили всем присутствующим, что их последняя трапеза была уже несколько часов назад, и начался общий исход желающих подкрепиться. Однако в пустеющем шатре на помост — экспромтом или действуя по инструкции хозяйки дома — взобрался молодой человек, сел за пианино и заиграл.

— Вирджиния… — Она уже почти поднялась по каменным ступеням, ведущим в дом. Оглянулась: это оказался Конрад. — Давай потанцуем.

— Разве тебе не хочется яичницы с беконом?

— Успеется. Слишком красивая мелодия.

Действительно, мелодия была чудесная — нежная, мечтательная, она проникала в самую душу, будя давние, иноземные воспоминания о модных ресторанах и полутемных ночных клубах, и о сентиментальных кинофильмах, после которых выходишь с мокрыми глазами и с комком раскисших бумажных салфеток в кулаке.

— «Я опять околдован».

— Ну, хорошо, — сдалась она. И шагнув вниз по ступеням, очутилась в его объятиях. Конрад притянул ее к себе, прижался щекой к ее волосам. Они танцевали, почти не сдвигаясь с места, едва замечая другие пары, которые тоже откликнулись на томительно-сладкие звуки фортепиано и вернулись танцевать.

Он сказал:

— Как, по-твоему, этот парень сумел бы сыграть «Так смотрит тот, кто любит»?

Она улыбнулась своим мыслям.

— Не знаю. Можно его попросить.

— Чудесный бал.

— Ты замечательно танцуешь шотландские танцы.

— Кто овладел искусством танца в четыре пары, тому все по плечу.

— Не скажи, тут нужна отвага.

— Интересно, теперь в Лиспортском клубе устраивают по субботам танцы до утра?

— Наверное. Новое поколение топчется в обнимку на террасе при свете звезд.

— Как мы с тобой сейчас.

Вирджиния сказала:

— Я никуда не еду, Конрад. Я не еду с тобой в Америку.

Она почувствовала, как шевельнулась у нее на спине, точно лаская, его ладонь. Заглянув ему в лицо, она спросила:

— Ты уже знаешь?

— Да, — вздохнул он. — Догадываюсь.

— Все изменилось. Генри опять дома. Мы объяснились. И все стало иначе. Мы снова вместе, Эдмунд и я.

— Я рад.

— Эдмунд — это моя жизнь. Я было потеряла его из виду, но он вернулся, и мы вместе.

— Я, правда, рад за тебя.

— И сейчас совсем неподходящее время оставлять его, чтобы съездить к старикам.

— Счастливец.

— Да нет, просто он особенный.

— И, кроме того, славный малый.

— Ты прости меня, Конрад. Что бы ты сейчас ни испытывал, я не хочу, чтобы ты думал, будто я использовала тебя в своих интересах.

— По-моему, все было и в твоих, и в моих интересах одинаково. Мы помогли друг другу. Нам обоим было худо. И как раз в нужную минуту рядом оказался нужный человек. Рядом со мной, по крайней мере, такой человек оказался. Ты.

— Ты тоже особенный, Конрад, ты это знаешь? И рано или поздно настанет день, когда ты встретишь женщину, такую же особенную, как ты. Она не займет место Мэри, у нее будет свое место рядом с тобой. Специально для нее предназначенное. Запомни, пожалуйста. Это важно и для тебя, и для твоей маленькой дочери.

— Слушаюсь. Оптимистичный подход.

— И, пожалуйста, перестань грустить.

— Долой Грустного Американца.

— Ой, не напоминай мне. Надо же было мне так грубо ляпнуть.

— Когда я теперь тебя увижу?

— В скором времени. Мы с Эдмундом как-нибудь соберемся и приедем в Штаты. И тогда непременно увидимся.

Она положила голову ему на плечо.

— «Эти чары тревожат, волнуют меня…»

Последние ноты песни прозвучали и стихли под пальцами пианиста.

Конрад произнес:

— «Потому что я тебя люблю».

— Я тоже, — отозвалась Вирджиния. — Все было чудесно.

Ноэль ехал обратно в Коррихил. Спортивный автомобиль лихо катил в гору, в приоткрытое окно задувал ароматный ветер. Ноэль не торопился. Было отрадно побыть наедине с собой, перевести дух, собраться с мыслями — одни привести в порядок, от других отмахнуться. Выезжая из Кроя, он было подумал поставить какую-нибудь приятную запись, не так одиноко будет ехать. Но потом отказался от этой мысли: сейчас он, вопреки обыкновению, нуждался в тишине. Да и святотатство это — швырять в черную трепетную бесконечность ночи пронзительные звуки рока.

По обе стороны дороги лежала затемненная, скудная, почти необитаемая земля. И, тем не менее, Ноэлю странным образом чудилось, будто в дороге за ним наблюдают. Сам этот древний край, эти темные очертания гор, сохранившиеся до наших дней от начала времен. Должно быть, здесь все осталось таким, как было сотни лет назад.

Впереди змеилась, убегая, узкая проселочная дорога. Давным-давно, когда ее только проложили, она шла по границам между хозяйствами, огибая канавы и сложенные из камня ограды. Теперь тут уже другие владельцы и другие владения, по дороге ездят трактора, молоковозы и автобусы, но она по-прежнему виляет и вьется, то взбирается вверх, то спускается под уклон, и, казалось бы, совершенно безо всякой причины, просто — так исстари повелось.

В голову лезли мысли о местных насельниках далекого прошлого, отчаянно боровшихся когда-то со здешней неподатливой природой, с суровым климатом, с бедной, неплодородной землей. Они вспахивали тонкий слой почвы, шагая с плугом за лошадью, жали серпами скудный урожай, шли сквозь метель в горы искать отбившуюся овцу, резали торф для топки. Ноэль представил себе, как бредет такой крестьянин домой вот по этой самой дороге или, может быть, едет верхом на лошади, но, вернее всего, просто топает пешком в гору, устало горбясь навстречу западному ветру. Вот когда эта дорога казалась бесконечной. И бесконечной была отчаянная борьба за выживание.

Да, трудно вообразить ту жизнь, полную тягот и лишений. Хорошо ему, Ноэлю, родиться в XX веке, живешь припеваючи, все у тебя есть — и необходимое, и всякие роскошества. Не приходится заботиться о выживании, бороться за жизнь. Как ничтожны, если сравнивать, кажутся его теперешние проблемы, даже стыдно.

Хотя это ведь его жизнь. Жизнь у человека только одна, как сказала Пандора. Другой попытки не будет. Уйдет между пальцами что-то хорошее, и уже никогда не вернешь.

Он снова думал об Алексе. Алекса — золото, Пандора права, он и сам это знает. Если вам неизбежно придется причинить ей боль, сделайте это теперь, пока еще не поздно. Так сказала старая Ви, когда сидела на горе над озером и открывала перед Ноэлем душу.

Он стал думать о Ви и о Пандоре, и о Балмерино, и об Эрдах. Вместе они как бы воплощали образ жизни, с которым Ноэль по-настоящему еще не был знаком. Родные, друзья, соседи; все друг с другом связаны, все друг от друга зависят. Ему представился Балнед и почему-то опять подумалось, что здесь его место на земле.

Все замыкается на Алексе.

Неожиданно в спор вступила его покойная мать. Счастье — это умение ценить то, что у тебя есть. Земной, уверенный голос Пенелопы четко звучал у него в памяти, звучал как закон, не допуская возражений, таким тоном она всегда говорила, если речь шла о чем-то, что для нее важно.

Так что же у него есть?

Ответ был болезненно однозначен. У него есть Алекса. Неопытная и не особенно красивая. Полная противоположность, надо признать, всем прочим женщинам, которые были до нее. Были и прошли. Она его любит. Не до безумия и не выдвигая требований. Но с ровным постоянством, подобным спокойному, ясному горению. Он припомнил те последние месяцы, что жил у Алексы на Овингтон-стрит, и перед его мысленным взором поплыли какие-то случайно подвернувшиеся образы — не дорогие предметы, свидетельства достатка, которые произвели на него впечатление в первый вечер, когда Алекса пригласила его в дом: картины, мебель, книги, фарфор, изящные подносы на буфете или два серебряных фазана посреди обеденного стола, — нет, ему представились, как ни странно, простые подробности домашнего обихода: миска с яблоками, батон свежего хлеба, вазочка с тюльпанами, блики вечернего солнца на медных сковородах и кастрюлях, развешенных по стенам в кухне.

А потом еще и другие ценности, которые были у них общими. Кири-те-Канава[27] в театре «Ковент Гарден», галерея «Тейт» по субботам. Воскресные обеды в «Сан-Лоренцо». Общая постель. Он припомнил то чувство покоя, с каким возвращался по вечерам с работы домой, сворачивая на Овингтон-стрит и твердо зная, что Алекса дома и ждет его.

Да, вот что у него есть на самом деле: Алекса. Которая ждет его дома. И больше ему ничего не надо. Остальное все не имеет значения. Чего же тут ломать голову? Чего еще искать? Он вдруг понял, как мелочны и ничтожны все его сомнения. И не стоит труда давать на них ответы. Ясно одно, главное: будущее без нее для него немыслимо.

Ноэль вдруг осознал, что перешел водораздел и теперь близок к решающему шагу. На счастье и на горе. Покуда смерть не разлучит нас. Теперь эти дразнящие слова уже не вызывали у него панической дрожи в коленках. Наоборот, он радостно ощутил, что жизнь внезапно наполнилась содержанием и обрела смысл и цель.

И еще он ощутил, что время не ждет. Нечего откладывать. Надо действовать немедленно. И так много времени упущено. Ноэль набрал полную грудь воздуха и прибавил газ. Чуткий мотор отозвался, автомобиль резво взял очередной подъем на дороге в Коррихил.

Ноэль все еще чувствовал как бы присутствие матери. «Ладно, — сказал он ей, — я тебя слышал. Ты меня убедила. Еду».

Эти слова он произнес вслух, но встречный ветер сразу выхватил их у него изо рта и отбросил назад. «Я еду!» — громко повторил Ноэль, подтверждая свое решение перед ними обеими: перед умершей матерью и перед живой возлюбленной.

Гости уже начали разъезжаться. Издалека показались фары первых машин, отъезжавших от Коррихила. Они мелькали между стволами деревьев и выруливали из величественных ворот на дорогу. Ноэлю повстречались две или три, но дорога здесь была широкая, можно было без проблем разминуться, а можно было и, притормозив, обменяться шуточками — что, мол, он-то уж очень припозднился на бал, но все же, конечно, лучше поздно, чем никогда.

Настроение у всех было отличное.

Поскольку разъезд уже начался, Ноэль не стал парковать машину на лугу, а поставил на гравии прямо у парадного крыльца. Потом поднялся по ступеням и в дверях столкнулся с престарелой супружеской четой, которой приветливо уступил дорогу и придержал дверь, пропуская их наружу. Муж любезно поблагодарил его, пожелал доброй ночи и, заботливо взяв жену под локоть, повел вниз по ступеням. Поглощенные разговором старички переступали со ступеньки на ступеньку, а Ноэль смотрел им вслед, слушая, как они дружно смеются чему-то. И думал: да, они стары, но и они тоже повеселились сегодня, получили свою долю удовольствия и теперь вдвоем, рука об руку, возвращаются домой. «Покуда смерть не разлучит нас», — снова мысленно произнес он. В конце концов, смерть тоже входит составной частью в жизнь, но только другая часть важнее.

Ноэль вошел в дом и отправился на поиски Алексы. Ее не было там, где танцевали под магнитофон, не было и в гостиной. Выходя оттуда, он услышал, как кто-то назвал его по имени.

— Ноэль.

Он остановился, обернулся и увидел девушку, которой не был формально представлен, но знал, что это Кэти Стейнтон, ее показала ему Алекса. Белокурая, очень тоненькая, с типично английским лицом: свежий румянец, длинный подбородок, голубые глаза и маленький ротик. Одета в атласное платье под цвет глаз и держит за руку кавалера, которому явно не терпится поскорее увести ее обратно в комнату, где мигает синий крутящийся фонарь и играет музыка.

— Да? Здравствуйте.

— Вы ведь Ноэль Килинг, верно? Друг Алексы?

Почему-то Ноэль почувствовал себя немножко глупо.

— Да.

— Она в шатре. Я Кэти Стейнтон.

— Я понял.

— Она танцует с Торквилом Гамильтон-Скоттом.

— А, спасибо, — это прозвучало слишком торопливо, и Ноэль тактично добавил: — Чудесный бал. Восхитительный. Я очень вам признателен за приглашение.

— Ну, что вы! Как хорошо… — ее уже уводили, — что вы смогли у нас побывать!

Мимо торопливо прошел лакей, держа на подносе доверху наполненные бокалы с шампанским. Ноэль изловчился, на ходу снял один и прямо с шампанским двинулся через библиотеку в шатер. Оркестр Драйстоуна снова играл, с каждым тактом набирая темп и звучание: шел второй раунд очередного шотландского танца. Ноэль остановился на верхней ступени, ища глазами Алексу, но поневоле, несмотря на собственное нетерпение, увлекся удивительным зрелищем. Он никогда особенно не любил танцы, тем более шотландские групповые, но сейчас самый воздух был наэлектризован и словно дрожал от возбуждения. Кроме того, профессионал в Ноэле не мог оставаться равнодушным к тому, что разворачивалось перед глазами. Вот бы запечатлеть кинокамерой эти бешено вращающиеся разноцветные круги! В шотландской кадрили была своя воинственная симметрия, четкая и яростная, чем-то даже сродни армейским построениям на плацу. Дощатый настил пола гудел под ударами сотни пар ног, с безупречной синхронностью отбивающих лихорадочный ритм, а в центре каждого круга была как бы воронка, засасывающая одного за другим танцоров с периферии и через секунду уже мощной центробежной силой выбрасывающая их обратно. Девушки с обнаженными руками потирали ушибы и царапины от серебряных пуговиц на обшлагах кавалеров, но видно было, что они зачарованы сложными фигурами этого танца и сосредоточенно следят, чтобы только не пропустить своей очереди и опять очутиться в адской воронке.

Наконец Ноэль разглядел Алексу. Она кружилась, не подозревая о его присутствии, в паре с молодым офицером, щеки ее рдели, волосы разметались, цветастый подол вздулся колесом. Партнер ее — угольный брюнет в ярко-красном парадном мундире. Алекса танцевала упоенно, с восторгом, запрокинув смеющееся лицо.

Алекса.

— Ничего танец, а?

Ноэль вздрогнул от неожиданности и, оглянувшись, увидел, что рядом с ним стоит человек, тоже, по-видимому, подошедший полюбоваться на танцующих.

Он ответил:

— Да уж. Как он называется?

— Кадриль Пятьдесят первой дивизии шотландских стрелков.

— Никогда не слышал.

— Его придумали в немецком концлагере для военнопленных.

— Он кажется очень сложным?

— А чего же ему не быть сложным? У них там было времени пять с половиной лет, чтобы все придумать.

Ноэль вежливо улыбнулся и стал снова с нетерпением наблюдать за Алексой. Он не мог дождаться, когда же кончится танец. Еще минута-другая, и конец наступил: последние взволнованные аккорды, и раздалась оглушительная финальная россыпь барабанной дроби. Тут все принялись хлопать в ладоши и громко выражать благодарность музыкантам, но Ноэль не стал терять времени. Поставив пустой бокал в ближайший цветочный горшок, он плечом проложил себе в толпе дорогу и подошел к Алексе в тот миг, когда разгоряченный партнер нежно и благодарно прижал ее к сердцу.

— Алекса.

Она подняла глаза, увидела Ноэля, и ее разрумянившееся лицо осветилось радостной улыбкой. Отстранив объятия кавалера, она протянула Ноэлю руку.

— Ноэль. Где ты был?

— Сейчас объясню. Пойдем выпьем чего-нибудь.

Он взял ее за руку и решительно потянул за собой с танцевального помоста. Уходя, она оглянулась и через плечо поблагодарила за танец молодого офицера, но не оказала сопротивления властно увлекавшему ее Ноэлю. Он вышел с ней из шатра, пересек библиотеку в поисках укромного уголка и решил, что, в конце концов, поговорить можно и прямо на лестнице.

— Но я думала, мы собираемся пойти чего-нибудь выпить?

— И пойдем через одно мгновение.

— Но ты ведешь меня в дамскую комнату.

— Нет, мы дальше не пойдем.

Они остановились на промежуточной площадке. Здесь было безлюдно и полутемно. Он уселся на широкую, застланную узорчатым ковром ступеньку, усадил Алексу рядом, взял в ладони ее голову и стал целовать разгоряченные мягкие щеки, лоб, глаза и, наконец, открытый смеющийся свежий рот, пресекая всякие возражения.

На это ушло немало времени. Но вот они перестали целоваться и сели смирно бок о бок. Ноэль сказал:

— Я смотрел, как ты танцевала. Но хотел только вот этого.

— Я тебя не понимаю, Ноэль.

Он улыбнулся.

— Я тоже.

— Что случилось?

— Я отвез домой Пандору.

— А я-то думала, куда ты делся?

— Я тебя люблю…

— Искала тебя, но…

— …и хочу, чтобы ты всегда была со мной.

— Я и так с тобой.

— Покуда не разлучит нас смерть.

Она вдруг вздрогнула, посмотрела испуганно.

— Ну, что ты, Ноэль…

— Пожалуйста.

— Ведь это… навечно.

Ему припомнились старые супруги, в осенней ночи рука об руку уходящие домой. Всегда вместе.

— Конечно, — сказал он. Никогда в жизни он не был так уверен в своей правоте, никогда так твердо не знал, чего хочет, и не испытывал ни малейших опасений. — Милая Алекса, разве ты не понимаешь? Я прошу тебя стать моей женой.

Пандора закрыла за собой дверь. В доме было темно, шторы задернуты, большой холл освещен только алеющими углями в прогоревшем камине. Пандора осталась одна. За всю свою жизнь — впервые одна в Крое. До сих пор здесь всегда кто-то был. Арчи, Изабел, Люсилла, Конрад, Джефф. А еще гораздо раньше — родители, их слуги, неиссякаемый поток гостей, знакомых, родственников; все время кто-то приходил, уходил. По дому разносились голоса, звучал смех.

Пандора зажгла свет. Поднялась по лестнице, прошла по коридору до своей комнаты. Внутри все, как она оставила: раскиданная одежда, смятая постель, стакан из-под виски на столике у кровати рядом с приемником и растрепанной книжкой в бумажной обложке. Туалетный столик заставлен флакончиками и баночками, припорошен рассыпанной пудрой; дверцы шкафа распахнуты, на полу валяется обувь.

Она бросила сумку на кровать, подошла к пузатому секретеру. Тут лежало письмо, которое она писала и оставила, когда почувствовала глубокую усталость и прилегла на кровать отдохнуть. Теперь она перечитала его, там было всего несколько фраз. Потом сложила листок, засунула в конверт, лизнула, заклеила. Конверт положила на бювар.

Зашла в ванную. Здесь тоже был привычный кавардак — на мокром коврике брошены влажные полотенца, на дне ванны киснет забытое мыло. Пандора подошла к раковине, налила в стакан воды из-под крана, медленно выпила, глядя в высокое зеркало на свое отражение. Под зеркалом на полочке стояли пузырьки с ее лекарствами. Она взяла один и по неосторожности — или рука дрогнула — столкнула флакон французских духов, который стоял рядом. Он покатился и полетел вниз, а она стояла, словно застыв, и смотрела, как все это происходит, постепенно, последовательно, словно в замедленном кино. И только когда флакон уже упал в раковину и разбился вдребезги, Пандора протянула руку, чтобы его поймать.

Поздно. Безвозвратно. Раковину засыпали мелкие стеклянные осколки, и густой, концентрированный аромат золотых духов дурманом дохнул в лицо…

Но неважно. Не имеет смысла выбирать стекло, она только изрежет пальцы. Изабел сама уберет. Утром. Завтра утром Изабел все приведет в порядок.

Она упрятала пузырек с таблетками на дно кармана своего норкового манто, погасила всюду свет и, аккуратно закрыв за собой дверь, спустилась по лестнице и вошла в гостиную. Здесь повернула главный выключатель, большая люстра, свисавшая с середины потолка, вспыхнула тысячью хрустальных граней. В гостиной камин тоже почти догорел, но было тепло и по-уютному не прибрано. Знакомый выцветший штоф на стенах, увешанных старинными портретами и картинами, которые Пандора знала всю жизнь. Все это было так мило ее сердцу. Вытертые диваны и кресла, разномастные диванные подушки, зеленая бархатная скамеечка для ног, на которой она малюткой сидела, когда папа читал ей перед сном книжку. И рояль. Мама часто играла по вечерам, а Пандора и Арчи пели под музыку старые песни. Шотландские песни. О верности, любви и смерти… почти все ужасно печальные.

Заросшие кручи над Дуном,

Как можете вы зеленеть и цвести?..

Чудесно было бы уметь играть, как мама. Но когда девочку Пандору начали учить музыке, она скоро устала от уроков, заскучала, и добрая мама, как всегда, уступила ей. Вот и не научилась.

Еще один повод для сожаления вдобавок ко всем прочим. Еще одна упущенная радость.

Пандора подошла к роялю, подняла крышку и принялась одним пальцем подбирать мелодию.

Ах, как долго, долго с мая

Ждать исхода декабря.

Станет день короче ночи…

Нет, не так, тут другая нота:

…ночи

В середине сентября.

Не Бог весть какое достижение.

Пандора закрыла рояль, вышла в коридор. Зашла в столовую. Здесь тоже не убрано. На столе оставлены чашки из-под кофе, бокалы с недопитым портвейном, смятые салфетки, конфетные обертки, пахнет сигарным дымом. Буфет заставлен бутылками и графинами. Пандора нашла бутылку шампанского, на три четверти полную и закупоренную домашней затычкой до следующего раза. Она взяла свою находку и, пройдя через холл, вышла в парадную дверь.

«Лендровер» Арчи стоял наготове. Пандора забралась в его изношенное, затхлое нутро и уселась за руль. На этой машине она ни разу не ездила, и ушло какое-то время, пока она сообразила, как включается зажигание, переключаются скорости, зажигаются фары. Наконец разобралась. Старый мотор ожил, зачихал, «лендровер» с одними подфарниками выехал со двора.

Пандора повела его мимо темных шпалер рододендронов, через луг и направо в горы. Она ехала очень медленно, осторожно, словно на цыпочках, прощупывая перед собой дорогу тусклыми лучами подфарников. Миновала ферму, потом контору. Дальше — дом Гордона Гиллока. Пандора опасалась, как бы шум проезжающей машины не потревожил собак Гордона, а они, подняв бешеный лай, не разбудили хозяина. Но, слава Богу, обошлось.

Теперь она могла, не страшась, включить фары и прибавить скорость. Дорога изгибалась и вилась, но Пандоре был знаком каждый поворот. Вот ограда от оленей, высокие ворота заперты. Последнее препятствие. Пандора остановила «лендровер», поставила на ручной тормоз, не выключая мотор, и вылезла открыть ворота. Засов проржавел и не поддавался, но, в конце концов, она его все-таки отодвинула, и тяжелые створки ворот разошлись сами собой. Теперь обратно за руль и выехать за ограду, а там вся процедура сначала в обратном порядке — сдвинуть створки ворот и наложить ржавый засов.

Все. Свобода. Теперь она свободна. Больше нечего опасаться. «Лендровер», оседая и переваливаясь из стороны в сторону, полез вверх по неухоженной грунтовке, устремляя к небу лучи фар, а сырой ароматный воздух просачивался сквозь неплотно поднятые стекла и холодил щеки.

Оставшийся за спиной мир уходил назад — все дальше, все мельче, незначительнее. Горы обступили ее, смыкая ряды, обнимая, как ласковые руки. Здесь ее родина. Все эти напрасно потраченные годы Пандора носила ее в своем сердце. И вот теперь вернулась. Навсегда. Она дома, на своем месте, в этой черной ночи, теплой, надежной, уютной, как материнское чрево.

«Вы — мое материнское чрево, — говорила она холмам, — и в материнское чрево я возвращаюсь». Она принялась петь:

Заросшие кручи над Дуном,

Как можете вы зеленеть и цвести?..

Ее тонкий, словно надтреснутый голосок звучал фальшиво и жалобно, как одинокий крик кроншнепа в горах. Нет, это пошло. Что-нибудь повеселее.

Черный кот пописал белому в глаза,

Белый кот обиделся и завыл истошно.

— Простите, сэр, ежели попало вам в глаза.

Это я, ей-богу, не нарочно.

Прошло еще какое-то время, прежде чем она достигла озера, но время не имело значения, потому что теперь не к спеху, можно никуда не рваться, не суетиться, не беспокоиться. Все предусмотрено, ничто не забыто. Выступали из темноты и уплывали назад знакомые ориентиры. Речка Корри, например. Пандора подумала было об Эдмунде, но потом перестала о нем думать.

О близости берега она догадалась, когда «лендровер» перестал вилять и проваливаться, а покатил прямо — по утоптанной траве…

В свете фар заблестела черная вода, дальний берег терялся во мраке, сливаясь с контурами гор. Вот темная масса лодочного сарая, за ним — белесая дуга каменистого пляжа.

Она выключила мотор, погасила фары. Достала бутылку с шампанским и вылезла из машины на траву. Каблучки ее бальных туфель проваливались в мягкую землю. Воздух в горах был льдист. Она поплотнее закуталась в норковое манто. Немного постояла, прислушиваясь к тишине. Потом различила среди безмолвия, как свистит ветер, как шумит вода, набегая на прибрежный галечник, и вздыхают высокие сосны на том берегу озера, за плотиной.

Она улыбнулась, потому что все было точно так, как всегда. Спустилась к озеру и присела на травянистый бережок над каменистым пляжем. Поставила рядом бутылку с шампанским, достала из меховых глубин кармана пузырек со снотворными таблетками, отвинтила крышку и высыпала все содержимое в горсть. Таблеток оказалось ужасно много. Она затолкала их все в рот. И начала давиться, такие они оказались шершавые и отвратительные на вкус, ни сжевать, ни целиком проглотить. Она потянулась за бутылкой, вынула затычку и, закинув голову, стала запивать таблетки. Пьяная жидкость еще шипела и пузырилась. Главное — чтобы не вырвало. Она набрала в рот еще вина и прополоскала зубы, как будто на приеме в зубоврачебном кабинете.

В голову пришла забавная мысль: какой шик — запивать таблетки шампанским. Все равно, что отравиться устрицей или попасть под колеса «роллс-ройса». А еще какие бывают шикарные случаи? Она слышала про то, что чья-то мать умерла от инфаркта в продовольственном отделе магазина «Фортнум». И, наверное, ее обрядили и положили в гроб прямо там, на полке с банками маринованного языка…

О чем это она? Сейчас нет времени сидеть и вспоминать бедную покойницу…

Довольно. Она скинула бальные туфли на высоких каблуках, выпрямила спину и сразу ощутила головокружение, будто кто-то стукнул ее сзади по затылку. «Нельзя терять времени», — рассудительно заметила она самой себе. Сбросила манто, оставила его валяться на траве, а сама поднялась на ноги и прошла босиком короткое расстояние, отделявшее ее от воды. Наступать на камешки было ужасно больно, но больно словно бы издалека, словно не ей, а кому-то постороннему.

Вода в озере холодная, но не холоднее, чем бывала раньше, прошлыми сентябрями, во время других ночных купаний. Дно здесь круто уходит в глубину. Шаг — и она в воде по щиколотку. Еще шаг — по колено. Многослойный кисейный подол намок и тяжело тянет вниз. Еще один шаг, и еще. Ну, вот. При следующем шаге она с головой ушла под воду. Всплыла, глотая воздух и отплевываясь. Мокрые пряди распущенных волос липли к голым плечам. Она попыталась плыть, но руки были как ватные, ноги оплел мокрый слоистый шифон. Наверное, если брыкнуть посильнее, можно было бы разорвать эти путы… только у нее не хватает энергии… у нее всегда не хватало энергии, чтобы сделать усилие. Гораздо спокойнее просто покориться воде.

Очертания гор стали смутными, но все-таки хорошо, что горы обступают ее со всех сторон.

Эта вечная ее спутница — постоянная усталость. Надо лечь и немного отдохнуть.

Она обрадовалась, увидев в вышине приветливое звездное небо. Запрокинула голову, чтобы удобнее было любоваться, еще дальше назад, еще. И черные воды сомкнулись над ее лицом.

11

Суббота, 17 сентября

Была уже половина шестого утра, когда Арчи Балмерино взглянул на часы у себя на руке, осознал, как поздно, и нехотя поднялся с кресла, в котором сидел, мирно допивая бутылку солодового виски за шутливой беседой с молодым Джейми Фергюсоном-Кромби.

Бал кончился. Куда-то подевались Изабел и все его домочадцы; гости и оркестранты разъехались по домам, шатер для танцев был пуст. Только из библиотеки еще доносились звуки магнитофона, и, заглянув туда, Арчи углядел в темноте несколько переминающихся с ноги на ногу пар, которые, похоже, просто дремали на ходу. И хозяев тоже нигде не было. Правда, из кухни доносились голоса, и Арчи хотел было сходить посмотреть, не там ли Верена, однако передумал. Пора ехать домой. А сердечную благодарность он выразит ей завтра утром в письме.

Он вышел на крыльцо, спустился по ступеням и побрел к машинам. Уже начало светать, ночное небо заметно посерело. Скоро заря. Ему пришло в голову, что он еще, пожалуй, может оказаться без транспорта. Вдруг его домашние, уезжая с бала отдельными партиями, разобрали все машины, а про Арчи забыли? Но тут он увидел одиноко стоящий посреди луга микроавтобус Изабел и удостоверился, что кто-кто, а она-то о нем помнит и заботится. Сердце его наполнила благодарность.

Арчи сел за руль и поехал из Коррихила домой. «Римские свечи» все выгорели, фонарики погасли. Арчи сознавал, что немного пьян, но при этом почему-то голова у него была до удивления ясной. Он вел машину медленно, осторожно, сосредоточенно, понимая, что если его остановит полиция, неприятностей не избежать. Хотя, с другой стороны, если его кто и остановит, то, скорее всего, это окажется молодой Боб Мак-Крей, а уж Бобу вовсе не по душе будет волочь лэрда в участок за вождение в нетрезвом виде.

Конечно, что тут говорить, это вопиющая несправедливость, но таковы уж традиционные привилегии местного дворянского сословия.

Хороший был праздник. Арчи получил огромное удовольствие. Повидал старых друзей, завязал новые знакомства. Пил отличное виски. И съел превосходный завтрак: яичница с беконом, сосиски, черный пудинг с грибами и помидорами, тосты. И чашка черного кофе. Вот, должно быть, почему он чувствует себя сейчас таким бодрым и энергичным.

Единственное, чего он лишен, это танцы. Но зато он с удовольствием смотрел, как пляшут другие, и вдоволь наслушался ритмичной шотландской танцевальной музыки. Только когда танцевали «Герцога Пертского», у него немного кошки на сердце заскребли. Эту кадриль, по традиции, танцуют в паре с собственной женой, и было все-таки чуточку досадно смотреть, как Изабел кружит, отрывая от пола, другой мужчина. Зато они улучили минуту и потоптались вдвоем в темноте под магнитофон, так романтично и мило, щека к щеке, совсем как в молодости.

Солнце уже показалось из-за горизонта, когда Арчи выехал на аллею Кроя и покатил в гору, к дому. На площадке перед крыльцом не было ни одной машины. Куда-то делся даже «лендровер». Должно быть, миляга Джефф отвел его в гараж.

Арчи вылез из микроавтобуса и пошел в дом. Физически он очень устал, и болела культя, как всегда, когда приходится долго быть на ногах. С трудом, держась за перила, он поднялся по лестнице. В спальне крепким сном спала Изабел. Предметы ее вечернего туалета тянулись за ней к кровати через весь пол: туфли, колготки, нарядное темно-синее платье, сброшенное кое-как на банкетку в ногах кровати; неубранные драгоценности на туалетном столике; бальная сумочка на кресле. Арчи присел на край кровати. На ресницах Изабел еще видна была тушь, волосы растрепались. Он посидел, посмотрел на спящую жену, потом наклонился, поцеловал ее, но она даже не пошевелилась.

Потом, стараясь не шуметь, он вышел в свою гардеробную, разделся. В ванной открыл краны. От горячей воды в воздух поднялся пар. Сидя на крышке унитаза, Арчи отстегнул протез и оставил валяться на коврике перед ванной. А сам с наработанной за годы сноровкой перелез через борт и погрузился в обжигающе горячую воду.

В ванне он пробыл долго, несколько раз открывал горячий кран, когда вода начинала остывать. Мылился, брился, мыл голову. Хотел было лечь спать, но передумал. Начался новый день, и лучше будет прожить его, бодрствуя.

Спустя некоторое время, одетый в старые вельветовые брюки и свитер с круглым воротом, толстой вязки и почтенного возраста, он спустился вниз и прошел на кухню. Собаки уже ждали, когда их выведут на прогулку. Арчи поставил чайник. Вот вернется со двора и с удовольствием выпьет чашку чаю. Он повел собак через холл и вышел с ними в парадную дверь. Собаки обогнали его, скатились по ступеням, пробежали по гравию, стали носиться по траве, вынюхивая следы кроликов, резвившихся здесь же, пока было темно. А он стоял на крыльце и наблюдал за ними сверху. Солнце уже высоко, семь часов. Чудесное, жемчужное утро, на всем ясном небе только одна маленькая тучка у горизонта на западе. Птицы поют. И такая тишина вокруг, что слышно, как внизу в долине завелся автомобильный мотор и машина проехала через деревню.

А вот другой звук. Шаги по гравию со стороны выгона. Арчи обернулся и не без удивления увидел, что к нему приближается Вилли Снодди, сопровождаемый старым верным охотничьим псом. Вид у Вилли, как всегда, непрезентабельный: шея замотана шарфом, на голове — картуз, карманы поношенной браконьерской куртки оттопырены.

— Вилли, — говорит Арчи, спускаясь с крыльца, — ты что тут шныряешь?

Глупый вопрос, потому что Вилли Снодди если уж шныряет где-то с утра пораньше, то ясно, что не с добрыми намерениями.

— Я… — Вилли открыл было рот, потом снова закрыл. Он встретился глазами с Арчи, но тут же отвел взгляд. — Я… я был в горах у озера… мы вот с псом моим… И я…

И умолк.

Арчи ждал. Вилли сунул руки в карманы, пошарил, снова вытащил. И тут старый пес, видно, почуяв что-то, вдруг задрал морду и завыл. Вилли выругался, ударил его ладонью по голове, но у Арчи уже побежали по спине мурашки, он весь похолодел от какого-то жуткого предчувствия.

— Ну, в чем дело? — резко спросил Арчи.

— И вот значит… я был в горах у озера…

— Это я уже слышал.

— Да я всего-то выудил пару вот таких малых форелек…

Но не об этом он явился сюда сообщить.

— Ваш «лендровер». Он там. И шуба госпожи…

Тут Вилли совершил странный поступок: вдруг непроизвольным и трогательным жестом почтения он стащил с головы свой заслуженный картуз. Стоял и мял его в руках. Арчи никогда до сих пор не видел Вилли с непокрытой головой. Картуз был как бы частью его самого, поговаривали даже, что он спит в нем. И вот теперь оказалось, что голова у него под картузом едва прикрыта редкими седыми волосами, и сквозь них просвечивает беззащитная розовая плешь. Лишенный своей лихо заломленной шапки, нахальный браконьер выглядел словно бы обезоруженным, это был уже не всем известный злодей, который расхаживает где хочет с хорьками в бездонных карманах, а просто старый крестьянин, темный, необразованный и растерянный, не знающий, как сказать то, что нельзя выразить словами.

— Люсилла.

Голос доносится откуда-то издалека. Люсилла подумала, что не стоит обращать внимания.

— Люсилла.

Рука нежно, но настойчиво трясет ее за плечо.

— Люсилла, милая.

Это мама. Люсилла, одетая в трикотажную футболку, застонала, зарылась головой в подушку. И стала медленно просыпаться. Немного спустя она уже перекатилась на спину и открыла глаза. Изабел сидела на краю кровати, положив ладонь ей на плечо.

— Голубушка, проснись.

— Я уже проснулась, — промямлила Люсилла сквозь сонную одурь. Потом зевнула, потянулась, поморгала. — Ты зачем меня разбудила? — с обидой спросила она мать.

— Прости.

— Который час?

— Десять.

— Де-сять?! Ой, ма, я же собиралась проспать до обеда.

— Я знаю. Прости.

Люсилла окончательно опомнилась. Шторы на окнах были раздвинуты, лучи утреннего солнца падали в комнату, доставая до самого дальнего угла. Она сонными глазами посмотрела на мать. Изабел сидела одетая, в свитере и ветровке, но непричесанная, словно впопыхах только успела провести разок гребенкой по волосам. И выражение лица у нее какое-то странное, напряженное. Ну, конечно, устала ужасно. И не выспалась. Они все легли около четырех часов.

Но мать не улыбается. И вообще что-то не так.

Люсилла нахмурила брови.

— Что-то случилось?

— Голубка, пришлось тебя разбудить. Да, действительно, случилось. Случилось очень плохое. Печальное. Я должна сказать тебе. А ты, пожалуйста, соберись с духом.

У Люсиллы испуганно расширились глаза.

— Несчастье с Пандорой… — голос Изабел задрожал, — Люсилла, миленькая, Пандора умерла…

Умерла. Умерла Пандора?

— Нет! — первым порывом было отрицание. — Этого не может быть.

— Дорогая моя, это правда.

Люсилла села в постели, остатки сна разметало потрясением.

— Но когда?

С бала домой Пандору увез Ноэль Килинг.

— Как?

Она представила себе Пандору, легкую, точно бестелесный дух, лежащей неподвижно, без дыхания, в постели. Сердце, наверное. Но она не могла умереть. Не может быть, чтобы Пандора умерла.

— Она утонула, Люсилла. Мы думаем, что она утопилась.

— Утопилась?

Значение этого слова было слишком жутким.

— В озере. Поехала в горы в папином «лендровере». Похоже, что сама. Мимо дома Гордона Гиллока, но Гиллоки ничего не слышали. И ворота оленьей ограды на засове, должно быть, она заперла их за собой.

Пандора утонула. Люсилле вспомнилось, как Пандора купалась в какой-то французской речке, — как она входит нагишом в глубокую стремнину, плывет против течения и кричит Люсилле и Джеффу, стоящим на берегу: «Вода чудесная! Прелесть. Давайте сюда. Скорее!»

Пандора утонула. Заложила за собой ворота на засов. Но разве это доказывает, что она утопилась нарочно? Разве человек, собирающийся оборвать свою жизнь, будет заботиться о том, чтобы запереть за собой ворота оленьей ограды? Нет.

— Это, должно быть, несчастный случай. Она бы никогда, ни за что не убила себя. Ма, правда! Только не Пандора…

— Нет, это не несчастный случай. Хотелось бы, но нет. Хотелось бы, чтобы ей просто после возвращения с бала взбрело в голову поехать искупаться. Как раз в ее духе. Каприз минуты. Но на берегу нашли ее норковое манто и бальные туфли. И пузырек из-под снотворного. И бутылку с недопитым шампанским.

Бутылка с недопитым шампанским. Остаток вина. Глоток на прощание.

— …а когда мы вошли в ее комнату, там оказалось письмо папе.

Значит, это правда. Пандора умерла. Пандора утопилась. Люсиллу стала бить дрожь. На стуле возле кровати лежала старенькая вязаная кофточка. Люсилла приподнялась, села, достала ее и закутала плечи.

— Расскажи, как все было.

Изабел вязла Люсиллу за руки.

— На рассвете у озера оказался Вилли Снодди, явно с намерением по утреннему клеву выудить несколько форелей. Пришел снизу из деревни пешком со своим неразлучным псом. И увидел возле лодочного сарая папин «лендровер». А потом и меховое манто у самой воды. Сначала он, как и мы, подумал, что какие-то полуночники приехали купаться. Но потом у шлюза разглядел тело.

— Бедный, бедный старик! Подумать только, каково ему пришлось.

— Да. Бедняга Вилли. Но он впервые за всю свою жизнь поступил правильно: отправился прямо в Крой за Арчи. К тому времени был уже восьмой час, папа гулял с собаками. Он сегодня ночью вообще не ложился, только принял ванну и переоделся. Вышел с собаками и видит: Вилли идет. Ну, и Вилли ему рассказал о своей находке.

Люсилла ясно представила себе эту картину. Каково-то сейчас папе? Подумать страшно. Ведь Пандора — его сестра, любимая, и он так мечтал, чтобы она возвратилась в Крой! Вот она и возвратилась, но теперь ушла навсегда.

Она спросила:

— Ну, а папа что?

— Я еще спала. Он меня разбудил. Мы пошли с ним в комнату Пандоры. В ее ванной в раковине лежал разбитый флакон духов, должно быть, она случайно уронила. Вся раковина в осколках, и запах духов такой сильный, душный, словно наркотик. Мы раздернули шторы, распахнули окна. И стали искать, не осталось ли какого-нибудь объяснения. Долго шарить не пришлось: конверт лежал на секретере, а в конверте письмо для папы.

— И что там?

— Да почти ничего. Что она очень сожалеет… И что-то насчет денег… насчет дома на Майорке. Что она устала и не в состоянии больше бороться. Но о причине — ни слова. Выходит, она была очень несчастна, а мы не знали. Даже не подозревали. Мы не догадывались о том, что у нее на сердце, в мыслях. Если бы я знала… Если бы выказала больше чуткости, сочувствия… Может быть, можно было поговорить… как-то помочь.

— Ну что ты могла? И не думай даже себя винить. Ты не могла знать, что у Пандоры в мыслях. Ее мысли были ото всех закрыты.

— Я думала, что мы друг дружку понимаем. Что мы с ней близки…

— Вы и были с ней близки. Насколько она к себе подпускала. Она любила тебя, я знаю. Но, по-моему, она из тех, кто отгораживается от людей. Это был ее способ самозащиты.

— Н-не знаю, — Изабел сидела страшно расстроенная, растерянная. — Возможно, ты права. — Она крепче сжала руки дочери. — Теперь расскажу остальное. — Она перевела дыхание. — После того как мы нашли письмо, папа позвонил в Релкирк в полицию. Объяснил, что произошло и как трудно проехать к озеру, какая там дорога. Оттуда прислали не «скорую помощь», а полицейский «лендровер». На нем прибыл полицейский врач, и они все вместе поехали в горы к озеру…

— Кто поехал?

— Вилли. И папа. И Конрад Таккер. Конрад тоже с ними отправился. Он к тому времени уже встал и вызвался поехать с папой. Это очень благородно с его стороны, он такой чуткий человек, Арчи ни за что не хотел, чтобы я ехала, а мне было страшно подумать, как он там окажется один.

— А сейчас где они?

— Еще не возвратились из Релкирка. Они собирались отвезти ее — отвезти тело — в Релкиркскую Центральную клинику, в морг, как я поняла.

— А расследование у коронера будет?

— Непременно. Несчастный случай со смертельным исходом. Будет дознание.

Несчастный случай со смертельным исходом. Ледяное звучание официальных слов. Люсилла представила себе судебный зал, холодные бесстрастные показания, заключение коронера. Публикации в газетах — заметки, прелестное лицо Пандоры со старой, выцветшей фотографии. Заголовки «Смерть сестры лорда Балмерино». Еще и неизбежная огласка вдобавок ко всему. Ужасно.

— Ой, бедный папа.

Изабел тихо произнесла:

— Люди говорят: это пройдет, время залечит раны. Но в такие минуты невозможно думать о том, что будет после. Ощущаешь только настоящее, только данное мгновение. И оно кажется непереносимым. Никакие слова не могут утешить.

— Я просто не понимаю. Это так бессмысленно.

— Знаю, моя хорошая. Я знаю.

Изабел старалась ее успокоить. Но Люсилла не успокаивалась. Наоборот, ее боль вдруг сорвалась в негодование:

— Почему, почему так безжалостно? Что ее заставило? Что могло толкнуть ее на такой шаг?

— Мы не знаем. Не можем взять в толк.

Вспыхнувшее было негодование тут же погасло. Люсилла вздохнула, помолчала. Потом спросила:

— Кто-нибудь еще знает? Вы уже сообщили кому-нибудь?

— Да некому, в сущности, сообщать. Разве только Эдмунду. И Ви. Отец, я думаю, позвонит Эдмунду, когда возвратится из Релкирка. А вот Ви, ей по телефону такое не скажешь. Кому-то придется к ней съездить и рассказать лично, с предосторожностями. Слишком большой удар для такой пожилой женщины.

— А Джефф?

— Джефф внизу, в кухне. Он только минут десять как спустился. И боюсь, я совсем про него забыла, не уделила ему ни капли внимания. Человек пришел завтракать, а его огорошили таким известием и бросили одного. И даже завтрака не оказалось, я ничего не приготовила, не до того как-то было. Кажется, он там сейчас сам себе что-то жарит.

— Я должна пойти к нему.

— Да. Одному там ему, должно быть, сейчас неуютно.

— Когда вернутся папа с Конрадом?

— Я думаю, в половине одиннадцатого или даже в одиннадцать. Тоже будут страшно голодны оба, поесть-то у них времени не было. Я им приготовлю завтрак, когда приедут. А пока… — Изабел встала, — пока, я думаю, мне пора приниматься за уборку в столовой. Остатки ужина так и стоят до сих пор на столе со вчерашнего вечера.

— Кажется, это было тысячу лет назад. Ты бы не трогала ничего, мы с Джеффом потом уберем, или можно пригласить Агнес из деревни…

— Нет, мне надо чем-то занять себя. Женщинам вообще лучше, чем мужчинам. В страшные минуты, как вот сейчас, у нас всегда найдется, чем занять руки, ну хотя бы пол в кухне вымыть. Или протереть стаканы. Ложки-вилки перечистить… Очень помогает.

Люсилла осталась одна. Она встала, оделась — в джинсы и свитер, как обычно. Пригладила щеткой волосы, почистила зубы, умылась. Промокнула глаза и щеки фланелевой салфеткой, смоченной чуть не в кипятке, — от горячего пара прояснилось в глазах, в голове. И сбежала по лестнице вниз.

Джефф одиноко сидел у дальнего конца кухонного стола, перед ним — кружка с кофе и тарелка с жареными сосисками и беконом. Он встал ей навстречу. Она подошла, он обнял ее, и минуту они просто так стояли в обнимку. В кольце его сильных рук ей было тепло и надежно, от толстого грубошерстного свитера исходил знакомый, добрый дух. Слышно было, как рядом в буфетной журчит струя воды, тренькает стекло, — Изабел уже в трудах.

Он ничего не сказал. Наконец они разомкнули руки, она отступила, улыбкой благодаря его за поддержку, придвинула себе стул и, сев, облокотилась о стол.

— Есть хочешь? — спросил Джефф.

— Нет.

— Съешь чего-нибудь, полегчает.

— Не могу.

— Тогда кофе.

Он подошел к плите, наполнил кружку, поднес и поставил перед Люсиллой. И снова принялся за свои сосиски.

Люсилла сделала несколько глотков. Помолчала. Сказала:

— Хорошо, что мы побыли с нею.

— Ага.

— И хорошо, что она приехала с нами домой.

— Да, хорошо.

Джефф потянулся через стол и взял ее за руку.

— Знаешь, Люсилла, по-моему, мне лучше уехать.

— Уехать? — в испуге повторила она. — Как уехать?

— Ну, понимаешь, в такую минуту твоим родителям не очень-то приятно присутствие чужого человека.

— Но ты же не чужой…

— Ну, формально. Мне кажется, лучше будет, если я сложу вещички и уберусь…

— Но как же так?.. — при одной только мысли об этом Люсилла страшно переполошилась. — Ты же не можешь нас бросить… — голос ее зазвенел, и Джефф приложил палец к губам, кивнув на открытую дверь, за которой находилась Изабел. Люсилла продолжала страстным шепотом: — Ты не можешь оставить меня тут. В такую минуту. Я в тебе нуждаюсь, Джефф. Я не выдержу тут, когда все так ужасно, я не смогу одна.

— Мне кажется, я мешаю.

— Ты не мешаешь. Не мешаешь, слышишь? Ой, Джефф, пожалуйста, не уезжай.

Он посмотрел в ее умоляющие глаза и уступил:

— Ладно. Если я могу помочь, то, конечно, останусь. Но только все равно ненадолго. Мне к началу октября так или эдак надо вернуться в Австралию.

— Да, я знаю. Но сейчас, пожалуйста, не говори об отъезде.

— Если хочешь, можешь поехать со мной.

— Что ты сказал? — не поняла Люсилла.

— Я сказал, если хочешь, то можешь тоже уехать. Со мной. В Австралию.

Пальцы Люсиллы сдавили кофейную кружку.

— Что бы я там делала?

— Мы были бы вместе. Осталось бы все как есть. Места в доме моих родителей довольно. И они будут тебе очень рады, я знаю.

— Почему ты вдруг это говоришь?

— Пришла в голову хорошая мысль.

— И что бы я стала делать в Австралии?

— Что захочешь. Устроилась бы на работу. Занималась бы живописью. Была бы со мной. Мы могли бы поселиться отдельно.

— Джефф… я не вполне понимаю, о чем ты меня просишь.

— Ни о чем я тебя не прошу. Просто приглашаю.

— Но… ведь у нас с тобой… не так, верно? Ведь это же… между мной и тобой… это же не навсегда?

— Я подумал, что неплохо бы проверить.

— О, Джефф!

Комок подкатил у нее к горлу, и глаза наполнились слезами, и это было глупо, ведь она не плакала из-за Пандоры, а теперь вдруг разревелась оттого, что Джефф такой милый и зовет ее в Австралию, а она с ним не поедет, потому что не влюблена в него, и он, это ясно, тоже не влюблен в нее.

— Ну, чего ты? Не плачь.

Она потянулась за кухонным полотенцем и высморкалась в него вопреки всем нормам гигиены.

— Просто ты меня так растрогал. Я бы с радостью поехала. Но только не теперь. Теперь мне надо будет побыть здесь. И потом, я вовсе не уверена, что это хорошо для тебя, если я там повисну у тебя на шее. У тебя дома и без того будет много забот — снова браться за работу, устраивать свою жизнь, заводить семью… — она еще раз высморкалась и жалко улыбнулась. — И вообще… я тебе, по-моему, не совсем подхожу. Когда ты разберешься со своими делами, то женишься на румяной австралийской девушке. На загорелой красотке с вот таким бюстом и вот такой задницей.

Он шутливо замахнулся на нее:

— И ничего смешного.

Но не сдержал улыбки.

Люсилла продолжала:

— Это — самое чудесное приглашение, какое я получала в жизни. И ты — самый славный парень изо всех, кого я знаю. Нам с тобой вместе было очень здорово, с самого первого дня тогда в Париже, лучше просто не бывает. Когда-нибудь я и правда приеду в Австралию, надеюсь, ты мне устроишь торжественную встречу, с красной ковровой дорожкой, автомобильным эскортом и цветами по полной программе. Но теперь… и так, чтобы навсегда… я поехать не могу.

— Ладно. Передумаешь — скажешь. Приглашение остается в силе.

Он закончил завтрак, положил вилку и нож на тарелку и отнес в раковину. Из столовой уже доносился вой пылесоса. Джефф подошел и закрыл дверь буфетной. А потом возвратился к столу и сел напротив Люсиллы.

— Не хочется спрашивать и лезть не в свое дело, но все-таки скажи, Пандора оставила какую-нибудь записку?

— Да. Папе. Положила на секретере.

— И объяснила там, почему собирается убить себя?

— Нет. Похоже, что не объяснила.

— А мать твоя что думает?

— Она сейчас от горя вообще ничего думать не может.

— Очевидных причин нет?

— Кажется, ни малейших.

— А ты что предполагаешь?

— У меня нет никаких предположений, Джефф.

Он молчал.

— А у тебя что, есть?

— Я просто подумал. Вспомнил. Помнишь того мужика, что мы встретили у нее на вилле в первый день? Карлос Макайя его звали.

— Карлос? Такой любезный и красивый мужчина с необыкновенными часами на руке.

Ну конечно! Как же она сама о нем не вспомнила?

— Джефф. Ты думаешь, он может что-то знать?

— Может, и нет. Но они с Пандорой, видно, были очень близки. Она могла с ним поделиться. Рассказать ему о чем-то, чего мы не знаем…

И тут Люсилле вдруг припомнились странные слова Карлоса, произнесенные при прощании. «Извести меня, если передумаешь», — сказал он Пандоре. А она ответила: «Я не передумаю». Тогда Люсилла с Джеффом обсуждали между собой этот непонятный обмен репликами и решили, что, должно быть, имелось в виду что-то несущественное — отмена партии в теннис или не принятое приглашение.

— Да. Ты прав. По-моему, тоже, они были очень близки. Возможно, любовники. И он вполне может что-то знать…

— А даже если и нет, все равно, раз он близкий человек, наверное, надо ему сообщить.

— Верно. — Мысль была вполне разумной. — Но как?

— Позвонить по телефону.

— Мы не знаем номера.

— У Пандоры наверняка была записная книжка с адресами и телефонами. Спорим, там есть номер Карлоса Макайя?

— Да, ты прав. Ну конечно.

— Если звонить ему, то прямо сейчас, пока твой отец и Конрад не вернулись, а мать занята по дому. Есть у вас телефонный аппарат, по которому можно звонить, и чтобы никто не слышал?

— Только у мамы в спальне около кровати. Позвоним оттуда.

— Тогда пошли, — Джефф встал. — Не будем откладывать.

Изабел все еще орудовала пылесосом. Они вышли из кухни и, неслышно ступая, поднялись по застланным ковровой дорожкой ступенькам. Прошли по коридору в комнату Пандоры, вошли, и Люсилла притворила дверь.

В комнате было не прибрано — разобранная постель, раскиданные дамские вещицы — и холодно. Все окна нараспашку, шторы вздуваются на сквозняке. И все-таки внутри стоял крепкий, тяжелый запах духов «Пуазон» — сладковатый аромат отравы.

Люсилла сказала:

— Я так и не решила для себя, приятный запах у этих духов или, наоборот, отталкивающий.

— Почему так сильно пахнет?

— Флакон упал в раковину и разбился.

Она осмотрелась, увидела воздушный пеньюар, брошенный на одеяло, бальную сумочку Пандоры, шкаф, плотно забитый ее туалетами, переполненную корзинку для мусора, заставленный флаконами и баночками туалетный столик, непарные туфли в разных углах на ковре. Эти туфли, дорогие, испанские, из хорошей кожи, на высоченном, неудобном каблуке, было особенно больно сейчас видеть, потому что никому другому, кроме Пандоры, они не могли принадлежать.

Люсилла заставила себя не смотреть на них.

— Записная книжка, — бормотала она. — Где может лежать ее записная книжка?

Книжка нашлась на секретере, рядом с бюваром. Большая, в кожаной обложке с золотым вензелем Пандоры, с муаровой подкладкой.

Люсилла села, провела пальцем по буквам, открыла на «М».

«Мадемуазель», магазин одежды.

Мейтланд, леди Летиция.

Медоза, Филипп и Лючия.

Макайя…

Карлос Макайя. Люсилла сидела, замерев над страницей. Немного погодя Джефф спросил:

— Ну, как? Нашла?

— Да.

— Что-нибудь не так?

— Джефф, — Люсилла обернулась к нему. — Джефф, он врач.

— Врач? — Джефф нахмурил брови. — Покажи-ка.

Она ткнула пальцем:

— Вот. «Макайя, доктор Карлос и Лиза». Лиза, наверное, его жена. Как ты думаешь, может, он был врачом Пандоры?

— Вполне вероятно. Сейчас выясним, — он взглянул на часы. — Десять тридцать. На Майорке примерно половина девятого. Позвони ему домой. Сегодня суббота, вернее всего, он дома.

Люсилла, не выпуская из рук записную книжку, встала. Они тихонько вышли в коридор, проскользнули в спальню родителей, где в это кошмарное, невозможное утро тоже постель оказалась неубранной. Рядом на ночном столике стоял телефонный аппарат. Джефф нашел телефонную книгу, разыскал международный код Испании, и Люсилла медленно, с расстановкой, цифру за цифрой, набрала длинный, сложный номер. Соединилось не сразу. Пошли какие-то щелчки, треск. Но вот и длинные гудки. Люсилла представила себе утро на Майорке, уже теплое средиземноморское солнце, чистое небо, сулящее еще один жаркий, безоблачный день.

— Hola? — женский голос.

— Миссис… — у Люсиллы на минуту перехватило горло. Она проглотила комок и начала заново. — Миссис Макайя? Сеньора Макайя?

— Si.[28]

— Простите, вы не говорите по-английски?

— Да, немножко. Кто говорит?

— Меня зовут Люсилла Блэр, — она заставила себя говорить спокойно, медленно и внятно. — Я звоню из Шотландии. Мне нужно поговорить с вашим мужем. Он дома?

— Да, он здесь. Uno momento.[29]

Трубка повисла. Раздались удаляющиеся шаги по каменному полу. Потом издалека голос: «Карлос!» и какие-то непонятные испанские слова.

Люсилла ждала. Свободную руку она протянула Джеффу, и он взял ее в свою.

Но вот и он:

— Доктор Макайя.

— Карлос, это говорит Люсилла Блэр, племянница Пандоры Блэр. Мы с вами познакомились у нее в доме в августе. Помните, я приехала из Пальмы с другом, а вы пили чай?

— Ну конечно, я помню вас. Как поживаете?

— Я-то в порядке. Я звоню из дому, из Шотландии. Карлос, простите меня за вопрос, но вы были врачом Пандоры?

— Да, был. А что?

— Дело в том, что… Мне очень жаль, но у меня горестные вести. Дело в том, что Пандора умерла.

Он не сразу отозвался. Помолчав, задал вопрос:

— Как это произошло?

— Она утонула. Утопилась. Приняла кучу снотворных таблеток и утонула. Минувшей ночью…

Опять молчание. Потом Карлос Макайя произнес:

— Понятно.

Неужели это все, что он может сказать?

— Вы как будто бы не особенно удивлены.

— Люсилла, я страшно подавлен вашим известием. Но не удивлен. Я опасался, что нечто в этом роде может произойти.

— Почему?

Он объяснил.

Сквозь гул пылесоса Изабел услышала «лендровер» Арчи, узнала знакомый вой старого мотора, взбирающегося вверх по дороге из деревни, а затем свернувшего на подъездную аллею. Она выключила пылесос. В высокое окно ей было видно подъехавшую машину с Конрадом за рулем.

Она пошла их встретить. Арчи и Конрад уже шагали по гравию, Арчи сильно хромал, что всегда было дурным знаком. Она подошла, обняла его и поцеловала. Лицо у него было мертвенно бледное, измученное, осунувшееся, щеки ледяные.

Она сказала:

— Вернулись, наконец. Пошли.

Взяла его под руку, и они поднялись на крыльцо. Конрад вошел в дом следом за ними. На лице американца она увидела те же знаки усталости. Отложив расспросы, она обратилась к делам насущным:

— Вы ужасно устали, да еще и голодны, конечно. Я ничего не готовила до вашего возвращения. Но я сейчас, в одну минуту. Вы оба почувствуете себя лучше, когда немного подкрепитесь.

Конрад сказал:

— По-моему, неплохая мысль.

Но Арчи покачал головой.

— Немного погодя, Изабел. Сначала я должен позвонить. Надо сообщить Эдмунду Эрду, у них должны были уже исправить телефон.

— Милый, разве с этим нельзя немного повременить?

— Нет, — он поднял руку. — Я хочу сначала поговорить с ним. Вы идите с Конрадом. Я недолго.

Изабел открыла было рот, чтобы заспорить, но передумала и промолчала. Арчи повернулся и тяжело, с трудом, пошел от них по коридору к себе в кабинет. Изабел и Конрад стояли и молча смотрели ему вслед. Дверь кабинета закрылась за ним. Они переглянулись.

— Я думаю, ему хочется сейчас остаться одному, — сказала Изабел.

— Вполне естественно, — кивнул Конрад. На нем были чужие резиновые сапоги зеленого цвета и старый пиджак Арчи. Голова непокрыта, и глаза за толстыми стеклами очков полны сочувствия.

— Ужасно это было? — спросила она.

— Да, — ответил Конрад участливо. — Да. Это было очень тяжело.

— Где вы ее нашли?

— Там, где и сказал Вилли. У шлюза.

— А она… — Изабел попробовала выразиться иначе: — Сколько она там пробыла?

— Всего несколько часов.

— А, ну да.

Всего несколько часов. Недостаточно времени, чтобы измениться, разбухнуть, начать разлагаться.

— Хорошо, что Вилли ее так скоро заметил. С вашей стороны очень любезно было съездить с Арчи и привезти его домой. Не могу выразить, как я вам благодарна.

— Самое меньшее, что я мог сделать.

— Да. В сущности, что теперь сделаешь? Ничего.

— Да, в сущности, ничего.

Сама собой всплыла следующая тема: завтрак.

— Вы, должно быть, умираете с голоду?

— Это верно. Но сначала я, если можно, должен снять эти сапоги и вымыть руки.

— Конечно. Я буду на кухне.

Люсилла с Джеффом куда-то исчезли. Изабел достала сковороду, сосиски, бекон, помидоры, яйца. Сунула ломтики хлеба в тостер, приготовила свежий кофе и положила на стол два прибора. Когда появился Конрад, завтрак был уже почти совсем готов. Она налила в кружку кофе и поставила перед ним.

— Пейте, пока горячий. А я сейчас поджарю вам яйцо. Вы как любите, солнышком, по-американски?

— Да. Изабел…

Она обернулась от плиты.

— Что?

— Я думаю, мне надо сегодня же уехать. У вас и так сейчас слишком много забот, чтобы еще ухаживать за гостями.

Она испуганно вздернула брови.

— Но ведь вы собирались уезжать завтра?

— Я могу вызвать по телефону такси и перебраться в аэропорт…

— Конрад, пожалуйста, не думайте об этом!

— Но сейчас не время для посторонних в доме…

— Вы для нас не посторонний. Я считаю вас другом. И мне было бы очень неприятно, если бы вы посчитали себя обязанным уехать от нас на сутки раньше. Но, конечно, если вам так лучше, я вполне вас пойму.

— Мне вовсе так не лучше…

— Я догадываюсь. Вы заботитесь о нас. Но нам сейчас очень важно, чтобы рядом были друзья. Как сегодня утром, например. Что бы мы делали без вас? Арчи, я знаю, хотел бы, чтобы вы остались. Еще хотя бы на одну ночь.

— Если это правда так, я, конечно, останусь.

— Это правда так. И правда, что я считаю вас другом. Вы приехали в Крой незнакомым человеком, никто тут вас не знал и никогда о вас не слышал. Но уже через несколько дней у меня появилось такое чувство, будто мы знакомы всю жизнь. Я очень надеюсь, что вы приедете еще и опять поживете у нас.

— С удовольствием. Спасибо.

Изабел улыбнулась.

— И привозите дочурку. Детям здесь хорошо.

— Осторожнее. А то я поймаю вас на слове.

Изабел ловко расколола и вылила яйцо на сковороду.

— Когда вы улетаете?

— В четверг.

— И Вирджиния с вами летит?

— Нет. Генри вернулся домой, и она остается. Отказалась от билета, собирается сегодня позвонить своим старикам, все объяснить. Может быть, они с Эдмундом приедут будущей весной. Тогда мы там все встретимся.

— Она уже настроилась. Но, наверное, так будет лучше. Всегда приятнее ездить с мужем, — Изабел наклонилась, достала из духовки тарелку с его завтраком, положила сверху глазунью и поставила все это перед ним на стол. — Ну, принимайтесь за еду, накочегарьтесь хорошенько, как говорит мой сын Хэмиш.

Она оглянулась на часы.

— Что это Арчи так задержался? Я, пожалуй, отнесу ему наверх кружку с кофе. Ничего, если я оставлю вас наедине с вашим завтраком?

— Конечно. Мне кажется, что это самый вкусный завтрак, какой мне случалось в жизни есть.

— Вы его заработали, — уходя, отозвалась Изабел.

Арчи сидел за столом у себя в кабинете в старом отцовском кресле, со всех сторон окруженный вещами отца. Окно кабинета выходило на запад, и поэтому солнце сюда сейчас не проникало. Хорошо, что здесь так тихо и никого нет. Подавленный усталостью и горем, Арчи выжидал, пока у него накопится довольно сил, чтобы снять телефонную трубку и позвонить в Балнед Эдмунду Эрду.

С того самого мига, когда Вилли Снодди подыскал, наконец, слова для передачи своего ужасного известия, Арчи ощущал в душе какое-то онемение, делавшее его неспособным к умственному усилию. Все необходимые действия он выполнял будто во сне.

Прежде всего — разбудить Изабел, чтобы она была рядом. С ней одной он мог поделиться своим страшным горем. Потом вдвоем с Изабел они пошли в комнату Пандоры и застали там обычный беспорядок, словно она вышла на минуточку и сейчас вернется. Не он, а Изабел раздернула тяжелые портьеры и открыла окна, выпустив наружу удушающий аромат пролитых духов. И заметила конверт на секретере тоже она, взяла его и протянула Арчи.

Последнее, прощальное письмо Пандоры они прочитали вместе.

А после — неизбежные, мучительные хлопоты: звонок в полицию, невыносимо долгое ожидание, пока прибудет полицейская машина с врачом. Потом бесконечная дорога на озеро, чуть не ползком, в гору по крутой, ухабистой грунтовой дороге. И мрачная, страшная работа — вытаскивать из воды тело сестры.

Ну и судьба у него. Не успел изжить травму воспоминаний о Северной Ирландии, и вот опять на душе жуткий, непосильный груз. Мертвая Пандора, как большая мокрая кукла, у заслонки шлюза. Лицо без единой кровинки, намокшие волосы, точно шелковые нити, обмотались вокруг шеи. Белые тонкие веточки-руки. В шелковом подоле запутался разный плавучий сор — сучки, камышинки, водоросли.

Если бы только возможно было изгнать из памяти этот навсегда запечатлевшийся образ.

Арчи тяжело вздохнул и взялся за письмо. Плотная голубая почтовая бумага с адресом Кроя вверху страницы. Каракули Пандоры, несформировавшийся детский почерк. Подобие улыбки тронуло губы Арчи: Пандора ничему не давала себе труда выучиться толком и пришла к концу своей жизни, даже не умея писать как следует.

«Пятница, вечер.

Мой дорогой Арчи. Я как-то раз была на похоронах, и там один человек встал и прочитал что-то очень красивое про то, что умерший просто выходит в другую комнату, и незачем убиваться и плакать, а надо продолжать смеяться прежним шуткам. Если ты все-таки надумаешь устроить мне настоящие, честь по чести, христианские похороны (потому что, кто знает, может быть, ты так рассердишься, что просто вышвырнешь меня на компостную кучу Изабел), было бы очень славно, если бы кто-нибудь прочитал этот же текст по мне».

Арчи положил письмо и невидящими глазами уперся поверх очков в стену. Удивительно то, что он и вправду знает, какой текст имела в виду Пандора. Знает, потому что сам читал его вслух на панихиде по отцу. (Но Пандоре это не могло быть известно, ее тогда здесь не было.) Больше того, чтобы ни слова не перепутать от волнения во время службы, он тогда заранее несколько раз прочитал весь текст с начала и до конца и помнит его наизусть.

«Смерть не имеет значения. Она не считается. Я просто выхожу в другую комнату. Ничего не случилось. Все остается совершенно так же, как было. Я — это я. Вы — это вы, и прежняя наша совместная жизнь, полная нежности, никуда не делась, ничуть не изменилась. Кем мы были друг для друга, тем и будем. Зовите меня моим прежним привычным именем, говорите обо мне запросто, как всегда, не меняйте интонаций. Не придавайте своим лицам торжественно-скорбного выражения. Смейтесь, как раньше, нашим любимым шуткам. Развлекайтесь, улыбайтесь, думайте обо мне, молитесь за меня. Пусть мое имя звучит в доме, как всегда звучало — непринужденно, естественно, и никакая тень не омрачит его. Жизнь какой была, такой и будет: она продолжается, не прерываясь. Что такое смерть, как не мелкое происшествие? С глаз долой ведь не должно означать из сердца вон. Я просто жду вас, жду тут же, рядышком, за ближайшим углом. Все хорошо».

Все хорошо.

Да, но ведь старый лорд Балмерино не лишил себя жизни.

«Арчи, я поступила разумно и практично: я написала завещание и все свое земное имущество оставляю тебе. Наверное, тебе надо будет связаться с моим адвокатом в Нью-Йорке. Его зовут Райан Тиндал, ты найдешь его адрес и телефон в моей записной книжке. (Он ужасно милый.) Я знаю, что тратила деньги, как воду лила, но все-таки в банке должно довольно много остаться, а еще есть разные акции и облигации и даже небольшая недвижимость в Калифорнии. И, конечно, дом на Майорке. Можете делать с ним, что хотите, продайте или оставьте себе (тут вы с Изабел могли бы отлично отдыхать). Но в любом случае позаботьтесь о милейших Серафине и Марио.

Мне хочется надеяться, что часть денег ты употребишь на переоборудование конюшни или сарая под мастерскую и снова начнешь мастерить своих удивительных деревянных человечков, которые станут продаваться по всему миру за сказочную цену. Я знаю, что ты это можешь. Надо только засучить рукава и взяться за работу. А если с деловой стороной будут какие-то затруднения, тебе, я уверена, поможет и посоветует Эдмунд.

Милый, мне ужасно жаль, что так подучилось. Вдруг все оказалось до того сложно и трудно, у меня просто нет больше сил сопротивляться. Я никогда не отличалась храбростью и упорством.

А ничего была жизнь, забавная.

Я очень люблю вас обоих и оставляю вам свою любовь.

Пандора».

«…тебе, я уверена, поможет и посоветует Эдмунд».

Опять Эдмунд.

Арчи подумал о другом письме, которое заперто у него в ящике письменного стола. Он достал ключ, отпер ящик и достал письмо. Старый почтовый конверт «авиа» датирован 1967 годом и адресован ему в Берлин.

Он вытащил два тонких листка, исписанных тем же незрелым почерком. Развернул.

«Мой дорогой Арчи. Мы так чудесно справили твою свадьбу, я надеюсь, что вы с Изабел счастливы и провели чудесный медовый месяц и теперь живете в Берлине и радуетесь, но если бы ты знал, как мне тебя сейчас не хватает! Ужасно. Все, кого я люблю, куда-то уехали. Не с кем поговорить. С мамой и папой нельзя, потому что речь об Эдмунде. Тебя ведь это не удивляет, правда? Ты и так знал. Непонятно, как я сама раньше не знала, должно быть, я любила его всегда, потому что теперь, когда я его снова увидела за несколько дней перед твоей свадьбой, мне сразу стало ясно, что никого другого никогда не было и больше никогда не будет. Ужасно горько, невыносимо то, что он женился на ком-то другом. Но мы с ним любим друг друга. Я могу написать это большими буквами: МЫ ЛЮБИМ ДРУГ ДРУГА. Только нельзя никому говорить, потому что он женат на Каролине, и у них ребенок, и все прочее. Он уехал к ней, но он ее не любит, Арчи. Он любит меня, а я осталась тут одна, без него, и мне так сейчас нужен ты, но ты в Берлине. Он сказал, что будет писать, да только я сижу тут уже целый месяц, а от него — ни строчки, это невыносимо, и я не знаю, как быть. Я знаю, что разрушать чужой брак нехорошо, но я ничего не разрушаю, ведь Эдмунд был моим задолго до того, как достался ей. Понимаю, что ты тут ничем не можешь помочь, мне просто необходимо выговориться. Никогда не думала, что в Крое может быть так тоскливо. Я безобразно себя веду с мамой и папой, но что я могу поделать? Я не в состоянии сидеть тут всю жизнь, по-моему, я сойду с ума. И только тебе одному я могу все рассказать.

С любовью и в слезах.

Пандора».

Арчи всегда было чуть не до слез больно читать эту повесть о подростковых страданиях. Но теперь, после того, что случилось, старые строчки наполнялись для него трагическим содержанием. За спиной у него открылась дверь.

— Арчи.

Пришла Изабел.

— Я принесла тебе кофе.

Он не обернулся. Она протянула руку из-за его плеча и поставила перед ним на стол дымящийся, пахучий кофе. А потом обняла его и, наклонившись, прижалась теплой щекой к его щеке.

— Ты чего так долго? Что ты делаешь?

— Да вот, читаю.

Он положил письмо на стол.

Она присмотрелась и спросила:

— Это ведь письмо Пандоры, которое она тебе прислала после нашей свадьбы?

— Да.

— Я и не знала, что ты его сохранил. Зачем, Арчи?

— Не хватило духу разорвать и выбросить.

— Так грустно. Бедная девочка. Ты уже позвонил Эдмунду?

— Нет. Еще не позвонил.

— Не знаешь, что ему сказать?

— Я не знаю, что думать.

— Может быть, она все еще любила его? Может быть, из-за этого и приехала? Но тут увидела его с Вирджинией, Алексой и Генри и поняла, что нет никакой надежды.

Изабел высказала вслух его мысли, выразила его мучительные опасения. Сам он выразить их был не в состоянии, и слушая, как она произносит вслух эти слова, выводит на свет его темные подозрения, которые с ним разделяет, он ощутил новый прилив любви и признательности за ее здравомыслие и бесстрашие. Теперь, благодаря ей, можно поговорить.

— Да, — кивнул Арчи. — Что-то в этом духе.

— Она была такая обаятельная. Всех околдовывала. Забавная и щедрая. Но знаешь, Арчи, в ней было что-то беспощадное. Если она чего-то хотела, то добивалась своего и не знала жалости. Если ей что-то было нужно, другие люди в расчет не шли.

— Да, знаю. Это мы виноваты. Баловали ее, уступали ей во всем…

— А разве возможно было ей не уступить?..

— Ей только-только исполнилось восемнадцать, когда у них это было с Эдмундом. А Эдмунду двадцать девять. У него были жена и ребенок. Я знаю, Пандора повисла у него на шее, но он нет чтобы отойти, отступить, он пренебрег своими обязанностями, забыл обо всем. Она вся горела, а он добавил еще своего огня. И получился взрыв.

— Ты с Эдмундом когда-нибудь говорил об этом?

— Нет. Когда-то еще мог бы. Но теперь, после того, что случилось… Ведь из-за него она когда-то убежала из дому. И из-за него не приезжала ни разу.

— Ты так ему этого и не простил?

— Нет. В общем, нет, — с тоской признался Арчи.

— Потому и сейчас колеблешься, не можешь себя заставить позвонить?

— Если наши предположения справедливы, такое бремя вины я не хотел бы взваливать и на худшего своего врага.

— Арчи, но ведь нельзя же…

Изабел не договорила, подняла голову. В коридоре за дверью послышались приближающиеся шаги.

— Мама! — тихо позвал голос Люсиллы.

— Мы тут, в кабинете.

Дверь приотворилась.

— Можно войти? Я не помешала?

— Конечно, нет, дорогая. Входи.

Люсилла вошла и закрыла за собою дверь. Глаза у нее были заплаканы, но сухи. Арчи протянул руку дочери. Она наклонилась и поцеловала его в щеку.

— Все это ужасно, — вздохнула она. Присев на край стола, она посмотрела в глаза родителям. — Я должна вам кое-что сказать. Очень печальное. Но вы так уж не убивайтесь…

— О Пандоре?

— Да. Я узнала, почему она это сделала.

Они выжидающе смотрели на дочь.

— Дело в том, что… у нее был рак в последней стадии.

Она произнесла это тихо, но спокойно и твердо. Изабел увидела в нежном юном лице дочери знак большой внутренней силы и поняла, что ее девятнадцатилетняя девочка вдруг, в одночасье, повзрослела. Люсилла больше не ребенок. И никогда уже не будет прежней маминой дочуркой.

— Рак?

— Да.

— Откуда ты знаешь?

— В тот день, когда мы с Джеффом приехали к ней на Майорку, у нее в доме находился человек по имени Карлос Макайя. Я тебе рассказывала, па. Такой привлекательный мужчина, мы с Джеффом решили, что он ее любовник. Но мы ошиблись. Он был не любовник, а врач. Теперь Джефф о нем вспомнил и предложил позвонить, вдруг он что-то знает, чего не знаем мы. Мы нашли его телефон у нее в записной книжке, оттуда и вычитали, что он врач, а не просто знакомый. Ну, и позвонили по международному телефону на Майорку и поговорили с ним. Он нам все объяснил.

— Он ее наблюдал?

— Да. Хотя имел возможность убедиться, что это задача трудная и неблагодарная. Он заподозрил неладное, когда увидел, что она страшно худеет, однако ему стоило большого труда уговорить ее пройти обследование. И даже тогда она отказывалась глядеть правде в глаза, откладывала, не являлась на прием. Когда же он, наконец, затащил ее к себе в клинику, было уже поздно, болезнь успела зайти слишком далеко. В одной груди он обнаружил карциному. Взял шприцем ткань на биопсию и послал в центральную лабораторию в Пальма-ди-Майорка. Анализ показал, что клетки злокачественные. И вполне могли уже распространиться на другие места. Он приехал к Пандоре и сообщил, что ей придется лечь на операцию, удалить грудь, а потом еще провести курс химиотерапии. Вот о чем у них был разговор в день нашего приезда. Но она решительно отказалась. Сказала, что ни за что не даст себя оперировать, да еще потом подвергать химио- и радиотерапии. Он не мог ей обещать радикального исцеления, болезнь, видно, была слишком запущена… но сказал, что если пустить все на самотек, то жить ей осталось недолго.

— У нее были боли?

— Она принимала лекарства. Очень сильные наркотики. Оттого-то постоянно испытывала слабость, сонливость. По-видимому, особенно она пока не страдала, но, конечно, со временем ей бы становилось все хуже.

— Рак, — повторил Арчи зловещее слово, и оно прозвучало погребальным звоном. Конец, черта под колонкой цифр. — А я и не знал, мне и в голову не приходило. Как мы не догадались? От нее же только тень осталась. Могли бы, кажется, понять…

— Ну что ты, папа…

— Почему же она нам не сказала?.. Мы бы помогли…

— Нет, па, помочь было нельзя. И она бы никогда не сказала. Разве ты не понял, что она ни за что не хотела, чтобы вы с мамой узнали. Ей хотелось просто вернуться в Крой, и чтобы здесь все было в точности, как прежде. Сентябрь. Праздники. Поездки в Релкирк по магазинам, гости, приезды-отъезды, полон дом народу. И никакой грусти, никаких разговоров о смерти. Это все она от вас и получила. Бал у Верены дал ей превосходный повод для того, чтобы одной возвратиться домой и выполнить то, что у нее, я думаю, с самого начала было задумано.

— А ее врач знал об этом?

— Точно-то, конечно, нет. Но он сказал, что ни в коем случае не позволил бы ей отправиться в путешествие через Испанию и Францию, если бы не подвернулись мы с Джеффом.

— Значит, он все-таки догадывался, что у нее на уме?

— Не знаю. Язык не повернулся спросить. Очень может быть, что да. Он ее хорошо знал. И, по-моему, очень хорошо к ней относился.

Арчи проговорил:

— Как же он мог отпустить ее?

— Не надо винить Карлоса, па. Он сделал все возможное, чтобы уговорить ее лечь на операцию, не упустить тот единственный, пусть и маленький, шанс. Она была совершенно непреклонна.

— И приехала домой умирать?

— Нет. Не только. Она приехала побыть с вами, побыть в Крое. Всех нас порадовать. Одарить чудесными подарками, весельем, смехом. Она вернулась в свое детство, к местам, которые помнила и любила, сюда, где наш дом, и долина, и горы, и озеро. И это, если подумать, очень храбрый поступок. Слабое, конечно, утешение. Простите меня. Мне было очень больно вам это сообщать. Но я думала, вам станет понятнее, а потому легче.

Люсилла замолчала, задумалась. А потом проговорила, но теперь ее голос, только что такой твердый, зазвенел жалобно:

— Да только не очень-то от понимания легче, — лицо у нее скривилось, как у маленькой, в глазах заблестели слезы и двумя ручейками потекли по щекам. — Она так хорошо к нам отнеслась, ко мне с Джеффом… нам с ней было так чудесно… и теперь словно свет померк в жизни…

— Дорогая моя! — Мать не могла этого спокойно слышать. Она встала, подошла к Люсилле, обняла ее худенькие вздрагивающие плечи. — Я понимаю. Полно, голубка, полно… Ты так мужественно себя вела… И ведь ты не одна… Нам всем ее будет недоставать. Мы должны быть благодарны за то, что она приехала. Как ужасно было бы, если бы мы так с ней больше никогда и не увиделись. Это ты ее привезла к нам, пусть и ненадолго…

Постепенно Люсилла успокоилась, перестала плакать. Изабел протянула ей носовой платок. Сморкаясь, Люсилла объяснила:

— Это я уже второй раз реву. Джефф зовет меня поехать с ним в Австралию, а я не поеду. И почему-то из-за этого тоже разревелась в три ручья…

— Люсилла…

— Я побуду некоторое время дома. Если вы с папой согласны потерпеть меня у себя под ногами.

— Для нас ничего не может быть приятнее.

— Для меня тоже.

Люсилла жалобно улыбнулась матери, последний раз, теперь решительно, высморкалась и встала.

— Оставляю вас в обществе друг друга. Но, пожалуйста, па, спустись, когда сможешь, и позавтракай. Будешь лучше себя чувствовать.

— Я приду, — обещал Арчи.

Люсилла пошла к двери.

— Пойду посмотрю, не съели ли эти два обжоры весь бекон, — она улыбнулась. — Вы недолго, ладно?

— Да, моя хорошая. И спасибо.

Она ушла, и Арчи с Изабел опять остались одни. Немного погодя Изабел отошла от мужа и встала у высокого окна. Ей виден был сад, крокетная площадка, скрипучие старые качели. Солнечные лучи еще не достигли газонов, трава влажно блестела ночной росой. В отдалении возвышались белые березы в золотой листве. Погода скоро испортится.

Изабел проговорила:

— Бедняжка Пандора. Но, мне кажется, я понимаю.

Она подняла взгляд вверх, к верхушкам гор, к небу, увидела громоздящиеся в лазури тучи, нагоняемые западным ветром. Солнечный рассвет — дождичек в обед. Вчерашний восхитительный день сегодня не повторится.

— Арчи?

— Да?

— Это снимает вину с Эдмунда, верно?

— Да.

Она отвернулась от окна. Глаза Арчи были устремлены на нее. Изабел с улыбкой сказала:

— Теперь, по-моему, надо позвонить Эдмунду. И все простить. Что прошло, то ушло, Арчи.

Эди, запыхавшись после ходьбы в гору, свернула на дорогу к Пенниберну.

Обычно-то субботы она оставляла для себя. И ни к кому не ходила — прибиралась в своем домике, возилась в саду, если позволяла погода, наводила порядок в буфете, пекла. В это утро светило солнце, и она развесила белье на длинной веревке, а потом сходила на другой конец деревни в магазин к миссис Ишхак, купила кое-какие продукты и газету. А заодно взяла журнал «Друг народа» и коробку шоколадных конфет для Лотти, так как собиралась после обеда съездить на автобусе в Релкирк, навестить бедняжку. Она чувствовала себя перед ней виноватой, но, с другой стороны, и сердилась, потому что Лотти утащила ее новый лиловый жакет. Полицейские не могли, конечно, знать, что она не в своем жакете, но теперь Эди была намерена потребовать обнову назад. Надо будет выстирать его хорошенько, прежде чем надевать. Бедняжка Лотти. Пожалуй, стоит отвезти ей, помимо журнала и конфет, еще и букетик осенних маргариток из своего садика, чтобы немножко украсить казенную палату. Конечно, благодарности она за это не дождется, зато хоть немножко облегчит собственную совесть. Ведь из-за того, что бедной Лотти так в жизни не повезло, нельзя же ее просто бросить на произвол судьбы, горемыку.

Все было продумано, весь день расписан. Но когда Эди уже разогрела горшочек похлебки себе на обед, к ней постучался Эдмунд. Он уже успел побывать и в Крое, и в Пенниберне. Эди услышала страшную весть, и все мысли про Лотти вылетели у нее из головы. И планы ее все рухнули. Она попробовала было подобрать обломки и снова сложить, но получилось уже по-другому, совсем иначе. Неприятное чувство. Уходит почва из-под ног.

Ей случалось читать в газетах, как какая-нибудь семья отправлялась в безобидную увеселительную поездку или в гости к знакомым, или просто полюбоваться красивыми местами, а оборачивалось все так, что они попадали в автокатастрофу: посреди дороги покореженные машины, водители — насмерть, пострадавших увозят, проезд перекрыт. И сейчас у Эди было чувство, будто она если не одна из пострадавших, то свидетельница такой неожиданной, непоправимой катастрофы, стоит среди обломков и знает только одно: надо, по мере сил, хоть чем-то помочь.

— Я сообщил маме, — вспоминаются ей слова Эдмунда, — она там одна. Звал ее приехать в Балнед к обеду и остаться у нас на весь день, но она отказалась. Говорит, что ей хочется побыть одной.

— Я к ней пойду.

— Спасибо. Если есть на свете человек, чье общество ей сейчас приятно, то это только ты.

И вот Эди сняла с плиты горшок с похлебкой, надела пальто, обулась в уличные туфли, сунула в свою вместительную сумку очки и вязание, заперла дом и отправилась в Пенниберн.

Вот и домик Вайолет. Эди вошла через заднюю дверь. Всюду прибрано, чисто. Миссис Эрд сегодня вымыла за собой посуду после завтрака, все поставила в буфет. Даже пол подмела.

— Миссис Эрд!

Эди поставила сумку на стол и прямо, как была, в пальто, прошла через прихожую и открыла дверь в комнату.

Вайолет была там. Неподвижно сидела в своем кресле, глядя в нерастопленный камин. Не вязала, не трудилась над вышивкой, не читала газету — просто сидела, и все. Утро, начавшееся так ослепительно, затуманилось, затянулось тучами, и в комнате, не согретой солнечными лучами, было холодно и неприютно.

— Миссис Эрд.

Вайолет очнулась, повернула голову на ее голос, и у Эди сжалось сердце: она впервые увидела ее старой, растерянной; даже дряхлой. Сначала лицо Ви не выразило ничего, она смотрела на Эди и словно бы не узнавала. Но вот, наконец, взгляд ее прояснился, и она проговорила с глубоким облегчением:

— Это ты, Эди.

Эди прикрыла за собой дверь.

— Да, это я.

— Как ты здесь очутилась?

— Ко мне заехал Эдмунд, рассказал насчет Пандоры. Надо же, ай-яй-яй. Сказал, что вы тут одна. И неплохо бы, если бы кто-нибудь с вами побыл…

— Только ты, Эди. А больше никто. Он хотел, чтобы я поехала с ним в Балнед. Очень трогательно с его стороны. Но мне как-то не захотелось, духу не хватило. Перед собственными детьми всегда чувствуешь себя обязанной бодриться, всех утешать, поддерживать. А у меня как-то нет больше сил утешать и поддерживать. Это — сегодня, завтра-то снова возьму себя в руки.

Эди оглядела комнату.

— Ну и холодище здесь.

— Да, наверно. Я как-то не заметила, — Вайолет посмотрела на камин. — Я сегодня поднялась чуть свет. Со всем управилась. Сама золу выгребла, заложила уголь и растопку. Но так и не собралась с силами затопить.

— Дело минутное.

Эди расстегнула пальто, сбросила его на спинку кресла и, грузно опустившись перед камином на свои пухлые колени, чиркнула спичкой. Вспыхнула бумага. Затрещали щепки, занялся уголь. Затрепетали, забегали язычки пламени.

Вайолет сказала:

— Я сижу, Эди, и мучаюсь от стыда. Нам следовало быть более проницательными. Как можно было не догадаться, что Пандора больна, больна смертельно? Ведь она была так худа. Кожа да кости. Как мы сами не поняли, что с ней что-то неладно? Я, например, была так поглощена нашими семейными делами, что Пандоре совсем не уделила внимания. Наверное, не будь я так сосредоточена на своем, почувствовала бы, что с ней не все в порядке. — Она вздохнула, пожала плечами. — Хотя она была точно такой же, как всегда. Красавица, кокетка, хохотушка. Чаровница.

— Да. Она всегда была неслух, каких мало.

Эди уложила сверху на горящие красные угли пару поленьев и, не без труда поднявшись с колен, уселась в кресло против Вайолет. На ней была выходная твидовая юбка и пуховая кофта с цветной оторочкой округ горлышка, доброе ее лицо рдело после подъема в гору. Обогретая полыхающим огнем и милым присутствием Эди, Вайолет уже не чувствовала себя такой безутешной.

— Нашел-то ее, люди сказывали, Вилли Снодди? — завязала разговор Эди.

— Да, бедняга Вилли. Теперь будет пьянствовать неделю, после такого переживания.

— Оно, конечно, рак — ужасная вещь. Но лишить себя жизни… — Эди покачала головой. — Не могу понять, как можно на такое решиться?

— Мы должны постараться понять, Эди, иначе мы никогда ее не простим.

— Но как же семья ее брата? И малютка Люсилла. Неужели она о них не подумала?

— О них она думала, я в этом не сомневаюсь, просто она вообще не умела особенно задумываться ни о ком, кроме самой себя. Она, такая прелестная, так нравившаяся мужчинам, всю жизнь развлекалась бессчетными романчиками. Чтобы понять ее поступок, мы должны вообразить, какое будущее ее ждало, с ее точки зрения. Больная, изуродованная операцией, продолжающая бороться с болезнью, лишившаяся волос, утратившая свою привлекательность…

Огонь в камине уже разгорелся, поленья уютно потрескивали. Вайолет протянула ладони к его теплу.

— Нет. Этого она не могла вынести, Эди. Да еще в одиночку, как она жила.

— А Эдмунд?

Они не имели друг от дружки секретов. И всегда понимали одна другую с полуслова.

— Ты же видела Эдмунда, Эди.

— Но он почти ничего не сказал.

— Мне он многое сказал. Он, разумеется, потрясен смертью Пандоры, как и все мы, но не больше, насколько я понимаю. И мне кажется, теперь у него будет все в порядке, потому что у него есть Вирджиния, и Алекса, и Генри. Милый Генри. И кто знает, может быть, еще Ноэль Килинг. У меня предчувствие, что очень скоро Ноэль тоже станет членом семьи.

— Неужто?

— Пока это только предчувствие, Эди. Поживем — увидим. И еще Эдмунд мне сказал, что собирается поехать отдохнуть. Он хочет побыть с Вирджинией и Генри. Конечно, поначалу ему надо на какое-то время остаться рядом с Арчи Балмерино. Предстоит столько всяких хлопот. Получить судебное заключение о смерти в результате несчастного случая. А потом, когда будет преодолено это препятствие, — похороны и всякие грустные душераздирающие заботы. Приведение дел в порядок, подвязывание оборванных концов. После этого, когда разберутся с делами, они с Арчи хотят поехать на рыбалку, куда-нибудь в Сазерленд, на недельку. И знаешь ли, это меня очень радует. Я люблю Эдмунда, Эди, но в последнее время он мне как-то не нравился. А теперь, кажется, все опять переменилось. Может быть, он, наконец, понял, что мелочи в жизни иногда гораздо важнее крупных дел. Утешительно сознавать, что, как ни ужасна эта трагедия, из нее проистекла, по крайней мере, одна хорошая вещь: Арчи с Эдмундом снова стали, как прежде, друзьями.

— Да, немало времени у них на это ушло, — заметила Эди, трезво смотревшая на вещи и всегда говорившая то, что думает. — Двадцать лет с гаком.

— Это правда. Но Эдмунд очень дурно тогда поступил. Мы же с тобой знаем.

Эди на это ничего не ответила. Но, помолчав, заметила:

— Мать Алексы. Холодная была, как ледышка.

Слабое, конечно, извинение, но ее заступничество за Эдмунда растрогало Вайолет.

— Тебе виднее, Эди. Ты жила у них в Лондоне. И знаешь их обоих лучше, чем кто-либо из нас.

— Так-то она неплохая была женщина. Но ледышка.

Золоченые часы на каминной полке прозвонили час дня. Эди посмотрела на циферблат. Надо же! Как незаметно пролетело время!

— Вы только посмотрите, — удивилась она. — Час уже. Вам, должно быть, поесть пора. Схожу-ка на кухню, взгляну, что там найдется. Вчера оставила в холодильнике горшок с жарким, можно разогреть. Там на двоих с лихвой хватит. Ну, как? Принесу сюда поднос, вот и пообедаем у камелька.

— Замечательно, лучше не придумаешь. Да еще, может быть, по стаканчику хереса для бодрости, а?

Эди с притворным неодобрением, улыбаясь, поцокала языком. И, встав, пошла к двери.

— Да, и еще, Эди, ты ведь останешься у меня? Проведем вместе весь день, вспомним прошлые времена.

— Я согласна, — ответила Эди. — У меня тоже нет охоты оставаться сегодня одной. Я и вязанье свое прихватила.

Она вышла. И вот уже из кухни донеслось бряканье посуды, хлопанье дверцей холодильника. Умиротворяющие, дружественные звуки. Ви встала с кресла, постояла, держась за каминную полку, пока не возвратилась чувствительность в затекшие колени. На каминной полке, прислоненная к часам, все еще стояла устаревшая карточка-приглашение, края слегка завернулись, глянцевую бумагу закоптил дым из камина:

Миссис Энгус Стейнтон

приглашает

на первый бал Кэти

Вайолет достала ее из-за часов, перечитала в последний раз, а потом изорвала в мелкие кусочки и бросила в огонь. Картонные квадратики занялись, вспыхнули, почернели и рассыпались пеплом.

Она подошла к двери в сад, открыла ее, спустилась по ступеням на покатую лужайку. Солнышко скрылось за пеленой плывущих по небу серых туч, стало холодно, промозгло. Первый непогожий осенний день в этом году. Кончается сентябрь, теперь жди зимних бурь.

Вайолет прошла в дальний конец участка и постояла у просвета в живой изгороди, откуда открывался сказочный вид: долина, река, на той стороне — горы. Сегодня, без солнца, хоть и сумрачно, но все равно красиво. Красиво при любой погоде. Сколько ни смотри — не насмотришься. Вайолет никогда не наскучит эта красота. И никогда не наскучит жизнь.

Она подумала о Пандоре. И о Джорди. Джорди, где бы он теперь ни был, конечно, будет приглядывать за Пандорой. Еще она подумала об Эди и впервые испугалась: а вдруг дорогая ее подруга уйдет из жизни раньше нее, и она останется одна, и не будет рядом ровесницы, родной души, которая поймет и утешит, не с кем будет поговорить, вспомнить вместе былые дни.

И она произнесла молитву:

— Господи! Я понимаю, что с моей стороны это неприличный эгоизм, но дай мне умереть раньше Эди, ибо без нее жить и стареть мне будет, боюсь, не под силу.

Слуха ее коснулся далекий звук. С вышины, из-за бегущих туч. Знакомые, призывные клики — трубят дикие гуси. Они возвращаются. Последний раз Вайолет слышала их на исходе весны, когда они пролетали на север. Вайолет запрокинула голову, прищурилась, всматриваясь. И вдруг тучи на миг разошлись, в просвете показались машущие крыльями птицы, одна косая шеренга, тянущаяся к югу, — передовой отряд многотысячной армии, которая не сегодня-завтра проследует в том же направлении.

Что-то рановато в нынешнем году. Улетали поздно, возвращаются рано. Это к холодной зиме. Похоже, предстоят тяжелые времена.

Но Вайолет пережила не одну тяжелую зиму, едва ли эта будет хуже других. Скорее — даже лучше. Потому что вокруг вновь поднялась и сплотилась ее семья, такое у нее чувство. А вместе у Эрдов достанет силы выстоять против любых бед, какие ни вздумает обрушить на них судьба. Именно это и есть самое главное. Быть вместе. Здесь источник силы. Семья, оставившая прошлое позади и никогда, ни на минуту не забывающая, что вслед за зимой обязательно придет новая весна, что она уже в пути.

— Миссис Эрд.

Вайолет обернулась и увидела в дверях Эди. Она повязала передник поверх своей выходной юбки, белые ее волосы трепал ветер.

— Идемте в дом. Обед ждет.

Вайолет улыбнулась, помахала ей рукой.

— Иду, Эди.

И пошла. Сначала медленно, потом бодрее, вверх по склону. К себе домой.

— Я иду.

Об авторе

Первый рассказ известной английской писательницы Розамунды Пилчер был опубликован в журнале «Woman and Home», когда ей было восемнадцать лет. Во время Второй мировой войны она работала в Министерстве иностранных дел, а потом — в составе женской вспомогательной службы британских Военно-морских сил в Портсмуте и на Вест-Индском флоте. В 1946 году вышла замуж за Грэхэма Пилчера, у них четверо детей и много внуков. Сейчас писательница с мужем живет в Шотландии.

Розамунда Пилчер — автор замечательных романов, множества рассказов и пьес. В одном из интервью на вопрос, что она считает для себя самым важным в творчестве, Пилчер так сформулировала свое кредо: «Я никогда не стану писать о тех местах или людях, которых плохо знаю. Все, о чем я рассказываю, мне близко и дорого». И действительно, она пишет о жителях Корнуолла, где родилась, о Шотландии, где живет уже много лет.

Романы Розамунды Пилчер переведены на многие языки. А ее бестселлеры «Семейная реликвия», «В канун Рождества», «Возвращение домой» завоевали признание во всем мире.

Роман «Сентябрь» полгода продержался в списке бестселлеров «New York Times», а его экранизация с участием звезд мирового кино мгновенно завоевала популярность у зрителей. Действие романа разворачивается в живописной Шотландии. Одна из героинь решает устроить бал по случаю совершеннолетия дочери. Гостей будет много, и это дает автору возможность рассказать историю каждого из них. Не обойдется и без семейных тайн… В романе «Сентябрь» Розамунда Пилчер снова выступает как мастер пейзажа и тонкий знаток человеческой души.

Примечания

1

Нарушение суточного ритма организма, связанное с перелетом через несколько часовых поясов. (Здесь и далее примеч. пер.)

2

Королевская Миля — название главной улицы Эдинбурга.

3

Граф Босуэл — возлюбленный Марии Стюарт, королевы Шотландии с 1561 по 1567 гг.

4

Помещик, владелец наследственного имения (шотл.).

5

Аллегорический роман английского писателя Джона Беньяна (1628–1688).

6

Добрый день, сеньора (исп.).

7

В курсе (франц.).

8

Мюзикл Эндрю Ллойд-Уэббера (род. 1949), один из самых популярных мюзиклов XX века.

9

Итальянские пельмени и разновидность лапши.

10

Персонаж из сказки «Питер Пен» английского писателя Джеймса Барри (1860–1937).

11

Согласно законам штата Калифорния, при разводе значительная часть состояния мужа отходит жене.

12

Все, что должно быть в кухне (франц.).

13

Искаженное слово «миксоматоз» — вирусное заболевание кроликов.

14

Вальтер Скотт. «Баллада последнего менестреля» (1805).

15

Восклицание фехтовальщика, признающего, что удар соперника достиг цели.

16

Съедобные моллюски.

17

С пряностями (франц.).

18

Битва на реке Бойн (1690) завершила процесс покорения Ирландии Великобританией.

19

Радикальное крыло движения за независимость Северной Ирландии.

20

Район Сардинии.

21

Курортный город в Португалии.

22

Старинный и дорогой универсальный магазин в Лондоне.

23

Моррис Уильям (1834–1896) — художник, писатель, теоретик искусства.

24

Роман английского писателя Д. Г. Лоуренса (1885–1930).

25

Вейль Курт (1900–1950) — немецкий композитор. Сотрудничал с Б. Брехтом. С 1935 жил в США, где писал мюзиклы и другие сочинения для бродвейских театров.

26

Травяной хоккей популярен среди учениц привилегированных частных средних школ.

27

Знаменитая оперная певица.

28

Да (исп.).

29

Одну минуту (исп.).

Content

Розамунда Пилчер
СЕНТЯБРЬ

Май

1

2

3

Июнь

1

2

3

4

5

6

7

8

Август

1

2

3

4

5

6

7

8

9

Сентябрь

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

Об авторе

Примечания