Станислав Гагарин

СТРАШНЫЙ СУД

ПОСЛЕДНЕЕ ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ РУССКОГО СОЧИНИТЕЛЯ О ГРАЖДАНСКОЙ ВОЙНЕ В РОССИИ И КОНЦЕ СВЕТА

РОМАН ПЕРВЫЙ

ГИТЛЕР В НАШЕМ ДОМЕ

Приключенческий боевик о Гражданской войне в России

Глава первая

ФЮРЕР ПУТЕШЕСТВУЕТ БЕЗ ВИЗЫ

Писатель Станислав Гагарин открыл глаза и увидел, что за его письменным столом сидит Гитлер.

«Чёрта лысого, — подумал я с некоторым, прямо скажем, неудовольствием, ибо никогда не любил повторяться, — больше таких романов не сочиняю. То Вождь всех времен и народов появляется, то Агасфера принимаю за представителя наружной службы… Теперь вот партайгеноссе Гитлер возник».

Пытаясь притвориться, будто продолжаю спать, я зажмурился, потом легонько застонал, забормотал во сне и медленно принялся поворачиваться на левый бок, что было нетрудно сделать, ибо на спину я уже повернулся.

«Подобной фразой мне довелось закончить роман «Вторжение», — пришла вполне справедливая мысль. — Только вот никаких романов о Гитлере писать не собирался… Фразу сочинил хохмы для, читателя дабы подзадорить».

Вспомнилось, как Галина Попова, последний мои по времени главред, произнесла недавно с надеждой:

— Жду продолжения, Станислав Семенович, вашего романа о Сталине. Когда теперь начнете писать о Гитлере?

«Потому и привиделся мне фюрер германского народа, — смекнул я, притворяясь спящим. — Вот открою глаза снова — и никого не обнаружу… Неудачная выдумка, партайгеноссе сочинитель! В языке-то немецком ни бум-бум… Как объясняться будешь с товарищем генсеком рабочей партии?»

— Вовсе не обязательно, — возник в сознании внутренний голос. — Можете говорить без слов, мысленно. Впрочем, я в состоянии имитировать и русскую речь, херр или товарищ писатель. Ведь я же прибыл оттуда.

Херром в последнее время подписчики называют меня в письмах. Естественно, возмущаюсь и отвечаю им, что в нашем Товариществе господ нету, обходимся без мистеров и херров.

«Еще один телепат на мою голову!» — воскликнул я про себя, сообразив, что Гитлер читает мысли, и volens — nolens открывая глаза.

Да, совершенно верно, он, фюрер, собственной персоной восседал за письменным столом моего домашнего кабинета и строго, без добродушной улыбки, отличавшей товарища Сталина в его общении со мной, чужеземно, не по-нашему смотрел на меня.

Я вздохнул и приподнялся на диване, успев заметить, что на морских часах, их прислал мне из Мурманска в подарок Игорь Чесноков, настучало шестнадцать часов и пятьдесят минут.

Значит, спал я после воскресного обеда около часа.

Это был день 13 сентября 1992 года.

— По-русски, значит, по-русски, — проговорил я со вторым уже по счету вздохом. — Здравствуйте, товарищ Гитлер.

И не спешите, не надо меня осуждать за то, что назвал тирана, творившего вселенское зло, товарищем! Конечно, тому Гитлеру серый брянский волк товарищ. Только на сей раз я был тертым калачом, да и импульс некий получил, понял: гость мой из тех же мест, что и Отец народов, товарищ Сталин, который вот так же нежданно возник в гагаринской квартире в апреле одна тысяча девятьсот девяностого года.

— Если история повторяется, то не станет ли на этот раз фарсом? — спросил я у фюрера, не дождавшись ответа на мое приветствие.

— Вы правильно меня поняли, — с малозаметным акцентом заговорил Гитлер, поднимаясь из-за стола и делая первый шаг к хозяину дома, русскому коммунисту. — Имею честь прибыть из Того Мира, где дружу с Йозефом, побывавшем на Земле недавно. И потому — здравствуйте, товарищ Гагарин!

«Хо-хо! — воскликнул я, пребывая в некоем смятенье. — Жму руку, мать его ети, матерому фашисту… Какой долбежный компромат Федотовой и прочим Навуходоносорам для сочинения доносов! Но куда они будут писать, фукадлы амперные? В бывший КГБ, в исчезнувший горком иль мэру Одинцова, их высокоблагородию Гладышеву?

— Это пустое, камарад, — тонко улыбнулся фюрер и ободряюще, я видел прежде этот жест в кино, потрепал меня по плечу. — Федотовы и павленки, литинские и савельевы, головановы, панковы и прочие пендюры — жалкая пыль, которую вы невзначай, мимоходом, подняли, торжественно маршируя по плацу Истории. Напрасно уделяете им какое-либо внимание вообще. Хватит тащить ничтожную пыль на собственных сапогах в бессмертие!

Рассказав о них в романах «Вечный Жид» и «Вторжение», вы прославили маргиналов великой нации пусть и со знаком минус. Зачем? Для всех они бесследно сгинули бы с лица Земли… А так, благодаря вам, мерзавцы остались в литературе.

— Вы правы, партайгеноссе Гитлер, — согласился я с доводом фюрера. — С этой минуты — ни слова про убийц Идеи, разрушителей издательской системы, причинивших «Отечеству» ущерб в сто миллионов рублей. Нули состаришься писать, — образно заметил мой друг Вячеслав Веселов в письме из Кургана. Надеюсь, Бог их накажет.

— Мы и накажем, — поджав губы, жестко произнес Гитлер.

— Нет возражений, — согласился я. — И на этом завязали…

Обмениваясь соображениями, мы стояли друг против друга в тесном моем кабинете, и — странное дело! — мне все больше казалось, что встреча эта просто обязательно должна была состояться, и два моих предыдущих романа были бы вроде как не завершенными без общения писателя Станислава Гагарина с фюрером немецкого народа.

«Гитлер в нашем доме! Ну и ну!» — воскликнул я, а вслух предложил гостю пройти на кухню и выпить по чашке чая.

«А что, — размышлял, пересекая крохотный холл, — во время прошлого визита товарищ Сталин отменно угощался индийским чаем на кухне. Сойдет сие и для партайгеноссе, хоть он и европеец».

Тут меня осенило соображение, что надо бы и кофе гостю предложить, вроде как на альтернативу, что и сделал, вводя Гитлера на кухню.

— Вы знаете, в прежней жизни я считал кофе слишком крепким для себя напитком, — несколько виновато произнес фюрер, усаживаясь на ящик для картошки, там мы всегда размещаем гостей. — Но в память о молодости — выпью. Тогда, в Вене, как я любил кофе! Любил и страдал от невозможности посмаковать божественный напиток!

Слово «посмаковать» он произнес так забавно, акцент в этом месте усилился, я не сумел сдержать улыбки и бодро сказал:

— В молодости и я любил крепкие напитки… Водку и коньяк, например… Приходилось и одеколон пробовать, партайгеноссе Гитлер. Сейчас же и кофе для меня крепок. Давление, знаете ли, скачет… Но ради воспоминаний о молодости трахну я с вами, Адольф Алоисович, по чашечке бразильского! Натуральный кофе, не суррогат…

— Что есть трахнуть? — спросил Гитлер. — Я знаю это слово в другом значении, идеоматическом.

— Трахнем по чашке во всех значениях сразу, — предложил я. — И по сигарете выкурим, есть у меня «Стюардесса» в заначке…

«Чего это ты раздухарился? — спросил меня внутренний голос. — Не к добру это, Папа Стив, ой не к добру!»

— А где изволит быть ваша супруга, фрау Вера? — спросил гость. — У вас вчера имел место быть юбилей…

— Тридцать пять лет совместной жизни, — притворно вздохнул я. — С ума сойти… Целая вечность!

«А будто вчера случилось сие», — завершил эту мысль про себя, не высказал ее вслух, ибо не захотел показаться сентиментальным в глазах необычного гостя.

— А фрау Вера караулит у Юсовых младшего внука Данилу, — объяснил фюреру отсутствие жены. — Молодые смылись по Москве прошвырнуться, а мальчонку подбросили бабке. Хотя какая она бабка!

— Верно, супруга ваша, как это по-русски… Женщина хоть куда, — согласился Гитлер, и снова тонкая улыбка наметилась на его губах.

Пока согревалась вода для кофе, мы с товарищем Гитлером молчали. Не скрою: некая очумелость в существе моем содержалась, хотя и поднаторел я в общении с необыкновенными — тьфу ты: чуть было не написал людьми! — личностями, назовем их так, один Иосиф Виссарионович с Агасфером чего стоят. Но первый, как говорится, родной и близкий, второй — хотя и Зодчий Мира, но персонаж давнишнего рассказа, я ведь его поначалу просто выдумал, Вечный Жид потом уже материализовался на Каширке…

Словом, с теми двумя было проще, как ни фантастично выглядели наши встречи и приключенческие крутые контакты.

А тут… Адольф Гитлер, с детства известный как ужасное исчадие преисподней, сидит на ящике с картошкой, готовится пить гранулированный растворимый кофе, отстраненно, непривычно посматривает на хозяина и… молчит.

В голове вертелась дурацкая, невесть как возникшая фраза: «Как вас теперь называть, доктор Зорге?» Но причем здесь доктор Зорге? Разве что он тоже немец… А Гитлер и вовсе австриец. Есть ли между ними разница, уроженцами Рейха и Восточной Империи?

— Почти никакой, — нарушил молчание фюрер. — Вроде разницы между малыми, белыми и великими россами.

«И этот читает мысли? — ужаснулся я. — Ну и дела… Надо завязывать с подобными романами. Этот вот, третий, допишу, и сменю писательскую пластинку».

— Вы правы, камарад Станислав… Позвольте мне вас так называть, отчество у нас не принято произносить. Германский фюрер благодарит вас за объективное изложение событий в романе «Мясной Бор», за то, что вы избежали фальши и карикатурности в изображении Адольфа Гитлера и его храбрых ратников.

«Гм, — хмыкнул я мысленно. — Товарищ фюрер о себе говорит в третьем лице… У товарища Сталина научился?»

Не скрою: похвала Гитлера, его благодарность и даже некоторая смиренность в общении с писателем мне польстили.

Ничто, увы, человеческое мне не чуждо…

Вспомнилось, как маршал Язов сказал мне однажды:

— У вас, Станислав Семенович, самое высокое звание на Земле. Вы — писатель. И выше этого звания быть не может!

Умница Дмитрий Тимофеевич всё еще томится, увы, в камере Матросской Тишины. Старый наивный солдат… Как верил он Меченому Антихристу!

— Сидеть ему осталось недолго, — снова нарушил молчание Гитлер.

— Откуда вы знаете?

— Я всё знаю, — скромно опустил глаза вождь германского народа и генсек рабочей партии.

И тут закипел чайник, в данном случае кофейник… Ведь мы собирались трахнуть бразильского.

Когда задымилась коричневая жидкость в фарфоровых чашках, я принес их из серванта, взяв из лучшего Вериного набора, ошеломленный внезапным соображением, я вдруг сказал:

— Неувязка получается, товарищ фюрер… Не буду скрывать: общение с вами куда как интересно, пусть даже без стрельбы и погони, как в первых двух романах. Хотя, я полагаю, и попистолить нам с вами придется. Но дело, видите ли, в том, что роман «Вечный Жид» мне кончить пока не удалось: «Отечество» возрождаю… Да и суд над Федотовой и ее бандой не закончился. Тьфу, нечистая сила, опять на язык мне сия пришмандовка попалась! И тут являетесь вы… Надо, стало быть, третий писать роман, а я только «Вечного Жида» начал. Вроде как преждевременно пошли вы на контакт, хотя я рад, повторяю… И наша встреча…

Адольф Гитлер как-то дернулся, почернел лицом, а я запоздало вспомнил, как болезненно он самолюбив, душевно раним, крайне чувствителен к бестактности, вроде той, которую Папа Стив только что себе позволил.

— Извините, конечно…

Фюрер резким движением головы откинул нависшую надо лбом чёлку, часто-часто задышал.

— Вы не допускаете, камарад, что я мог просто… Познакомиться… Безо всяких романов… И Йозеф мне о вас так много имел рассказать! Мне вас хотеть видеть без целей прагматик…

Акцент у него усилился, затем он и вовсе перешел на немецкий, произнес на родном языке несколько фраз.

— Да ради Бога! — смущенно воскликнул я, и вдруг Адольф Алоисович Гитлер… исчез.

Оставался на месте ящик с картошкой, а вождя германского народа на нем не было.

— А как же кофе? — растерянно спросил Станислав Гагарин, обращаясь в пространство.

«Во мудак! — подумал я о сочинителе с досадой и в сердцах. — Выгнал гостя за здорово живешь… Как же ты третий роман напишешь?»

Глава вторая

ХРОНИКА СМУТНОГО ВРЕМЕНИ

Адольф Гитлер крепко, видимо, осерчал на меня. Вообразив себе, что иначе как литературный персонаж Станиславу Гагарину фюрер и на хрен не нужен, германский вождь не появлялся до тех пор, пока я не поставил последнюю точку в романе «Вечный Жид».

Правда, в бурные дни наших с Агасфером приключений партайгеноссе обозначался некоей тенью Сталина, точнее, видением потустороннего мира, мистическим облаком в штанах, об этом я, правда, не упоминаю в предыдущей книге. И в беседах с Агасфером мы не пытались объяснить поведение двух антиподов, заклятых врагов, русского и немецкого партайгеноссен, а теперь, на Том Свете, закадычных приятелей.

Но так материально, зримо, как воскресным днем 13 сентября, австриец Шикльгрубер передо мною не появлялся.

Почему же я не обращался к образу Гитлера непосредственно и, по-моему, даже не упоминал о нем в романе «Вечный Жид»? Во-первых, как будто и повод к этому не возникал. Во-вторых, пророков у меня и без фюрера хватало. В-третьих, после 13 сентября 1992 года, когда товарищ Гитлер так неожиданно появился у меня в доме и таинственным образом исчез, я был уверен, что третий роман обязательно напишу, и уж там у меня будет возможность рассказать о Гитлере такое, чего никто о нем, а может быть, и сам фюрер, не знает.

Надо сказать, что тень Гитлера, о которой я упомянул выше, мелькала скорее не по страницам романа «Вечный Жид», а в собственном моем сознании, поскольку в эти месяцы я прочитал множество работ о вожде германского народа.

Зачем я всё это читал — не знаю.

Ведь тема «Вечного Жида» не требовала получаемых мною знаний о Гитлере. Наверное, я попросту исподволь уже готовился ко второй встрече с фюрером, полагая, что она обязательно произойдет и последний роман трилогии я обязательно напишу, хотя и понятия не имею, о чем это сочинение будет рассказывать.

Изучая монографию Валентина Пруссакова «Оккультный мессия и его рейх», пронизанную мистикой брошюру Жака Бержье и Луи Повеля «Утро магов», работу Эриха Фромма о глобальной, мировоззренческой некрофилии Гитлера и ряд других отечественных и зарубежных исследований феномена Гитлера и национал-социализма, я хотел представить моего сентябрьского гостя не в потустороннем шарме, а в самой что ни на есть земной юдоли, в житейской ипостаси, мне не дано было знать — увижусь ли с фюрером германского народа снова, но интуитивно я надеялся, что Адольф Алоисович на жизненном пути моем возникнет.

Теперь я уже хорошо понимал, что пресловутый сочинительский Imprematur — цензурное разрешение Зодчих Мира писать обо всем, что происходит вокруг, пусть и рискуя собственной шкурой, получен был мною от богов Добра не просто так.

Imprematur, о котором сообщил мне товарищ Сталин, предполагал и обратную связь. Разумеется, я всегда и всюду обязан был об этом помнить. Ведь еще в первый визит Иосифа Виссарионовича в Россию вождь рассказал мне о способностях Зодчих Мира материализовать мои творческие замыслы, поворачивать реальные события и разрешать конфликтные ситуации таким же образом, как развертывались они под сочинительским пером.

Конкретно сие проявилось в заварушке, связанной с захватом бандитами теплохода «Великая Русь» и последующим его освобождением лихими парнями из морской пехоты.

История, которую я описал в романе «Вторжение», явилась прямой материализацией творческого вымысла. В последующем романе «Вечный Жид» напрямую писательские способности Станислава Гагарина Зодчими Мира, как мне кажется, использованы не были, хотя кто знает об истинных намерениях богов, кто может проникнуть в существо поступков тех, кто управляет нами, смертными…

Но в мартовские и апрельские дни, когда ваш покорный слуга лихорадочно — меня едва ли не физически трясет, я работаю как одержимый, если работа над очередным сочинением идет к концу — завершал «Вечного Жида», уже начинали вплотную складываться сюжетные записи романа «Страшный Суд», который по первости я собирался назвать «Гитлер в нашем доме».

Когда же наступило двадцатое апреля — день рождения Адольфа Алоисовича, я объявил этот день творческим и уселся за письменный стол, чтобы всерьез заняться новым романом.

При этом меня не оставляла мысль о том, что и «Вторжение» и «Вечный Жид», а теперь вот и «Страшный Суд», я начинал именно в этом месяце. Тут, видимо, было нечто. То ли расположение звезд, то ли некий духовный подъем, который циклился в гагаринской натуре именно на сие время, а может быть, определялся мой сочинительский всплеск неким графиком, разработанным экспертной комиссией Зодчих Мира.

Разумеется, уселся я за новый роман не без тайной мыслишки о том, что Гитлер появится в нашем мире именно в день собственного рождения. Бестактно подумав о преждевременности визита фюрера 13 сентября прошлого года, я спугнул неожиданного гостя и теперь мысленно обращался к Гитлеру с просьбой посетить скромную обитель на Власихе, ибо понимал, что без фюрера роман не сотворить, а «Страшный Суд» написать необходимо, ведь без Гитлера и образ товарища Сталина будет неполон.

Оба вождя и тирана не могли существовать друг без друга. Они достаточно диалектично уравновешивались в романе «Мясной Бор», их образы считаю собственной писательской удачей, но как ни крути, а те Сталин и Гитлер были персонажами литературными. Мне же представлялась необходимой возможность личного общения с вождями.

Но в день рождения Адольфа Гитлера на Власихе не было.

Вечером позвонил бывший политотделец, а ныне офицер-запасник и сторож в банке Владимир Иванович Гуртов, пытающийся воссоздать партийную организацию в городке.

— Цветы хотим возложить, Станислав Семенович, — сказал он. — Владимиру Ильичу. К памятнику, по случаю дня рождения, значит… Не хотите поучаствовать?

— Святое дело! — отозвался я на этот призыв. — Буду непременно! И Геннадий Иванович придет, напарник мой и настоящий коммунист. Разумеется, с цветами…

На двадцатое мы ждали пятый том «Современного русского детектива», беспрестанно звонили подписчики, спрашивали очередную книгу восстановленного мною издания, но как бывало уже не раз электросталевские полиграфисты сорвали график, и теперь оттягивали запуск злополучной книги, ссылаясь на подброшенные им учебники, находили массу объективных причин, от перечисления которых читателям было ни жарко, ни холодно.

А выпуск очередного «Русского детектива» мог и наше материальное дело резко поправить, ибо сбыт «Вторжения» не шёл, жили за счет наложенного платежа да скупо капающих сумм задатка по вяло текущей подписке.

Хаос в стране породил и хаос на книжном рынке. Круто взлетели цены на бумагу, картон, бумвинил и другие материалы. Резко возросла плата за типографские услуги. Вздорожала стоимость почтовых отправлений. А главное — скурвился народ.

Соотечественники старались словчить, хапнуть, слямзить, надуть и всячески объегорить друг друга.

Верить кому бы то ни было стало невозможно.

Лгали президенты, лгали премьеры и вице-премьеры, лгали по всем каналам Останкина, лгали «Известия» и насквозь фальшивые «Куранты», а про попцовские радио и телевидение и говорить не приходилось. Эти дерьмократы лгали так, что у слушающих их и смотрящих в ящик волосы дыбом вставали…

Порой казалось, что таки приперли развратителей и архиворов к стенке, как сделал это Руцкой в потрясающих суперразоблачениях, прохиндеи и взяточники были названы поименно, их оставалось теперь, образно выражаясь, поставить к стенке.

Ан нет! Возникали в ящике курковы, митковы, киселевы, сорокины и еще легион искариотов и пытались доказать, что обвинения смельчака пилота, подкрепленные документами — лабуда.

Потом влезал в экран великий банщик и массажист всех времен и народов некто Рязанов и поддавал пару, нагнетая атмосферу жаркой любви обвешанных лапшой налогоплательщиков к всенародно обожаемому дедушке Боре, эдакому пасхальному ультра-благо образному патриарху с аккуратно расчесанным пробором в благородной седине.

Самым обидным было осознание того, что на соотечественников беспардонная и тошнотворная пропаганда оказывала определенное воздействие. Еще оставались в стране люди, которые по инерции продолжали верить официальным источникам информации.

Увы, были еще такие, были… И никому оставалось невдомек, что вовсе рядом с Власихой милое семейство воздвигло в Успенском четырехэтажный дворец за миллиард рублей из карманов избирателей, медные пластины крыши которого планируется покрыть сусальным золотом. Так писала об этом «Советская Россия», по крайней мере, в номере за 22 апреля 1993 года, вдень рождения Ленина.

Бедный Ильич, наверное, в Мавзолее не раз с бока на бок перевернулся.

…В эти дни я зачитывался «Народной монархией» Ивана Солоневича.

Книгу мне подарил Анатолий Ланщиков, привез ее на Власиху, когда посетил меня неделю назад с дочерью Светланой.

Я раскрыл наугад увесистый том где-то на середине и зачитался так, что с трудом оторвался от удивительного текста, решив прочитать сей увесистый труд с начала и крайне внимательно, как говорится, с карандашом.

Идеи Солоневича, связанные с определяющей линией русского национального характера, которую философ-эмигрант назвал доминантой, настолько ошеломляюще и исторически безупречны, что заслуживают отдельного разговора, о русской национальной доминанте мне не раз и не два придется говорить в этом повествовании.

Сейчас же не могу не сказать о почти текстуальном совпадении наших с Солоневичем взглядов на великую вредную литературу — так у аргентинского изгнанника, святую русскую литературу — по Томасу Манну.

Ссылаясь на речения Оскара Шпенглера, Альфреда Розенберга и других западных умников, Солоневич убедительно доказывает, что идеи эти, списанные из разглагольствований Максима Горького, каратаевских бредней Толстого, истерического желания пострадать Достоевского, превращались в призывы немецких профессоров организовать очередной «Дранг нах Остен», провоцировали европейских, а теперь вот и заокеанских политиков на бессмысленные смертоубийства, которые никогда не достигали — и не достигнут! — цели.

— Но увы! — восклицает Солоневич. — Ни одна последующая сволочь не вынесла никаких уроков из живого и грустного опыта всей предшествующей сволочи…

И проамериканская, добавим, компрадорская сволочь наших дней в том числе.

Но я самостоятельно, ведь прежде о Солоневиче и не слыхал даже, пришел в 1989 году, а подсознательно скорее всего гораздо раньше, к выводу о том, что русская литература, наплодившая сонм, так называемых, лишних людей, бездельников и прохвостов, Плюшкиных и маниловых, иудушек головлевых и акакиев акакиевичей, легионы дебильных жителей города Глупова, братьев Карамазовых и раскольниковых, симпатичных обломовых и никчемных фирсов, литература, заявлявшая миру, что велика Земля Русская, да порядка здесь нету, находится в огромном и неоплатном долгу перед русским народом.

В 1989 году, создав первое «Отечество» при Военном издательстве и готовясь сделать ставку на издание русской крутой сюжетной литературы, стремясь ввести в духовный обиход соотечественников сильного героя, рыцаря без страха и упрека, защитника униженных и оскорбленных, я формулировал собственные мысли именно так, как спустя четыре года прочитал у Ивана Лукьяновича.

Но вот Иван Солоневич обращает горький упрек русской литературе, гигантскому кривому зеркалу российской действительности:

«Немец Оскар Шпенглер, автор знаменитой «Гибели Европы», писал:

«Примитивный московский царизм — единственная форма правления, еще и сейчас естественная для русского… Нация, назначение которой — еще в течение ряда поколений жить вне истории… В царской России не было буржуазии, не было государства вообще… Вовсе не было городов. Москва не имела собственной души».

Оскар Шпенглер не принадлежит к числу самых глупых властителей дум Германии — есть значительно глупее. И эту цитату нельзя целиком взваливать на плечи пророка гибели Европы: он все это списал из русской литературы. У нас прошел как-то мало замеченным тот факт, что вся немецкая концепция завоевания востока была целиком списана из произведений русских властителей дум. Основные мысли партайгеноссе Альфреда Розенберга почти буквально списаны с партийного товарища Максима Горького. Достоевский был обсосан Западом до косточки.

Золотые россыпи толстовского непротивленчества были разработаны до последней песчинки. А потом — получилась форменная ерунда. «Унылые тараканьи странствования, которые мы называем русской историей» — формулировка М. Горького! — каким-то непонятным образом пока что кончились в Берлине и на Эльбе. «Любовь к страданию», открытая в русской душе Достоевским, как-то не смогла ужиться с режимом оккупационных Шпенглеров, непротивленцы Каратаевы взялись за дубье и добряки Обломовы прошли тысячи две верст на восток и потом почти три тысячи верст на запад. И «нация, назначение которой еще в течение ряда поколений жить вне истории» сейчас делает даже и немецкую историю. Делает очень плохо, но все-таки делает».

Эти строки написаны Иваном Лукьяновичем в первые послевоенные годы, философ умер в 1953 году. Никогда не был он поклонником сталинского режима, скорее круто наоборот. Но сегодня аргентинский изгнанник был бы с теми, кто терпеливо и настойчиво объясняет очумелой России в чём ее величие и исторические предназначения, увы…

«Наша великая русская литература — за немногими исключениями — спровоцировала нас на революцию, — написал Иван Солоневич. — Она же спровоцировала немцев на завоевание. В самом деле: почему же нет? «Тараканьи странствования», «бродячая монгольская кровь» — тоже горьковская формулировка! — любовь к страданию, отсутствие государственной идеи, Обломовы и Каратаевы… Пустое место! Природа же, как известно, не терпит пустоты. Немцы и попёрли на пустое место, указанное им русской общественной мыслью. Как и русские — в революционный рай, им тою же мыслью предуказанный.

Я думаю, — точнее, я надеюсь, — что мы, русские, от философии излечились навсегда. Немцы, я боюсь, не смогут излечиться никогда. О собственных безнадежных спорах с немецкой профессурой в Берлине 1938—39 года я рассказываю в другом месте. Здесь же я хочу установить только один факт: немцы знали русскую литературу и немцы сделали из нее правильные выводы. Логически и политически неизбежные выводы».

Немцы жестоко просчитались, хотя — я, Станислав Гагарин, лично убежден в этом — имперские амбиции сохранились в их сознании в полном объеме. Чем иным можно объяснить беспардонное вмешательство ФРГ во внутренние дела жестоко преданной нынешним российским руководством Югославии?

До нас тоже дойдет очередь, едва уляжется в Германии шок от поглощения ею восточных земель, и последний русский солдат покинет Федеративную республику.

Со всей очевидностью можно полагать: если не изменится маразматическая — сие мягко сказано! — внешняя политика России, калининградцам надо будет упаковывать чемоданы…

«Если с давних пор привыкли верить мы, что нам без немцев нет спасения, — продолжает Солоневич, — если кроме лишних и босых людей, на востоке нет действительно ничего — то нужно же, наконец, этот восток как-то привести в порядок. Почти по Петру: «добрый анштальт завести». Анштальт кончился плохо. И — самое удивительное — не в нервы» ведь раз!

Немецкая профессура — папа и мама всей остальной профессуры в мире, в самой яркой степени отражает основную гегелевскую точку зрения: «тем хуже для фактов». Я перечислял факты. Против каждого факта профессор выдавал цитату — вроде горьковской. Цитата была правильна, неоспорима и точна. Цитата не стоила ни копейки. Но она была «научной». Так в умах всей Германии, а вместе с ней, вероятно, и во всем остальном мире, русская литературная продукция создала заведомо облыжный образ России — и этот образ спровоцировал Германию на войну».

В этом месте я еще раз подивился тому, что наши мысли, мои и Солоневича, совпали едва ли не текстуально.

«Русская литературная продукция была художественным, но почти сплошным враньем, — утверждает мыслитель. — Сейчас в этом не может быть никаких сомнений. Советская комендатура на престоле немецкого «мирового духа», русская чрезвычайка на кафедре русского богоискательства, волжские немцы и крымские татары, высланные на север Сибири из бывшей «царской тюрьмы народов», «пролетарии всех стран», вырезывающие друг друга — пока что до предпоследнего — все это ведь факты. Вопрос заключается в том: какими именно новыми цитатами будет прикрыта бесстыдная нагота этих бесспорных фактов?

Русскую «душу» никто не изучал по ее конкретным поступкам, делам и деяниям. Ее изучали «по образам русской литературы». Если из этой литературы отбросить такую совершенно уже вопиющую ерунду, как горьковские «тараканьи странствования», то остается все-таки, действительно, великая русская литература — литература Пушкина, Толстого, Достоевского, Тургенева, Чехова, и, если уж хотите, то даже и Зощенко. Что-то ведь «отображал» и Зощенко. Вопрос только: что именно отображали все они — от Пушкина до Зощенко?

Онегины, Маниловы, Обломовы, Безуховы и прочие птенцы прочих дворянских гнезд — говоря чисто социологически — были бездельниками и больше ничего. И — говоря чисто прозаически — бесились с жиру. Онегин от безделья ухлопал милейшего друга, Рудин от того же безделья готов был ухлопать полмира. Безухов и Манилов мечтали о всяких хороших вещах. Их внуки — Базаров и Верховенский — о менее хороших вещах. Но тоже о воображаемых вещах.

Потом пришло новое поколение: Чехов, Горький, Андреев. Они, вообще говоря, «боролись с мещанством» — тоже чисто воображаемым — ибо, если уж где в мире и было «мещанство», то меньше всего в России, где и третьего-то сословия почти не существовало и где «мелкобуржуазная психология» была выражена наименее ярко, чем где бы то ни было в мире.

Все это вместе взятое было окрашено в цвета преклонения перед Европой, перед «страной святых чудес» — где, как это практически на голом опыте собственной шкуры установила русская эмиграция — не было никаких ни святых, ни чудес. Была одна сплошная сберкасса, которая, однако, сберегла мало.

В соответствии с преклонением перед чудотворными святынями Европы трактовалась и греховодная российская жизнь. С фактическим положением вещей русская литература не считалась никак.

Даже и Достоевский, который судорожно и болезненно старался показать, что и нас не следует «за псы держать», что и мы люди — и тот неким странным образом проворонил факт существования русской тысячелетней империи, не заметил жертвы, во имя ее понесенные в течение одиннадцати веков, и результаты, в течение тех же веков достигнутые. Достоевский рисует людей, каких я лично никогда в собственном жизни не видал — и не слыхал, чтобы кто-нибудь видал, а Зощенко рисует советский быт, какого в реальности никогда не существовало».

«И тогда, наверное, был смысл в ждановской порке, которую задали во время оно Зощенке, неумному пасквилянту-смехачу, — подумал я, прочитав последнюю фразу. — Где бы нам взять нового Жданова для современных гумористов, закидавших Россию дерьмом?»

«В первые годы советско-германской войны, — свидетельствует Иван Солоневич, — немцы старательно переводили и издавали Зощенко: вот вам, посмотрите, какие наследники родились у лишних и босых людей! Я, как читателям вероятно известно, никак не принадлежу к числу энтузиастов советского строительства. Но то, что пишет Зощенко, есть не сатира, не карикатура и даже не совсем анекдот: это просто издевательство. Так, с другой стороны — издевательством был и Саша Черный. Саша Черный живописал никогда не существующую царскую Россию, как Зощенко — никогда не существовавшую советскую…

Но всякая чушь, которая подвергалась, так сказать, художественному запечатлению — попадала в архив цитат, в арсенал политических представлений — и вот попёр бедный наш фриц завоевывать зощенковских наследников, чеховских лишних людей. И напоролся на русских, никакой литературой в мире не предусмотренных вовсе.

Я видел этого Фрица в годы войны. Я должен отдать справедливость этому Фрицу: он был не столько обижен, сколько изумлен. Позвольте, как же это так, о чем же нам сто лет подряд писали и говорили? Как же так вышло, где же эти босые и лишние люди? Фриц был очень изумлен. Но в свое время провравшаяся профессура накидывается на Фрица с сотни других сторон и начинает врать ему так, как не врала, может быть, еще никогда в ее славной научной карьере».

«Черт меня побери! — подумал я, выписывая цитаты из «Народной монархии» и осознавая при этом, что последнее дело заполнять страницы собственного романа чужими мыслями. — Каюсь, чувствовал, дорогой читатель, что даю маху, перебор с Солоневичем… Но, уж очень мы с ним одинаково мыслим! Ты уж потерпи, дорогой, а лучше раздобудь сей труд и читай его, перечитывай на сон грядущий да и в иное время тоже…»

Так извинялся я перед соотечественниками вечером 23 апреля, в пятницу, собираясь с духом, чтобы рассказать о том, какая встреча случилась у меня вчера.

С утра я был в конторе, подготовил договор на передачу наших прав и пленок фотонабора книги «Так говорил Каганович», подписал несколько экземпляров романа «Вторжение» для критиков и журналистов, все еще пытаясь поднять волну восторженных отзывов либо разносных рецензий. Ни того, ни другого, увы, не было, не возникал девятый или надцатый вал откликов на свежеиспеченное мое детище, замалчивали, как всегда, литературные сукадлы очередное сочинение Станислава Гагарина.

Оставалось лишь удовлетворяться, смиренно утешаться бесхитростными читательскими письмами, в которых восхищение моим творчеством перемежалось искренним удивлением: почему ничего не слыхали о вас прежде, почему ваших книг нет на прилавках…

На Власиху шел пешком, по бетонной дорожке маршала Толубко, привычно благодаря и не боясь повториться Владимира Федоровича за его команду соорудить пешеходную прелесть.

До назначенного часа оставалось минут тридцать, и я заглянул на почту, извлек из 31-го абонированного ящика корреспонденцию, покалякал о дне рождении Ильича с Галиной Ивановной, Галиной Борисовной и Валентиной Павловной — славными и душевными женщинами, с которыми, равно как и с другими работницами власихинской почты, старался поддерживать дружеские отношения.

День был удивительно ясным, теплым и праздничным.

«Не Зодчие ли Мира постарались?» — внутренне улыбнулся, покидая почту и выходя на центральную площадь.

Там уже собралось десятка два седых мужичков и несколько женщин, выделялся среди них серьезный дядя помоложе, как я сообразил, оказавшийся Владимиром Ивановичем, собравшим сюда коммунистов, не побоявшихся отдать дань уважения Владимиру Ильичу.

Грустно все это выглядело, грустно… Кто бы мог подумать о таком еще два-три года назад?!

Но была разлита вокруг и светлая приподнятость, очищающая душу мысль о том, что эти-то вот пожилые люди абсолютно бескорыстны. Более того, воспитанные на воинской субординации, они пришли сюда, рискуя вызвать неудовольствие того же главкома Сергеева, который недавно уже потребовал снять повсюду ленинские портреты.

«Теперь-то я уже никогда не пойду к Игорю Дмитриевичу на рандеву, — сказал я себе, когда узнал об этом. — Кто бы мог о нем такое подумать?!»

Впрочем, хорошо и лично знакомый мне прежде вэдэвэшник Грачев вызывал у меня не меньшее, если не большее духовное неприятие.

Произнес пару слов бывший политотделец, полторы-две фразы, вякнул ваш покорный слуга, прислонили к мрамору внушительного — спасибо Юрию Алексеевичу Яшину, его заботами поставили! — памятника вождю мирового пролетариата архискромный, если не сказать жалкий, веночек, я рассыпал принесенные от себя и Дурандина гвоздики по обе стороны, постояли в скорбном молчании и принялись расходиться.

На краю площади мы с Владимиром Ивановичем остановились, захотелось потолковать о грядущем референдуме, уточнили полное совпадение взглядов по поводу того, как отвечать на вопросы, договорились о дальнейших взаимных действиях и стали прощаться.

Пожимая руку бывшему комиссару, я окинул памятник Ленину последним взглядом и, хотя он отстоял от меня на сотню метров, увидел, как на гранитное возвышение поднялся человек в камуфлированной одежде, пятнистой шапке с козырьком и положил на плиту алые гвоздики.

«Не от командования ли РВСН?» — усмехнулся я бредовой мысли и повернул к овощному магазину так, чтобы встретиться с неизвестным мне человеком. Положив цветы он постоял немного, сняв десантную кепку и опустив голову, затем медленно двинулся к Поляне сказок, где сиротливо высились облупившиеся от времени, лишенные всяческого обихода — время заботливого и рачительного хозяина, славного маршала Толубки, увы, кончилось! — герои «Оловянного Солдатика» и «Буратино», «Иванушки Дурачка» и «Бабы Яги», «Синдбада Морехода» и «Аленького цветочка».

Двигался неизвестный почитатель Ленина неторопливо, и у макета хитроумной лисы Алисы я довольно быстро догнал его.

Пока раздумывал о том, как затеять с незнакомцем беседу, человек в камуфлированной одежде вдруг повернулся.

— С праздником, дорогой камарад Гагарин, — печально глядя на меня, произнес Адольф Гитлер.

Глава третья

УБИЙСТВО РУССКОГО НАРОДА

I

Когда в ресторане «София», где отмечали его возвращение с Лабрадора, он сказал им, что написал в океане пьесу и сейчас отнесет сё Олегу Ефремову в «Современник», то сразу ощутил, внутренне забавляясь, как Олег Зикс и Виктор Вучетич, да и его ненаглядная Вера, о которой он так мечтал среди снежных зарядов и айсбергов, принялись посматривать на Станислава Гагарина с некоей опаской: не свихнулся ли парень в Атлантике…

Сдвинуться в этом рейсе было немудрено. Декабрь, январь, февраль и март, целую зиму шестьдесят седьмого и шестьдесят восьмого годов кувыркался Станислав Гагарин в ледовых разводьях Лабрадорского моря, добывая на трехсотметровой глубине треску и морского окуня, рискуя при этом расшибить траулер о любую из ледяных глыбин, которые так и норовили стукнуть корабль в скулу или — тогда вообще туши свет! — в район машинного отделения.

И все это в зимнем мраке, при температуре воздуха до минусовых двадцати, при ослепляющих штурманов снежных зарядах, толкотне отечественных и иностранных добытчиков, которые утюжили дно тяжелыми бобинцами тралов и хапали, жадно хапали славную рыбу тресочку, которая хорошо шла и на колодку, и на филе, печенка ее на рыбий жир, а требуха, плавники и головы на рыбную муку, которой крайне справно кормить на берегу кур и другую сухопутную живность.

И в эдаком беспросвете, отягощенном присутствием на борту капитана-самодура Безрукова и удивительного дебила помполита Ненахова — про их траулер так и говорили: на «Мурманске» капитан безрукий, а комиссар нина…й — почти никем еще не признанный сочинитель в урывках между собственными штурманскими вахтами на мостике и подвахтами на шкерке рыбы, не считая подмен коллег-судоводителей на промысловой суете, когда задувало так, что нельзя было ни на мгновение оставить рулевую рубку, в эти обалденные по физическому и психическому напряжению месяцы Станислав Гагарин умудрялся вести скрупулезный дневник событий для будущей книга Mare tenebrosum — Море Мрака — о рыбном промысле в Атлантике, сумел написать рассказы «Женщина для старпома», «Маленький краб в стакане» и вот еще пьесу сочинил, которую и назвал «Сельдяной Король».

— Пошли, — решительно сказал он, оплатив щедрый обед, которым угощал любимую жену и товарищей. — Отдадим Ефремову пьесу и тогда в другом месте добавим.

Главный режиссер театра «Современник», уже известный к тому времени Олег Ефремов прощался с болгарскими гостями и попросил Станислава Гагарина подождать. Олег Зикс и Вучетич с Верой в приемную главрежа не заходили, обретались в тесной прихожей старенького театрального здания, тактично обсуждая странное поведение неспособного на подобные прежде закидоны Стаса.

А Стас, не моргнув глазом, представился Ефремову, рассказал о себе, о том, как написал в суровом Лабрадорском море пьесу, выразил надежду, что «Король» его вполне современен, хотя и носит притчевый характер, впрочем, последнее, по мнению драматурга-неофита, скорее всего и заинтересует неуемного такого режиссера.

У Ефремова «Сельдяной Король» и его создатель-моряк пробудили любопытство — или Олег Николаевич сыграл проявление интереса, какая теперь разница! — пьесу попросил оставить, и Станислав Гагарин вручил главрежу чистенький, отпечатанный собственноручно на судовой машинке первый экземпляр. И простившись с Ефремовым — вышел…

В прихожей театра ни Веры, ни Олега Зикса, ни Виктора не было.

Не обнаружил их Станислав Гагарин и у входа. Он дошел до одного угла, выглянул, потом до второго, подумал: не стоят ли спутники у «Пекина». Зрение у него было отменное — нет, никого похожего у гостиницы не обнаружил.

Владим Владимыч Маяковский, на которого вопросительно глянул уже обеспокоенный штурман, развел руками:

— Никого не видел, дружище, — виновато промолвил поэт. — Впрочем, за чтением стихов мог и не заметить… Глянь разве что в «Софию». Авось, там они, голубчики. Добавляют, наверное, кореша твои, коллега.

Станислав Гагарин вздохнул, могли бы и дождаться, для него только что завершился революционный поступок, и скорым шагом подался к «Софии», надеясь, что живоглоты из «Сельской молодежи» ухитрятся добавить на приемлемую для его пусть и морского, но имеющего тенденцию тощать кошелька сумму.

Поравнявшись с каменным Маяковским, вот уже многие годы без устали читающим стихи поэтом-бунтарем, Станислав Гагарин повернулся: а вдруг товарищи его и Вера укрылись в незамеченном закоулке и ждут его у здания театра?

Площадь Маяковского, на которой супротив гостиницы «Пекин» только что ютился «Современник», была до неприличия пуста.

Здание театра таинственным образом исчезло.

II

Надо ли говорить, что ни собственной жены, ни Вучетича, ни Олега Зикса Станислав Гагарин в ресторане «София» не обнаружил?

Находясь в смятенных чувствах недавний еще штурман Мурманского тралфлота не обратил особого внимания на изменившийся интерьер злачного места, в котором только что обедал, на иное оформление витрин, исчезнувшие с крыш окружающих площадь Маяковского домов привычные лозунги и обращения к народу.

Некоторое время таращился он на пустое пространство, его занимал прежде исчезнувший теперь театр «Современник», потом сунулся в ресторан, но дальше вестибюля не пошел, некое чувство подсказало тщету его поисков в этом направлении.

«Что делать? — настойчиво билась мысль. — Что делать?»

Наверное, все трое двинули на Сущёвскую в «Сельскую молодежь», решил Станислав Гагарин. Надо позвонить в редакцию и самому подаваться туда.

Об исчезнувшем здании театра наш герой старался не думать, хорошо понимая, что попытка обсудить с самим собой эту проблему может свести с ума. Попробуй же он решить сей вопрос с прохожими, его тут же определят в психушку, хотя бы и оставался он вполне нормальным человеком.

Разыскав в кошельке жёлтенькую двушку, несколько ошалелый сочинитель попытался позвонить по автомату, но дело не ладилось, пока остановившийся рядом парень не сказал ему, сожалеючи глядя на деревенщину:

— Чего ты, мэн, двушку суешь в боксу? Пятиалтынный надобно иметь… Могу уступить за четвертной моняшку.

Про пятиалтынный Станислав Гагарин понял, пятнашка у него нашлась тоже, и горе-драматург набрал номер коммутатора издательства «Молодая гвардия», готовясь сообщить телефонистке цифры отдела литературы попцовского журнала.

— Коммутатор? — спросил он, услыхав почему-то мужской голос. — Мне бы «Сельскую молодежь», отдел литературы…

— Сам ты сельский, козел, — презрительно ответил ленивый голос. — Здесь совместное предприятие «Шокинг»!

Связь прервалась.

«Вот тебе и шокинг, — отстранение подумал Станислав Гагарин, выходя из телефонной будки. — Надо идти на Сущёвскую… Куда же еще?»

Мелькнула мысль о необходимости поехать в Останкино, к Маше Зайцевой, у которой они с женой остановились, надо дойти до Цветного бульвара, а там от Самотёки троллейбусом тринадцатого маршрута. Но Станислав Гагарин не верил, что его Вера может так запросто оставить мужа и уехать из города, а вот поддаться уговорам Зикса и Виктора подождать мужа в редакции она в состоянии, ибо логика в таком предложении есть.

Решив идти к Новослободской пешком, на метро надо делать, увы, пересадку, да и осмыслить хотелось возникшие неожиданно странности, Станислав Гагарин повернул направо и двинулся по улице Горького в сторону гостиницы «Минск», чтобы потом начать срезать углы и через Миусскую площадь выйти к Новослободской.

Газетный киоск привлек его внимание незнакомыми первыми полосами газет. Это удивило, только не очень, ведь он отсутствовал в Советском Союзе полгода, мог и отвыкнуть от внешнего вида изданий.

Среди незнакомых газетных названий Станислав Гагарин заметил на первый взгляд куце выглядевший характерный фирменный шрифт «Правды», нащупал в кармане медный пятак, но почему-то не протянул его киоскерше.

Ошеломила, ввергла в паническое смятение строчка, забранная двумя линейками под названием газеты.

Там значилось: 10 апреля 1993 года.

III

Газету Станислав Гагарин купил по цене за двенадцать рублей номер. В том времени, в котором он жил еще десять минут назад, четверть века тому, это была стоимость годовой подписки.

Теперь открытия сыпались на него, как из рога изобилия.

Первым, что осознал бедолага, была мысль о собственной нищете, хотя с промысла Стас Гагарин привез более или менее приличные деньги и не успел их отдать супруге.

Он завернул в продовольственный магазин и понял, что наличности, хранящейся в кармане, хватит ему самое большее на неделю, что, впрочем, тоже весьма проблематично.

Теперь Стас с великим сомнением рассматривал вывески с латинским шрифтом, накупил газет, рискуя остаться голодным, спустившись в метро — купив пластмассовую фиговину за шесть рублей! — принялся ездить по кольцевой дороге, пытаясь через газеты понять, что происходит в том времени, в какое забросили его неведомые силы.

Газеты писали о референдуме.

Писали по-разному, но Стас Гагарин теперь уже знал, что страною правит некий президент Ельцин, очень всеми любимый и всенародно избранный.

«Навроде Брежнева», — улыбнулся сочинитель, не воспринимая, как всегда, газетные экивоки по адресу Первого Лица, делая поправку на идеологическую завесу, к которой привык, что называется, с младых ногтей.

Поразило другое. Иные газеты, их было совсем немного, но были и такие, называли Первое Лицо предателем и оккупантом.

К подобному разночтению привыкнуть было трудно, и Стас Гагарин отложил собственные выводы на потом.

…Знакомых комнат «Сельской молодежи» на третьем этаже двадцать первого дома по улице Сущёвской штурман не обнаружил. Нет, разумеется, комнаты были на месте, но размещались там теперь молодогвардейские и странные иные структуры, а журнал давным-давно переехал, сообщили ему, вовсе не удивляясь вопросам: к невежественным козлам из глубинки в столичных издательствах привыкли.

За Савеловский вокзал, на Дмитровку Стас Гагарин не поехал, сообразив, что вряд ли кто остался в нынешней «Сельской молодежи» из прежних его знакомых. Четверть века — это тебе не кот начихал…

Добравшись до тринадцатого маршрута, на такси ездить после посещения магазинов не решился, и приехав в Останкино, ветхого дедовского домика пришелец из прошлого, естественно, не обнаружил. На его месте стояли многоквартирные корпуса, и откуда было ему знать, что славная Мария Зайцева живет с Татьяной, зятем и внуками в двухстах метрах от былого уютного строения, в котором прежде столько раз бывал заблудившийся во времени странник, где виделся он и с досадно погибшим кузеном Володей, и матерью его, теткой Марией, с добрым Пал Палычем, отцом двоюродного брата, а главное, с бабушкой Настей и легендарным дедом Иваном.

Первую ночь Стас коротал на Казанском вокзале, изучая прикупленные газеты и всё больше проникаясь мыслью о том, что с его Отечеством произошло нечто страшное. Стас едва ухватил, на интуитивном уровне зацепился за разгадку событий, но обладал тогда ничтожной информацией, с ее помощью не могла явиться ему та мерзкая правда, с которой существовали уже его земляки.

Кое-как умывшись в платном — за пятерку! — туалете, Стас Гагарин весь относительно теплый апрельский день проболтался по напялившей чуждое обличье Москве, ошалело разглядывал иностранную рекламу, дикие ценники в магазинах, вереницы нищих в подземных переходах, заплеванные площади в мусорных кучах, дивился откормленным и самодовольным мордам, презрительно глядящим на москвичей через окошки ларьков и ларечков, изумленно глазел на союзную столицу, превратившуюся в чудовищную барахолку, на оскорбляющие гордость и достоинство соотечественников объявления на многих магазинах: «Только на свободно конвертируемую валюту!»

«НЭП они, что ли, ввели? — недоумевал Стас Гагарин. — А это, видимо, заведения типа торгсинов».

При НЭПе жить ему не доводилось, а вот от матери он слыхал про тогдашние времена.

Вторую ночь провел на Курском вокзале, отметив, что за истекшее время построили новое здание, в нем и проваландался кое-как ночное время.

Досыпал Стас Гагарин, сидя в метро, а после с Казанского поехал в Ильинку, где жил на даче Виктор Вучетич. Ехал без основательной надежды, так, на всякий случай, и предчувствие его не обмануло. Никакой дачи на том месте не существовало, а высился за крепким забором каменный особняк, такой надменный и неприступный, что незадачливый штурман не осмелился побеспокоить хозяев запоздалыми вопросами об исчезнувшем Витьке.

Звонил он и Олегу Зиксу домой, только номер этот, естественно, принадлежал теперь незнакомым людям.

Мир непостижимо переменился, и Стасу Гагарину в нем не было места.

Он уже принял в соображение, что не имеет и смысла искать знакомых из шестьдесят восьмого года. Ведь облик его остался тем, что запомнили люди по тому времени, которое отстоит от нынешнего на двадцать пять лет. Немудрено, что его никто не узнал в редакциях, которые он исправно обходил, неизвестно на что надеясь, и где встречал людей, отдаленно ему кого-то напоминавших.

Только на второй день Стас Гагарин догадался дать телеграммы Вере в Свердловск, в Пионерский поселок, где жила она с ребятишками в старом родительском доме, и мамане в Моздок, на улицу Шевченко. Долго ломал голову над текстом: как сообщить о себе, узнать о существовании близких и не вызвать паники у ничего не подозревающих людей.

«Но ведь где-то есть и Станислав Гагарин девяносто третьего года? — пронзила вдруг отчаянная мысль, когда Стас, чёркал в блокноте варианты, сочиняя телеграммы с оплаченным ответом в огромном зале Центрального телеграфа. — Может быть, он как раз и получит странный текст в Свердловске…»

— Свердловска больше не существует, — отчитала его девица за окошком и милостиво исправила название города на Екатеринбург.

Через сутки он получил в отделе «До востребования» оплаченные им ответы.

В Екатеринбурге улицы с подобным названием в Пионерском поселке не существовало, как не было и самого поселка. Из Моздока ответили, что в указанном доме адресат не проживает.

На Казанском вокзале он узнал, что оставшихся денег, с таким трудом заработанных в жестоком рейсе, на билет до Екатеринбурга не хватит.

— Пойду пешком, — невесело усмехнувшись, пробормотал Станислав Гагарин.

IV

Вторую неделю он сидел в Румянцевском зале Ленинской библиотеки.

Лабрадорские деньги закончились, и дабы не пропасть с голоду Стас Гагарин разгружал за кусок хлеба машины с продуктами у магазинов, сошелся с бездомными бичами, их теперь называли бомжáми — без определенного, значит, места жительства.

Бомжи прекрасно вписались в бордельную Москву образца девяносто третьего года, хорошо знали, где можно добыть на пропитание и даже на выпивку, куда приткнуть для отдыха бренное тело и кемарить в собственное удовольствие.

Всегда отличавшемуся коммуникабельностью сочинителю не составило труда найти общий язык с маргинальным народцем, выломившимся из привычной жизни, сошедшим с обывательской колеи. Памятуя о том, что действительность похлеще любого вымысла, Стас Гагарин не скрывал от новых приятелей ничего. Разве что не говорил им, как появился здесь из шестьдесят восьмого года.

Не мудрствуя лукаво, он поведал банальную по сути историю о том, как вернулся с морей, а место его в собственном доме занял некий хахаль, бороться с которым благородный моряк счел ниже собственного достоинства. Вот и бедствует пока, квартируя где придется, надеясь, что рыбкина контора подыщет ему штурманскую работу в какой-нибудь далекой тьмутаракани.

Расхожая байка, такая привычная для обитателей дна, позволила скитальцу во времени сохранять некий статус не до конца упавшего человека, объяснять дневные отлучки — обивал пороги министерства! — и желание соблюдать относительно приличный вид — боялся, что в бродяжьем обличье не пустят в библиотеку.

В Ленинке Стас Гагарин читал газеты.

Довольно быстро он сообразил, что по сегодняшним номерам не поймет, что же стряслось с миром, в котором ему довелось жить до ухода на промысел в океан, в котором остались его Вера и малолетние дети, какая теперь страна, в которую его перебросила неведомая сила.

Мало того, что покупать ежедневно газеты ему было не по карману, чтение разных листков абсолютно не проясняло случившегося, не отвечало на мучивший молодого сочинителя вопрос: как и почему захватили Россию темные силы. В том что они темные штурман давно уже не сомневался…

Поклонник и знаток фантастической литературы, Стас Гагарин был неплохо знаком с вариантами временных парадоксов и потому куда с меньшим уроном для собственной психики воспринимал произошедшее с ним.

О себе он старался вообще думать в последнюю очередь.

Необходимо было понять суть случившегося, проникнуть в механизм, который привел страну в столь непривычное русскому уму и русскому сердцу состояние.

Еще в Калининграде, пребывая в ипостаси старшего преподавателя теории государства и права юридического института, он приобрел по случаю шеститомное Собрание сочинений Иммануила Канта. В аспирантскую бытность, живя на Дальнем Востоке, Стас Гагарин всерьез увлекся философией, и потому работы Канта стали его настольными книгами, подлежащими многократному чтению, наряду с любимыми томиками Джека Лондона и Лескова, Достоевского и Уэллса.

А слова Канта о том, что если отсутствует любая информация о случившемся, то необходимо высказать предположение о происходящем и действовать уже исходя из этого предположения, этот совет кенигсбергского мудреца Стас Гагарин давно взял на вооружение.

Вот он и забрался в Ленинскую библиотеку за информацией…

Газеты читал в обратном порядке, от дня сегодняшнего ко дню вчерашнему. Заказывал из хранения известные ему «Правду», «Известия», «Советскую Россию» и «Комсомолку», а также новые издания — «Куранты», «Собеседник», «Федерацию» и «Российские вести».

Довольно быстро добрался Стас Гагарин до немыслимой ликвидации Советского Союза, заговора в Беловежской Пуще, недоуменно хмыкая, прочитал о странных событиях августа 1991 года.

Факты повседневной действительности, о которых узнавал молодой писатель, реалии повседневной жизни, уже канувшие в Лету, довольно заметным образом нанизывались на два идеологических стержня-термина: перестройка и загадочное новое мышление.

На собственном, уже богатом треволнениями веку тридцатитрехлетний Стас Гагарин пережил немало радикальных лозунгов и призывов. Он помнил великие стройки коммунизма и план глобального озеленения России, гигантские гэсы на Волге и нравственный почин украинской крестьянки Заглады, сам писал об этом почине и подначивал других, когда работал в «Советской Чукотке».

Он учился в мореходном училище и улыбался, когда во вступительной лекции к любой штурманской науке, вплоть до радиолокации, преподаватели утверждали, что приоритет в сей области был, есть и остается за славным помором Михайлой Васильевичем Ломоносовым.

Помнил, как запрещали танго и фокстрот, объявив их космополитическими танцами, и заставляли разучивать бальные пляски обитателей Версаля в Восемнадцатом веке: па-де-катр, полонез и па-де-патинер.

Идеологических горбушек, смешных накладок было в жизни Страны Советов навалом, о них Стас Гагарин по собственной журналистской ипостаси знал больше, нежели средний российский обыватель, но это были наши горбушки, наши накладки, и нечего было звать для их исправления заокеанских советников и указчиков, ибо и ежу было известно; кормятся они без исключения из фондов специальных служб.

Даже для Стаса Гагарина образца шестьдесят восьмого года сие обстоятельство было аксиомой! Так почему же, недоумевал моряк, не соображают этого борзописцы демократических, так сказать, изданий? Или не хотят этого понимать? Но скорее всего им попросту запретили мыслить самостоятельно, анализировать происходящее, давать фактам объективную оценку.

Теперь он хвалил себя за то, что остерегся возобновлять контакты в редакциях газет и журналов:

Стас Гагарин знал уже о том, что Олег Попцов, который — надо отдать ему справедливость! — стремился помочь начинающему литератору, хотя практически ничего не сделал пока для него, так и не напечатал до сих пор гагаринский рассказ «Шкипер», Олег Попцов получил за предательство прежних идеалов добрый кусок «демократического» пирога и полностью овладел российскими радио и телевидением, превратив их в антирусские средства поголовного оболванивания соотечественников.

Довольно быстро штурман вычислил ху, как говорится, есть ху, читал и новую «Гласность», и оборзевшие «Известия», скурвившийся профсоюзный «Труд» и неведомо как возникший архисмелый, хотя и не без закидонов, «День». Его редактировал Саша Проханов, которого Стас Гагарин помнил молоденьким парнишкой, таскавшим в отдел Витьки Вучетича занимательные рассказцы.

Но, признаться, молодой сочинитель не ожидал, что в журналистском мире окажется так много перевертышей, бесчестных и беспринципных людей, даже не людей, а жалких людишек, ежедневными подлыми поступками, беспардонной устной и письменной ложью беспрестанно доказывающих, что журналистика на самом таки деле вторая, после проституции, древнейшая профессия.

Грустное представлялось зрелище незамутненному восемью годами перестройки нравственному восприятию бедолаги-скитальца, заброшенному в чужое и чуждое ему время.

Перестройка как идея не вызывала сомнения, советское общество безусловно нуждалось в обновлении и реформах, как человек критически мыслящий он ощущал подобную потребность всегда. Вопрос в другом: как осуществить перемены, как зажечь народ на свершение зримых и величественных целей, какой проложить ему курс, какими лозунгами и призывами взбудоражить, ибо еще в 1968 году было уже ясно: хрущевская модель построения коммунизма не пошла…

Добравшись до апреля 1985 года, Стас Гагарин закончил чтение газет. Теперь ему было понятно, что произошло с Россией, которую как и семьдесят лет назад безжалостно обкарнали суверенными границами.

Грабеж национального достояния достиг раблезианских масштабов! В газете «Федерация» за 22 апреля 1993 года писатель, внутренне содрогаясь, прочитал информацию вице-президента Руцкого. Щедринская история города Глупова казалась житием святых по сравнению с тем, что происходило в некогда великой супердержаве.

Сжигали гимназии и упраздняли науки с такой лихостью и безоглядностью, что оторопь брала. И Стаса Гагарина изумляло равнодушие к происходящему его земляков, безразличие москвичей, замордованных спекулянтами, информационным террором и беспределом, циничным произволом бесчинствующих властей.

В день референдума Стас Гагарин бродил по Москве, всматривался в лица прохожих и мысленно спрашивал их, почему говорят они «да» собственной нищете и бесправию, национальному унижению и злобному попиранию русской гордости, вывескам на английском языке, бесстыдным сиськам и жопам на первых полосах порнографических изданий, которыми завалены были мерзкие лотки и киоски.

К 25 апреля 1993 года штурман уже понял: происходит убийство русского народа! Как не сообразили его соотечественники, что нельзя менять старое мышление на новое! Народное сознание — не сопревшая портянка, которую можно выбросить вон, сменив на свежую байку.

Поменяв образ мышления — менталитет, как теперь стали говорить, появилось эдакое модное словечко — архитекторы перестройки уничтожили личность. А это равносильно убийству…

Вот что произошло с Отечеством!

Удар был нанесен по всем жизненно важным направлениям. Экономика, социальная безопасность, вера в славное прошлое, национальные святыни, надежное будущее. И, наконец, язык…

Боже мой, что успели сотворить с русским языком, как испохабили его, донельзя засорив иностранными словами, внедряя в сознание обалдевших людей брифинг, рейтинг, саммит, ваучер, консенсус, хотя слова эти прекрасно переводятся на русский и куда как приятнее ложатся на привычную речь! Ах, суки, суки, перестройщики немытые, косноязычные слуги тайных сил, захвативших Россию…

— Убийство русского народа! — повторял прозревший странник во времени, бродя по столице, с жалостью и гневом разглядывая беспечные лица ни о чем не подозревавших москвичей. — Неужели вам не дано понять, люди, как медленно, но верно вас убивают? Многие из вас уже трупы, а имена и фамилии, которые вы носите, только этикетки к манекенам, в каковых давно соотечественники превратились…

Утром 26 апреля 1993 года он вновь сидел в библиотеке, хотел прочитать воскресные газеты, окончательно убедиться в истинности трагического приговора.

И едва молодой сочинитель разложил заказанные экземпляры, как услыхал возглас молоденькой девушки, обращенный к подружке, шептавшей ей на ухо нечто:

— Да ты загляни в каталог!

Стас Гагарин вздрогнул.

Как же мог он забыть о великолепной и надежнейшей возможности узнать о себе самом!

Каталог!

На память пришли месяцы аспирантуры, когда он, работая над диссертацией, посещал третий научный зал Ленинки. Однажды, любопытства ради, будущий ученый заглянул в картотеку, чтобы посмотреть, какие письменные труды оставили человечеству его предки. К собственному смущению аспирант обнаружил и «Эротические стихотворения» одного из Гагариных, изданные в прошлом веке.

Заказать сей опус Стас Гагарин тогда попросту не осмелился: фамилии затребователя книги и стихотворца совпадали.

Но теперь-то каталог поможет заглянуть ему в будущее Станислава Гагарина, возомнившего себя писателем после того, как был им создан в каюте несамоходной баржи Калининградского рыбного порта рассказ «Шкипер». Состоялся-таки русский сочинитель или нет? Доказал миру собственное право на существование или сгорел на марше, высох на житейском ветру, утонул в литературном море, примитивно ли спился, загнулся ли в пошлой неизвестности…

Каталог — вот кто расскажет ему о собственной литературной судьбе, буде она состоялась!

Надо ли говорить о том содрогавшем душу волненье, с которым Стас Гагарин выдвигал каталожный ящик, в нем могли храниться карточки, где значились бы написанные им сочинения, изданные, разумеется, в тех или иных местах. Но могло и не быть ничего…

Даже описывать сие состояние нашего героя затруднительно весьма, а ежели учесть, что записывает тот, кто непостижимым образом сам стоял у приземистого шкафа с мелкими, на размер карточки отделениями… Можете себе представить?!

Надо отдать должное экспериментатору, вознамерившемуся разом узнать результаты четвертьвековой жизни: внешне он оставался невозмутимым, хотя дрожь в пальцах унять не удалось.

«Да жив ли я еще? — крамольно усмехнулся Стас Гагарин, прикоснувшись к плотно прилегавшим друг к другу карточкам, на которых записывались авторы и их опусы, его удачливые коллеги, буква в фамилии которых совпадала. — Может быть, давно уже того…»

Он понимал, что в ящике не будет информации об этом того, но изнутри вдруг обвеяло душу ледяным дыханием небытия.

Стопка тонких карточек распалась под его пальцами, и скиталец во времени прочитал: Станислав Гагарин. Три лица Януса. Роман-газета. 1984 год.

«Что!? — едва удержался от крика молодой сочинитель. — Мой Янус в «Роман-газете»?! Но это же такая честь… Там печатают классиков современной литературы!»

Лихорадочно перебирая карточки, Стас Гагарин нашел собственное имя десятки раз запечатленным в каталоге, о подобном молодой сочинитель, не имевший пока ни одной книжки, не опубликовавший ни единого рассказа, не считая злополучного «Последнего крика» в «Магаданской правде», за что зачислили когда-то в формалисты, о таком количестве изданий, тридцатитрехлетний страдалец, гонимый властями в бывшем Кенигсберге, и мечтать не смел.

Он принялся было считать количество выпущенных им в Москве и Свердловске, Челябинске и Махачкале, Мурманске и Владикавказе, снова в Москве книг, дошел до двадцати с лишним, сбился, стал снова считать, но от волнения не сумел сосредоточиться и оставил сие занятие.

Ясно было одно: писатель из него получился.

Стас Гагарин облегченно вздохнул, вернулся к карточкам и установил, что последний его роман «Вторжение» в двух томах — ого! — хмыкнул польщенный сочинитель — вышел в свет в марте нынешнего года.

Но самое интересное было в том, что издательство, выпустившее роман, обозначалось как Товарищество Станислава Гагарина.

— Ну ты даешь, приятель! — пробормотал путешественник во времени. — Подобного я уж точно не ожидал…

Внезапная слабость — сказалось психическое напряжение — охватила его, он едва задвинул ящик с ошеломляющим открытием обратно и на ватных, подгибающихся ногах вернулся на место.

Там он просидел минут пятнадцать, собираясь с мыслями, они будто неразумные овцы баранами разбрелись по крутым склонам вздыбленного сознания, потом решительно поднялся, сдал так и не прочитанные сегодня газеты и вышел на Калининский проспект, который назывался нынче Новым Арбатом.

Стас Гагарин не определил для себя прагматической цели, но внутренний голос шепнул ему надо пойти в Центральный дом литераторов.

Членом Союза писателей он пока не был и знал, что с его журналистской ксивой в сие заведение, строгое по части прохода, по крайней мере, в шестьдесят восьмом году, начинающего сочинителя могут и не пустить.

«Скажу, что иду к писателю Гагарину, — усмехнулся заметно повеселевший и приободрившийся Стас. — Наверняка его уже знают… Вон сколько книжек налудил!»

С Нового Арбата он свернул направо, миновал Суворовский бульвар и через Никитские ворота вышел на улицу Герцена, в прошлом Большую Никитскую.

Вопреки ожиданиям никаких документов у него не спросили, а когда наш скиталец всё-таки проговорил, запинаясь, к кому идет, сидевшая у входа вальяжная тетка с готовностью закивала головой.

— Да-да, — сказала она, — товарищ Гагарин предупреждал… Ждет в нижнем буфете.

Вполне понятная слабость вновь охватила Стаса, пришлось даже остановиться у плаката, извещавшего о чем-то, сделать вид, будто читает написанное.

Затем спросил, поднявшись на несколько ступенек, как пройти в нижний буфет, хотя и стоял у дверей, за которыми шла лестница вниз. Прежде он бывал в ЦДЛ с Вучетичем, но обретались они только в кафе, стены которого изукрашены были шаржами и афоризмами мнимых классиков.

В буфете Стас Гагарин осмотрелся.

За одним из столиков, придвинутом к стене, сидел в компании еще троих, видимо, приятелей средних лет человек с седоватой бородой, облаченный в крупноклетчатый костюм и белоснежную сорочку с галстуком.

Человек приветливо улыбнулся Стасу.

Сердце у затерявшегося во времени штурмана тревожно забилось.

«Неужто Станислав Гагарин через двадцать пять лет?» — успел подумать он, приближаясь к самому себе в будущем.

Штурман застеснялся собственного затрапезного вида, но смущение его лишь мимолетно возникло и исчезло, пришла уверенность в том, что тот, к кому он пришел, подробности знает и поймет как надо.

Человек с бородкой, свою Стас сбрил еще в Мурманске, поднялся со стула, тронул за плечо сидевшего рядом вовсе молодого парня и, продолжая улыбаться, сказал:

— Принеси еще одно сиденье, Дима… Добро пожаловать, Станислав!

Глава четвертая

КРОВЬ НА ГАГАРИНСКОЙ ПЛОЩАДИ

Резиновая дубинка уже опускалась на мой затылок, и я не видел этого, ибо вцепился в рукав державшего металлический прут примкнувшего к нам провокатора, пытался вырвать из его руки оружие и не заметил, как сзади налетели крутые омоновцы.

В том, что они крутые, эти хорошо подкормленные моржовым мэром ребята, видно было невооруженными глазами. Злобный оскал, пустые глаза, загорающиеся лишь при виде жертвы, которую надо было остервенело избивать даже тогда, когда эта жертва беспомощно валилась на окровавленный асфальт площади имени Юрия Гагарина.

Нас ждали именно здесь.

Когда Виктор Анпилов прокричал собравшимся на митинг, что надо идти на Ленинские горы, центр, мол, закрыт, но Бог с ней, с Красной площадью, они уйдут за город на маёвку, уйдут на Воробьевы горы, там такой открывается простор, об этом решении демонстрантов провокаторы, так и шнырявшие среди рядов патриотов, немедленно сообщили по радио тем, кто готовился встретить нас, мирно и празднично идущих по Ленинскому проспекту.

Изначальная предопределенность событий не вызывала никаких сомнений.

Я понял это, когда увидел сплошную стену из щитов, она пересекала улицу напрочь и за нею прятались круглоголовые, в металлических касках ландскнехты мэра Лужкова.

Пришла на память картина боя на Чудском озере из кинофильма «Александр Невский».

«Но есть ли среди нас человек, подобный святому князю?» — с горечью спросил я себя и не сумел найти утвердительного ответа.

— Князь найдется, партайгеноссе, — проговорил, отвечая мне, на мысленный вопрос Адольф Гитлер. — Невские возникают на Русской Земле, когда вашим людям становится вовсе худо. По себе знаю…

Фюрер был рядом со мною весь день. Они со Стасом, над которым вождь германского народа взял своеобразное шефство, встретили меня на Белорусском, и оттуда мы вместе проехали по кольцевому метро на Октябрьскую площадь.

Теперь они шли рядом в общей колонне, и я исподтишка наблюдал за Стасом, мне, честно признаюсь, нравилась его готовность участвовать в любых передрягах, в которые нас так нагло втянули, я даже гордился парнем, забывая порою, что это ведь я сам, отстоящий от себя на четверть века. Но когда движение застопорилось, Гитлер тактично и требовательно ухватил меня за локоть и повлек к краю колонны.

Стас безропотно последовал за нами.

— У меня опыт, партайгеноссе, — негромко ответил фюрер на мой недоуменный взгляд. — Сейчас здесь начнется… как это по-русски… катавасия. Подобные кунштюки глупой власти мне хорошо известны. Глупая власть, она и в Африке глупая… Идёмте!

Мы сместились на тротуар, и Гитлер уже намеревался нырнуть в подворотню, но тут колонна устремилась вперед, нас подхватило людским течением и понесло по Ленинскому проспекту.

О появлении двойника из шестьдесят восьмого года меня предупредил Гитлер.

После второй нашей встречи вблизи памятника Владимиру Ильичу, у подножия которого фюрер возложил цветы, мы виделись с партайгеноссе Гитлером едва ли не ежедневно.

Обычно Адольф Алоисович ожидал меня близ дома на Заозерной, оттуда я направлялся пешком к электричке или шел пешком до Одинцова по такой любимой мною дорожке маршала Толубко. И не устану повторять теплые слова в память Владимиру Федоровичу, хотя редактор уже во второй раз пишет на полях рукописи романа, будто я повторяюсь…

Так вот, мы обменивались приветствиями и беседовали до тех пор, пока не оказывались вблизи трехэтажного здания из красного кирпича по улице Молодежной, где по-прежнему квартировали наш с Дурандиным «Ратник» вкупе с Товариществом Станислава Гагарина.

Разумеется, я отдавал себе отчет в том, что рядом со мною идет — он так и оставался в десантной камуфлированной одежде, такая сейчас сложилась, увы, мода — общается со мною вовсе другой Гитлер, как был иным Иосиф Виссарионович Сталин, давно освоенный моим душевным пространством как олицетворение высших, уже неземных сил Добра и Справедливости.

Не мудрствуя лукаво, фюрер сразу известил меня о том, что находится в России с похожей на сталинскую миссией.

— Но куда более сложной, — искренне, непритворно вздохнул Адольф Алоисович и некий оттенок доверительной домашности, что ли, отразился на его лице. — Разведывать особенности происходящего в России надобности нет. Зодчим Мира и нам, руководителям миротворческих сил Вселенной, предельно ясно, что именно у вас произошло. К сожалению, мне хорошо известны примеры, когда пятая колонна, внутренние враги могут сделать больше, нежели армии внешнего вторжения.

Ломехузы, агенты влияния галактических сил Конструкторов Зла, одержали, Станислав Семенович, временную победу. Конечно, победа эта пиррова, верхушечная, так сказать, но есть опасение: дальнейший процесс противостояния здоровых сил нации продажным оккупантам может оказаться неконтролируемым… И потому я здесь.

«Интересно, чем руководствовались небесные агасферы, когда посылали в Россию немецкого партайгеноссе, — неосторожно подумал, забывшись, о новом советнике Зодчих Мира. — В России сия личность, мягко говоря, непопулярна…»

— Не берите в голову, Папа Стив, — простецки ухмыльнувшись, сказал Гитлер. — Во-первых, я сам попросил. Во-вторых, меня поддержал мой друг Йозеф. В-третьих, а скорее — во-первых: хочу искупить то зло, которое причинил русскому народу. Да, в ваших глазах, партайгеноссе сочинитель, я злейший враг России, хотя хорошо помню, как вы старались быть объективным по отношению ко мне в романе «Мясной Бор». Спасибо…

— Кушайте на здоровье, — несколько ёрничая — снижал пафос! — пробормотал Станислав Гагарин.

— Ей-Богу! — воскликнул Гитлер, и я отметил, что замеченный мною поначалу акцент исчез из его речи совершенно, и фюрер говорил со мною очень по-русски, широко пользуясь народными выражениями, а порою и уснащая собственную речь и добротным матерком, который выглядел у вождя германского народа вполне естественным, вовсе не нарочитым.

— Отсутствие всякой карикатурности в моем облике по-гагарински делает ваш роман отличным от других произведений, так или иначе связанных с Гитлером, — продолжал мой необычный собеседник. — Я знаком со всеми опусами, созданными при жизни фюрера и после его смерти, поэтому хорошо знаю, о чем говорю. Но вы тоже, Станислав Гагарин, не знаете достаточно хорошо ни моей жизни, ни подлинной личности германского канцлера и генсека рабочей партии. Хотите знать обо мне правду?

— Еще бы! — воскликнул я. — Полагаю, что возникли вы, партайгеноссе фюрер, еще и по этой причине…

— Мы о многом с вами переговорим, — скромно сообщил мне Адольф Алоисович. — Времени у нас будет достаточно, хотя и предстоят нам сложные и опасные, смертельно опасные моменты.

— Не привыкать! — легкомысленно отмахнулся я. — Чему быть, того не миновать…

Не скажите, — строго заметил Гитлер. — Я несу личную ответственность за вашу безопасность. Поэтому иногда буду ограничивать ваш беспечный образ жизни. Вы уж не обессудьте…

«Ни хрена себе хрена! — мысленно воскликнул Станислав Гагарин. — Еще один опекун и наставник на мою голову… Оборзели они, эти Зодчие, что ли? Свет клином на мне сошелся? К фую личную ответственность Гагарина за судьбу планеты! Я есть простой человек и скромный писатель, рискнувший издавать хорошие русские книги для соотечественников… И дайте мне спокойно работать собственное дело».

Разумеется, я прекрасно знал, что сию гневную тираду Гитлер немедленно услышал, воспринял телепатически, но произнести собственное «фэ» мысленно было как-то удобнее вроде, да и, честно признаться, выпендривался я слегка, ибо мне было, разумеется, приятно от того, что Зодчие Мира снова выбрали Станислава Гагарина. Я ведь действительно просто человек, и ничто человеческое мне не чуждо.

— Полно, полно вам, партайгеноссе, — вслух проговорил Адольф Алоисович. — Есть, конечно, и иные кандидаты, на вас свет клином не сошелся, незаменимых людей нет, как любит приговаривать мой друг Йозеф.

Но у вас есть опыт. А опыт решает все.

— Опыт есть, — вздохнув, согласился я. А фули было делать? — И все-таки дополнительное напряжение. Мне его и в Товариществе хватает. Вот типографщики опять забастовали, вернули из набора «Вечного Жида» ибанцы… А еще названным братом меня величают… Я ведь к ним со всею душой…

— Степана Ивановича мы возьмем на себя, — уверенно сказал Гитлер. — Ваш Король — всего лишь человек, да еще и родом из Западной Украины, вроде как иностранец в России, если судить по дерьмократической раскладке. В основе Король — человек хороший… Вы еще крепко подружитесь с ним, обещаю.

А с напряжением вопрос решим, найдем вам помощника помоложе. Как вы насчет собственного двойника? Образца, скажем, шестьдесят восьмого года…

Когда он возник в нижнем буфере Центрального дома литераторов, я сидел в компании Димы Королева, заместителя моего по идеологическим вопросам, Владимира Успенского, автора романа «Тайный советник вождя», а также литературного корифея и историка Вадима Кожинова.

С последним я встречался впервые, хотя много слыхал об этой своеобразной личности, заочно проникнувшись к нему искренней симпатией. Сейчас он читал мои романы «Вторжение» и «Мясной Бор», но чтения не закончил, и потому разговор наш имел предварительный характер, вроде как для первого знакомства.

Успенский принес мне знаменитый роман о Сталине, отдаривал за «Вторжение», роман я вручил ему, когда встретились 12 апреля на восстановительном собрании писателей-коммунистов.

В двойнике узнал себя сразу.

Немного забавно было наблюдать, как тот Станислав Гагарин, стараясь скрыть естественную растерянность, обводил глазами сидевших за столиками обитателей Писдома.

От фюрера я знал, что двойник был создан десятого апреля, и вот уже более двух недель обитает в Москве, предоставленный самому себе с тем, чтобы самостоятельно понять произошедшее с Россией. Но сегодняшним утром, когда мы шли с немецким вождем до Перхушкова, где я садился на электричку, фюрер сказал мне, что двойнику внушат придти в Писательский дом. Там и состоится, так сказать, историческая встреча.

Мы встретились глазами, и я улыбнулся Стасу Гагарину из шестьдесят восьмого года.

Не раз и не два, сталкиваясь с бестолковостью, относительной, конечно, собственных замов, я восклицал в сердцах:

— Размножиться мне, что ли! Настругать бы пяток Гагариных и разбросать по горячим точкам издательского фронта…

И Бог, как говорится, услышал мои молитвы! Вот он, свежеиспеченный помощник, его пока еще неизвестно для каких целей прислали мне из прошлого Зодчие Мира. Уж не сам ли Вечный Жид постарался?

Сможет ли молодой Стас Гагарин защитить меня от щедро сыплющихся на меня ударов?

Резиновая дубинка опустилась на мой затылок, я не видел этого, ибо вцепился в рукав державшего металлический прут примкнувшего к нам провокатора, пытался вырвать из его руки оружие и не заметил, как сзади налетели крутые омоновцы.

Стас Гагарин метнулся наперерез, вытолкнул меня из-под удара, и дубинка чувствительно приложилась к его левому плечу. Правой же рукой он успел двинуть провокатора в челюсть, и тот мешком рухнул на асфальтовое покрытие дворовой дорожки.

Металлический прут провокатор в спортивном костюме выронил. Тот покатился по дорожке, Стас подхватил прут и принял было оборонительную позу, угрожая подбежавшим омоновцам, но случившийся рядом фюрер крикнул, чтобы Стас немедленно выбросил железяку.

Сам Гитлер встал между молодцами в касках и нами, предупредительно поднял руку.

— Назад! — крикнул вождь. — Это мои люди… Я отвечаю за них!

Камуфлированная одежда Гитлера, его надвинутая по самые брови десантная шапка смутили омоновцев. Но крайний лужковский ландскнехт не сумел задержать порыва и сунулся Гитлеру в руки.

Далее случилось нечто фантастическое.

Адольф Алоисович одной рукой схватил омоновца, буквально взмыл его в воздух, покрутил над головой и швырнул пятипудовое, не меньше, тело в остановившихся изумленно его сообщников.

Пока они с трудом приходили в себя и неловко поднимались на ноги, фюрер медленно и наставительно, отчеканивая слова, приказал:

— На улицу больше не выходить! Дворами пробирайтесь в казармы! По дороге никаких действий не предпринимать! Марш-марш! Ясно?

— Так точно, — пробормотал за всех верзила-сержант, пятясь, отошел с товарищами на десяток шагов и только тогда восхищенно пробормотал:

— Ну дает мужик… Чистый Гитлер!

Через подворотню мы вернулись на Ленинский проспект, с которого неслись дикие крики избиваемых демонстрантов.

Мы шли с пустыми руками, металлический прут, вырванный моим двойником из рук провокатора в спортивном костюме, таких мы уже засекли несколько человек, шнырявших в толпе, предательскую железяку Стас забросил на крышу стоявшего во дворе гаража.

Завидев нас, бросились, держа над головами резиновые дубинки-демократизаторы, сразу четверо озверевших молодчиков, но в нескольких шагах внезапно остановились, будто получили встречные удары по лбам.

Они видели нас, яростно махали дубинками, но приблизиться вплотную не могли, и это лишь больше раскаляло их демократическую прыть.

Внезапно выражение их лиц изменилось, оно стало умильно-подобострастным, омоновцы разом сунули дубинки за пояса, сняли с голов круглые шлемы, делавшие их похожими на инопланетных пришельцев, взяли их под мышку, правую руку протянули вперед, как будто приветствуя вождя, и затянули лихую песенку:

— Дядя Юра — хороший и пригожий, дядя Юра — на всех чертей похожий… Дядя Юра — прелестный наш толстяк! Без дяди Юры мы ни на шаг!

Затем они один за другим шмыгнули в подворотню и с Ленинского проспекта исчезли.

— Отправил их тоже в казарму, — протелепатировал мне Адольф Алоисович. — Четырьмя дураками в этой кутерьме будет меньше. А нас, кроме силовым, я еще и невидимым полем накрою… Не подавать им повода — вот что.

Избиение демонстрантов тем временем продолжалось. То, что не было оно отнюдь спровоцированно мирными соотечественниками было ясным казалось с самого начала. Ведь мы тоже шли с колонной к Воробьевым горам и видели, кто и как остановил беззащитных и безоружных людей под издевательским транспарантом: «С праздником, дорогие россияне!»

Вокруг корчились избитые и поверженные люди. Поражала нечеловеческая безжалостность наёмников Лужкова, которые продолжали наносить удары дубинками, зверски пинали уже брошенных наземь, не могущих сопротивляться мужчин и женщин.

Страшно кричали и призывали на помощь те, кого еще не коснулись дубинки, но перед ними развертывалась дикая и кровавая фантасмагория бесчинства спущенных с цепи псов оккупационного режима.

Меня потрясли широко раскрытые глаза семилетней девочки, которая, прижавшись к фонарному столбу, с непередаваемым ужасом смотрела на развернувшуюся панораму мерзкой расправы с ни в чем неповинными жертвами.

«Душа ее надломлена навсегда», — подумал я и с чувством облегчения увидел, как Стас Гагарин схватил девочку на руки и побежал с нею к той части демонстрантов, которую охраняли взявшие друг друга под руки армейские офицеры.

Площадь была залита некоей гадостью, желтоватой пеной, ею омоновцы поливали москвичей из мощных брандспойтов, установленных на самоходных установках, в воздухе стоял резкий запах «черемухи», от которой слезились глаза и першило в горле, то здесь, то там краснели на асфальте пятна человеческой крови.

Вдруг я заметил, как два дюжих головореза в касках гонят перед собою празднично одетого старика с тремя рядами орденов и медалей на груди. Бросившись к ветерану, я принял его в невидимый кокон и крепко наподдал силовым полем любителям избивать слабых и беззащитных.

Обхватив фронтовика за плечи, я отвел его в безопасное место.

Оставаясь невидимыми, мы вырвали из рук омоновцев нескольких демонстрантов и где смогли защитили их от жестоких ударов.

Мне тоже досталось рикошетом по затылку, попал неосторожно под руку слишком бойкому вояке, ретиво и ловко махавшему демократизатором. Уже потом прикидывал, как такое могло случиться. Либо я высунулся непостижимым образом из силового поля, либо резиновый аргумент мэра Лужкова оказался сильнее галактических возможностей Адольфа Гитлера и пробил сооруженную им для меня космическую защиту.

Меж тем, разрозненные группы избитых демонстрантов стали собираться вместе, и в лицах оскорбленных людей я читал такую решимость, что мне стало страшно за судьбу тех, кто затеял кровавую бесчеловечную акцию. Пусть сейчас они прячутся в собственных резиденциях и отдают оттуда антинародные приказы, пусть охраняют их агенты спецслужбы и вооруженные до зубов боевики! Люди, которых так унизили на площади Юрия Гагарина, не примирятся теперь со зверским режимом никогда, они прошли крещение кровью. И повтори омоновцы атаку — те, кого я видел сейчас, будут рвать их зубами, доберутся до горла и стиснут намертво железными пальцами, изломают голыми руками щиты и сомнут ударами кулаков марсианские шлемы.

К счастью, гневная одержимость честных и самоотверженных соотечественников, видимо, незримо передалась остервеневшим было от запаха крови омоновцам и их неправедным командирам.

Атаки не возобновлялись, и постепенно люди приходили в себя, доставляли раненых к машинам «скорой помощи», наскоро перевязывали тех, у кого продолжали кровоточить раны, взрослые искали разбежавшихся в страхе детей, не потерявшие присутствия духа вожди мирного шествия приняли решение пробираться различными путями к зданию Верховного Совета на Краснопресненскую набережную и там провести митинг протеста.

Адольф Гитлер, подавленно молчавший Стас Гагарин и я медленно перемещались по московским улицам, пытаясь добраться до Белорусского вокзала.

— Что будет дальше? — спросил я, наконец, обращаясь в пространство и даже приподнял голову, как бы задавая вопрос ясному и солнечному небу.

— Гражданская война, — жестко ответил Гитлер.

Глава пятая

ФЮРЕР ОТВЕЧАЕТ НА ВОПРОСЫ

Откровенно признаться, за роман «Страшный Суд» я брался с великой опаской.

Крепко смущали меня два момента, которые мне хотелось высветить в сочинении. Представить читателю иного Гитлера, каким я узнал его при личном общении, и рассказать землякам, как началась Гражданская война в России, грянул Страшный Суд и наступил Конец Света.

У миллионов и миллионов людей сложился привычный образ вселенского злодея, каковым вполне справедливо полагали Адольфа Алоисовича, и необходима была особая дерзость, чтобы решиться иначе трактовать однозначно злые поступки этой гениальной личности.

Да-да! И Гитлер, и Сталин несомненно были гениальны, ибо действовали, исходя из принципиально новых параметров, не существовавших доселе в человеческой практике.

Вопрос — а нужны ли народам гениальные вожди? — вообще относится к другой опере, и позднее мы рассмотрим его отдельно, как и проблему личной власти.

Когда 6 мая 1993 года я рассказал Олегу Финько, главному редактору «Юридической газеты», о появлении Гитлера и моих встречах с фюрером, Финько пришел в восторг и сказал:

— Если ты напишешь о незнакомом миллионам людей Гитлере, твой роман опубликуют во всех западных и восточных странах…

Разумеется, он воспринял мой рассказ о Гитлере как писательскую метафору, его появление в Москве 1993 года объяснял для себя сочинительским приёмом.

Располагая информацией о Гражданской войне и последующем Конце Света, я мучился сомнениями и иного рода. Зачем часами просиживаю за письменным столом, если мой роман никто не прочтет? После наступления Апокалипсиса его попросту некому будет читать…

Примечание из 5 октября 1993 года.

В это солнечное утро я вновь и вновь читаю и правлю рукопись романа, теперь перед сдачей в набор. Тогда вот и мелькнула грозовая мысль о том, Апокалипсис начался позавчера, 3 октября 1993 года. Страшные испытания ждут русский народ. И дай Бог, чтобы я ошибся…

Наверно, внутренне я сопротивлялся грядущему исходу, гнал из сознания всякую мысль о неизбежном конце, а может быть, надеялся на помощь Зодчих Мира. Как всегда, мы привыкли полагаться то на справедливого барина, то на доброго батюшку-царя, на свежего генсека, который будет умнее предыдущего, на всенародно любимого душку-президента или сурового генерала из отечественных бонапартов, которые наведут железный порядок, разгонят мерзкую свору беспардонных спекулянтов и поставят к стенке взяточников-министров.

— Не так все плохо, партайгеноссе сочинитель, — тактично успокаивал меня Адольф Гитлер. — Роман вы исправно подвигаете, вон уже пятая глава сооружается, и я напоминаю: не просто художнику работать в Смутное Время. Правда, романов я никогда не писал, но как-никак, а к искусству некое отношение имею, хорошо и сочувственно отношусь к вашему подвижническому азарту.

Издательские дела ваши тоже не замерли. Один Пятый том «Современного русского детектива» многого стоит — вы воскресили разрушенную злыми недоумками и недотыкомками — я верно произношу это слово на русском? — подписку. Чего вам печалиться?

— О вас думаю, Адольф Алоисович, — усмехнулся я трогательным попыткам фюрера ободрить меня, вселить дух уверенности в мою душу, удивляясь при этом тому, что разговаривая со мной вождь рабочей партии никогда не впадал в пафосный настрой, не прибегал к экзальтации, к естественной для литературного облика Гитлера истеричности.

Фюрер был по-земному обыкновенным и даже обыденен в общении со мной, и нисколько не проявлялось в его поведении то обстоятельство, что был он посланцем Зодчих Мира, галактических сил Добра, и при этом, видимо, обладал не меньшими космическими возможностями, нежели товарищ Сталин.

Правда, молний из глаз фюрер еще не метал, да и не в кого их было метать, монстров мы еще не встречали, но омоновцев вертел в воздухе лихо, про телепатию и силовое поле я уже и не говорю, обычное дело.

— И что вы обо мне думаете? — осведомился бывший канцлер германского государства, и мне показалось, что вопрос он задал с некоей затаенной надеждой.

— Поначалу, я обалдел, честно признаюсь, не знал даже, как мне вести себя с вами, — ответил я, не задумываясь, потому как фули тут задумываться, ломал ведь голову над крутым феноменом постоянно. — Потом удивительно быстро привык, хотя и сейчас размышляю над тем, как объяснить соотечественникам собственное состояние.

Во-первых, я вас ни капельки не боюсь, не вижу никакого злого и демонического начала. Во-вторых, исчезла привычная ненависть к вам, олицетворению тех трагических несчастий, которые вы принесли русскому народу.

Вот я и страдаю сейчас от того, что утратил чувство мести, исчезло желание разорвать вас на куски, растерзать, сжечь, испепелить… И так далее! В настоящее время подобные чувства испытываю по отношению к вовсе другим, пока еще живым мерзавцам… А в вас перестал видеть Кащея и Змея Горыныча, злую татарву и Жидовина окаянного. Это меня отчаянно смущает.

Может быть, действительно, мы, русские люди, генетически склонны разделять ваши национал-социалистические идеи?

— Полноте, — невесело рассмеялся фюрер. — Русские никогда бы не приняли и не примут идеи национал-социализма. Они вне любых расовых теорий, которые могут увлечь самодовольного янки, дубоватого, но отравленного мистиком фрица, островного джона буля или жака-шовиниста. Вы, конечно, знаете, что слова шовинизм как раз французского происхождения, а фашизм — итальянского.

У русских стойкий иммунитет на любые идеи, связанные с превосходством одной нации над другой. Не тот склад ума, иная организация души, другой подход к бытию.

Русский человек в принципе не может быть фашистом, не желает он претендовать и на мировое господство. Он слишком добр и умен для этого… Это я, Адольф Гитлер, вам говорю, партайгеноссе сочинитель! Так и запишите мои слова и передайте их потомкам…

Если бы фюрер не просил меня об этом, я бы всё равно записал его слова, даже не пытаясь придать его высказываниям какой-либо сюжетный порядок.

Смутно брезжилось на пороге сознания, что довольно скоро мы будем вовлечены в глобальные события, когда не достанет времени на разговоры с Гитлером о степени его вины перед человечеством и мотивах его парадоксальных поступков.

— Если хотите обнаружить тайные пружины моего поведения, всегда помните, не забывайте о том, что я — немец, виноват, австриец, что, впрочем, одно и то же, — говорил Гитлер. — Во всяком случае, никто не усомнится в том, что фюрер принадлежит германской культуре, а эту культуру всегда отличал интерес к ночной стороне существования, германскую духовность питали великая рейнская мистика и всебожие Гёте, истеричная философия жизни и Мировая Воля Шопенгауэра.

Без учета этих факторов вы никогда не поймете, почему практичные и невозмутимые, внешне рационально образующие собственное бытие немцы душевно, изнутри предрасположены к безумию и фанатизму.

— Неосознанная тоска по якобы великому прошлому, — осторожно предположил я. — Но германские предки ваши, варвары, сокрушившие Римскую империю, ничего путного не создали взамен. Священная Римская империя существовала на самом деле только в названии.

— Вот-вот! — оживился Адольф Алоисович. — Только в названии… Это вы, партайгеноссе сочинитель, верно, увы, подметили… Мы, немцы, рабы понятий, которые существуют исключительно в нашем воображении. Интуитивно я полагал, что человеческая психика арена борьбы и пространство взаимодействия науки и религии. Как правило, и та, и другая стремятся к взаимному исключению из житейского обихода, но когда растет наше информационное богатство, увеличиваются познания, человеческая мудрость увядает… Короче говоря, чем больше знаешь, тем скупее чувствуешь.

— Диалектика в том, чтобы не дать душе зачерстветь в мертвых схемах богословия, — заметил я. — А науке необходимо духовно подняться над приземленностью пошлого прагматизма.

— Мне представлялось, что я определил третий путь, — промолвил Гитлер. — Уповая на собственную исключительность, я поверил, что владею иррациональным способом излияния магнетической, преобразующей мир энергии, освященной духом избранничества, нимбом мессии, если хотите…

— Вы знакомы с Иисусом Христом? — спросил я.

— Христос не любит меня, — вздохнул фюрер. — Он считает, что необходимо было предварить испытания, которым я подвергал мир, собственными страданиями.

В этом ведь и смысл христианства — пострадать первому… Страдание как искупление! Теперь я готов к этому, ибо служу Добру…

— Из Савла в Павла, — заметил, усмехнувшись, я.

— Вот именно, — печально подтвердил Гитлер.

Иногда фюрер сравнивал себя с Наполеоном.

— Но у Бонапарта средства достижения цели обычные: армия, пушки, интенданты, штыки… Я же пытался поставить на службу Немецкой Идее потусторонние силы.

— И что же? — спросил Станислав Гагарин.

— Не получилось, — сокрушенно, но с чувством смирения произнес фюрер.

Гитлер говорил:

— Существует посвящение в жрецы Зла, равно как и служение Добру. Земная моя судьба сложилась под черной невидимой звездой Дьявола, в которого я, тем не менее, не верю. Любое зло — дело рук человеческих… Хотя в первооснове — происки Конструкторов Зла и ломехузов!

— Резонно, — согласился я с вождем рабочей партии. — Но вам понадобилось уйти в мир иной, чтобы осознать бесперспективность Зла.

Меня ободряли и такие слова Гитлера:

— Хорошо понимаю тяжесть и даже неподъемность поставленной вами перед собой задачи — рассказать обо мне правду. Но ради Бога — ни малейшим образом не оправдывайте меня! Тому Гитлеру, которого знает мир, прощения нет и быть не может.

Нынешний Гитлер — иной. Тот, прежний, пытался преобразить мир через ложную идею о том, что цель оправдывает средства. И жестоко ошибся, как роковым образом ошибались и до и после него, увы…

Так говорил, исповедуясь, посланец Зодчих Мира.

Что мне оставалось делать?

Я записывал высказывания фюрера, полагая, что грядущие события помогут мне глубже узнать вождя немецкого народа, который некогда в большинстве своем, ни в чем не сомневаясь, пошел за Гитлером.

Почему так поступили умные и работящие немцы — не знал никто, хотя тысячи философов, писателей, публицистов и политических деятелей пытались до меня и пытаются вместе со мной ответить на этот вопрос.

Впрочем, мне, видимо, тоже не найти ответа.

— И не пытайтесь, — мягко и настойчиво убеждал меня германский канцлер. — Ни мировой славы, ни писательского профита — вам это не принесет. Да и нет отгадки, нет пояснения к волнующему вас феномену, никто, включая меня, не даст вам ответа, не объяснит и собственные мои поступки. Ведь все мы младенцы, слепо передвигающие кружочки гераклитовых шашек.

Так говорил Адольф Гитлер.

Мне помнилось утверждение Гегеля по поводу того, что великие исторические личности — князь Олег, Александр Македонский, Чингиз-хан, Наполеон Бонапарт, Иосиф Сталин и, разумеется, Адольф Гитлер — действовали исходя из принципиально новых параметров, руководствовались вовсе не спокойным, упорядоченным ходом вещей, освященным существующей системой… Нет, они вдохновлялись источником, скрытым от глаз непосвященных, заражались энергией от «внутреннего духа Земли, который стучится в нее, словно в скорлупу, и взрывает ее».

К подобным людям, учит создатель диалектики, глупо подходить с меркой общечеловеческих ценностей, смешно прикладывать к ним расхожие категории скромности и милосердия, человеколюбия и смирения.

Ибо необъемному великану приходится порою, говорит Гегель, раздавить ненароком бедный, невинный цветок, походя разрушить нечто на проложенном для него неведомой нам целью пути.

«Ладно, — думал я, освобождаясь иногда от мыслей о фюрере и трудностях, возникших у сочинителя при формировании его нового образа, — с Адольфом Алоисовичем я как-нибудь со временем разберусь… Ведь он прибыл в Россию для практических дел, вовсе не туристом. По делам и будем судить его определенную Зодчими Мира добрую ипостась.

А вот что мне с собственным двойником прикажете делать?»

Глава шестая

ДВОЙНИК ПАПЫ СТИВА И ПОСЛЕДНИЕ МИРНЫЕ ДНИ

Шестого мая 1993 года я побывал у двух главных редакторов — «Юридической газеты» и «Советской России».

Олегу Александровичу Финько, который одним из первых отозвался на мою просьбу поведать читателям о «Русском сыщике» и с лета прошлого года печатал беседы со мной на эту тему, подписал роман «Вторжение», а затем рассказал о «Вечном Жиде» и о том, как работаю над третьим романом, где действует фюрер германского народа и генсек рабочей партии.

Финько был в восторге.

— Ты даже сам не представляешь, что затеял! — восклицал он, внимательно слушая Станислава Гагарина и не забывая перелистывать обе книги «Вторжения», прочитывая вслух задевшие его внимание куски. — Во-первых, писательская братия попросту обалдеет и озвереет от зависти: ты создал новый жанр, сформулировал иное правило литературы… Во-вторых, тебя переиздадут во всех западных, а может быть, и во всех восточных государствах мира. От души поздравляю! Я всегда утверждал: Станислав Гагарин — немыслимый, потрясающий воображение работник!

Лучшего для меня комплимента главред «Юргазеты» и придумать не мог. Я давно уже оставил помыслы о мировой и даже российской славе, сообразив, что эфемерность эта и связанная с нею суета определена не мне. Но вот признание работником, да еще со стороны человека, которого я искренне уважал, понравилось. В том, что одинокий моряк любит и умеет трудиться, сомнений у Станислава Гагарина никогда не существовало.

Валентин Васильевич Чикин был человеком иного склада, крайне сдержанным и на внешнее проявление чувств скупым. Талантливый журналист и честный труженик, делающий самую правдивую и на редкость объективную газету в Державе, редактор «Советской России» был лишен, увы, коммерческой жилки и никак не мог уразуметь, какой экономический эффект сулит ему мое предложение переиздать на его собственной базе книгу «Так говорил Каганович».

Толковали мы с ним об этом не однажды, на листке бумаги на глазах у Чикина я не раз и не два рисовал волнующие воображение расчеты, но Валентин Васильевич колебался, напирая на необходимость распространения тиража, хотя Папа Стив собирался помочь ему и в этом, ссылался на собственный опыт, пусть возможности у него были куда меньшие, нежели главреда «Советской России».

Во всяком случае, и первый, и второй редактор согласились срочно опубликовать беседу Димы Королева со мной, которая называлась «Сталин в Смутном Времени» и рассказывала о романе «Вторжение». И я был попросту потрясен, когда узнал, что уже восьмого мая упомянутая выше беседа появилась на последней полосе «Советской России» и в ней самым подробным образом сообщалось, как подписаться на «Русского сыщика» и Библиотеку «Русские приключения» — последним названием я замаскировал две дюжины томов Собрания сочинений Одинокого Моряка.

А седьмого мая держал в руках пятый том «Современного русского детектива». Свершилось! Подписка, разрушенная проходимцами и негодяями, была восстановлена…

Теперь дело за почтовиками Нины Петровны Викуловой.

Ведь отправить десятки тысяч посылок по России — это тебе не бык на палочке, архисложное предприятие, мы еще вот и с первым томом «Русского сыщика» не управились…

Заботы и тяготы издательского бремени не мешали мне следить за политическими страстями, которые бушевали и кипели в различных коридорах и актовых залах власти, выплескиваясь на публику через цветную стенку ящика уже густо приперченными ложью.

Десятки раз показывали видеокадры избиения первомайских демонстрантов омоном, но при этом телекомментаторы беззастенчиво заявляли, будто молодцов в касках, вооруженных дубинками и щитами, остервенело избивали — голыми руками?! — хулиганствующие отщепенцы, руководимые депутатами-оппозиционерами…

Вот уже поистине лихие перлы в духе Козьмы Пруткова: если на клетке с верблюдом написано слон, не верь глазам своим!

Наглость и бесстыдство попцовского телевидения и не менее сволочного останкинского канала, как и в дни перед референдумом, достигли предела, вернее сказать, стали беспредельными. Честно говоря, я никогда и вообразить себе не мог, что люди — да и люди ли они?! — могут так беспардонно лгать! Они будто соревновались друг с другом, и в этом мерзком, сплошь покрытом отвратительно воняющим дерьмом информационном, так сказать, пространстве доктор Геббельс казался жалким приготовишкой.

Пахло не только дерьмом. В воздухе, вконец испорченном оборзевшими в усердии потрафить хозяину тележурналистами и горе-аналитиками с откровенно нерусскими фамилиями, в иудином поте искариотского лица отрабатывающими зелененькие западных спецслужб, уже ощущался устойчивый запах крови.

Вечером девятого мая мне позвонили.

Трубку взяла Вера Васильевна и позвала к телефону.

— Голос мужской, — несколько озадаченно сообщила она, — и как будто знакомый…

— Немудрено, — мысленно усмехнулся я, взяв трубку и сообразив, что со мной разговаривает Стас Гагарин, — это же молодой муж с тобою говорил… Выходит, что и голос у меня не изменился?

Для себя я еще не решил, знакомить ли супругу с самим собой из шестьдесят восьмого года.

— Все обошлось, — сообщил мне Стас, хотя я уже знал, что мирная демонстрация в Москве по случаю Дня Победы, прошла мирно. — Партайгеноссе передает вам по случаю праздника привет…

Я вновь собирался поехать в Москву в этот день, но Гитлер предложил посидеть дома.

— Возможны эксцессы, — сказал Адольф Алоисович. — Власти стягивают в город значительные силы. Могут и сорваться… Оставайтесь-ка лучше на Власихе. Потом с молодым другом расскажем вам подробности.

Потому я и находился девятого мая дома.

— А где он сам? — спросил я по телефону Стаса.

— Готовит нам ночлег на сегодня, — отозвался двойник.

…Едва Стас появился в Доме литераторов, я предложил помочь ему в решении бытовых проблем, и деньги предлагал, и на Власиху зазывал, но Стас Гагарин мягко, с доброй улыбкой, вежливо благодарил за проявленное участие, но попытки мои взять его — хотя бы временно! — на содержание категорически отверг.

— Теперь мне куда легче, — объяснил тридцатитрехлетний Станислав Гагарин. — Ведь заботиться придется только о себе…

Я поначалу разделял его опасения за судьбу Веры и Анатолия-сына с дочерью моей, маленькой Ленусей, оставшихся за четвертьвековым порогом: не осиротели невзначай эти трое, если их папаня ходит на первомайские демонстрации девяносто третьего года?

Но партайгеноссе фюрер сразу нас успокоил, сообщив, что тот, прибывший с морей штурман и начинающий сочинитель благополучно отбыл с женою к детям в Свердловск и начинает налаживать быт в столице Среднего Урала, осваивает помаленьку опорный край Державы.

— Значит ли это, что на жизни той Веры и наших с нею детей появление Стаса здесь, в девяносто третьем, никак не отразится? — спросил я Гитлера, мельком взглянув на двойника, напряженно ожидавшего ответа.

— Абсолютно не отразится! Их муж и отец пребывает с ними, — объяснил нам фюрер, и оба мы облегченно вздохнули.

И тут я подумал о том, что личность двойника станет теперь развиваться иначе, нежели развивался я сам, да и уже, спустя какое-то время с момента переброса Стаса Гагарина в наши дни, этот человек всё дальше отходит от меня, живущего еще там, в апреле и мае одна тысяча девятьсот шестьдесят восьмого года.

Новый Стас Гагарин, мне не дано понять, каким образом возникший здесь, на особицу постигший тайны зловещей перестройки и вынужденный жить сегодня с нами, которых медленно, но верно болванили в течение восьми лет, уже иной человек, и всё дальше и дальше он будет отходить от судьбы нынешнего председателя Товарищества Станислава Гагарина, недаром, видимо, просуществовавшего четверть века, которой уже не будет — такой! — и это естественно у моего двойника.

И понятие двойник теперь не соответствовало складывающемуся порядку вещей. Это был вовсе не двойник, а скорее сын-единомышленник, сын-друг, сын-соратник, видоизмененное продолжение моего Я во времени и пространстве, сын-наследник, наконец…

При всем моем уважительном отношении к собственному, так сказать, законному, сооруженному по обычным человеческим правилам сыну Анатолию, к его успехам в философской науке, я не был удовлетворен мерой духовной близости между нами.

Да и бытовые привычки, манеры, житейские приемы были у нас с Анатолием разные, на роль наследника Анатолий никак не годился, не тянул, одним словом, и до обидного порой был равнодушен к делу моей жизни.

Многое меня не устраивало в нем, хотя я, разумеется, понимал, что сын не может быть однозначно равен отцу.

Мне хотелось пригласить Стаса Гагарина домой, познакомить с Верой Васильевной, хотя ситуация при этом могла сложиться довольно пикантной: двойник встретится с собственной женой, но с той, которая была бы у него через двадцать пять лет. А нынешняя моя Вера будет принимать необычного гостя: собственного мужа из далекого, трудного в житейском смысле, но счастливого прошлого.

Я осторожно спросил жену о том, как отнеслась бы она к возможности такой встречи, подав это как гипотетический вариант развития романного сюжета, и понял, что Вере чисто по-женски неловко появиться перед тем молодым мужем в обличье несколько повзрослевшей, произнесем сие так, женщины.

Когда Стас позвонил, я уже знал о впечатляющем победном шествии по Тверской улице, но хотел ведать подробности и потому немедленно согласился выйти из дома и погулять по городку, тем более, что двойник сообщил: с нами будет и Адольф Алоисович.

Когда я спустился с седьмого этажа по лестнице и вышел на берег озера, то обратил внимание на озабоченное выражение лица Гитлера.

— Что-нибудь случилось, партайгеноссе фюрер? — спросил я вождя германского народа.

— Ничего сверх того, что должно было случиться, — загадочно ответил Гитлер и заставил себя улыбнуться. — А вас я поздравляю, Папа Стив. «Советскую Россию» видели? За восьмое мая…

— Вчера газета не поступила… А что?

— Валентин Чикин опубликовал беседу Димы Королева с председателем Товарищества Станислава Гагарина, — сообщил Стас. — Беседа называется «Сталин в Смутном Времени»… О романе «Вторжение» разговоры с фотографией автора, лихого комбата морской пехоты. Классная работа!

— Как?! — воскликнул я. — Неужто Чикин так быстро напечатал?

— Успел, — усмехнулся двойник. — Такие вот дела… Поздравляю!

— По нашим каналам передал газету Йозефу, — сообщил мне Гитлер. — И подтверждение о получении с Того Света пришло. Товарищ Сталин тоже вас поздравляет…

— Спасибо! А когда его ждать в Россию?

Гитлер пожал плечами. Он стоял на берегу в характерной для него позе, правая рука ниже пояса удерживала левую. Лицо фюрера, которое всегда оживлялось, едва я заговаривал о его друге Сталине, на этот раз было озабоченным — я уже упоминал об этом — и одновременно отрешенным.

— Есть проблемы, мой фюрер? — спросил я.

Лицо у Гитлера посветлело.

Конечно, не имел права называть его мой фюрер, ибо моим вождем Адольф Алоисович никогда не был, но интуитивно я осознавал, что гостю, а теперь и соратнику, который прибыл из Иного Мира сражаться за Россию, будет по душе, если обращусь к нему привычным в окружении генсека рабочей партии словосочетанием.

— Спасибо, дорогой письмéнник, — сказал Гитлер. — Проблемы у нас общие теперь… Сегодняшний день — последний, увы, мирный день России.

Глава седьмая

НАЧАЛО ГРАЖДАНСКОЙ ВОЙНЫ

I

Уже десятого мая началось крутое развитие событий.

Впервые аукнулась предательская дебильная политика бывших коммунистов-циников, обозвавших себя демократами, которые всегда были всего-навсего мелкобуржуазными перерожденцами — на крупных не тянули по причине элементарной умственной отсталости — вовсе не в России. Здесь русский народ, замордованный телевизионным террором, все еще ждал с моря погоды.

Бурно и напористо забастовали шахтеры Донбасса. Они вовсе не ограничились экономическими требованиями, нет. Не было у добытчиков угля, работающих в условиях крайней изношенности подземного оборудования, отягощенного нехваткой крепежного леса, который традиционно поставляла Россия, не было у решительных парней, знающих почем фунт лиха, и куцых политических требований вроде отставки правительства или провозглашения все еще модного суверенитета.

Впрочем, речь о независимости все-таки шла. Шахтеры объявили о том, что горное оборудование принадлежит народу Донбасса, равно как и все, что находится на земле и под нею, но оставаться в составе республики, которой правит вельможный гетьман Кравчук, народ Донбасса не желает и, памятуя о завете Богдана Хмельницкого, поначалу отделяется от руховской Малороссии и бьет челом русским братьям: примите блудных сыновей до дому, до общей хаты…

В воззвании к народу Украины шахтеры Донбасса призывали остальные губернии — харьковчан, новороссийцев Днепра и Херсона, одесситов, черниговцев, полтавчан, запорожцев и особенно крымчан — последовать их примеру.

Батюшки-светы! Что тут началось…

Правительство России и особенно президент оказались в настоящем шоке. Как быть? Ведь еще недавно, перед референдумом, Кравчук безоговорочно поддержал «всенародного любимца», который в свою очередь милостиво разрешил всем членам и получленам карикатурного содружества по льготным расценкам продолжать беспредельно грабить Россию.

На обещания бывший секретарь обкома был оченно горазд, триллионы посулил обнищавшим россиянам, лишь бы они с обвешанными лапшой ушами сказали «да» на плебисците.

Как в старом анекдоте: чего не скажет, не пообещает пьяная женщина… Так и наш всенародно подержанный динамист действовал, крутил во всю миллионам сограждан, наивным иванам да марьям, блудливую динамику.

Но вот шахтерского порыва к возвращению в лоно России не принял, да и не имел на это от заокеанских друзей дома соответствующей команды, для них новое собирание Державы равносильно было глобальному поражению. Столько «зеленых» вбухали в холодную войну — и на те вам, возьмите за здорово живешь сей русский хрен с кисточкой…

Крым на шахтерский призыв откликнулся однозначно. Немедленно поддержал и принял решение выйти из состава Украины. На кораблях Черноморского флота взвились андреевские флаги, отряд противолодочных кораблей вышел из Севастополя, приблизился к Одессе и на глазах восторженных одесситов, собравшихся у памятника дюку Ришелье на Приморском бульваре, демонстрировал полузабытые морские маневры: хождение в кильватер, строем уступа, повороты «все вдруг» и другие прелести из арсенала «показать кузькину мать».

Корабли покудова не стреляли…

Но в болгарскую Варну прибыл новоиспеченный адмирал украинского флота, перебежчик с русской фамилией, принялся уговаривать экипажи стоящих там на ремонте кораблей поднять на мачтах жовто-блакитный прапор.

Возмущенные российские матросы в буквальном смысле выбросили перевертыша за борт. К счастью, адмирал плавать умел и не стал первой жертвой Гражданской войны.

Жертвы были в Донецке.

Растерявшийся Кравчук бросил на шахтеров-самовольников Донбасса охранный батальон из Киева. Возмущенные горняки принялись разоружать гайдамаков бывшего секретаря ЦК Украины, те, хотя и слабо, но сопротивлялись, раздались выстрелы, и пятеро граждан были убиты.

Тех, кто стрелял, тут же вздернули на уличных фонарях, но никому легче от этого не стало.

Батальон все-таки разоружили, и отобранное оружие перешло к отрядам шахтерской самообороны, подчинившимся временному городскому комитету национального спасения, в него вошли представители всех шести партий социалистической направленности, которые давно уже перевели из угарного Киева в Донецк собственные штаб-квартиры.

Украина забурлила.

Требования воссоединения с Россией неслись почти отовсюду. Помалкивал, правда, западенский Львов, выжидала Закарпатская Украина, не определились Волынская Земля и ряд областей Правобережья.

Подкормленные киевским правительством и переметнувшиеся в украинскую национальную армию бывшие российские офицеры сообразили, что альтернативы у них нет, новая Россия, буде она вот-вот возникнет, резонно сочтет их изменниками и дезертирами, и потому выражали определенную лояльность президенту-партократу, бывшему секретарю украинского ЦК.

Его коллега по номенклатуре в Москве торжественно поклялся помочь «дорогому Леониду», заверил в нерушимой личной дружбе и даже решился отдать приказ о передаче десантного полка из Тульской дивизии вэдэвэшников. Но командир летающих туляков, верный ученик и преемник генерала Лебедя, приказ выполнить отказался.

— Президент посылает русских парней проливать кровь на территории иностранных государств, — хитро усмехаясь, заявил комдив примчавшимся в Тулу корреспондентам. — Подобный приказ считаю неконституционным. Подчинюсь только решению Верховного Совета!

Министр обороны Грачев распорядился отстранить строптивого лебеденка от командования, но срочно созванное офицерское собрание десантников-туляков решило оставить за комдивом его пост и потребовало в свою очередь снять генерала Грачева с поста министра и предать военному суду за антиармейскую и мошенническую коммерсантскую деятельность.

Срочно созванная сессия Верховного Совета России проголосовала за отстранение министра, но президент открыто заявил, что на подобные решения болтунов из чеченской сакли он лóжил вдоль и поперек с прибором. А генерала президент любит и доверяет ему, как политическому стратегу и незаурядному полководцу.

И тогда разгневанный парламент объявил о созыве внеочередного съезда…

Тем временем, киевский «всенародно любимый» гетьман сумел стянуть вокруг Донецка кое-какие воинские силы и отдал приказ штурмовать город.

«К оружию, громодяне!» — бросил клич городской комитет национального спасения.

Начались уличные бои.

II

— Чем же мне теперь заниматься? — спросил я у Гитлера, когда он вместе со Стасом вернулся из Донбасса.

Фюрер пробыл с моим двойником у шахтеров три дня и теперь рассказывал, какими стойкими и упорными бойцами за Советскую власть и дружбу с Россией оказались горняки.

— Вожди пролетариата гордились бы внуками тех рабочих, которые беззаветно верили в справедливость революции, — говорил мне Адольф Алоисович. — Неправда ваша, господа демократы, уверяющие, будто рабочий класс России разложен и уничтожен морально! Какие высоты духа! И полное прозрение, взлет пролетарской солидарности, четкое понимание того, что общественно-коллективное выше и человечнее частнособственнического. С таким народом, как российский, я никогда не проиграл бы толстосумам-ломехузам…

Гитлер вздохнул.

— Мне бы родиться в России, — дрогнувшим голосом сказал он. — Как хорошо понимаю Иосифа Сталина, которому всегда хотелось быть русским!

На мой вопрос о том, что делать мне, Станиславу Гагарину, в тревожно складывающейся ситуации, фюрер ответил, пожав плечами:

— Издавать книги… И писать роман «Страшный Суд». У вас, партайгеноссе, особая миссия на Земле, вот и выполняйте ее достойно. Как говорят ваши коллеги: ни дня без строчки! Чтобы ни происходило в мире…

— А ежели мне… Туда? — спросил я у вождя германского народа.

— В драку? — прищурился Гитлер. — А зачем? Увидеть собственными глазами — это хорошо, я понимаю, и обещаю кое-что сделать для вас. Но схлопотать шальную пулю — извините. Этого вам позволить мы никак не можем. Я несу за вашу безопасность личную ответственность перед Зодчими Мира. И у меня хорошая на сей счет репутация, партайгеноссе письмéнник…

Он повернулся к Стасу Гагарину, молчавшему до поры, улыбнулся моему двойнику и сказал:

— Вот ему и придется побывать в горячих точках, и даже командовать войсками… Главное сражение, увы, впереди. Дивизию возьмете, дружище?

— Могу и армию принять, — просто ответил Стас.

«Ну ты даешь, парень! — восхитился я славным двойником. — А что, ежели сорвешься? Позор какой на мою голову!»

«Не сорвусь, Папа Стив, — мысленно заверил меня Стас. — Степень раскованности у меня не меньшая, чем та, к которой ты в литературе пришел только сейчас… Беспредельно верю в собственные силы. Писателя из меня уже не выйдет, ты все — и даже больше того! — сделал за меня. А вот стать полководцем в Гражданской войне — сумею…»

— Чтоб ее, войны, вообще не было, мать бы эту катастройку туда и налево! — уже вслух и в сердцах вскричал я. — Значит, вы братцы кролики, воюете, а Папа Стив яйца в издательском кресле натирает?!

— У вас собственная война, Станислав Семенович, — мягко успокоил меня фюрер. — Каждому свое, дорогой партайгеноссе. Постулат сей действует всегда, как бы не издевались над ним разномастные ломехузы. Едем дас зайне, дорогой Папа Стив…

III

По утрам я читал книгу Джона Эбенезера Эсслемонта, которую прислал мне из Екатеринбурга профессор Пивоваров. Называлась книга «Баха-Улла и Новая Эра», в ней рассказывалось о бахаи — новой мировой религии, основанной на смешении вероучений Кришны и Моисея, Заратустры и Будды, Христа и Магомета.

Собственно говоря, не зная ничего о бахаи — мне рассказал о нем впервые Даниил Пивоваров — интуитивно я осознавал необходимость объединения различных нравственных принципов, которые заповедали нам пророки, именно потому, видимо, и подвиг себя на создание романа «Вечный Жид».

В конце концов, мои пророки, с которыми я общался при ликвидации очередного антироссийского заговора, сходились в одном; необходимости сражаться со Злом, отстаивать доброе начало в человеке, настигать отвратное повсюду, какие бы обличья Зло не принимало. Собственно говоря, сие с неумолимой логикой и подтверждали события, описанные мною в романе «Вечный Жид».

Книга о Мирзе Хусейне Али, который принял впоследствии имя Баха Улла, что означает Слава Божия, попала мне в руки в то время, когда я описывал нашу борьбу с организаторами операции «Most», но в «Вечном Жиде» о ней не говорится ни слова по причине того, что я так и не удосужился раскрыть ее тогда.

Но когда появился в день рождения Владимира Ильича партайгеноссе Гитлер и начались наши с ним разговоры о существе учения, пророком которого был вождь германского народа, я решил познакомиться и с тем, что проповедовал Мирза Хусейн Али, сын государственного министра из Тегерана.

Честно признаться, я не ждал от бахаи принципиально нового. Изучив большинство мировых вероучений, давно уже понял, что культовые, обрядовые их части следует числить по разряду этнографии и сохранить исключительно в познавательных целях как историческое наследство. Может быть, для невежественной части населения неразвитых стран, у которых Духовный мир не отделен от религиозной сути, театрализованная внешность образует собой и существенную житейскую значимость.

Мифология в качестве питающей среды для юнговских архетипа и символа — вещь, разумеется, серьезная и может иметь далеко идущие последствия.

Опять же нравственное ядро любой религии не позволяет хомо сапиенсам перегрызть друг другу глотки. И тут без Нагорной проповеди не обойтись, хотя категорический императив Канта мог бы сработать не хуже, если бы о нем, сем императиве, талдычили людям уже с младенческой поры.

Но когда я вижу в православном храме бывших преподавателей марксизма-ленинизма и обкомовских секретарей со свечками в руках, когда недавние еще воинствующие атеисты неловко и неуклюже, деревянным движением осеняют себя сложенными в кощунственный кукиш пальцами, не знаю — плакать ли мне или смеяться…

Призывы Баха Уллы к объединению всех религий с тем, чтобы узы любви и единства между сынами человеческими восторжествовали, и рознь религиозная перестала существовать, были мне по душе. Но будучи атеистом, я был врагом пресловутого экуменизма, отстаивал приоритет православной церкви. И при этом категорически возражал против уничтожения различий между национальностями. С последствиями такого уничтожения мы уже знакомы по собственной истории.

Правда, уничтожалось русское своеобразие русской нации, проводилась политика старшего брата, по которой младшие получали карт-бланш на высасывание жизненных соков России, будто вурдалаки питались русской кровью, истерично и беспардонно требовали от бывшей якобы «тюрьмы народов» дотаций, сырья, энергии, рабочей силы, мозгов, преобразивших окраины Российской Державы.

Сама же Матушка Русь, пресловутый Иванушка-братан, а точнее — Иванушка-дурачок, безропотно тащили на себе ярмо интернационализма, а едва иваны поднимали склоненную под ярмом голову и с недоумением спрашивали: за что и доколе? — их тут же припечатывали тяжеловесным ярлыком — великорусские, мол, шовинисты!

Воспитанный в духе дружбы народов, на бытовом уровне я всегда по-братски относился к представителю Прибалтики или Средней Азии, когда встречал его на Урале, в Москве, на Дальнем Востоке, старался выделить его собственным участием, оказать больше содействия, нежели родным соотечественникам, понимая, что он оказался на чужбине, оторван от отечества, нуждается в особой опеке.

И эти люди платили мне тем же, когда возникал в Литве и Латвии, Киргизии и Дагестане, в Молдавии или Грузии. По крайней мере, мне казалось, что они искренни в попытках порадеть мне гостеприимством… Теперь я ни в чем не уверен.

Однажды я сказал Гитлеру о том, что в его национальной идеологии не было места интернационализму, но теперь я не знаю — хорошо это или плохо.

— Когда великий народ подвергается многолетнему унижению со стороны тех, кого он кормит и защищает, это не просто плохо — это безнравственно и гнусно, кощунственно по отношению к широкой и доброй душе этого народа, отвратительно и аморально, — сказал фюрер.

— Это наш, российский случай, с ним мы как будто бы разобрались, — грустно улыбнувшись, проговорил Станислав Гагарин. — Надеюсь, больше нам лапшу на уши не повесят, даже если это будут импортные спагетти.

Но как быть с Германией времен, веймарской демократии и вашего прихода к власти?

— Конечно, были у нас и национальные перехлесты, — усмехнулся Гитлер, — и свое за эти перехлесты я уже получил… Но по большому счету мы никогда не шли на поводу у расовой теории, арийская идея не застилала нам глаза, когда речь заходила о конкретной политике, решались практические задачи.

Тут я вспомнил о том, что Гитлер воевал с безукоризненными арийцами Британских островов, англо-саксами Соединенных Штатов, оккупировал Данию и Норвегию, населенные потомками викингов, и дружил с якобы выморочным племенем Аппенинского полуострова, вовсе не арийцем Франко и уже совсем желтыми в расовом отношении самураями Тихого океана.

Вспомнились мне и встречи с ветеранами вермахта в Германии, когда я специально приехал туда, чтобы проверить себя: такими были немцы в сорок втором году, какими описал их в романе «Мясной Бор», или иными.

Немцы оказались именно такими, и тогда я окончательно понял, что и мы, и гансы оказались болванами, которых третья сила столкнула лбами в кровавой грандиозной заварушке.

— Вы правы, Папа Стив, — вздохнул, прочитав мои мысли, Адольф Алоисович. — Именно третью силу пытались одолеть и ваш покорный, раскаявшийся на Том Свете, слуга, и друг мой Иосиф Сталин. Какая жалость, что мы не сумели с ним объединиться! Нас постоянно ссорили и обстоятельства, и агенты ломехузов, и партийные условности, которых мы, генсеки, не сумели, увы, преодолеть.

Раздоры, раздоры, раздоры… Религиозные, политические, национальные! Разве не пытался я их преодолеть!? Но в униженной национальной Германии крайне необходимо было вернуть немцам их гордость…

— Кто вернет прежнюю гордость русским? — обращаясь в пространство, спросил я.

— Во всяком случае не новый Баха Улла, учением которого вы так заинтересовались, — усмехнулся фюрер. — Мирза Хусейн Али мечтал превратить мир в единую семью… Красивая утопия, дружище! Вспомните хотя бы собственный опыт… Вы не сумели сплотить в семью даже карликовую фирму при Литературном фонде…

«Пусть не тот гордится, кто любит свою страну, но будет славен тот, кто любит весь род человеческий», — говорит пророк бахаистов.

Сейчас вам, русским, это не подходит. Возлюбите вы тех, кто затеял перестройку, тех, кто безнаказанно грабит Россию, тех, чья предательская по отношению к народу политика привела уже к сокращению численности русских людей, и от вас, как от наивных и одемокраченных козлов, останутся ножки да рожки.

Хотите совет? Немедленно изымите из ваших душ чувство интернационализма! Думайте только о себе, о русских, с собственных национальных интересах… О гуманитарной помощи в рамках благотворительности в пользу неблагодарных младших братьев вспомните лишь тогда, когда разбогатеете сами.

Разумный эгоизм — вот что!

Заметив на лице моем неуверенную улыбку, Адольф Алоисович безнадежно махнул.

— Знаю вас, русских… В минуту негодования по поводу незаслуженных оскорблений ваших соотечественников на Кавказе, в Казахстане или в какой-нибудь занюханной Риге и ныне чухонском Ревеле, вы можете скрипнуть зубами и сказать: «Отвалите от нас навсегда!» Но уже завтра отойдете душой и погоните в Ближнее Зарубежье эшелоны с хлебом Саратова, нефтью Тюмени и стальным прокатом из Нижнего Тагила.

Неисправимые добряки и оптимисты! Но может быть именно за это вас, русских, любят Зодчие Мира и трезвая, пусть и меньшая, часть человечества.

Завершая разговор о Баха Улле, Гитлер сказал:

— У каждого пророка есть собственная, отличная от других миссия, присущий только ему образ. И все они вместе олицетворяют тождество учения о Добре, с ними появлялись они в мире по воле Великого Зодчего.

Учения и творения, с которыми приходят к людям посланники, различны и ограничены человеческими возможностями. Ни Будда, ни Иисус, ни Иосиф Сталин, ни я, наконец, фюрер партии, народа и государства, не были сверхсуществами. Но каждому из нас были даны присущий нам образ, особая миссия, надлежащее откровение и определенные границы.

Помните, как сказано в Коране?

«…Некоторым из них мы дали преимущество перед другими: в числе их были такие, с которыми Бог говорил, а некоторых Он возвел на высшие ступени».

Гитлер замолчал.

Я ждал, что он продолжит цитату и скажет о том, что «Иисусу, сыну Марии, мы дали ясные доказательства и укрепили его духом святым», но после затянувшейся паузы фюрер сказал:

— Вам надо съездить во Львов, партайгеноссе. Возьмите с собой супругу. Пусть Вера Васильевна немного отдохнет, пока Гражданская война не разгорелась.

— В такое время куда-то ехать? Да еще в бандеровское Прикарпатье? Извините, товарищ фюрер, но вы…

— Того? — закончил, улыбаясь, Гитлер. — Уж очень по-человечески ко мне относитесь, дружище. В смысле, считаете меня человеком, а я ведь, действительно, того… Моя человеческая ипостась избыла еще в апреле сорок пятого года, в бункере рейхсканцелярии, Папа Стив.

— Простите меня, мой фюрер, но я порой забываю о том, кто вы сейчас… Знаете, не так-то просто помнить постоянно: перед тобой посланец Зодчих Мира. Итак, что надлежит мне исполнить во Львове?

— Изучить быт и настроение аборигенов. Встречаться с интересными людьми, определить уровень разобщенности между народами, которую накультивировали авторы ломехузной катастройки. Попутного ветра, письмéнник!

Побывать во Львове мне издавно хотелось.

Историю города знал по книгам, про его древнюю русскую сущность, про австро-венгерское имперское прошлое, короткий период жизни под Речью Посполитой, бандеровские страсти, трагическую судьбу Ярослава Галана.

Но пути-дороги не представилось, а когда махрово расцвел многоликий национализм в Державе, а национализм я всегда люто ненавидел во всех его проявлениях, от чукчанского — встречался, увы, и такой в моей жизни! — до белорусского — познакомился с ним в местечковой Поставе в январе девяносто второго! — когда возник пресловутый рух, о котором матерно говорили при мне аргентинские украинцы, ехать в Малороссию, да еще Западную, не было у меня никакого желания.

Правда, там жил Юрий Кириллов, полковник в отставке и русский поэт, который уже проделал на Украине огромную работу, освещая для сограждан деятельность нашей фирмы, но и Кириллов был уже не в силах проживать во Львове, искал обмен на родной Владимир, в котором провел молодость и детство.

Но тот же Кириллов вывел меня на способного автора, детективный роман которого «Красиво жить не запретишь» я с удовольствием прочел и даже отредактировал для «Русского сыщика», и тема, и исполнение были достойны этой серии.

Пикантным было и то обстоятельство, что Иван Михайлович Мотринец был милицейским генералом и возглавлял управление внутренних дел на Львовщине, мог бы в случае чего, как говорится, обеспечить. Я ведь не знал, с какой миссией посылают меня туда Зодчие Мира. Честно признаться, мне не хотелось брать Веру с собой, но фюрер как раз и настаивал на ее присутствии, полагая, что супруга, мол, как бы и развлечется, Трускавец и Карпаты посмотрит, отдохнет заодно, развеется, хотя какие тут к чертям развлечения, если Гражданская война стучится в двери и даже разбивает кое-где окна общего дома.

В Донецке шахтеры защищали город от вяло атакующих гвардейцев-кравчуков, осененных желто-голубым стягом, оппозиция бичевала в Москве российское правительство, требуя незамедлительного демарша в адрес наследников Петлюры, а в Севастополе число кораблей, поднявших андреевский флаг, уже перевалило за две сотни.

— Поедем поездом, — сказал я супруге. — Возьмем двухместное купе, свыше суток будем общаться только друг с другом. А во Львове нас встретит генерал.

Я надеялся не только на охрану западенского автора-мента. Коль скоро еду посланцем Зодчих Мира, хотя и вовсе неясна мне собственная миссия, то наверно боги добра не дадут меня в обиду.

IV

Севастополь был задирист и взъерошен.

Стас Гагарин прежде бывал здесь лишь вечерами, когда теплоход «Грузия», на котором он в пятьдесят третьем году проходил морскую практику, заходил сюда ночевать после отплытия из Одессы и краткой стоянки на якоре у Евпатории.

Рано утром следующего дня «Грузия» отдавала швартовы и мчалась в Ялту, легендарный город уходил в розовую дымку, таким загадочным, непостижимым он и сохранился в памяти штурмана и сочинителя, Одинокого Моряка, не осознавшего пока, как безнадежно и трагически он одинок.

Впрочем, Стас Гагарин и не мог придти к подобному итогу, ибо выпавшие из будущей его жизни четверть века не участвовали больше в создании нового душевного строенья. Оно складывалось теперь из других кирпичей, и никто не знал, каким будет этот Станислав Гагарин в две тысячи восемнадцатом…

«Если доживу», — усмехнулся Стас, направляясь к стоянке такси близ Симферопольского аэродрома, куда примчал его за полтора часа самолет из Внукова.

Праздные мысли он стер усилием воли и сохранил в сознании лишь план, по которому предстояло действовать.

Задание было простым. Сохранить флот для России и не дать киевским и московским компрадорам-экстремистам разыграть крымскую карту.

— Поначалу наблюдайте, — напутствовал молодого Гагарина Адольф Алоисович. — Походите по городу, потолкайтесь в очередях, посидите в кафе и ресторане, заводите нейтральные разговоры, послушайте, что говорят люди, понаблюдайте моряков — они сейчас определяют ситуацию, чтобы там ни толковали, будто флот вне политики!

Явок никаких мы вам не даем. Полная самостоятельность в действиях! В нужный момент вас найдут наши люди… Пароль: Понт Эвксинский — Русское море.

«Но отнюдь не украинское», — усмехнулся Стас Гагарин, но вслух ничего не сказал и только молча кивнул.

Ему выправили на всякий пожарный случай нейтральную мандат-командировку от журнала «Вокруг света», с подобной ксивой осенью 1967 года он отправился в Мурманск, а затем в Атлантику искать Сельдяного Короля. Мандат от известного, но вовсе не политического журнала был удобным прикрытием, а неограниченные материальные средства, которыми располагал Стас, делали его пребывание в Севастополе — в условиях лозунга: «За деньги продается все!» — вполне сносным.

По рекомендации старшего двойника он — сунув энную мзду — снял номер в гостинице «Украина», в которой останавливался нынешний Станислав Гагарин, пока летом 1991 года снимал фильм «Парни из морской пехоты».

Вечером тридцатитрехлетний ровесник Иисуса Христа стоял на широкой лоджии гостиничного люкса и бездумно смотрел на открывающуюся внизу панораму залитой огнями Корабельной бухты, ярко освещенные — энергетический петух еще не клюнул севастопольцев в задницу! — такие красивые днем проспекты, слышал звуки пробегавших несмотря на дорогой овес автомобилей, истерическую музыку рока, пробивавшуюся из ресторана на первом этаже.

Посланец бывшего вождя трудовой партии Германии с невеселым, хотя и с обнадеживающим подтекстом, вспомнил лозунги, которые преследовали его на пути из Симферополя в город русской морской славы.

Вдоль дороги мелькали утверждения — «Крым — российская земля!», указания — «По ленинскому пути — к коммунизму», призывы «Где ты, вернись, адмирал Нахимов!?», пожелания — «Украiнци — геть до Киiва!»

Стас Гагарин знал о том, что на момент дурацкого и пьяного решения Никиты Хрущева передать Крым Украине на полуострове проживало только три процента малороссов, и то на севере Крыма, на границе с Херсонской областью. Да и сейчас в Республике Крым украинцев чуть более одной десятой части населения.

«Каких глупостей наделали наши паханы в прошлом, в недавнем сегодняшнем и еще наделают в недалеком завтра! Куда подевались на Руси умные и сильные люди?» — с горечью размышлял, глядя на вечерний Севастополь, одинокий странник во времени.

Он ждал телефонного звонка, но телефон напомнил о себе лишь спустя полчаса после названного срока.

— Добрый вечер, Станислав Семенович, — раздался в трубке вежливый и чем-то знакомый женский голос. — Извините за опоздание… Известная вам встреча обязательно состоится, но…

— Какие проблемы? — несколько раздраженным голосом спросил Стас Гагарин: никогда не жаловал он тех, кто не держит слова или опаздывает при встречах. Штурманская профессия да и прирожденные задатки, родовая обязательность на генетическом уровне заставляли его требовать от тех, с кем он общался, быть безупречно точными во всем.

— Проблемы в том, что возникли трудности, и ваш маршрут изменился, — мягко объяснила, судя по голосу, молодая женщина.

Хотя в голосе ее и чувствовался извинительный акцент, звучал голос достойно, уверенно звучал.

— Слушаю внимательно, — спокойно ответил Стас, решив, что не по-мужски залупаться на женщину из-за мудевых тридцати минут задержки.

— Вы знаете город? — спросили на другом конце провода.

— Язык до Киева доведет, — хмыкнул младший двойник.

— Из гостиницы налево — и вниз, до памятника адмиралу Нахимову, — объяснила невидимая собеседница. — Там я вас и встречу…

— Не обознаетесь?

— Я вас… вернее, вашего… словом, Станислава Семеновича знаю…

— Я несколько помоложе выгляжу, нежели он, — придав голосу вполне допустимую в данной ситуации игривость, забалаболил Стас Гагарин, но девушка изменение тона не приняла, и, промолвив на полусухом режиме «До встречи», отключилась.

Двойник сожалеючи вздохнул.

Полугодовое воздержание Стаса Гагарина в Северной Атлантике не разрядилось даже встречей с Верой, ибо прямо с Ленинградского вокзала, на котором жена встречала его в апреле 1968 года, а с нею прибыли и извещенные загодя Вучетич с Зиксом, все четверо поехали в злосчастную «Софию», затем к Олегу Ефремову, и вот…

«Как же мне в принципе решить проблему этого? — думал иногда Стас Гагарин, ощущая себя мужчиной, но придавая положению, в котором очутился, несколько насмешливый, иронический оттенок. — Ведь ежели по большому счету, то воздерживаюсь я уже четверть века…»

Апрельские дни, когда ошеломленный перебросом во времени, лихорадочно листал газеты в Ленинской библиотеке, порождали такое нервное напряжение, что Стас Гагарин и в голову не брал этого. Потом, убедившись, что вырван из собственного времени безжалостно и бесповоротно, он безнадежно тосковал по оставшейся в Свердловске Вере, сыну Анатолию и особенно по маленькой Ленке, которая в длинные недели сумасшедших лабрадорских вахт виделась ему сквозь снежные заряды и морскую пыль, поднятую океанскими штормами.

Сколько их было, жестоких штормов в его удивительной, наполненной приключениями жизни! И вот еще один тайфун, самый трагический, если хотите… Он в одночасье, по воле высших сил лишен был всего, с чем жил возвращающийся на Урал незадачливый штурман.

«Дали бы хоть на ребятишек поглядеть», — посетовал он однажды Гитлеру, когда посланец Зодчих Мира, объяснял Стасу Гагарину его новую миссию на Земле.

— Чего не дано, того не дано, — развел руками и вздохнул вождь германского народа. — Вы что, думаете, будто я не мечтал создать семью, нянчить маленьких киндеров, продлиться во времени через рожденные мною поколения?

Увы, и этого мне не было отпущено богами… Моей семьей стала нация, весь германский народ. Ибо так предписали мне свыше, не спрашивая, буду ли счастлив в этой ипостаси, и Адольф Гитлер решению судьбы безропотно подчинился.

А новые дети, дружище, у вас еще будут… Потерпите, партайгеноссе!

Сглаживало горечь утраты лишь понимание собственной ненужности в шестьдесят восьмом году. Ведь его ненаглядная Вера не одинока, с нею остался второй — или первый? — Станислав Гагарин, который доживет вместе с нею до нынешнего времени, в котором он находится, видимо, сейчас уже в Трускавце, где попивает вместе с Верой Васильевной славную водичку Нафтусю и ждет, когда ему разъяснят, зачем отправили писателя в Западную Украину.

— Каждому свое, — усмехнулся Стас, запирая номер перед тем как вприпрыжку — штурман любил трапы — сбежать с шестого этажа и выбраться на Морскую улицу, ведущую к памятнику адмиралу Нахимову и Графской пристани.

— Огоньку не найдется? — дружелюбно спросили его из подъезда последнего перед площадью дома, и рослая фигура выступила штурману навстречу.

Стас Гагарин будто споткнулся и машинально сунул руку в карман светло-салатовой куртки, которую набросил перед тем, как выйти в ночной Севастополь.

Очутившись в более зрелом возрасте, его двойник усвоил привычку отвечать на подобные просьбы категорическим нет. Но у этого Гагарина были иные пока манеры.

Он выхватил из кармана спичечный коробок, с готовностью протянул его, тут же услыхал за спиною быструю поступь, почувствовал, как рука его оказалась захваченной приемом «рычаг внутрь», а под подбородок легла чужая рука того, кто напал на Стаса Гагарина сзади.

— Наручники! Живо! — услыхал он прерывистый голос, и стальное кольцо охватило правую руку, завернутую за спину.

Мгновенно сообразив, что попал в западню, штурман-сочинитель напрягся и зацепился левой рукой за собственный поясной ремень. Одновременно он вывернул шею и что есть силы вонзился зубами в руку, которая отгибала его подбородок.

Нападавший матерно вскрикнул и ослабил захват, позволив штурману прижать подбородок к груди.

Одна рука его, правая, продолжала оставаться завернутой за спину, левую, которой он цеплялся за пояс, пытался завернуть тот, кто просил у него огонька, положение складывалось патовое, эти двое не могли совладать с Гагариным, и Стас успел подумать, что сейчас вот и дадут ему по затылку, дабы не сопротивлялся.

Не оставляя надежды переиграть нападавших, он резко сунулся вперед и вниз, к асфальту, увлекая за собой неизвестных противников, но падая, успел увидеть, как на подмогу выметнулись из неосвещенной подворотни еще двое.

«Теперь мнет хана», — отрешенно подумал эмиссар Зодчих Мира на Черном море.

Оставалось закричать благим матом — «Караул, мол, люди добрые, спасите!» — но всегда обостренное в натуре Гагарина чувство собственного достоинства не позволило штурману прибегнуть к веками испытанному средству.

Молча сопротивляясь, он свалил-таки противников на уличный асфальт, но вторая пара неизвестных бандитов была уже рядом.

Толком не успел Стас Гагарин рассмотреть того, что произошло затем. Он услыхал резкое х-э-а-к, затем глухой удар, напомнивший ему времена, когда сам мордовал набитый песком кожаный мешок в боксерском зале, и почувствовал, как исчезло давление на руку, которую завернули ему за спину.

Изловчившись, он поднялся и принялся что есть силы хлестать того, кто захватил его за шею, болтающимся на штурманской руке свободным кольцом наручников.

Тот, кто хотел прикурить, мешком валялся на асфальте подле.

В сумрачном свете уличного фонаря Стас Гагарин увидел небольшую и щуплую на вид фигуру в спортивном костюме и белых кроссовках, которая угрожающе хэкая, осыпала ударами обеих ног тех двоих, кто бросился к сообщникам, не сумевшим сразу одолеть Гагарина.

Тот, кого штурман хлестал пусть и недостаточно тяжелым, но чувствительным кистенем, вновь несмотря на удары бросился на ускользнувшую жертву, но внезапно раздался резкий свист от стоявшего поодаль уазика-фургона.

Затем автомобиль резко подвинулся к ним задним ходом, нападавшие подхватили уже поднявшегося на четвереньки мужика, так и не сумевшего надеть браслет на вторую руку Гагарина, поволокли его к распахнутым дверцам, втащили в нутро и впрыгнули сами, уазик резко рванул с места, исчезнув с Морской улицы, едва на место схватки подбежали трое морских пехотинцев в камуфлированной одежде.

В руках они держали короткие автоматы.

Один из морпехов вскинул оружие и собирался открыть огонь по удаляющемуся автомобилю, но старший в этой троице крикнул:

— Отставить!

Быстрым и ловким движением он освободил руку Стаса Гагарина от металлического кольца, проверил — насколько штурман в порядке, потом поворотился к спортсмену, так хватко владевшему приемами каратэ и сказал:

— Чуть-чуть не успели прикрыть тебя и товарища. Ты уж прости нас, олухов, Вера…

V

Раздался звонкий хлопок, и осколки внешнего стекла со звоном осыпались во внутреннее межоконное пространство.

— Привет от Кравчука! — воскликнул тоже ошеломленный, но сохранявший обладание Станислав Гагарин.

Он видел, как испугалась Вера Васильевна, и старался обратить этот случай в шутку.

Хотя — ни хрена себе шутка!

О подобных вещах слыхать мне доводилось и раньше, видел и битые окна электричек, но чтобы так, неожиданно, на подходе к станции Зворичи ахнуло стекло в купе спального вагона, в котором мы с Верой мчались в Западную Украину… Подобного в житейской практике у нас еще не было, и некая обалделость наша извинительна вполне.

Да ежели учесть, что минувшую ночь горланили песни пьяные соседи в вагоне, то начальные впечатления от затеянной в Хохляндию поездки были не из радужных вовсе. Правда, козлы с песнями выбрались из вагона в Киеве, и стекол неизвестные злоумышленники больше не били, и в пять утра местного времени следующих суток мы оказались в надежных руках Кириллова и — надеюсь! — еще в более надежных генерала Мотринца, облаченного на случай раннего утра в спортивный наряд, оказывается, в эти часы он регулярно бегает по Иезуитскому парку.

Заскочили к Юрию Кириллову на Стрыйскую вулицу, представились его жене, перекусили, генерал подался на службу, а сами на белой волге с Петром-водителем за рулем поскакали в южном направлении на Трускавец.

Известный курорт впечатления на меня поначалу не произвел.

Конечно, воды, открытые Федором Торосевичем более чем полтора века назад и названные им в честь дочерей Марией, Юзей и Нафтусей, были безупречны, и в целебности их ни я, ни Вера не усомнились, тотчас же, бросив вещи в санатории «Трускавец» устремились к курзалу — огромной поилке для тысяч и тысяч обитателей, оздоровляющей людей четырех десятков санаториев.

Но едва осмотрелись, то поразились духу запустения, провинциальности, местечковой серости, которая отличала всемирно известную здравницу.

Наш санаторий принадлежал прежде КГБ Великого Союза, а ныне был присвоен до себе службой безопасности гетьмана Кравчука. Присвоить-то присвоили, а содержать — пустая мотня оказалась у незалежной беспеки, купонiв немае, про москальские же рубли и вовсе позабували…

Главный врач — Владимир Константинович Крестовников — оказался русским, излил душу перед соотечественниками.

Киевская самостийность проявилась лишь в том, что заставили сменить все вывески, медицинские документы, направления на процедуры, врачебные предписания и анализы принялись писать только на лучшей в мире украинской мове, и по каждому доносу сотрудников на главврача высылали комиссию, а то и по две-три сразу, благо желающих побаловаться Нафтусей и похарчиться на шару санаторским провиантом в Киеве хватало.

Гости из инших республик ездить перестали. Был кое-кто из Минска, а вот из России мы оказались первыми в этом году.

Но уже ко второму дню Трускавец пришелся нам по душе. Здесь было зелено и тихо. Не попадались наглые морды нуворишей, мафиози не возникали самодовольно на пути, не было лиц южной национальности, не маячили откормленные физии бравых продавцов в комках, впрочем, и самих комков не встречалось, в магазинах хоть шаром покати.

Подполковник Янковский, трускавецкий главный мент, представил нам собственного зама, Петра Зворецкого, а сам исчез и остается невидимым до сих пор, когда в половине двенадцатого воскресного позднего утра шестого июня на день Святой Троицы я пишу эти строки в сто шестом номере санатория малороссийских чекистов «Трускавец».

Утром Петро Степаныч забегал до нас, сказал, что вчера он известил Николая Юсова о благополучном нашем прибытии на Верховину, а генерал, дескать, прибудет из Львова в половине первого, он же, Зворецкий, направился к особому Источнику иных минеральных вод, где будет готовить костер и прочий лесной карпатский уют, западенский комфорт и гарну ижу, то бишь хорошо выпить и закусить.

Оставался час до приезда моего автора, с ним я ждал и Кириллова тоже, когда, отложив ручку, размял онемевшие пальцы и вышел на освещенную не злым, ласковым солнцем Улицу курортного городка.

Улица была пустынной.

Утром читал Карла Юнга, делал выписки, размышлял о разном и сейчас задумался о трагической и роковой судьбе человечества, свернувшего в тупиковый путь, который привел нас к цивилизации.

Несоразмеримую цену платим мы за ее блага!

Скольких гениев мы потеряли, подавляя в себе природное, полагаясь на опробированные обывательским мировоззрением правила житейской игры!

Я всегда — поначалу смутно, а затем все осмысленнее — догадывался о том, что собственная моя индивидуальность, подлинная личность и обыденное сознание как бы ничего не знают друг о друге и действуют самостоятельно. Но в отличии от рядового человека, в отличии от обывателя, который подавляет природный зов, страшась его мощного рыка, заглушает в себе присущую ему от рождения самость, я позволял и позволяю собственной подлинной личности, истинной сущности прорастать сквозь паутину житейских стереотипов, бытовых условностей, окружающих меня трудностей наносного, примитивного жизненного сора, не изменяя призванию и предназначенной свыше судьбе.

В дверях санатория «Трускавец» появилась Вера.

— Не приехали еще? — спросила она, хотя и видела — машин у подъезда нет.

— Минут через сорок, — ответил я и предложил супруге прогуляться.

На третий день пребывания на курорте Трускавец нам нравился все больше и больше, и местечковость его уже не раздражала, напротив — настраивала на благодушный и смиренный лад.

Мы традиционно спустились к распивочной, то есть, бювету минеральных вод, где с утра до вечера малая толпа неизвестных граждан настойчиво спивала — и в ведро, и в хмарость! — украинськи писни, затем повернули назад, и взяв вправо и в гору, подошли к новехонькой униатской, греко-католической церкви.

Внутри храма, двери которого были раскрыты настежь, проходила служба, на паперти толпились прихожане с зелеными ветками и букетами в руках. Святую Троицу чтили и те малороссы, кто покачнулся-таки в сторону коварного Ватикана.

— Пойдем, посмотрим? — предложила Вера, когда я популярно объяснил ей про униатскую церковь, которую Рим навязал щирым украинцам, много веков не поддававшимся жестоким попыткам окатоличить Малороссию, объяснил жене явление сие, как серьезный подкоп под православную веру.

Не хотел я, видимо, потому и приближаться к униатам, но свободу совести всегда уважал, и в собственной супруге тоже, потому сказал, что схожу за газетой, куплю за тридцать купонiв «Комсомолку» в киоске, а ты, мол, подойди к храму, полюбопытствуй.

Едва я купил газету и вознамерился развернуть ее, как со спины меня спросили:

— Станислав Семэнович?

Говор был мягким, малороссийским… Я резко повернулся и увидел приветливо улыбающегося парня в голубой милицейской рубашке с лейтенантскими погонами.

— Он самый, — ответил я и спросил — От генерала Мотринца или Янковского?

Янковским, как я уже поминал выше, звали начальника Трускавецкой городской милиции, Михаила Петровича, подполковника.

— Та ни, — шире улыбнулся лейтенант. — Московски господари просют на связь… Пидемо со мною, туточки близенько, за углом рация.

Я взглянул на часы: до назначенного генералом Мотринцом срока оставалось треть часа.

— Пяти минут хватит? — спросил лейтенанта несколько заинтригованный им — какие московские господари, то есть, хозяева, могли звать меня на связь, я сам себе и здесь, и всюду хозяин.

— Вполне, — кивнул тот, повернулся и скорым ходом двинулся к милицейскому жигулю, из которого торчало аж три антенны.

Машина была пустой, и некоторая настороженность, возникшая было в обозначившейся новой ситуации, исчезла.

— Меня Василем кличут, — сказал молодой мент и сел на водительское место, любезно показав мне, чтобы я устроился рядом, и протянул телефонную трубку. Я надеялся услышать голос Дурандина-заместителя или Николая-зятя, хотя с какой стати они так сложно и таинственно отыскали бы меня в Прикарпатье…

— Слушаю, — строго произнес я в трубку.

Кто бы там ни был, а необходимо показать, что Станислав Гагарин человек занятой, хотя и обретается на данном этапе в курортном месте.

— Сталин говорит, — неожиданно услышал знакомый голос. — Здравствуйте, товарищ сочинитель. Встретиться надо, понимаешь…

— Всегда готов! — заорал, не сдерживаясь, в трубку. — Где вы, товарищ Сталин?

— Тут недалеко… Доверьтесь товарищу, это наш человек. Надо вместе побеседовать кое с кем, понимаешь. Жду вас прямо сейчас.

И Отец народов отключился.

Лейтенант, тем временем, включил мотор и с ожиданием посмотрел на меня.

— Пять минут хватит на все, Станислав Семэнович, — мягко и успокаивающе по-русски произнес он. — На все… Вы понимаете меня?

Признаться, я понял его не до конца, но согласно кивнул.

— Куда поедем? — на всякий случай спросил я Василя и взглянул на часы: без пятнадцати двенадцать.

— До Яремии, — ответил лейтенант, — в Ивано-Франковскую область…

Он выжал сцепление, отпустил тормоза, придавил газ, жигуль встрепенулся, окна мгновенно стали вдруг молочно-белыми, затем белизна прояснилась, и я увидел, как жигуль мчится по горной дороге.

Резкий поворот среди высоченных елей — и Василь затормозил у нарядной виллы с островерхой крышей.

— С прибытием, Станислав Семэнович, — почтительно сообщил мне лейтенант Василь. — Побачьте: товарищ Сталин вас встречае… Господарь!

Я быстро покинул машину и стал подле, стараясь унять волнение от неожиданной встречи, и приветливо улыбался, нетерпеливо наблюдая, как приближается ко мне Иосиф Виссарионович Сталин.

VI

Теперь Стас Гагарин рассмотрел, что неожиданный спаситель его, знаток каратэ в спортивном костюме, был миловидной, кого-то напоминающей ему женщиной.

— Здравствуйте, Стас, — сказала она и протянула штурману руку. — Извините за причиненное вам беспокойство.

Голос молодой женщины показался Стасу Гагарину знакомым.

— Ах да! — спохватилась та, которую морпехи, почтительно стоявшие поодаль, называли Верой. — Забыла в этой суматохе… Понт Эвксинский — Русское море! Отзыва не нужно, я вас давно знаю…

— Корреспондент журнала «Вокруг света», — на всякий случай отрекомендовался Стас и услышал, как неопределенно хмыкнули морские пехотинцы.

— Давайте по-быстрому, друзья, — сказал тот, кто назвал молодую женщину Верой. — Катер у причала, дэкá на рейде, надо уходить в Казачку, отцы-командиры заждались нашего гостя.

— Побежали, — тронула Вера за рукав Стаса Гагарина. — В океане двигаться по суше не разучились?

До Графской пристани добирались резвой рысцой.

Не мешкая, прыгнули на палубу приткнувшегося катерка, и штурман не ведал, что именно такой 28 июля 1991 года доставил Станислава Гагарина, тогдашнего председателя Российского творческого объединения «Отечество», и его Веру Васильевну на борт крейсера «Москва», куда на праздничный обед по случаю Дня Военно-Морского Флота пригласил их Михаил Николаевич Хронопуло, адмирал и командующий Черноморского Флота.

Тогда Хронопуло и с Кравчуком, тоже обедавшим в кают-компании, московского письменника познакомил…

«Н-да, — вздохнул сочинитель Гагарин, когда вывел эти строки романа «Страшный Суд» на исходе седьмого июня девяносто третьего года, находясь в сто шестом номере санатория «Трускавец», — какие были времена, какие были люди! Адмирала Хронопуло ни за хрен собачий отправили после истории с ГКЧП в отставку, готовность номер один по флоту, видите ли, объявил… А фули ему оставалось делать? Но эти дерьмокозлы еще похлеще мужика получили, крутого парня Касатонова…»

Он вспомнил, что уже встречался с Касатоновым однажды, когда тот был еще командиром противолодочного корабля, чертыхнулся по поводу того, что отвлекся, ему ведь еще вчерашнюю беседу со Збигневом Бжезинским и вождями записать, а тут и двойник Стас со спецзаданием в Севастополе…

— Заносит тебя, Папа Стив, — вслух проговорил сочинитель и испуганно глянул на спящую Веру Васильевну: нет, жена от реплики его не пробудилась.

А катер с морпехами, Верой и Стасом подвалил к десантному кораблю, их быстро подхватили дюжие руки матросов, с мостика прозвучали команды, и уклюжая лайба, способная выбрасывать на берег танки, двинулась на выход, чтобы затем взять левее, потом совсем лево и войти в Казачью бухту, на берегах ее располагалась бригада морской пехоты.

…Лицо хозяина кабинета показалось ему знакомым.

Едва его и Веру привели сюда, Стас понял, что это вовсе не командир бригады, тот присутствовал тоже, приятной наружности полковник в камуфлированной одежде, с открытым, как принято говорить, русским лицом. И кабинет этот, разумеется, принадлежал ему, но хозяином был именно этот, одетый в джинсовый костюм вареного типа и в застиранную, линялую тельняшку, ее перекосил на груди тонкий ремешок, на котором болталась деревянная кобура двадцатизарядного стечкина.

«Где же я видел его?» — подумал Стас Гагарин о мужике в вареном костюме, но путного ничего в голову не приходило.

— Рад тому, что вы целы и невредимы, капитан-лейтенант, — с искренним благожелательством проговорил джинсовый незнакомец. — Мне рекомендовали вас как толкового офицера, на которого можно положиться. Кроме того, я знаю, что вы на прямой связи с известными лицами. Вам сообщили уже, какое задание нам предстоит исполнить?

— Догадываюсь, — ответил штурман и едва замялся, не зная, как ему именовать этого властного и, судя по всему, наделенного значительными полномочиями человека.

— Простите великодушно, — с достоинством наклонил голову незнакомец, — не успел представиться, капитан-лейтенант, и теперь понял, что вы не имели и представления о том, к кому доставили вас.

Стас Гагарин согласно кивнул и замер в ожидании.

— Я — адмирал Нахимов, — просто сказал человек в джинсовом костюме. — И вот уже несколько часов командую Черноморским флотом. Об этом, правда, флот пока не знает, приказ объявят утром, в восемь ноль-ноль, после подъема Андреевского флага.

«Ну и ну!» — успел подумать молодой Станислав Гагарин.

— К тому времени, — улыбнулся адмирал Нахимов, — будет готов и новый мундир. Прежний мой устарел и вызовет лишние пересуды. Пока вот щеголяю в чем придется, капитан-лейтенант. Впрочем, с этой минуты вы производитесь в капитаны первого ранга!

— Служу Отечеству! — рявкнул Стас, несколько ошеломленный не столько присвоением внеочередного звания, сколько тем, что попал под начало загадочному адмиралу.

— Разрешите вопрос, — обратился он к комфлота. — Вас зовут Павел Степанович, наверно?

— Почему же, наверно? — усмехнулся Нахимов. — Именно так и называют — Павел Степанович Нахимов…

— А величать вас следует товарищ? — не унимался решивший поставить точки над «и» Стас Гагарин. — Или вашим превосходительством, господином?

— Будем с вами современными людьми, каперанг, — ответил адмирал Нахимов, подошел к только что произведенному звание «капитана всех морей» помощнику и положил ему руку на плечо, как бы посвящая в рыцари без страха и упрека, в борца за истину и справедливость, морского ратника Отечества. — Хотя я прибыл из прошлого века, здесь, в Новой России я, разумеется, товарищ.

Утром шестого июня на кораблях Черноморского флота был зачитан приказ. Он был предельно прост и Лаконичен и потому навсегда вошел в историю.

«Командую флотом я! Адмирал Нахимов».

За два часа до подъема корабельных флагов батальоны морской пехоты заняли ключевые и опорные пункты Севастополя. Попытались было сопротивляться самостийники в базе украинских морских сил, но и там до выстрелов дело не дошло.

Узнавшие о том, что флот находится теперь в надежных руках, жители знаменитого города ликовали, а полковник Иван Ермаков, еще три года назад избранный председателем городского совета, прибыл в штаб флота и вручил адмиралу Нахимову символический ключ от Севастополя.

Симферополь отозвался поздравлением адмиралу Нахимову со вступлением в высокую должность, Республика Крым благословляла нового комфлота.

Иной была реакция Киева и Москвы.

От последней примчался приказ отрешить от должности самозванца, арестовать и под конвоем доставить в столицу для предания военному суду.

Оформили сие указом президента, метал громы и молнии коммерсант-десантник, исполняющий обязанности министра обороны, но как и прежние указы и сию грозную указивку выполнить было некому — власть в Севастополе была у флота, а флотом командовал адмирал Нахимов.

Киев решил проявить гайдамацкую крутость и наказать бунтовщиков по-гетьмански строго.

Предатель российской армии, украинский хмырь-министр с рыбьими глазами и русской, увы, фамилией, отважился еще Раз показать миру уровень собственного падения — вознамерился разбомбить непокорный город.

Нашлись проходимцы и среди летчиков, которым военные власти гетьмана посулили по тысяче долларов за боевой вылет. Для развращенных многолетним словословием Его Величеству Доллару бывших советских летчиков, изменивших присяге, зеленый блеск американских баксов затмил и долг, и честь, и обыкновенное чувство добра и справедливости.

Пожелавших обрушить за тысячу долларов бомбы и ракеты на головы сограждан набралось на эскадрилью СУ-двадцать пятых Украинской воздушной армии. Они и вылетели из-под Львова наказать непокорный Севастополь.

Двадцать пятый сухой — грозный и опасный для противника самолет. Огневая мощь его безмерна. Эскадрилья подобных машин была в состоянии стереть в порошок Севастополь.

Но самолеты еще заправлялись, когда каперанг Станислав Гагарин получил от верных людей известие о карательной акции, которую предпринял потерявший голову гетьман.

Свежеиспеченный капитан первого ранга — морские пехотинцы выдали ему пятнистую одежду, а по три звезды на матерчатый погон помощник адмирала прикрепил собственноручно — немедленно доложил о будущем налете командующему флотом.

— Ты этого хотел, Жорж Дандэн, — с усмешкой произнес Павел Степанович, и Стас Гагарин уважительно глянул на адмирала: реплика из пьесы французского драматурга, которую известным образом употребил Карл Маркс, была и его любимым выражением тоже.

— Поднимите морскую авиацию в Донузлаве! — приказал генерал-лейтенанту Широкову, шефу авиации флота, адмирал; Нахимов.

В первые часы совместной службы с адмиралом, теперь уже облаченным в современный мундир с тремя мухами на каждом погоне, Станислав Гагарин удивлялся высокому уровню современных морских знаний, которыми обладал и которые мастерски использовал Павел Степанович. К этому времени скиталец во времени уже прочитал роман старшего двойника «Вторжение», ознакомился в рукописи и с «Вечным Жидом», знал почти всё, что было известно сочинителю о Зодчих Мира, Звезде Барнарда, товарище Сталине, монстрах и ломехузах, а с бывшим вождем германского народа общался постоянно.

Потому не удивило нашего героя явление легендарного адмирала нынешнему народу, так уставшему от засилия карликов с великанскими амбициями и бугаев-остолопов с карликовыми — размером с биллиардный шар! — мозгами.

Люди тосковали по сильным личностям, их попросту тошнило от местечковых лидеров, не знающих ни чести, ни чувства собственного достоинства, лижущих ботинки, а порой и задницу вашингтонским боссам, преданно заглядывающих им в глаза, чтобы угадать очередное желание заокеанских дерьмократов.

Но коль не стало в Отечестве пророков, вернее, новые еще не проявились, то Зодчие Мира принялись вызывать их из славного прошлого Российской Державы.

Так понимал возвращение Павла Степановича начинающий сочинитель — теперь им я вряд ли уж буду, — с грустной горечью подумал Стас Гагарин — и одинокий штурман был, разумеется, прав.

Прочитав его мысли однажды, адмирал Нахимов сказал:

— Проходил специальную подготовку, конечно… Морскую академию в Ленинграде, закончил экстерном, генштабистскую подготовку получил в Москве, опять же на боевых кораблях всех классов побывал. В иных, естественно, обличьях.

Поэтому не архаичный я адмирал, каперанг, из прошлого века, хотя и прибыл в Россию оттуда, а самый что ни на есть современный…

Оно и видно было.

Корабли флота с первых минут после знаменитого нахимовского приказа жили в режиме готовности номер один и боевой тревоги.

…Повинуясь воле комфлота, самолеты морской авиации поднялись с ВПП — взлетно-посадочных полос Донузлава — и встретили долларовых наемников, идущих на разбой со стрыйского аэродрома, что находится близ красивого города Львова.

Давно известно, что за доллары воевать — на порядок — и больше! — пониже результаты получаются, потому как дух слабее — при равном мастерстве! — нежели у тех, кто в драку идет, честь и достоинство Родины защищая… Тут уж ни прибавить, ни убавить, историю не перепишешь, в ней, истории, всё поучительно. И давно доказано: наемники не могут быть сильнее патриотов.

Две трети самолетов сбили соколы Широкова, не дав им долететь до крымских берегов, отправив безнадежные обломки первоклассных коршунов конструктора Сухого в аиды неживого слоя древнейшего из морей.

Случился при этом и казус, без них на войне не бывает. Один из стрыйских сухих дотянул до Тарханкутского мыса и грохнул маячную башню, вывел из строя путеводный огонь.

Узнавший об этом капитан первого ранга Станислав Гагарин немедленно распорядился еще до наступления ночи восстановить маячное хозяйство и сызнова зажечь огонь по временной пока, разумеется, схеме.

Судоходство на Русском море не должно было никоим образом нарушаться, ибо у тех, кто овладел Черноморским флотом, миролюбивые имелись намерения.

А прорвавшиеся к полуострову самолеты встретили зенитные батареи, и на дальних подступах к городу ракеты класса «земля-воздух» отправили тех, кто мечтал о зеленых, видимо, в преисподнюю, ибо изменников Родины, поднявших, тем более, меч на ближних, ни в рай, ни в чистилище не пускают.

А Севастополь даже не заметил и никогда не узнал о крылатой армаде, которая шла из-под Львова, угрожая жителям города карой за мужество и постоянство.

Ни гетьман с Днепра, ни кремлевский «всенародно любимый» выводов должных из неудачного полета не сделали. Они по-прежнему метали громы и молнии в адрес крымчан и самозванца-адмирала, присвоившего имя легендарного флотоводца, а дерьмократическая пресса и панельное телевидение изощрялись в придумывании небылиц, имеющих целью доказать, что новый комфлота — бывший начальник тыла из Североморска, посаженный во время оно за решетку в связи с расхищением технического спирта.

Счет шел не только на дни и недели, время дробилось на часы и минуты.

Военные и политические страсти нарастали снежным комом, простим самим себе зимнюю терминологию, ведь лето, правда, недостаточно жаркое в этом году, с холодными дождями, было в разгаре.

Верховный Совет Республики Крым еще раз подтвердил решение отделиться от Украины и призвал Россию взять исконно принадлежавший ей полуостров под юридическое крыло.

Глава российских депутатов заявил, что парламенту решить такое не под силу, пороху, мол, не хватает, надо созывать внеочередную сходку, российский, стало быть, съезд. Но тут вмешался президент, издал указ, в котором заявил, что любые территориальные вопросы решать впредь будет исключительно единолично, и созывать любые съезды в столь сложный, мол, период Смутного Времени он, первый в истории государства и всенародно любимый президент, считает нецелесообразным.

Тут обнаружился интересный раскол парламентариев по принципу жительства. Триста депутатов, которые решили сдать мандаты, их в народе тут же прозвали иудами, были москвичами.

Чем их соблазнили президентские власти — вопрос особый.

Но всех народных депутатов на местах призвали на ковер прокуроры и отобрали обязательства не выезжать из регионов в столицу.

Не получив ответа из Москвы, крымчане заявили о полной независимости от кого-либо, на всякий случай подали в ООН прошение о приеме в мировое сообщество, и в тот же миг офицерское собрание флота высказалось за переход под юрисдикцию нового суверенного государства.

Молодая и скромная по размерам республика приобретала мощный современный флот, составляющий одну десятую военно-морской твердыни Великого Союза.

Гетьманская Украина и демократическая Россия ответили на сей акт крымского и флотского своеволья блокадой полуострова с севера, перекопский перешеек был перерезан. Но главная беда заключалась в том, что, в Крым перестало поступать топливо для кораблей, горючее для электростанции, железнодорожная связь прервалась, самолеты с севера в Симферополь больше не прилетали.

— Что будем делать? — спросил Павел Степанович тридцатитрехлетнего каперанга.

— Бороться, — просто ответил недавний штурман Мурманского тралфлота. — Имею кое-что предложить, товарищ командующий флотом…

VII

— Что мы здесь собираемся делать? — спросил Станислав Гагарин, когда после обмена приветствиями с вождем, они направились к крыльцу, которое украшало виллу в Яремче, куда чудесным образом доставил сочинителя милицейский — на самом ли деле? — лейтенант.

— Размышлять о судьбах мира, понимаешь, — хмыкнул Иосиф Виссарионович. — Рассмотрим сложившуюся ситуацию, обсудим детали и факторы, поиграем в геополитические, понимаешь, игры.

— С вами вдвоем? — спросил сочинитель, украдкой взглянув на часы, которые неизменно показывали без пятнадцати двенадцать.

Он даже засомневался, идут ли часы вообще, хотел поднести к уху, но сдержался, не захотел мельтешить и суетиться перед Отцом народов.

— Почему вдвоем? — ответил Сталин. — Там уже партайгеноссе Гитлер и пан Бжезинский за чашкой, понимаешь, кофе толкуют.

— Надо бы подготовиться, — проворчал я. — Все-таки известный геополитик и антисоветчик номер один. Самый большой враг Советского Союза — так и назвал себя. Я читал интервью с ним во львовской газете «Высокий Замок» за третье июня.

— К подобным встречам и разговорам вы всегда готовы, партайгеноссе Гагарин, — неторопливо отозвался Сталин, остановился, повернулся и взял меня двумя пальцами за клапан нагрудного кармана рубашки. — А на часы не смотрите, понимаешь… Ваше время в Трускавце остановилось. Сколь бы мы ни пробыли в Яремче, там, подле униатской, понимаешь, церкви окажетесь ровно без пятнадцати двенадцать. И на встречу с генералом Мотринцом не опоздаете… Как вам, кстати, этот прикарпатский милиционер и письмéнник?

— Писатель он явно талантливый, а вот милиционер… Мне кажется — хороший, — осторожно определил я.

— Мне тоже так кажется, — согласился Иосиф Виссарионович, и тут на крыльце возник Гитлер.

Пан Бжезинский был взволнован и возбужден.

Говорили мы с ним на английском.

Впрочем, иногда в разговоре возникали польские, немецкие и русские фразы, которые как бы иллюстрировали геополитическую сущность и масштабность беседы.

Когда Адольф Алоисович пригласил нас в гостиную, временный хозяин виллы, посетивший историческую, понимаешь, родину, сидел за инкрустированным под шахматную доску столиком, отстраненно уставившись взглядом в чашку с дымящимся кофе.

В хрустальной вазе желтели любимые мной сухарики из белого хлеба, матово поблескивал серебряный поднос со сливочником того же металла, кофейник и три, такие же как у пана Бжезинского, но пустые пока чашки.

— Пан находится в некоем, как принято говорить сейчас, обалдении, — негромко проговорил Сталин, когда мы вошли в гостиную, — но держится, понимаешь, стойко…

— Мне удалось его несколько успокоить и просветить по поводу нашей с Йозефом миссии, — мысленно передал мне Гитлер.

Громко, вслух, он сказал:

— Вот и наш молодой друг, пан Бжезинский. Русский письменник из Москвы, мистер Станислав Гагарин.

Директор Института стратегических исследований, бывший помощник президента Соединенных Штатов по вопросам национальной безопасности, высокий и сухощавый, я бы даже назвал его поджарым, типичный поляк, стремительно поднялся и сделал навстречу мне три широких шага.

J am glad to see you, sir дипломатически улыбаясь, как бы произнося английское слово сыр, звучащее как ч-и-и-з, проговорил экс-помощник президента.

С нескрываемым любопытством и смешанными чувствами смотрел я на легендарную личность, на этого незаурядного — чего уж тут сие отрицать! — человека, который, по его же собственным словам, был самым большим врагом Советского Союза.

«А как сейчас? — невольно подумалось мне. — Кто вы, доктор Збигнев?»

— Зовите меня товарищем, пан Бжезинский, — неожиданно для самого себя сказал я по-русски американскому поляку.

— Товарищ — это хорошо, — с легким акцентом и приветливой улыбкой произнес он.

Мы пили кофе и мирно толковали о том, что произошло за минувшую половину века, о том, что происходит сегодня и произойдет завтра.

— Когда на бункер рейхсканцелярии валились снаряды и бомбы моего друга Иосифа Сталина, — говорил вождь германского народа, — в конце апреля 1945 года я написал в завещании, что с разгромом Рейха и появлением националистических движений в Азии, Африке и, быть может, в Южной Америке в мире будут существовать только две Великие Силы, способные противостоять друг другу — Соединенные Штаты и Россия.

— То так, — кивнул Збигнев Бжезинский. — То верно…

— Просрали Россию, — проворчал товарищ Сталин и глухо выругался. — Пришмандовки, понимаешь, и курвецы, сволочи гуманные… Общечеловеки, универпеды мать бы их налево, интергомики!

Я промолчал, вроде как здесь молодой еще по званию.

— Законы, как исторические, так и географические, предположил я в сорок пятом, — продолжал фюрер, — неизбежно приведут обе страны, эти грандиозные силы к противодействию не только в военном отношении, но и в экономической, а также в идеологической сферах.

И эти же самые законы вынудят обе эти великие силы стать врагами Европы.

— Так, — вновь согласился президентский экс-помощник.

— Поэтому вполне закономерно, что рано или поздно Америка и Россия начнут добиваться поддержки от единственно стоящего народа, сохранившегося в Европе — немецкого народа. Я говорил это в завещании для того, чтобы подчеркнуть: немцы любой ценой должны избежать превращения в марионетку, действующую в интересах того или иного лагеря.

Завещание Гитлера я читал прежде и перечитывал относительно недавно, и меня всегда поражало не только полное совпадение прогноза фюрера, сотворенного им перед смертью, но присущая нашему времени терминология.

— Нынешнюю Германию марионеткой, увы, не назовешь, — воспользовавшись минутной паузой, вклинил я существенную реплику-поправку. — И реваншизмом попахивает знатно…

— Это и должно было случиться, — вздохнул Адольф Алоисович. — Хотя немцы и предали меня в сорок пятом, впрочем, сие случилось гораздо раньше, я верил в германскую благоразумность и тевтонские основательность и практицизм.

— Не следовало тебе, Адольф, задираться в тридцать девятом, — покачал головой товарищ Сталин, доставая из кармана неизменного френча защитного цвета трубку и отправляя её в рот. — И со мной ссориться, понимаешь, тоже… Скромнее надо было быть, скромнее! Тихой, понимаешь, сапой прибирать мир к рукам, как делал это я, Иосиф Сталин, как делают это сейчас твои земляки, лидеры Федеративной, понимаешь, Германии.

Гитлер оттолкнул от себя чашку с недопитым кофе так, что черный напиток выплеснулся на двухцветные клетки шахматного поля.

— Во всем случившемся виновато еврейство! — вскричал Адольф Алоисович, и я вспомнил эту сакраментальную фразу из его завещания.

Адольф Гитлер резко встал на ноги, прошелся по гостиной, затем остановился перед нами, засунув правую руку за борт цивильного пиджака стального цвета, в который фюрер был на этот раз облачен.

Костюм дополняли белая сорочка и коричневый галстук, завязанный крупным узлом, щегольские черные туфли.

Камуфлированное облачение, в котором я привык видеть фюрера в Этом Мире, выглядело бы на вилле в Яремче, мягко говоря, неуместным.

Пан Бжезинский был одет в точно такой же костюм, разве что галстук у него отличался палевым окрасом.

— Неправда, что я или кто другой в Германии хотел войны тридцать девятого года! — с силой произнес Гитлер, нависая над нами, продолжавшими сидеть неподвижно над чашками кофе, вписанными в символическое шахматное поле. — Мировая война была спровоцирована исключительно теми государственными деятелями, кто либо сами были евреями, либо действовали в еврейских интересах…

Я возлагаю на международное еврейство полную ответственность за развязывание Второй мировой войны!

— Только без антисемитизма! — предостерегающе поднял руку Станислав Гагарин. — Не поднимайте пресловутый еврейский вопрос… Меня от него тошнит! Нельзя ли обойтись без ссылок на козни вечно кем-то и куда-то якобы гонимого малого народа?

— К сожалению, этот вопрос постоянно возникает, едва затевается любой разговор на геополитические темы, мистер, простите, товарищ Гагарин, — развел руками пан Бжезинский. — Скользкая, хорошо понимаю, тема, я бы сам предпочел ее не касаться, но полагаю: лишний упрек в антисемитизме партайгеноссе Гитлеру уже не повредит.

— Ни Адольф Гитлер, ни товарищ Сталин не были зоологическими юдофобами, хотя именно такими вот уже десятилетия пытается представить их еврейская, понимаешь, пресса, — проговорил Иосиф Виссарионович. — Продолжай, товарищ Гитлер. Только садись, пожалуйста. В ногах, понимаешь, правды нет. Садись, дорогой…

Адольф Алоисович послушно вернулся на место.

Он сказал:

— Еще в сорок пятом я утверждал, что с идеологической точки зрения трудно определить, что для Германии более вредно: еврейский американизм или еврейский большевизм. Возможно, что под влиянием событий русские полностью избавятся от еврейского марксизма, но только лишь для того, чтобы возродился панславизм в его самом свирепом и ненасытном виде.

«Насчет панславизма, конечно, товарищ фюрер загнул, — подумал я. — К сожалению, среди соотечественников и сколько-нибудь приличную толику патриотов не соберешь, а так необходимого русскому народу национализма и в помине нет, его и в микроскоп не обнаружишь. Без здорового же, спокойного, уверенного в себе национализма народу нашему хана! Слопает его без остатка меньшáя, но хищная братия…»

— Что же касается американцев, — продолжал меж тем бывший вождь рабочей партии Германии, — то, если янки не избавятся, завещал я полвека назад, от ига нью-йоркского еврейства, их ждет гибель еще до наступления поры зрелости.

Тот факт, что американцы обладают колоссальной материальной силой при явном отсутствии интеллигентности, невольно наводит на мысль о ребенке, пораженном слоновой болезнью.

Не суждено ли этой цивилизации, спрашивал я в сорок пятом году, погибнуть столь же быстро, как она развилась?

Но если Северной Америке предстоит погибнуть, ее падение откроет невиданные возможности для людей желтой расы. С точки зрения как юридической, так и исторической, они будут действовать с помощью тех же аргументов, что и европейцы, когда те захватили западный континент в Шестнадцатом веке…

Совершенно ясно, что в этом жестоком мире выживут только те белые народы, а мы с вами принадлежим именно к этим народам, которые умеют страдать и сражаться даже тогда, когда положение кажется безнадежным, именно мы имеем шанс на спасение и процветание.

Но только те народы имеют право говорить об обладании такого рода качествами, которые способны вытравить из собственных организмов смертельный яд еврейства!

Наступило молчание.

Пан Бжезинский опустил голову и пальцем размазывал по шахматной поверхности стола кофейную лужицу, которая выплеснулась из гитлеровской чашки.

Я хотел было снова вякнуть о том, что давайте, мол, обойдемся без еврейской темы, дабы нас чего доброго не зачислили скопом в пресловутое общество «Память», но повторяться не хотелось да и не было уверенности в том, что окажусь прав, проводя в компании этих гросс-политиков собственную, столь мягкотелую и страусовую политику.

Нарушить молчание решился товарищ Сталин.

— Ты оказался замечательным пророком, Адольф, — наставительно поднял указательный палец Отец народов. — То, о чем ты писал в завещании, заверенном четырьмя свидетелями в четыре часа утра 29 апреля 1945 года, в основном подтвердилось, понимаешь, дальнейшим развертыванием событий во второй половине Двадцатого века.

Полагаю, что Россия не вернется на путь ортодоксального марксизма, но оставит в народной, понимаешь, идеологии примат общественного над частным, будет развиваться в направлении и социалистическом, и национальном.

— Национал-социалистическом? — насмешливо дерзнул подначить вождя Станислав Гагарин.

Но Иосиф Виссарионович, сам любивший порой остро поддеть собеседника, иногда от таких сталинских гуморов собеседник впадал в предынфарктное состояние, товарищ Сталин шутки моей не принял, сурово насупил брови.

— Не смешно, молодой человек, — строгим тоном произнес вождь. — Россия — архисложное государство, Великая, понимаешь, Империя, наделенная — как тут ни крути — тысячелетней историей. Наша Держава существует дольше любой известной человечеству империи, пережила все известные на ее одиннадцативековом, понимаешь, пути государства, о которых помнят лишь учебники истории…

Но почему, спросите вы товарища Сталина, откуда сие историческое упрямство? Благодаря исключительно незыблемой национальной доминанте русских. Суть её заключается, понимаешь, в двух диалектических составляющих. С одной стороны — уживчивость русских с другими народами, отсутствие амбиций, с другой — сокрушающий любые барьеры бешеный и беспощадный вал народного, понимаешь, гнева по отношению к тому, кто попытается сломить душу русского народа.

Русские перенесут любые материальные невзгоды, только неминуемо взорвутся, понимаешь, если обнаружат, что враг покушается на их национальные святыни.

— Об этом знал еще Бату-хан, который приказывал охранять русских священников, ни в коем случае не грабить христианские храмы, не оскорблять релегиозных чувств попираемых моголами-таурменами руссов, — заметил я, вспомнив описанный мною в романе «Память крови» разговор Бату-хана и летописца Верилы в храме Ивана Богослова.

— Этого не учли мои предки, — проговорил со вздохом пан Бжезинский, — когда веками пытались — и упрямо пытались! — окатоличить, изменить менталитет белоруссов и украинцев, разыграть восточную геополитическую карту.

— И результат налицо, — усмехнулся Адольф Алоисович. — Великая — от моря и до моря! — Речь Посполита оказалась в ранге третьеразрядного государства на задворках Европы… И хотя вы теперь американец, пан Бжезинский, вам Должно быть обидно за геополитический просчет исторических прадедов. А все от национального самодовольства, которого — и тут генералиссимус прав — не было и нет у русских. Потому они и непобедимы!

Что вы об этом скажете, пан Бжезинский, самый большой враг Советского Союза?

Надо отдать ему справедливость — держался пан Збигнев молодцом. Разумеется, внутреннее потрясение было огромным. Шутка ли, находиться в обществе двух гениальных политиков Двадцатого века, мистическим, непостижимым образом явившихся вдруг с Того Света и как ни в чем не бывало распивающих с ним кофе за шахматным столом.

Тут надо обладать крепкой психикой и огромной выдержкой, и пан Бжезинский обладал и тем, и другим.

На меня, мелкую птаху, пан Збигнев внимания почти не обращал, разве что в порядке формального гостеприимства. Поскольку, мол, эти двое взяли письмéнника с собой, значит, он им для чего-то нужен, потому и следует вежливо с его присутствием считаться, не более того…

— Вы правильно изволили подчеркнуть, мистер, простите, товарищ Гитлер, — заговорил профессор Бжезинский. — Да, враг, но кого? Советского ведь Союза, а не России… Наша борьба была идеологической. Теперь, когда враждебный Западу марксизм повержен, отношения России и Америки изменились, и господин Козырев верно называет нас партнерами.

— На господине Козыреве висит полный букет деяний, предусмотренных статьёй шестьдесят четвертой Уголовного, понимаешь, кодекса Российской Федерации, — проговорил Иосиф Виссарионович. — Впрочем, это общая для многих его сообщников, вознесенных к власти вашей перестройкой, статья, пан Збигнев. Измена Родине, понимаешь!

— Ты прав, Иосиф, — сказал Гитлер. — И Россия никогда не будет партнером Америки. Сырьевым ее придатком, свалкой для ядерных отходов, поставщиком мозгов и промышленных рабов — да! Но это в теории, к разработке которой вы приложили столько усилий, пан профессор.

Русские предпочтут погибнуть, исчезнуть с лица Земли, но покориться не смогут. У них иная геополитическая роль. И моя роковая ошибка в том, что я, как фюрер германского народа, не сумел этого предвидеть, увы…

— Не казни себя за недомыслие, Адольф, — усмехнулся Иосиф Виссарионович и ласково тронул фюрера за рукав пиджака стального с переливом цвета. — Не ты первый, понимаешь, не ты последний…

А противоречий между Америкой и Россией, будь последняя монархией, понимаешь, либо президентской республикой, не счесть. И в Европе, где Штаты давно уже правят бал, и в Африке, откуда русские практически ушли, в Тихоокеанском бассейне. Я не говорю уже об арабском мире…

Вам, к сожалению, не сидится дома, пан профессор. Зудит в одном месте у американцев, подстегиваемых такими политиками, как вы, а у вас, понимаешь, зуд сей носит генетический, наследственный характер, и тут вы сходитесь с коллегой Киссингером. Не правда ли?

— Так то есть, — наклонил голову директор Института стратегических исследований в Вашингтоне.

— Позвольте мне, — вклинился я в разговор. — Прочитал ваше интервью, пан профессор, во львовской газете «Высокий Замок» за третье июня… Обратил внимание на ваши слова о том, что «…для России… не существует проблем в отношении самостоятельности государства. Проблема, сказали вы, в другом: способна ли Россия, конечно, после периода трудностей, стать настоящим демократическим государством или снова вернется к автократическим и империалистическим традициям». Конец цитаты.

В связи с этим — кстати, благодарю за пожелание обрести России самостоятельность — вопрос, как говорят у нас в торговом флоте, на засыпку. Являются ли Соединенные Штаты империалистическим государством?

— Безусловно, — честно ответил Збигнев Бжезинский.

— Больше вопросов не имею, — чинно склонил я голову.

— Погодите, дружище, — вмешался Гитлер. — Это вы не имеете, поскольку вам ясно, что статус империалистической страны предполагает статус международного жандарма, в которого заокеанский оплот Мирового Капитала давно уже превратился. Одна роль янки на Балканах чего стоит… Кстати, передайте малышу Клинтону, пусть будет поосторожнее в угрозах сербам, перестанет бряцать оружием. Я держал в Югославии тридцать отборных дивизий, опирался на хорватов, предателей Славянского Союза, только вот справиться с тёзкой моего друга, Иосифом Броз Тито, не сумел.

Так вот, передайте Биллу Клинтону — умнее надо быть, умнее…

Поймите меня правильно, пан Збигнев, но ваши соотечественники, обуянные патологическим стремлением разрушить традиционную европейскую культуру с помощью дебильного голливудского кино, пошлой, искажающей психику молодежи музыки, бездуховной философии потребления ничем не отличаются от варваров раннего средневековья, от татаро-монгольских пришельцев, от которых прикрыла Европу многострадальная, но Великая Русь.

Вы гунны и печенеги Двадцатого века!

Профессор Бжезинский молчал.

Мне бы хотелось самому высказать подобные мысли, я полностью разделял то, что сказал польскому янки партайгеноссе фюрер, и часто вспоминаю штатовскую комедию о длинноносом пожарнике, которую смотрел с американцами в ровенских Сарнах, где уничтожались вездеходы — носители неуязвимых подвижных для ракет СС-20, славных «Пионеров», поставленных на вооружение маршалом Толубко.

Но что значили для Бжезинского доводы неизвестного ему письменника из России? А вот аргументы из уст неводомо как очутившегося на Земле Гитлера — это вам не бык на палочке, не кот, извиняюсь, начихал…

— Мужики, — по-свойски воззвал я к собеседникам, — давайте не будем, мужики… Мы чего сюда собрались — гостю вильной Украины разборку учинять? Мы знаем, кто есть пан Збигнев, и пан профессор понимает, кто есть он, трезво оценивает наше к нему отношение. Давайте-ка спросим его, что думает пан американец о стратегическом развитии будущих событий. В конце концов, мистер Бжезинский есть профессиональный прогнозист, ему и геополитические карты в руки.

Впервые экс-помощник президента более внимательно посмотрел на меня, в глазах его промелькнуло нечто, напоминающее благодарность.

— Благодарю за доверие, — церемонно склонил он голову, адресуясь ко всем троим, на этот раз и ваш покорный слуга не выпал из поля профессорского зрения.

— С точки зрения сиюминутной и империалистической в интересах Америки поддерживать центробежные силы, которые разорвали Союз и теперь стремятся разорвать Россию, принялись уже за Украину, — начал Збигнев Бжезинский. — Но с точки зрения дальней перспективы для человечества — делать этого совершенно нельзя.

Мне шестьдесят пять лет… Еще не поздний вечер, но жизнь в основном осталась позади. Но у меня есть дочь Мика, тележурналистка в компании CBN, сыновья Ян, политолог в Киеве, и Марек, преподающий политические науки в Варшаве… Приходится думать о них и их детях.

В чем я безусловно уверен: украинские лидеры просто обязаны свернуть пропаганду антирусских настроений — это я рекомендовал бы и польскому руководству — и вернуться к идеям Богдана Хмельницкого. Находясь на Украине, я много раз беседовал с так называемыми простыми людьми. Они далеко не просты, эти рабочие и крестьяне, а также служащие замечательного места, в котором мы с женой Эмилией сейчас отдыхаем. Все они, увы, за тесный союз с Россией… Мы, американцы, честно признаюсь, находились в плену собственной пропаганды, убеждая мир и самих себя, будто Советский Союз держался исключительно на коммунистической тирании. Нам зáстил глаза ложный ленинский тезис, будто старая Россия была тюрьмой народов.

— Собственно говоря, это и моя основная ошибка, — проговорил Адольф Алоисович.

— Конечно, — сочувственно покивав Гитлеру, продолжил профессор, — мы преуспели в развале Великого Союза, но теперь я хорошо понимаю — это была пиррова победа.

Опасность для мира, для человечества возросла немыслимо! Гражданская война в гигантской стране, буквально напичканной ядерными боеголовками, есть немыслимая, смертельно опасная для планеты альтернатива…

— Зодчие Мира, которых мы представляем, понимаешь, на Земле, уже допускают, что подобное может иметь место, — спокойно сообщил Иосиф Виссарионович.

— Вот видите! — воскликнул Збигнев Бжезинский. — И если Земля погибнет, я буду считать себя одним из виновников мировой катастрофы… Не так ли?

— Безусловно, — подтвердил Гитлер.

— Что же мне делать?! — растерянно вскричал профессор.

— Рекомендовать, понимаешь, Клинтону оставаться благоразумным… И не подзуживать, понимаешь, российских и украинских правителей-дебилов, не поощрять диктаторские замашки у предателей-перерожденцев.

— Грешить гораздо проще, нежели искупать грехи, пан профессор! — сурово заключил Иосиф Виссарионович.

VIII

Капитан либерийского — по флагу и месту регистрации судна — танкера Стивен Кавабата был гражданином Соединенных Штатов японского происхождения. Рожденный белой женщиной в славном и веселом Сан-Франциско, он полагал себя стопроцентным янки и чуточку стеснялся собственного отца, который был наполовину самураем, выбравшим накануне мировой войны желтолицую скво из племени чероки.

Стивен Кавабата находился в отменном расположении духа. Его «Блэк голд» благополучно покинул Одессу и уверенно лег на почти чистый зюйд, намереваясь благополучно миновать Босфорский пролив, пересечь карликовое и внутреннее Мраморное море между двумя воротами Понта Эвксинского и через Дарданеллы выйти на просторы моря Средиземного, на берегах которого и родилась современная европейская цивилизация.

Впрочем, Стивену Кавабате было абсолютно наплевать на мифы и традиции эллинского, а заодно и древнеримского миров, на античную историю и европейскую цивилизацию. Его танкер-тридцатитысячник волок из размятой пресловутой перестройкой Страны Советов добрую толику тех нефтепродуктов, которые заботливая сеструха Россия поставила строптивой, наяренной незалежниками-психопатами сестренке Украине.

При содействии мистера Хэйма Альтшулера, бывшего малороссийского земляка из Бердычева, а ныне владельца фирмы «Севен энд фоти», негласно входящей в сферу колумбийского наркосиндиката, российская нефть была продана в третьи руки, пожелавшие остаться анонимными.

При этом лидер незаможников, он же гетьман усей Вкрайны, собственноручно одобривший аферу века, потребовал его долю в твердой валюте поместить в тот швейцарский банк, где уже хранилась тщательно оберегаемая секретными кодами энная крупная сумма, отложенная вождем украинского люда на черный день: ведь он с первого дня движения знал, что жовто-блакитными его дни будут относительно недолго.

Но капитану Кавабате были глубоко безразличны душевные терзания — буде они вообще существовали — киевского дядьки.

Помимо обычного капитанского жалованья, которое он получал по контракту с зафрахтовавшей его фирмой Хэйма Альтшулера, кэп Стивен имел от внешне неопасной, но в некоей степени и щекотливой операции, дополнительный гонорар.

Конечно, мастер догадывался о том, что настоящий рейс далеко не безупречный, знал он и в какое сообщество входит фирма «Севен энд фоти», но предпочитал помалкивать даже наедине с собой, тем более, что документы на груз были в порядке, и его, капитана, миссия состояла лишь в том, чтобы принять нефть в танки и выгрузить ее в Неаполе согласно коносаментов — грузовых документов, надежно заполненных жуликоватыми — и об этом была давно осведомлена мировая морская общественность — одесситами.

Июньское солнце ласково, но достаточно убедительно намекнуло стоявшему на ходовом мостике капитану о том, что необходимо снять фуражку с белым верхом и подставить под мягкие еще лучи темноволосую шевелюру. В сорок пять лет Стивен Кавабата был весьма крепким мужчиной и держал на «Черном золоте» двух стюардесс — изящную лаотянку из Сингапура и длинноногую норвежку с белокурыми локонами из Тромсё. Капитана, который называл девушек лёд и пламень, дочери севера и юга обслуживали по особому, им лично составленному графику, где были предусмотрены и такие дни, когда мастер предоставлял себя сразу обеим.

У Стивена Кавабаты, гордившемся собственным постоянством, были подруги-жёны в Сан-Франциско и Кейптауне, Гонконге и Нью-Йорке, в Осло и Копенгагене, в Марселе и Гаване, но это иная тема, выходящая за пределы наших интересов.

Полчаса назад романтическая Сольвейг покинула каюту капитана, и довольно щурясь и едва ли не фыркая, будто мартовский кот, кэптин выбрался в рулевую рубку, спросил для порядка у вахтенного штурмана курс, хотел было взглянуть на карту, но поленился и стоял сейчас на левом крыле мостика. Переполняемый сладостной негой, Кавабата смотрел туда, где рано или поздно должен был возникнуть легендарный Константинополь с величественным храмом Святой Софии, превращенный мусульманами в не менее священную мечеть.

Серый силуэт военного корабля по траверзу Кавабата поначалу не заметил.

Точно такой же засек штурман, стоявший на противоположном, правом крыле. Тридцатилетний негр-коротышка, который едва доставал головой до ветрового отсекателя мостикового фальшборта, неожиданным для подобного малыша-недоростка басом крикнул через обе раскрытые двери рулевой рубки:

— На траверзе военный корабль, сэр!

Тут капитан и обнаружил такой же — это были ракетные корабли — несшийся к «Блэк голду» с другой стороны.

— Что-то случилось, — сказал Стивен Кавабата и аккуратно водрузил белую капитанку на прежнее место. — Вы, Томас, не прихватили часом ихнего кардинала — основателя Одессы?

— Предпочитаю прихватывать на берегу молодых красоток, сэр, а не замшелых, пусть и исторических кардиналов, сэр, — ответил, ухмыляясь, чернокожий полукарлик с большущей, подстать мастеру, жеребячьей силой.

В его ответе капитан усмотрел явный намек, штурманам стюардессы не полагались. Но сейчас ему было не до анализа остроумностей Томаса Сэнда, и Стив Кавабата пропустил слова его мимо ушей.

Корабли с андреевскими флагами быстро приближались.

— Дайте пока средний ход, Томми, — распорядился капитан. — Ставлю ящик виски «Лонг Джон» против банки «Будвайзера» — они прикажут нам остановиться…

Внешне он был спокоен, главное, не потерять лица, но сердце у Кавабаты опустилось если не к пяткам, то в область кишечника, это точно…

Теперь уже явственно было видно, что это корабли русских, белое полотнище с голубыми полосами по диагоналям красноречиво свидетельствовали об этом.

Комбинацию из флагов Международного свода сигналов, означающую «Немедленно остановиться!», подняли на мачтах оба ракетных корабля.

— Стоп машина! — приказал Стивен Кавабата штурману-негру, и тот рванул рукоятку машинного телеграфа, установив ее в вертикальном положении.

Радиостанция УКВ, размещенная в рулевой рубке и включенная на шестнадцатый канал, приняла на мостик спокойный голос русского моряка:

— Приказываю лечь в дрейф! Приготовиться принять катер с группой досмотра! Малейшее неповиновение — и я открываю огонь…

— Ха! — сказал в сердцах капитан танкера. — Он открывает огонь… Да тут достаточно одной-единственной спички — и мы взлетим на воздух!

Радист «Блэк голд» давно уже вовсю пилил двумя пальцами, гонял пластинку ключа между контактами, тщетно пытаясь связаться с радиоцентром фирмы, но русские корабли запустили на полную мощность собственную аппаратуру, она срывала отчаянные попытки бывшего соотечественника одного из создателей радио, судового маркони, установить эфирное взаимопонимание.

Джузеппе Верди так и не сумел передать РДО о случившемся, хотя и перешел на аварийную частоту, благо приблизились первые три минуты молчания, между пятнадцатой и девятнадцатой каждого часа.

Никто не отозвался на сигнал «Save our souls» — Спасите наши души!

А тем временем, вооруженный десант морских пехотинцев занял ходовой мостик, немедленно опечатав при этом радиорубку, пост управления в машине, и команда — на всякий, так сказать, пожарный случай — была собрана в салоне, где за нею присматривали двое черноперых ребят с калашниками в руках.

Но эксцессов не возникло — и слава Богу… Усатый старший лейтенант проверил судовые документы и сообщил Стивену Кавабате, что он, капитан, участвует в афере века — вывозе ворованной у народа Украины нефти. Но поскольку капитан «Черного золота» суть лицо, так сказать, подневольное, правительство Республики Крым и командование Черноморского флота не возбуждает против Кавабаты и экипажа уголовного дела.

— Можете следовать к месту назначения, — спокойно и уверенно распорядился старлей-морпех, возвращая облегченно вздохнувшему капитану судовые документы. — Только без ворованной нефти.

— Как? — раскрыл рот Стивен Кавабата.

— А вот так, — ответил русский десантник и кивнул в раскрытую дверь рулевой рубки.

У выхода на крыло жались друг к другу светловолосая и смуглая обихаживанки кэптина Кавабаты, которых он вызвал на мостик поить кофе и угощать молодого офицера, отказавшегося от того и от другого. От третьего, очередь за этим безусловно не заставила бы себя ждать, русский моряк явно воздержался бы тоже…

Обе девушки глянули по направлению протянутой руки старшего лейтенанта и нервно прыснули.

С двух сторон заходили к «Черному золоту» для швартовки и перекачки груза два русских танкера размерами поменьше.

«Чур-чур меня! — мысленно воскликнул Стивен Кавабата. — Туда и сюда поперек, параллакс и алидаду вам в задницу, через канифас-блок дьявола Судканхэя и шпигат Медузы Горгоны!»

И оставаясь внешне спокойным, капитан «Блэк голд» разразился, не произнося вслух ни звука, сногсшибательным японо-индейским заклятьем.

Морские пехотинцы Черноморского флота принимали на палубе «Черного золота» швартовные концы русских танкеров.

Подобную операцию Стас Гагарин, облеченный неограниченными полномочиями каперанг, офицер для особых поручений при адмирале Нахимове, повторил и со вторым танкером, вышедшим с краденой нефтью из Херсона. Затем приданные кораблям десанты из морских пехотинцев захватили и опорожнили танкеры, отправленные из Новороссийска, было взято во временный плен несколько небольших нефтеналивных судов, которые пытались увезти национальное добро из Поти и Батуми.

Реквизированное дизельное топливо немедленно отправлялось на танкерах вспомогательного флота в Севастополь.

В считанные дни энергетический кризис в Крымской республике был ликвидирован. Флот получил возможность оперативно решать возможные боевые задачи: американские корабли беспрепятственно входили и выходили из Русского моря через Босфорский пролив.

— Да, это пиратство, — спокойно признал Станислав Гагарин на совместном заседании военного совета флота и постоянно работающей с моряками делегацией депутатов из Симферополя. — А задушить молодую республику, ликвидировать флот, который является гарантом безопасности Украины и России, Грузии с Абхазией — это как? Оказание нам гуманитарной помощи?

Необходимо потребовать от Киева и Москвы, народов обеих республик решить политический вопрос — отправить в отставку антинациональные и оккупационные по сути режимы!

…На Украине вовсю бушевали страсти. Подавляющее, большинство малороссов поддерживало требования донбасских шахтеров выразить недоверие президенту Кравчуку. Шахтеров поддержали металлурги, рабочие других отраслей промышленности, транспортники.

Руховцы и примыкавшие к ним партии шовинистического толка помалкивали, ибо понимали: их попросту разорвут в клочки, буде они попытаются противиться истинно всенародному движению.

И что вообще было неожиданным для щирых националистов — Западная Украина безоговорочно поддержала восточные области республики. Бастовали полиграфисты Львова и горняки Явора, станкостроители Закарпатья и металлисты Ровно, акции гражданского неповиновения начались в Дрогобыче, Ивано-Франковске и в Тернополе, именно там, где, как полагали руховцы, располагалась их основная социальная и политическая база.

Восстал и захватил власть в городе гарнизон Одессы. Между временным Советом рабочих и армейских депутатов, представителями офицерского собрания, горкомом коммунистической партии и киевскими властями начались переговоры об особом, вальном статусе знаменитого города.

В России было относительно спокойно. Президентская и парламентская противоборствующие стороны настолько увлеклись конституционным процессом, что не заметили, как медленно, но верно поднимается давление в гигантском котле, именуемом Российской Федерацией.

Но когда стало известно о захвате танкеров с нефтью, произведенных с ведома крымского правительства и командования флотом, Москва пригласила симферопольцев и представителей моряков на переговоры в столицу России.

Едва делегация оказалась во Внукове, она тут же, у трапа авиалайнера, была арестована по приказу российского президента.

И тогда адмирал Нахимов объявил о блокаде всех черноморских портов, блокаде южных ворот оккупированной проамериканским режимом России.

IX

Когда довольно крупный и вполне серый волк из кустов, окаймляющих лес, вышел на дорогу, я вовсе не удивился и, естественно, не испугался.

Не удивился потому, что находился на ближней от горного села Гукливое, что в Воловецком районе Закарпатья, полонине, и еще вчера слыхал разговор селян-горцев о волках, как законных, так сказать, владельцах окрестных буковых и смерековых, то бишь, еловых лесов.

Не испугался от того, что маю першее, как сказал бы мий малороссийский друже, средство от хищных зверей, оно и на злых собак действует бесповоротно, отнимает у них желание попробовать каково на вкус мое мясо. За недостатком времени и места не буду на сей счет распространяться, может быть, позднее опишу механизм, скажу лишь, что связано сие с повышением содержания адреналина в крови, коим я самостоятельно управляю, развертыванием особого биополя, направленным излучением мозга и еще кое-какими мелочами.

Волк был как волк, но я вдруг почувствовал, что сейчас он не ко времени заговорит по-человечьи.

Ситуация осложнялась тем, что следом за мною поднимался на полонину генерал Иван Мотринец. Михалыч нагнулся к придорожному откосу и щипал цветочки горного чабреца, который рос здесь в изобилии, и волка пока генерал не заметил.

Тем временем, волк, которому Мотринец не был виден тоже, раскрыл весьма авторитетную пасть, украшенную внушительными клыками, и отчетливо, вежливо и с достоинством произнес:

— Рад вас приветствовать в Карпатах, товарищ письменник!

— Здоровеньки булы, — отозвался я чуточку растерянным, но достаточно бодрым тоном. — Не ведаю, як вас кличут, пан волк…

— Разрешите представиться, — вытянулся по стойке «смирно» серый. — Оберштурмбанфюрер Эрвин Вольф, личный адъютант партайгеноссе фюрера!

Мне явственно представилось при этом, как щелкнули каблуки начищенных сапог, хотя щелкать моему собеседнику было, разумеется, нечем.

— Интересно познакомиться, — искренне сказал я.

Об Иване Мотринце, естественно, никем не предупрежденном, я вовсе не подумал.

— Имею для вас конфиденциальную информацию, — продолжил тем временем оберштурмбанфюрер Вольф. — Прошу следовать за мною!

С этими словами, четко зафиксированными в моем сознании, серый легко прыгнул через придорожную канаву и скрылся в кустах.

И тут приблизился генерал с пучком чабреца в руке.

— Какие проблемы, Станислав Семенович? — спросил он.

— Волк, — односложно ответил я, прикидывая, как мне развивать события дальше, и с напряжением выжидая, что оберштурмбанфюрер, не дождавшись меня, вот-вот вынырнет из кустов.

— Где? — хватко спросил Мотринец.

— На дороге, — ответил я, хотя на дороге никого уже не было.

И в этот момент Эрвин Вольф тем же легким прыжком обозначил собственное присутствие в реальном мире.

— Твою мать, — процедил сквозь зубы Иван Михаилович. — Пистолет оставил в хате!

— И слава Богу, — отозвался серый.

Слышал его, разумеется, я один.

Эрвин Вольф переместился, не ворочая шеей, как и положено волку, вправо и влево, осматриваясь и, видимо, прикидывая, что ему надлежит предпринять в неадекватных условиях.

— Спускаемся в деревню, Станислав Семенович, — предложил не допускающим возражения тоном генерал Мотринец, не отводя при этом глаз от оберштурмбанфюрера Эрвина Вольфа — видать, гипнотизировал его на собственный, милицейский манер.

— Хорошо, — передал мне телепатически адъютант фюрера, — исчезаю… Я найду способ увидеться с вами, партайгеноссе! Готовьтесь к серьезным испытаниям… За вами началась охота!

И Эрвин Вольф, мотнув нам сверху вниз клыкастой мордой, изящным пируэтом крутнулся на дороге и прыгнул в кусты.

После беседы со Збигневом Бжезинским в Яремче, мы втроём — Сталин, Гитлер и Станислав Гагарин — покинули виллу и направились к милицейскому жигулю, который столь фантастическим образом примчал меня в бывшую Станиславскую область из Трускавца.

Я глянул на собственные часы: на них так и значилось без пятнадцати двенадцать.

— Товарищ Гитлер останется пока в Карпатах, понимаешь, — сказал Иосиф Виссарионович. — Я просил его присмотреть за вами, Папа Стив. А товарищ Сталин последует, понимаешь, за паном профессором в Вашингтон. Посмотрю, как он будет внимать нашим советам и здравому смыслу. Увидимся уже в России, понимаешь…

Лейтенант выскочил из автомобиля и стал подле, открыв для меня правую заднюю дверцу.

— До побачення, как говорят ваши украинские братья, — проговорил Адольф Алоисович протягивая мне руку. — Как вы их нашли, щирых малороссов?

— Отличные ребята, без комплексов, — искренне отметил я. — Ничего другого, окромя антисепаратистских высказываний, я не слыхал. Немногочисленные, но паки горластые авантюристы вбили народу в голову: получит Украина независимость — возникнут кисельные берега, потекут молочные реки, а на смереках вырастут пряники.

Даже тут, в Западной Украине, где русофильство было не в чести, наступает отрезвление… Подробности готов доложить немного позднее. Еще будут встречи с творческими львовянами, военными товарищами журналистами, предстоят поездки в село.

— Замечательно, — просто сказал Гитлер. — Авось, удержим народы Союза от драки…

— Забавно, — проговорил Иосиф Виссарионович. — Полвека назад ты пытался натравить, понимаешь, эти самые народы друг на друга, а вот теперь…

— Прости, Йозеф, — улыбнулся фюрер. — Диалектика возвращенца с Того Света…

— А с другом моим ты быстро поладил, — продолжал Иосиф Виссарионович, и в голосе его я уловил ревнивые нотки. — И я рад этому… Общее дело, понимаешь…

— Еще какое общее, — согласился Гитлер. — Ты в Америке, мы здесь… Давайте прощаться.

Я вновь сидел в жигуле, лейтенант тронул автомобиль, окна затянуло молоком, потом окна прояснились, и мы оказались в Трускавце, на улице, которая спускалась к одноименному санаторию.

На часах значилось без пятнадцати двенадцать.

За минувшие дни я пил минеральную водицу Нафтусю, гулял с Верой по курортному городку, записывал беседу в Яремче поточнее, стараясь сообщить читателям романа «Страшный Суд» самое главное.

На два дня уезжал во Львов, ночевал у Кириллова, благо он оказался в звании временного холостяка, обедали с поэтом у генерала, жена его Лариса нас и ужином накормила. Были встречи в Союзе писателей, пресс-центре военного округа, где обнаружил знакомца по Германии Васю Тарчинца, начальника центра, потолковали с журналистами «Милицейского курьера», директором издательства «Каменяр» Дмитро Сапигой.

Но главным событием этих дней была поездка в село Свитазив Сокольского района, где навестил родичей Степана Ивановича Короля, директора книжной фабрики в Электростали. Его брат Евген и сестра Мария, племянницы Леся и Оксана встретили меня как родного. Так я и узнал об истинном отношении глубинной Украины к русскому народу, хотя и ведал об этом раньше, никогда не верил русофобским, антимоскальским бредням панов яворивских, черновилов, плющей, драчей и прочих сукновальцев — либо ловких циников, разыгравших жульническую национальную карту, либо больных индивидов, полоненных маниакально-депрессивным психозом.

На одной из площадей Трускавца я обнаружил красиво написанные на стенде стихи:

И всим нам

окупи на земли

единомыслие

подай

и братолюбие пошли.

На встречах с так называемой творческой интеллигенцией и в других местах я читал эти стихи, спрашивал про авторство, и только русский поэт Юрий Кириллов вспомнил, что эти святые, полные глубочайшего смысла строки написал Тарас Шевченко.

Вот тебе и щирый самостийник, вот тебе и пророк — так его теперь называли — украинского национализма! Подняли Тараса Григорьевича на щит как поборника антирусских взглядов и не ведают — или не хотят ведать!? — истинного призыва великого поэта.

…Потом приехал Иван Мотринец с женой Ларисой и Василием Андреевичем за рулем черного автомобиля волво, и мы, уютно в нем разместившись, помчались в Карпаты.

Не уставая восхищаться горными пейзажами, перевалили хребет, побывали в Мукачеве и Ужгороде, затем вернулись в Воловецкий район и остановились в селе, в котором родился и вырос генерал.

Ночевали в доме его сестры Марии. В воскресное раннее утро я писал на веранде роман «Страшный Суд», когда заглянул Иван Михайлович. Остальные спали крепким сном.

— Уже трудимся, Станислав Семенович? — спросил генерал.

— Кто рано встает, тому Бог дает, — отозвался я. — Не отправиться ли нам на прогулку, Михалыч?

И мы двинулись деревенской улицей, затем свернули направо и принялись подниматься на полонину.

Там и встретился нам серый, он же оберштурмбанфюрер Эрвин Вольф.

— Вернемся в село, — твердо сказал Иван Мотринец после встречи с волком.

Я был несколько раздосадован, но спорить не стал: контакт со связником так или иначе был сорван.

Мы неторопливо принялись спускаться в село, лежавшее в долине, время от времени нагибаясь и срывая с пологих сторон придорожного откоса светло-сиреневые цветики целебного чабреца.

Иван Мотринец шел по правой стороне, а я по левой, и где-то на половине спуска, протянув руку за очередным цветиком, увидел крупного, сантиметров в тридцать, черно-оранжевого тритона.

С живыми тритонами, по правде сказать, я прежде не встречался, разве что в краеведческих музеях, да и то, по-моему, в виде чучел.

А тут в природных условиях да еще подобной окраски — оранжевая с черным… И узор животного был мистическим: угольного цвета зигзаги образовывали на теле тритона стилизованную свастику или еще нечто, во всяком случае аналогия со свастикой — первый образ, возникший в сознании Станислава Гагарина.

Не успел я удивиться земноводному, как услыхал голос товарища Сталина:

— Я уже далеко, но связи, понимаешь, с вами не потерял… Не вздумайте брать меня в руки и показывать генералу! Товарищ Сталин этого не любит…

— И не собирался, — несколько обиженным тоном ответил я тритону, который уцепился лапками за откос и шевелил по сторонам треугольной головкой. — Еще в детстве приучен не беспокоить диких и домашних тварей, и за ящерицами, как другие мальчишки, не гонялся…

— Товарищ Сталин уважает вас не только за это, — насмешливо, но примирительным тоном отозвался тритон. — Слушайте внимательно. На вас готовится покушение.

— Покушение?! — мысленно вскричал я.

— Именно так, понимаешь… Об этом и не успел сообщить вам посланец. Я помочь не смогу, доверьтесь партайгеноссе фюреру и его людям. Кто-то из них будет опекать вас сегодня.

— Как я узнаю его?

— Узнаете в деле. Идите следом за генералом. Об опасности ни слова. Целятся вовсе не в него, а вам помочь ему не по силам. Адольф же сделает в лучшем, понимаешь, виде. Люди у партайгеноссе фюрера надежные… Покудова прощайте, Папа Стив!

— До свидания, товарищ Сталин, — однозначно пробормотал я, растерянно глядя на оранжево-черного тритона.

— Идите, идите, — проворчал Иосиф Виссарионович и нетерпеливо задвигал двухцветным хвостиком.

В двенадцатом часу дня мы простились с гостеприимными хозяевами — сестрой генерала Марией, ее мужем-ветеринаром Федором Русином, дочерью Викой и сыном Ярославом — миновали Воловец, повернули направо и по трассе Ужгород — Львов покатили в Славское.

Описывать горные пейзажи в Карпатах словами — безнадежное дело. Никакими фразами, прилагательными, определениями, эпитетами, языковыми символами не передать спокойное величие и умиротворяющую красоту знаменитого края.

Я жалел, что рядом нет Елены, которая наверняка бы на каждой версте пути просила остановить волво, доставала бы кисти и пыталась перенести увиденное на бумагу или холст, надеясь остановить мгновение.

Но Лены не было с нами в автомобиле, и черный волво летел и летел по темному асфальту, прохладный ветерок кондиционера гулял по салону, Вера не переставала восхищаться картинами горной природы, мы пили минеральную воду у колодца, где утолял жажду мой коллега Иван Франко, глазели на своеобразные по архитектуре корпуса санаториев и туристических баз, водитель Василий Андреевич сетовал на поселившуюся в Славской долине пустынность — несмотря на воскресение навстречу нам не попалось ни одной автомашины: овёс нынче любителям-частникам не по зубам.

Мы готовились пересесть из волво, оставленного на турбазе «Динамо», в более вездеходные автомобили, когда Василий Андреевич залез вдруг в багажник и достал оттуда цилиндрической формы чехол с ручкой, в таких обычно носят чертежи.

— Что у тебя за чудо, Андреевич? — спросил водителя генерал Мотринец.

— Та це ж дюже гарны шампуры, Иван Михалыч, — ответил тот, нимало не смущаясь. — Хлопцы кажуть, бо воны их чуть ли не из титана сварганили…

Генерал пожал плечами и ничего более не добавил.

Но когда Василий Андреевич стал запрыгивать в кресло канатной дороги с длинным футляром в руке, промахнулся, ухватился одной рукой за штангу, а дорога его тут же поволокла в гору, и водитель отцепился, упал на землю, напугав подобной перспективой Веру и Ларису, генерал не выдержал и спросил Андреевича, за каким бисом тянет он сей предмет до горы.

— А вдруг на гори захотится шашлык изжарить, — простовато ответил водитель, доверчиво улыбаясь шефу, и тот махнул, отступясь, хотя якой к черту шашлык, его уже готовят в ином месте, да и из какого хрена Василий Андреевич будет на вершине кушанье жарить, иного мяса, кроме наших, уже подержанных телес, ни одного кусочка в ближней перспективе.

Как вскоре выяснилось, именно из нас и собрались приготовить вселенский шашлык.

Надо ли рассказывать о запредельных красотах, кои открывались мне, когда по канатной дороге, раскачиваясь в фиговеньком, почти невидимом и не ощутимом спиной и задницей креслице, я поднимался на вершину горы Тростян рядом с кронами высоченных елей!?

Для тех, кому приходилось летать во сне, сообщаю: оно самое, только во всей блистательной и осязаемой яви… Того, что ты привязан металлической штангой к канату и перемещаешься по нему, перестаешь замечать через десяток-другой метров, и это при том, что весь твой путь в состоянии невесомости и парения около трех километров.

Тому, кто никогда не поднимался по кресельной дороге, сочувствую и весьма.

Сказать о том, что дух при этом захватывает офуенно, значит, ничего еще не сказать о беспримерном и удивительном путешествии.

Когда я в Рио-де-Жанейро возносился на гору Пан-де-Ашукар в фуникулере, то испытал похожее чувство восторга, стремясь запомнить знаменитый город с птичьего полета.

Но тогда во мне больше было от горделивого чувства: великий комбинатор, мол, не добрался, а я вот здесь, плыву над городом, где носят белые штаны, и сам в белых штанах поднимаюсь на Сахарную Голову, одну из двух вершин, царящих над Рио-де-Жанейро.

Но в том, бразильском варианте, пёр в небо целый вагон, едва ли не с трамвай величиною, заполненный кариоками и подобными мне иноземцами отовсюду, я был заключен в ограниченное пространство и вместе с пространством-коконом перемещался над Рио в пределах высоты птичьего полета.

Нет, чтобы ни говорили о сказочной и попросту роскошной Бразилии, а Карпаты лучше всех, хотя именно здесь я вспоминал далекую и экзотическую державу.

…Шишки на верхних лапах елей проплывали рядом, почти на расстоянии вытянутой руки, внизу раскинулись альпийские луга, пестреющие цветами.

Опоры канатной дороги, будто исполинские горные дэвы шагали по склону горы, с которой мы начали чудесное вознесение, достигали верхней точки, переваливали через нее, спускались в лощину, чтобы затем вновь начать восхождение, теперь уже на более величественную карпатину, её и называют собственно Тростяном.

Но и эти опоры-великаны кажутся мелкими гномами, упрямо карабкающимися по крутому, головокружительному склону.

Когда мы оказались у верхнего барабана, по которому кресла отправляются в нижний путь, на вопрос Ивана Мотринца — каково, мол, впечатление, я ответил двумя словами:

— Увидеть — и умереть!

Опускались мы в том же порядке: первым шел вниз генерал, затем автор этих строк, замыкал движение Василий Александрович, который не выпускал из рук дурацкий футляр с титановыми шампурами.

Мы не проплыли в воздухе и пары сотен метров, как слева услыхал я знакомое стрекотанье. Так работает двигатель вертолета, и повернув голову, я увидел приближающийся к нам винтокрылый летательный аппарат.

Признаться, никаких опасений выкрашенный зеленой краской вертолет у меня не вызвал. Я спокойно смотрел, как быстро сокращается расстояние между ним и канатной дорогой, затем вертолет завис и неожиданно ударил пулеметной очередью.

Видимо, первая очередь была пристрельной, трасса прошла между мною и генералом, я видел, как Иван Мотринец выхватил пистолет и выстрелил раз и другой по вертолету, стараясь попасть в летчика, который хорошо был виден с наших жалких и ненадежных кресел.

Конечно, висящие в воздухе, мы представляли идеальную мишень, для неизвестных убийц. Но стрелку приходилось учитывать то обстоятельство, что кресла наши двигались, пусть и с небольшой, но все-таки скоростью перемещались. Да и аппарат не стоял в воздухе неподвижно, его и потряхивало, и смещало воздушным потоком, словом, расстрелять нас, как в тире, было хоть и не весьма, но затруднительно.

Иван Михайлович продолжал, не дергаясь и не теряя духа, стрелять по вертолету. Я лихорадочно соображал: не откинуть ли мне страхующий вертлюг и не ринуться ли наземь, хотя до земли было высоковато и сломать, как минимум, ноги представлялось делом вполне реальным.

Вертолет неведомых террористов выпустил вторую смертельную трассу. Я едва ли не физически ощутил, как тяжелые пули крупного калибра со зловещим шелестом пронзили упругий и чистый горный воздух в метре или двух над моей головой, одна из пуль тенькнула о штангу, на которой висело кресло, еще раз напомнив мне о беспомощности и беззащитности собственного положения.

Левой рукой я откинул металлический вертлюг, он страховал седока, не давая ему невзначай вывалиться вперед, и готовился уже прыгнуть в неизвестность, стараясь дождаться минуты, когда земля подо мной окажется не такой далекой, и в последний момент повернул голову, дабы глянуть на Василия Андреевича за спиной, непроизвольно вспомнил о нем, может быть, для того, чтобы предложить последовать моему примеру.

Поворотился я в тот момент, когда водитель уже приладил к плечу футляр с шампурами, футляр несколько изменил облик, и теперь смотрелся как фаустпатрон или, если вам больше так нравится, гранатомет.

Из небольшого раструба вырвалось желтое пламя, и почти в то же мгновение вертолет с грохотом взорвался.

Ниже меня генерал Иван Мотринец неразборчиво кричал и размахивал пистолетом.

Я вновь посмотрел на водителя, тот, довольно ухмыляясь, поднял кулак с оттопыренным большим пальцем, затем небрежным жестом сбросил вниз бывший футляр с титановыми якобы шампурами.

Обломки вертолета рухнули, объятые пламенем на склон горы, там еще раз ухнуло взрывом нечто, остатки не задержались и огненными колесами покатились вниз, зажигая зеленую еще траву, кусты и малые высохшие смереки.

«Вы ушли, как говорится, в мир иной», — мысленно пробормотал я по адресу тех, кто находился в вертолете.

Конечно, некая ошеломленность заполняла мое существо, неуютно, согласитесь, висеть на пусть и металлической нитке и наблюдать, как некие подонки цинично норовят тебя за здорово живешь наполнить фаршем, от которого рискуешь получить, по меньшей мере, несварение желудка.

Но страха я не испытал, не успел, наверное; испугаться, сожаление, разве что возникло…

Такую красоту испортили, козлы!

Генерал показывал рукой вниз, на разбросанные по склону горящие обломки вертолета, я понял, что Михалыч весь уже в расследовании незаурядного ЧП, хотя и находится в положении, когда ни приказа отдать не может, ни сам рвануться к месту происшествия не в состоянии.

И тут в сознании моем возник знакомый голос:

— Здесь оберштурмбанфюрер Вольф. Задание выполнено, мой фюрер!

— Благодарю за службу, Эрвин, — отозвался Адольф Алоисович. — Нужно убрать следы… Западню на шоссе мы только что устранили. Можешь ехать в Трускавец, ничего не опасаясь.

— Спасибо, мой фюрер! — услышал я голос серого волка.

Вывернув голову так, чтобы видеть следующее за мной кресло, я наблюдал, как Василий Андреевич энергично простер правую руку в сторону горящих на склоне обломков — и обломки исчезли.

Люльки наши продолжали двигаться к станции горнолыжного подъемника, поскрипывал трос, когда проходил сквозь шкивы опор-великанов, или гномов — по отношению к масштабам карпатин, как больше вам глянется, вокруг царили тишь и гладь с божьей благодатью вкупе — и никаких следов только что разгоревшегося рискованного для нас боя.

— Василий Андреевич! — позвал я и тут же поправился — Оберштурмбанфюрер!

— Слушаю вас, партайгеноссе письмéнник, — отозвался мнимый водитель.

— А где… ну тот, постоянный?

— Ждет нас в Трускавце… Не беспокойтесь о нем. Василий Андреевич в порядке. Он сменит меня за рулем, ничего не заметив.

— А как же генерал?

— В обойме его пистолета по-прежнему восемь патронов, — ответил оберштурмбанфюрер Эрвин Вольф.

X

Восьмого июня 1993 года львовская газета «Высокий Замок» перепечатала из московских «Известий» статью некоего Владимира Коваленко, которая в столичной газете увидела свет 29 мая сего года.

Автор излагает в ней любопытные, хотя и далеко не бесспорные суждения по проблемам Крыма и Черноморского флота. Хорошо зная, что «Известия» давным-давно оккупированы ломехузами и выпускаются их агентами влияния, я решил полностью дать сей материал в собственном романе для вящей, так сказать, объективности.

Поскольку статью «Говорят флот — подразумевают Крым» читали и товарищ Сталин, и партайгеноссе Гитлер, счел необходимым привести здесь, помимо моих собственных, и замечания вождей.

Итак, слово Владимиру Коваленко:

По мнению пишущего эти строки, никакой единой «проблемы Черноморского флота» не существует. Есть минимум четыре серьезных вопроса, каждый из которых надо решать в отдельности: о праве Украины иметь собственные вооруженные силы, в том числе и ВМФ, и о праве республики самой устанавливать статус этих сил — независимые, союзные, находящиеся под объединенным командованием и т. п.; о праве каждой стороны на долю военного имущества ЧФ — в первую очередь кораблей, но также и авиации, и всей наземной инфраструктуры флота; о принадлежности Крыма; о базировании российских ВС на территории Украины, в первую очередь — кораблей в Севастополе.

Замечание Сталина: Сама постановка вышеприведенных вопросов является незаконной и даже неприличной, об исторической справедливости я уже не говорю.

Начнем с того, что северное побережье Черного моря никогда не было украинским. И известная всему миру Одесса, и тем более, Николаев, Херсон, не говоря уже о Крыме с легендарным Севастополем, построены были руками русских солдат и матросов, тамбовских, рязанских, вологодских и других мужиков Великой России, построены на землях, возвращенных ими же для законного владения Российской Державой.

Полагаю, флот Черноморский должен принадлежать исключительно Российской Федерации, которая может и должна гарантировать Украине, раз уж ей так захотелось самостийности, безопасность ее морских рубежей.

Что же касается Крымского полуострова, формально переданного Украине похмельным Никитой, то земля эта бесспорно принадлежала, принадлежит и будет принадлежать только России.

Замечание Гитлера: Я бы предпочел высказываться с меньшей резкостью, нежели делает это Иосиф Виссарионович. Наверное, следует передать Украине небольшие военные корабли, которые несли бы функции охраны водного бассейна.

Это щекотало бы самолюбие киевских гетьманов, утихомирило бы националистов, удовлетворило бы в некоей мере имперские амбиции малороссов.

Замечание Станислава Гагарина:

Прошу меня извинить, но старшие товарищи правы лишь в одном: желании найти компромиссное решение.

Но ваши предложения, увы, только полумера. Две недели я нахожусь в Львовской области, ездил в Закарпатье, читаю местную прессу, беседую с людьми и в городах и в селах.

Все без исключения украинцы требуют одного: хватит играть в сепаратистские игры! Богдана Хмельницкого на вас нет, шахрая… Кстати, знают ли русские люди, что слово шахрай в украинском языке означает мошенник? Не бирюльками заниматься, не флот делить по принципу — ты мне куклу, я тебе — заводную машинку, не в Ялте или охотничьем Завидове трескать водку и лобызаться бывшим партийным боссам цековского масштаба, а четко и твердо взять курс на воссоединение Украины с Россией.

Хватит политических разводов с битьем посуды и сворами на коммунальной кухне, хватит опрокинутых кастрюль со щами и ложек перца в общей миске с галушками!

Какими дебилами надо быть нашим дерьмократическим вожачкам, чтобы пойти на разъединение двух великих братских народов! Впрочем, два народа — це дюже сильно сказано. И белоруссы, и украинцы, и великоруссы — единый удивительный народ, надежда всего человечества…

Ну, кто бросит в меня камень?

Слово борзописцу из «Известий»:

1. Сегодня Кремль и российское общественное мнение фактически смирились с тем, что Украина как суверенное государство имеет собственную армию — замечания раздаются лишь в отношении ядерных сил. Это уже громадный прогресс по сравнению с тем, что было всего полтора года назад. Однако в отношении флота Москва до последнего времени «разрешала» Украине высказываться лишь за общий ЧФ, выдвигая тот же аргумент, что некогда выдвигался по отношению к армии; флот — это, мол, единый организм, который «разрезать по живому» никак нельзя.

Замечание Гитлера: Неужели это не так? Вопрос, который понятен любому здравомыслящему человеку искусственно затуманивается…

Станислав Гагарин: Недаром наше время, товарищ фюрер, называется Смутным.

Коваленко:

Однако украинцы явно не хотят иметь общий флот с Россией. Почему? Киев полагает, что под маской «общего» ему пытаются подсунуть флот, управляемый русскими адмиралами, которые будут защищать исключительно российские интересы, к тому же будут самым бесцеремонным образом вмешиваться во внутренние украинские дела. Вдобавок Россия навязывает Украине этот «общий» флот и свое в нем верховенство в оскорбительной для национального достоинства украинцев форме.

Станислав Гагарин: Ах-ах! Какая кокетка…

Иосиф Сталин: Болезненное самолюбие украинских сепаратистов, навязываемое народу захватившими власть в Киеве горе-письмéнниками, которые возомнили себя гениальными политиками, принесет огромное несчастье населению республики.

Не следует и на мгновение забывать о том, что на Украине проживает двенадцать миллионов чистых русских, а в России семь-восемь чистых малороссов, детей же, родившихся от совместных браков, вообще никто не считал…

Коваленко:

Поэтому курс России на общий ЧФ следует признать тупиковым, что, разумеется, не исключает самого широкого взаимовыгодного сотрудничества. Признаем, что Украина как суверенное морское государство имеет полное право иметь собственный ВМФ, впрочем, она его уже создает.

2. ЧФ — это громадная материальная ценность.

И брызнули окрайны

По норам по своим.

И под шумок Украйна

Съесть хочет флот и Крым —

такой поэтический шедевр предлагает читателям «Литературная газета». Украинцы, однако, спрашивают: а почему российских поэтов и политиков не шокирует то, что Россия «съела под шумок» целых три флота — Балтийский, Северный и Тихоокеанский, да еще и претендует на последний оставшийся, а Украина должна создавать свой флот с нуля?

Иосиф Сталин: Сравнил хрен с пальцем…

Адольф Гитлер: Если уж очень хочется, так хочется, что просто невмоготу, то почему же и не завести собственный флот сухопутной державе, каковой всегда была и есть Украина.

Как правильно заметил товарищ Сталин: Северное Причерноморье освоено и обжито исключительно русскими людьми. Куда с большим правом на эти берега могли бы претендовать нынешние греки, ибо колонии их предков располагались здесь еще до Рождения Христова.

Коваленко:

Вот логика украинцев: наша республика производила двадцать пять процентов совокупного национального дохода СССР. Сорок четыре процента всех кораблей ВМФ СССР собраны на украинских верфях, из украинской стали, руками украинских рабочих. Весь же ЧФ — это всего лишь десять процентов от ВМФ СССР!

Иосиф Сталин: Мне бы хотелось посчитать эти проценты в присутствии бывшего секретаря Центрального Комитета компартии Украины, ныне объявившего себя гетьманом республики.

Боюсь, что после такого разговора гетьман вряд ли бы сумел сосчитать до пяти.

Коваленко:

Попытавшись «приватизировать» ЧФ, Украина исходила из того принципа, с которым молчаливо согласились практически все республики при разделе бывших предприятий союзного подчинения после распада СССР: «все, что находится на территории данной республики, принадлежит этой республике».

Вывод: Украина должна получить свою справедливую долю кораблей и самолетов ЧФ, которая уже никак не может быть ниже пятидесяти процентов!

Станислав Гагарин: Этот принцип известен в народе давно и практикуется так: кого сгреб, того и… поимел. Или: что в руки попало, то пропало. Еще вариант — мое это мое, а твое… тоже мое!

Коваленко:

Недвижимость на территории Украины следует признать собственностью Украины — так же, как на территории России имеется лишь собственность России, и ничья больше.

Иосиф Сталин: По такой схеме и кочевой безграмотный до Советской власти, не имевший ни одного городского поселения казахский народ претендует на уникальный по техническому совершенству космический Байконур.

Коваленко:

3. Надо понимать, что борьба ведется, собственно, не столько за флот, сколько за Крым. В этой борьбе Россия опирается именно на свое военное присутствие в Крыму. Удастся ли избежать взрыва, если Крым объявит о выходе из состава Украины? Сомневаюсь. Подтверждение тому — и Карабах, и Югославия. Самое лучшее для России — придерживаться того самого принципа, который она сама предложила Эстонии, Латвии, Японии, Китаю и другим странам, выдвигающим к ней территориальные притязания: «Владей тем, чем владеешь».

Адольф Гитлер: Прав Иосиф Виссарионович: по-русски это называется: сравнил хрен с пальцем.

Коваленко:

Разумеется, все права русских (и татар) в Крыму должны быть соблюдены.

4. Учитывая бесспорные заслуги России в присоединении Крыма, создании ЧФ и севастопольской базы, она имеет все основания требовать сохранения права пользования этой базой на условиях долгосрочной — например на 50 или 99 лет — и бесплатной аренды. Более того. При нормальных взаимоотношениях российское военно-морское присутствие в Крыму было бы манной небесной и для самой Украины — проблема топлива для украинского флота, перспектива роста тюркско-исламского влияния в регионе.

Общее замечание писателя, фюрера и вождя: Теперь мы слышим голос не капризного и драчливого мальчика, но мужа.

Пикантность ситуации еще и в том, что украинский Крым без России слаб, а отторгнутый от Украины российский Крым, заблокированный по перешейку, слаб тем более. Геополитика толкает обе стороны к сотрудничеству в Крыму. Компромисс мог бы иметь формулу: «Севастопольская база и ее жизнеобеспечение в обмен на отказ от территориальных притязаний». База должна использоваться совместно двумя флотами — каждый под своим флагом.

Станислав Гагарин: Чушь несусветная… Пока стороны не доверяют друг другу, в ней должен соблюдаться паритет сил. Разрядить обстановку мог бы новый договор с подтверждением существующих границ.

Товарищ Сталин: Как могло случиться, что газета «Известия», основанная Советами депутатов трудящихся, превратилась в листок, который изо всех сил борется против этих же самых Советов?

Ваша российская действительность — сущий театр абсурда!

XI

Еще во сне его беспокоило нечто.

Смутное ощущение тревоги не оставляло Станислава Гагарина в его причудливых наваждениях, их по неведомым правилам выстраивало неуправляемое сочинителем подсознание. Странно знакомые образы, о которых я только знал, будто они известны мне в иной вовсе жизни, но обозначить неким символом был не в состоянии, эти образы чередою сменяли друг друга, словно развертывали передо мною зашифрованный неизвестным кодом, метафизический и донельзя таинственный текст.

Любопытным было и то обстоятельство, что я осознавал необычную символику сумбурных и алогичных сновидений и тщился, не просыпаясь, запомнить ключевые моменты, дабы использовать их впоследствии в качестве литературного материала.

Рациональное отношение к бытию не оставляло сочинителя и тогда, когда мозг его был отключен от возможности сознательно воспринимать реалии действительного мира.

И когда я очутился на некоем фантастическом празднике собственных сочинений, то положил себе крепко запомнить сей опыт и воплотить его в мирной жизни.

Волшебно запечатлелись образы книг. С одной стороны это были как бы человеческие существа. Ко мне подходил «Мясной Бор», представлялся, и это был именно роман «Мясной Бор», я внятно осознавал сие, хотя и не видел знакомых обличий в образе собственного сочинения.

Морской роман «По дуге большого круга» не обладал флотскими атрибутами, но я не сомневался, что передо мной повествование о капитане Волкове. Во «Вторжении» не было ничего похожего на товарища Сталина, «Вечный Жид» и намеком не указывал на присутствие в нем Иисуса Христа и Конфуция с Заратустрой, а в «Преступлении профессора Накамура» и на иоту не присутствовало японское.

И приходило неясное беспокойство, видимо, от некоего неудобства, его испытывал мой правый бок, на котором я лежал, свернувшись калачиком и постоянно ощущая, как мерзнет на открытом воздухе незащищенная одеялом спина. Это беспокойство было поначалу неосознанным, оно не имело четкого знака и носило скорее характер душевного неуютства. Но по мере того, как сюжет сновидения завершался, неуютство становилось все более физическим, и еще до конца не проснувшись, я понял, что в правый мой бок давит металлическое тело автомата Калашникова, на который мне неведомо как угораздило улечься.

Мысль о калашнике заставила стремглав убежать ото сна, но лежал я неподвижно, мгновенно настроив чувственные рецепторы, чтобы собрать информацию о том мире, о котором я ничего еще не знал и в котором вдруг оказался.

Некое шестое чувство подсказало мне, что проснулся я в Час Быка, последний предрассветный час, когда совершаются чудовищные преступления.

Затем пришло осознание: я нахожусь в горах.

Но это были не Карпаты.

Я все еще лежал на довольно мягком естественном ложе из упавших за многие годы листьев, но правая рука просунулась вперед и осторожно нащупала ствол автомата. Я попытался выдернуть калашник из-под себя, но понял, что не сумею это сделать, если не сдвинусь с невесть как оказавшегося подо мною оружия.

«Осторожно лечь на спину, выхватить автомат, изготовив калашник для возможной стрельбы!» — именно так бы прозвучал приказ, который мозг передал не проснувшемуся окончательно телу.

Мощный заряд адреналина развернул меня по продольной оси и заставил в одновременном напряге прочно схватиться за оружие. Предохранитель калашника был спущен, но сидит ли заряд в патроннике мне было неизвестно. И потому, чтобы изготовить автомат к стрельбе, я, не боясь нарушить тишину, передернул затвор.

И слава Богу… Патронник был пустым прежде.

Лязг затвора ответной реакции неизвестного еще мира не вызвал. Вслушиваясь в окружавшую меня тишину, я стал различать неясные пока звуки. Вот заворочалась в листве просыпающаяся птица, пробилось журчание недалекого ручья, донеслось сразу встревожившее меня приглушенное расстоянием дудуканье тяжелого пулемета.

Рассветало.

Окружавшее меня поначалу ночное пространство посерело, затем стало обретать, проявляясь во все более зримых очертаниях, присвоенные ему краски.

Лежал я теперь спиною вверх, заняв боевую позицию и готовый отразить нападение с любого, так сказать, румба. Где я и кто может напасть на меня — оставалось загадкой, но в готовности я был отменной… Отлаженно работал мозг, просчитывающий ситуацию, отрешились от сонной вялости мышцы, указательный палец правой руки уверенно лежал на спусковом крючке.

Пока я знал, что оказался неведомо как в лесу, и в лесу горном… Самих гор я еще не видел, но ощущал их присутствие, и едва уверился, что горы-таки присутствуют, тесным кольцом окружают меня, нетерпеливо толпятся на огромном пространстве, я понял, что нахожусь отнюдь не в Карпатах.

Карпаты были уютными и добрыми верховинами, домашними, что ли, успокаивающими человеческую душу, вносящими умиротворение в человеческое бытие, разумное начало и философский порядок.

Горы, в которых я оказался, воспринимались мною как беспорядочные и злые.

Теперь я будто видел их, чудовищные судороги Земли, вздыбленные на сотни и тысячи метров гребни и валы застывшего базальта, головокружительные провалы и с надменной гордостью вознесшиеся пики, объятые внизу ледниками, с такими стремительными откосами, что на них не задерживался снег, их избегали задевать попытками взбираться и сумасшедшие скалолазы.

Горы были бесшабашными и молодыми.

Такие я видел в Дагестане, когда пробирался дорожными серпантинами в Телетль, Унцукуль или Гоцатль, но здесь, в неведомом горном лесу ни минуты не сомневался, что некие силы забросили меня отнюдь не в любимую республику, обласкавшую Папу Стива многими почетными титулами.

Да, это был вовсе не Дагестан, но от осознания сего мне легче не стало, ибо я мог очутиться где угодно, от каких-нибудь непальских Гималаев до латиноамериканских Кордильеров.

Снова отдаленно продудукал пулемет, и по голосу я определил его: надежный и толковый дегтярев.

«Может быть меня и во времени… того, — несколько надсмехаясь над самим собой — так было легче перенести неизвестное, — подумал я. — Куда ни то турнули… Глядишь, и окажусь в лете сорок второго, вблизи одного из перевалов Приэльбрусья, а из чащобы высунет фашистское мурло альпийский егерюга со шмайсером в руках…»

Спасаясь от потенциального страха за возможность и подобного расклада, с моими новыми друзьями и на Луне с Марсом проснуться не заржавеет, я поиронизировал слегка над тем, что лично с Алоисычем знаком, авось, поддержит. Но фюрер, увы, в Берлине, а я вот на Кавказе, если, разумеется, это Кавказ, а Станислав Гагарин пребывает в сорок втором годе.

«Вставать или еще подождать?» — почти по-гамлетовски спросил я себя, и вспомнив поговорку о том, что под лежачий камень вода не течет, принялся осторожно приводить себя в вертикальное состояние.

Вокруг было почти тихо, изрядно рассвело, и первые птицы уже возвещали, пробуя горло, что наступило утро.

Поднявшись на ноги и не забывая оставаться до крайности настороженным — калашник в руках оказался, видимо, не случайно, я вдруг осознал, что нахожусь не в Гималаях и не в каких-нибудь Андах, а в самом что ни на есть Великом Союзе, и если не в Приэльбрусье, то уж в Средней Азии это точно…

Jbi bene, ibi patria, — едва слышно пробормотал я тоном, не допускающим возражения. — Там хорошо, где Отечество.

И тогда раздался выстрел.

Я тут же бросился наземь, мгновенно прикинув, откуда стреляли, но в той стороне было тихо.

«Твою мать, — подумал Станислав Гагарин, — глупейшее положение… Кто я, где я, что мне предписано совершать — ноль информации… Надо еще пару-тройку минуток выждать…»

Ждать долго не пришлось.

В кустах, откуда стреляли, наметилось явное шевеление, и на поляну — в лесу становилось светлее и светлее — выбрался человек в чалме и стеганом ватном халате, обутый в мягкие сапоги и подпоясанный шелковым кушаком. Про шелковость кушака, я узнал, разумеется, позднее.

Он сделал полдюжины шагов в мою сторону, естественно, я держал его на мушке, затем вдруг вскинул автомат и выстрелил в воздух.

— Ay, — вовсе по-русски крикнул вдруг незнакомец, — ау!

«Ни хрена себе хрена, — вспомнил я поговорку Михал Михалыча, старого профессора-литературоведа и славного папаню критика Димы Урнова. — Он что, этот средний азиат, грибы под Власихой собирает?»

Но обнаруживать себя я не собирался, поглядим, что будет дальше, решил Одинокий Моряк.

— Ау, — снова воззвал стеганый халат, — где вы, товарищ Гагарин?

«Это уже теплее, — подумал я. — Впрочем, разыскивать меня могут и друзья, и те, которые не очень…»

— Товарищ Гагарин! Мы ищем вас с вечера… Где вы? Отзовитесь!

По легкому акценту я понял, что обращается ко мне таджик, им русская речь давалась легко, талантливый народ, не случайно зовут их арийцами Востока.

Но и таджики бывают разными…

— Пароль — Вторжение, — уже другим тоном произнес вдруг человек с автоматом. — Отзыв — Вечный Жид! Вас ищет партайгеноссе…

Тут он запнулся и выдал такого матюка, что некая сила рывком поставила меня на ноги, и я шагнул к встрепенувшемуся таджику, не снимая, тем не менее, пальца со спускового крючка.

— Салам алейкум, — сказал я. — Вы что: начать лесные призывы не могли с этих последних слов? А то: ау, ау… Здравствуйте! Кому я понадобился здесь?

— Алейкум салам, товарищ Гагарин… Меня зовут Рахмоном. Большая банда прорвалась через Пяндж из-за кордона и осадила пограничную заставу, — скороговоркой сообщил мне посланец. — А из горного ущелья Комарово вырвалась вооруженная группировка Резвона, она движется к границе с севера. Пограничников мало… Погибнут парни…

— А что же двести первая дивизия? — спросил я. — Какого хрена выжидает!?

— Послали запрос в Верховный Совет России…

— А скорый на указы президент? Ведь он главный командир, и существует именно для таких оперативных целей… Что министр обороны?

Рахмон неопределенно пожал плечами.

— Козлы! — в сердцах произнес Станислав Гагарин. — Где транспорт?

— Вертолет ожидает тремястами метрами ниже, — ответил таджик.

XII

До того, как очутиться вдруг в горном лесу, покрывшем одну из долин Памира, Станислав Гагарин предпринял попытку установить отношения с газетой «Правда», памятуя о той вспышке активности и интереса к его роману «Вторжение», которую вызвала публикация в «Советской России» его беседы с Димой Королевым, они назвали сей материал — «Сталин в Смутном Времени».

За месяц, а интервью Валентин Чикин напечатал 8 мая 1993 года, пришло свыше пяти тысяч писем читателей с просьбой прислать роман «Вторжение», а также все, что успел издать Станислав Гагарин.

Геннадий Иванович Дурандин спешным порядком организовал отправку книг — и дело пошло.

Я, тем временем, продолжал сочетать бурную издательскую деятельность с работой над романом «Страшный Суд», всё более с некоей жутковиной и фатальным страхом убеждаясь в том, что предсказанное мною в романе немедленно, через две-три недели, сбывается в реальном мире. Так я угадал с донецкой забастовкой, напророчил с Черноморским флотом, с летчиками, продавшимися за зеленые баксы, а также в дюжине более мелких событий, развивавшихся почти так, как изложил Папа Стив в сюжетном хитросплетенье.

Готовясь идти к правдинскому главреду Селезневу, я созвонился с замом его Ильиным и в обычном скоростном темпе изготовил интервью, которое якобы провел со мною Кожевников, редактор «Русского пульса».

Мне не привыкать писать о себе самому… За Диму пишу, за Галину Попову, теперь вот за Владимира Николаевича написал, второй раз, кстати. Недавняя моя беседа с ним уже опубликована в двенадцатом номере «Русского пульса».

Так вот, накидал я текст беседы, назвал его, чтоб ошеломить читателя, «Гитлер в нашем доме», поставил рубрику «Гомер среди нас» — а фули!? Пусть правдисты попробуют проглотить! — и понес в такое знакомое здание на знакомой улице, носящей имя газеты.

Было это вроде бы восьмого июля, в четверг, я еще ведь и крупную денежку внес в фонд поддержки «Правды», а спустя два дня, в субботу утром меня осенило, родилась некая философская система, к которой шел всю жизнь и которую назвал теперь философией порядка.

Но об этом позднее, хотя именно сегодня утром, а строки эти я пишу уже вечером, около двадцати одного часа, девятнадцатого июля, написал я конспективное изложение собственного учения, которое оформил пока в виде статьи «Наши задачи».

Но я отвлекся… Что же говорилось в материале, который отнес в «Правду» с подзаголовком «Репортаж из кабинета писателя»?

После выражения «Гитлер в нашем доме», вынесенного в название, мой интервьюер, то бишь, фактически я сам, рассказывает:

Именно эти, прямо скажем, не только интригующие, но и обескураживающие слова, увидел я на переплете кожаной папки, куда Станислав Гагарин бережно укладывал перечитанные уже страницы.

— Новый роман? — с неподдельным и живым интересом спросил я широко известного в Державе летописца Смутного Времени, основателя книгоиздательского предприятия «Товарищество Станислава Гагарина».

— Третий в серии — и последний, — вздохнул русский писатель, человек незаурядной судьбы, штурман дальнего плаванья и ученый правовед, яркий публицист и почетный морской пехотинец Черноморского флота. — Вот закончу роман «Страшный Суд», первая книга которого называется «Гитлер в нашем доме», объемную трилогию-эпопею «Вожди, пророки и Станислав Гагарин» и с литературой для взрослых завязываю. Начну придумывать сказки для детей.

Хозяин кабинета горько усмехнулся и добавил:

— Если будет для кого… Если русские женщины не перестанут рожать ребятишек.

— Надо уповать на перемены к лучшему в нашей жизни, — осторожно заметил я.

— Не уповать, а каждому свершать посильное, чтобы приблизить перемены! — воскликнул неугомонный сочинитель. — И вечерами спрашивать себя: что сотворил ты сегодня на пользу Отечеству, на пользу русскому народу… Собственным творчеством, выпуском достаточно идейных — не боюсь этого слова! — книг российских писателей я помогаю утверждению Русской Мысли и горжусь вкладом в патриотический фундамент государственного строительства.

— И я вспомнил, — пишет Кожевников, — о знаменитой двадцатитомной серии «Русский сыщик», подписка на которую продолжается, о двух дюжинах объемистых томов — по пятьсот страниц и в твердом переплете! — Библиотеки «Русские приключения», это и есть Собрание сочинений Станислава Гагарина, у которого все произведения остросюжетные, приключенческие.

— Не изменились условия подписки? — спрашиваю писателя и издателя.

— Несколько выросла сумма задатка за последний том… Стыдно повышать цены, но что делать!? Инфляция, навязанная Отечеству Мировым Капиталом, западными буржуями, а теперь вот и собственными, увы…

Чтобы подписаться — необходимо выслать простым почтовым переводом 1500 рублей за подписку на «Сыщика» и соответственно 1600 за «Русские приключения». Напоминаю: эти издания осуществляются в переплетах, покрытых качественным кожзаменителем с тиснением золотой и серебряной фольгой. Издания рассчитаны на столетнюю, как минимум, сохранность!

— Куда посылать деньги?

— Наш почтовый адрес: 143000, Московская область, Одинцово-10, а/я 31, Товарищество Станислава Гагарина.

Принимаются коллективные заявки! Деньги можно и перечислить на расчетный счет 340908 в Западном отделении ЦБ РФ, МФО 211877. Как удобнее клиенту… Адрес отделения банка: Москва, К-160. Телефон для справок: (095) 593—05–36.

— Какие произведения мы увидим в ближайших томах?

— Крутой роман Вячеслава Сухнева «В Москве полночь», увлекательный детектив Ивана Мотринца «Красиво жить не запретишь», шпионское сочинение об агентах влияния враждебных России разведок Ивана Шевцова «Набат», милицейский роман Виктора Пронина «Банда-2», остросюжетный боевик Станислава Гагарина «У женщин слезы соленые…», криминальные истории майора-сыщика Льва Юсова. Кроме того, познакомим читателя с лучшими образцами детективной литературы — романами дореволюционного писателя Брешко-Брешковского, похождениями сыщика Ивана Путилина, воспоминаниями начальника Московской сыскной полиции, шедеврами советской приключенческой литературы.

— Но двадцати томов не хватит для реализации столь глобальной программы!

— Если читатели нас попросят — продлим «Русского сыщика» до сорокового или даже до сотого тома!

Русская детективная литература знает десятки, если не сотни авторов, которые за пояс заткнут чейзов и макдональдов с элери куинами и агатами кристями впридачу… Нет, помилуйте, я не зачеркиваю западный детектив вовсе, о его позитивном значении для мировой литературы писал не однажды. Но когда на книжных лотках вижу одного лишь чейза в компании сопутствующих ему монстров и анжелик вкупе с «Пособием для педерастов» и «Сексуальными анекдотами» — я говорю себе: налицо тщательно спланированная акция по уничтожению русской литературы, ликвидации национальной духовности.

И тогда принимаю единственно верное решение: издавать исключительно российских авторов. В Товариществе Станислава Гагарина иностранному дерьму места нет!

При этом понятие российское простирается для меня на всю территорию Великого Советского Союза. Иного попросту не может быть, дорогие судари и товарищи!

— Вот так во всем и для всех было бы у нас в России… Но вернемся к тем страницам, которые вы складывали в папку с названием «Гитлер в нашем доме». Что это за сочинение?

— Начну, пожалуй, с романа «Вторжение». Эта книга в двух томах уже вышла в нашем Товариществе и распространяется по заявкам читателей.

Временная линия первого сочинения продолжена романом «Вечный Жид», он днями выходит в свет. Но это отнюдь не обычное продолжение темы «Вторжения», для меня, как сочинителя, это было бы слишком просто, а заурядных задач перед собой я никогда не ставлю.

«Вечный Жид» — вполне самостоятельная вещь. Сходство его с предыдущим романом лишь в том, что здесь вновь появляется товарищ Сталин, но действует вождь вместе с Агасфером, так еще называют Вечного Жида, и основателями мировых духовных учений — Заратустрой и Буддой, Конфуцием и Иисусом Христом, Мартином Лютером и Магометом.

Великие пророки прибывают из собственного прошлого в Россию, чтобы помочь народам Великого Союза сорвать заговор черных сил Мирового Зла, имеющих целью развязывание в стране правового, так они его называют, террора.

Роман изобилует неожиданными, порой фантастическими приключениями, потрясает высотами нравственного порядка, которых достигают великие пророки и простые смертные, наши современники, которым выпало священное счастье бороться за Россию рядом с теми, кто в собственное время пострадал за человечество.

— И, конечно, как всегда в ваших романах, Станислав Семенович, бездна информации к размышлению?!

— Безусловно. Не умею писать иначе. В каждой строчке моих сочинений содержится стремление сообщить нечто новое, о чем читатель никогда прежде не слыхал, никогда раньше не догадывался. Только на подобного рода сочинения имеет право Мастер! Быть же рядовым подмастерьем или, тем более, строчкогоном-ремесленником, пресловутым волкогоном конъюнктуры не желаю.

А как иначе?! Зачем становиться писателем, если тебе не о чем рассказать людям?! Я попросту обязан уметь и знать больше, нежели остальные. Другого не дано!

И как могут так называемые творцы пресмыкаться перед властями предержащими, тем более, когда власть сия антинародная и глубоко безнравственная?! Тут тебя не спасет и то обстоятельство, что помещение, в котором ты занимался — или занималась! — духовным стриптизом, где состоялась групповая акция эксгибиционизма, носит имя великого музыканта. Какая мерзость!

— Полностью с вами согласен, хотя Смутное Время — эпоха посредственностей, извращенцев всех мастей и бездарных — пришмандовок, увы… Ну, а третий роман?

— Называется он «Страшный Суд» и завершает трилогию «Вожди, пророки и Станислав Гагарин». Когда работал над первым романом — «Вторжение», в котором главным действующим лицом обозначен товарищ Сталин, я не думал ни о каких продолжениях, представьте себе… Стремление продолжать эпопею Смутного Времени обусловлено и предопределено логикой развернувшихся в наши дни событий.

Странные, мягко говоря, дни августа 1991 года, столбняк, парализовавший нас в результате беловежского сговора зловещего триумвирата, стремительное превращение России в безответную служанку Мирового Капитала, обвальное обнищание русского народа, который во все века цементировал собою Великую Державу, катастрофическое вымирание населения республики — такие государственные, тектонического масштаба разломы не могли не отразиться на моем творческом восприятии.

— В ваших последних романах, Станислав Семенович, глобально и с размахом действуют не только национальные герои, но и сами боги — боги вселенского добра, которых автор называет Зодчими Мира, им противостоят космические Конструкторы Зла с их агентами влияния — отвратительными ломехузами.

Подобный расклад мы наблюдаем только у одного писателя всех времен и народов. Это Гомер с его великими «Илиадой» и «Одиссеей»! Как вы относитесь к титулу — Гомер Двадцатого века?

— Отрицательно… Есть, знаете ли, в человеческом житейском обиходе неизгладимое стремление обязательно кого-то с кем-то сравнивать!

Я понимаю, сравнение — один из важных методов познания, но в собственной практике обхожусь без оного… Кстати, и товарищ Сталин любил повторять, что сравнение всегда страдает. И действительно, как можно сочетать, скажем Диккенса с Достоевским, а Джека Лондона с Андреем Платоновым, хотя досужие литературоведы могут обнаружить некое сходство между сказочником Бажовым и романтиком революции Гайдаром. Не путать с экс-премьером!

Есть писатель Станислав Гагарин. Это уже некая литературная и историческая данность, существующая независимо от того, как к моему творчеству относится Иван Шевцов или Татьяна Иванова, Вадим Кожинов или Ольга Кучкина.

Одинокий Моряк в принципе против кличек, ярлыков и псевдонимов чужих фамилий в литературе. Если я родился Гагариным, чего ради я буду подписываться под собственными опусами Абрамом Терцем или Сведенборгом, Панасом Драченко или наоборот? В любом псевдониме, а слово сие переводится, как «ложное, фальшивое имя», есть нечто безнравственное, блатное, криминальное, что ли…

Хотя, не скрою, мне было приятно узнать, что критик Анатолий Ланщиков называет меня русским модернистом Двадцать первого века. Но приятность шла не от самой кликухи, а от того, что Анатолий Петрович ухватил суть моего сочинительства, я ведь и сам полагал себя таковым, а выразить сие литературоведческим термином не сподобился…

— Значит, «Страшный Суд» состоит из двух книг?

— Первая называется «Гитлер в нашем доме» и рассказывает о гипотетической Гражданской масштабной, региональная уже идет, войне в России. Главным героем этой части «Суда» является Адольф Алоисович Гитлер. Он прибывает с Того Света и пытается помочь русским людям в их борьбе с ломехузами, дабы искупить вину перед Россией.

Видите ли, те, кто побывал на Том Свете, становятся иными существами… Хочу сразу признать: писать о Гитлере, ой как нелегко. При всем несомненном и неоспоримом злодейском ореоле, который окружает эту незаурядную личность, о Гитлере нельзя говорить и писать однозначно.

Советский читатель знает только одного Гитлера — бесноватого параноика, ставшего виновником катастрофических разрушений, гибели двадцати миллионов соотечественников.

А как отнестись к тому факту, что о Гитлере написано свыше пятидесяти тысяч книг? По числу научных исследований о нем фюрер занимает первое место в мире после Иисуса Христа.

Но самое главное в том, что Гитлер в романе «Страшный Суд» — это мой Гитлер, фюрер германского народа, прибывший в Россию с миссией доброй воли. Он прошел чистилище, получил от Зодчих Мира, как и мой, гагаринский Сталин, сверхзнание, искупает новыми благими деяниями великий грех, которому не было прощения в земной жизни Гитлера и за который он собственноручно покарал себя, насильственным путем ушел из нашего мира.

В романе «Мясной Бор» я предпринял попытку объективно рассказать о Сталине и Гитлере. Но там оба фюрера — литературные герои. В новых моих сочинениях они являют собой нечто иное.

И Сталин, и Гитлер в нынешней ипостаси суть наши современники, активные участники событий Смутного Времени, мои товарищи и соратники, если хотите…

— И товарищ Сталин действует в третьем романе?

— Разумеется. Без Иосифа Виссарионовича нам и в реальной жизни не обойтись, а в фантастическом мире гагаринского воображения тем паче. И не только Сталин обитает среди действующих лиц «Страшного Суда». Читатели встретятся на его страницах с адмиралом Нахимовым, прибывшим из прошлого века, чтобы принять командование Черноморским флотом, познакомятся с Александром Македонским и Чингиз-ханом, Наполеоном Бонапартом, воюющим на стороне России против иностранных интервентов, великим князем Олегом, создавшим Русскую Империю, сохранившуюся, как бы тяжко ей не было, до наших дней.

Юлий Цезарь и генералиссимус Александр Суворов будут командовать русскими патриотическими войсками… И естественно, в романе вы найдете и достойных соотечественников, и выродков с подонками, продавшихся за зеленые иудины баксы, новоиспеченных буржуинов компрадорского толка.

— Словом, вожди, пророки и Станислав Гагарин…

— Именно так.

— Роман «Вторжение» я читал три раза. В первый раз — залпом, взахлеб, острая сюжетность тащила меня по страницам романа за шиворот. По второму разу уже с карандашом в руке осмысливал каждую фразу, делал выписки особо поразивших меня мест. А третий раз я принялся, читая «Вторжение», обращаться к источникам, подбирать вспомогательную философскую и историческую литературу, чтобы глубже проникнуть в тот необычный и невообразимый по спектру чувств и палитре эстетических красок многослойный фантастический мир, который вы так щедро подарили людям.

И невероятная степень раскованности!

Вы достигли того уровня внутренней свободы, Станислав Семенович, к которому обязан стремиться каждый писатель, но которого никто и никогда не достигнет.

— Ну зачем же так… Вы не оставляете шанса тем, кто идет за мною, дружище! Так не годится. Каждый сочинитель раскован на особицу… Назовите мою раскованность просто гагаринской — на том и закончим.

Напомню только читателям, что романы «Вторжение», «Вечный Жид» и «Страшный Суд» с его двумя книгами — «Гитлер в нашем доме» и «Конец Света» — можно заказать отдельно в Товариществе Станислава Гагарина по указанному выше адресу. Высылаем также мои остросюжетные — других я просто не умею писать — романы «Три лица Януса», «Ящик Пандоры», «Контрразведчик» — в четырех сериях, «Третий апостол». Есть у нас и «Одинокий моряк в океане» — рассказ о моей жизни, он высылается бесплатно. Располагаем мы и романом Юрия Никитина «Мегамир», это подлинный шедевр русской фантастики, который я редактировал собственноручно.

Многотомный «Русский сыщик» и 24-х томная Библиотека «Русские приключения» — в нее войдут и мои «Шпионские романы», и другие сочинения Станислава Гагарина, рассылаются только подписчикам и наложенным платежом.

Почтовые услуги стоят теперь бешеных денег, заранее вас, друзья, предупреждаю, вина не наша, претензии правительству. Но вовсе не хлебом единым жив человек… Для тех, кто живет в Москве и Московской области, бывает в наших краях, проще приехать к нам в Одинцово, на платформу Отрадное Белорусской железной дороги. Ищите здание 14 — спортшколы ДОСААФ, трехэтажный дом красного кирпича по улице Молодежной, восемь минут от платформы. Милости просим!

И последнее предупреждение. Не называйте нас в письмах «господами». В Товариществе Станислава Гагарина трудятся только товарищи! И книги мы выпускаем не для господ…

Покидая заполненный умными книгами кабинет русского сочинителя, я повторял, несколько перефразируя, известные с детства лермонтовские строки:

…Да, есть ведь люди в наше время,

Ратное, лихое племя! Богатыри! Не вы…

О том же, какая нам достанется доля, каким видит будущее России Станислав Гагарин — в следующий раз.

XIII

Если бы пилот вертолета не сотворил сногсшибательный кульбит, заставив летательный аппарат едва ли не кувыркнуться в воздухе, всякое будущее для Станислава Гагарина было бы исключено.

Сейчас не время уточнять, от какой ракеты класса «земля-воздух» увернулась наша машина, был ли это стингер, а может быть, и некий зингер, значения не имеет… Пристегнутый к сиденью, я повис на мгновение вниз головой, удерживаемый ремнями, а вот не покидавший меня и в вертолете Рахмон ухитрился выскочить из державших его ремней и схлопотал под глаз огромный синячище.

Но с этим мы уже потом разобрались… С земли больше не стреляли, слава Аллаху, и винтокрылый приятель боком скользнул к площадке, оборудованной в центре пограничной заставы.

Бывшей заставы — пришлось уточнить Станиславу Гагарину, когда он ошеломленным взглядом окинул дымящиеся развалины скромных строений.

Застава была разгромлена дотла.

— Они провели артиллерийскую подготовку, — негромким голосом сообщил мне Рахмон, бесстрастно глядевший в сторону Афганистана. — Ударили из-за Пянджа. Сразу разрушили связь, взорвали склад боеприпасов, изолировали пограничников от соседей. Потом атаковали из-за границы и с севера…

— Сколько? — отрывисто перебил я таджика, и тот понял меня.

— Двадцать пять человек, — просто ответил Рахмон и после паузы добавил, скорее для дополнительной информации, нежели намекая на некую компенсацию: — С ихней стороны в четыре раза больше…

Я оглянулся. Поражала пустынность окружающей обстановки. Еще недавно здесь обитало пять десятков молодых и здоровых парней, жизнь которых была строго выверена и подчинена режиму пограничной заставы, где новые сутки службы начинались с тринадцати часов и текли размеренно и логично, где смысл жизни каждого определялся высокими словами: «Приказываю выступить на охрану Государственной границы Союза Советских Социалистических Республик…»

Но какую границу защищали нынешние ратники в зеленых фуражках, за что отдали жизни эти российские парни, ведь наша поруганная и униженная Россия не имеет общих границ с Афганистаном…

«Интересно, — подумал я, — как теперь напутствуют русских пограничников, заступающих в наряд? Вернусь в Москву — позвоню Геннадию Ананьеву».

— Полковник из Душанбе командует, — возвратил меня в нынешний день Рахмон. — Серьезный мужчина, хотя и молодой… Эвакуировал оставшихся в живых и занял участок границы собственными парнями. Хотел нанести упреждающий удар, да московские генералы не разрешили.

«Знаем мы этих московских, — с внезапно возникшим раздражением подумал я. — Один мой относительно недавний кореш чего стоит, собутыльник самого, обличенная во власовский мундир особа, приближенная, так сказать, к императору. А ведь я с этим дубоватым козлом договор о творческом содружестве подписывал… Тьфу!»

Я поворотился в сердцах, чтобы и в самом деле сплюнуть, и тут увидел, как мчится в нашу сторону боевая машина пехоты.

— Душанбинский полковник, — сказал Рахмон.

Бээмпешка лихо развернулась у вертолета, доставившего нас на разоренную заставу, с машины соскочил подтянутый и строгий полковник, которому явно не хватало до тридцати лет направился ко мне, упруго припадая при каждом движении к земле, будто двигался уссурийский тигр, вставший на задние лапы, но с подчеркнутой уверенностью отличного строевика, знающего толк в военной выправке.

Я невольно залюбовался полковником, который казался человеком из местных, но черты европейского облика в нем присутствовали тоже.

Не дойдя пяти шагов, он броско взял под козырек и четко доложил:

— Охрана границы восстановлена, меры по усилению приняты, восстановительные работы начнутся с подходом саперной роты, спустя тридцать минут. Двести первая дивизия поднята по боевой тревоге и развертывает глубоко эшелонированное прикрытие позиций Московского погранотряда.

Окончив доклад, симпатичный парень приблизился вплотную, пожал мою руку, которую я протянул ему, и представился:

— Полковник Темучинов! Здравствуйте, товарищ Гагарин!

— Опаздываете, полковник, — сказал я ему, входя в роль, ведь не просто наблюдателем меня перебросили сюда, на Крышу Мира, со старых и добрых Карпатских гор. Видимо, необходимо разобраться в ситуации и принять некие решения. По крайней мере, сделать предположение о случившемся и затеять разумные вариации, отталкиваясь от собственных суждений.

— Неужели разведка не сообщила о намерениях сопредельной стороны?

— Еще как сообщила! — воскликнул полковник. — Только не было команды из Москвы, хотя Москве оперативная обстановка докладывалась ежечасно. Никто не рискует брать ответственность на себя, товарищ Гагарин.

— Как вас зовут, полковник?

Мне почему-то не хотелось повторять в разговоре его армейское звание, хотя он ловко смотрелся в десантном кепаре с длинным козырьком и пятнистом комбинезоне, брючины которого были аккуратно заправлены в высокие шнурованные ботинки.

— Чингизом меня зовут, — обыденно ответил новый знакомец в камуфлированной одежде. — По отчеству не обязательно…

— Вы из таджикской национальной армии? — спросил я.

В наши дни, когда армейская форма почти во всех республиках еще союзная, а вокруг зачастую все ходят в пятнистой, что делает военных близнецами, но вовсе не братьями, подобные вопросы не сочтешь излишними.

— Около того, — непонятно ответил Чингиз будто отрезал, и потому я не стал развивать тему.

— Не хотите ли пройти в мою штабную палатку? — радушно улыбнувшись, предложил полковник.

Мы обогнули еще отвратно чадящее здание заставы и за ним, метрах в двухстах пониже, на берегу Пянджа я увидел с десяток аккуратно поставленных палаток, сооруженных из брезента пустынного цвета.

В легком просторном помещении, заполненном полевыми рациями и компьютерами, было там, по-моему, и нечто вроде портативного радиолокатора, громоздилась тьма других приборов неизвестного назначения, Чингиз ввел меня в брезентовый закоулок-выгородок, где стоял походный столик и два раскладных стула.

Верзила-вестовой по молчаливому кивку полковника принес чай и разлил в пиалы, аккуратно поставленные среди обычных закусок, которые традиционно сопровождают среднеазиатское чаепитие.

— Милости прошу, — широко улыбнулся Чингиз. — Чем богаты… Спиртного вы, как меня предупредили, не приемлете принципиально. Я — тоже.

— Вот и хорошо, — подвел Станислав Гагарин итог, смекнув, что сей Чингиз знает о нем не только это. — Общую обстановку, пожалуйста…

Мы пили чай, я потихоньку пробовал закуски, ведь и не завтракал еще с той поры, когда очутился в горном лесу за тридевять земель от того места, где находился прежде, а полковник Темучинов говорил, что было бы явным преувеличением считать, будто за нападением на границу стоит Афганистан, как государство.

— По ту сторону Пянджа такое же смутное время, как и у нас, — говорил мой хозяин. — И не было ни одного случая, когда ответственность за пограничные инциденты взяло бы на себя кабульское правительство. Скажу больше: шейх Раббани, встречаясь с таджикскими и узбекскими лидерами, неизменно подчеркивает собственное миролюбие.

— У Раббани непростые отношения с северными районами Афганистана, — заметил я, скромно давая понять, что газеты, по крайней мере, мы регулярно читаем.

— Практически эти области не подчиняются центральному правительству, — подтвердил сказанное мною полковник Чингиз. — Обратите внимание на то обстоятельство, что с территории, которую контролирует генерал Дустум, узбек по происхождению, никаких вылазок не происходит. А вот из провинции Тахар, где велико влияние исламской партии Афганистана, моджахеды так и прут на нашу землю…

— И беженцы с ними… Усиливающий нестабильность фактор, — определил Станислав Гагарин.

— Еще какой фактор! — воскликнул мой собеседник. — А сейчас, когда премьер-министром у соседей стал Хекматиар, вождь исламистов, действия душманов, которые будоражат и наших таджиков, заметно активизировались, увы… Попейте, попейте чаю! Сейчас будем завтракать, меня предупредили, что вы голодны.

— А разве это не завтрак? — удивился я и помахал рукою над столом.

— Это закуски к чаю, товарищ, — усмехнулся полковник.

В общем и целом, события в Таджикистане мне были известны. Я знал, что в республике много узбеков, порядка миллиона человек, и триста тысяч русских. Последнее обстоятельство было весьма тревожным, ибо в соседней стране было слишком много фанатиков, мечтающих вырезать всех шурави по эту сторону реки Пяндж.

— И вырежут, — буркнул Чингиз, будто прочитал мои мысли, — не сомневайтесь в этом, Станислав Семенович. В первую очередь — русских.

— А некий Плутник — одна фамилия чего стоит! — пишет в «Известиях», что русское войско необходимо немедленно вывести отсюда, пограничные заставы убрать, а нынешнему правительству, законно избранному, между прочим, народом, найти общий язык с оппозицией.

— Какая оппозиция! — воскликнул Чингиз. — Бандит и наркоман Резвон, прячущийся в горных ущельях Памира? Казиколон Тураджонзода, удравший в Афган, или Шодмон Юсуф, скрывшийся где-то у вас в Подмосковье?! Два года они были у власти, получили неслыханную свободу для реализации собственных идей и планов. Итог известен — погибло шестьдесят тысяч ни в чем не повинных людей, которых эти авантюристы принесли в жертву ложному религиозному беспределу.

А ваши плутники в «Известиях», боровые в политических группировках, пидоркины и курковичи на телевидении разжигают антитаджикские страсти, играют на чувствах родителей погибших для того, чтобы Россия бросила на произвол судьбы сотни тысяч и миллионы соотечественников, оказавшихся по злой воле беловежских, нет, не зубров, а вонючих и тупых ишаков, за границей.

— Ишаков обижаете, милейший, — усмехнулся Станислав Гагарин.

— И то верно, — согласился полковник, подавая знак нести завтрак. — Ишаков несправедливо упрекать в отсутствии интеллекта. Более умного животного в наших краях не знаю.

— Там, где провел детство я, ишаков тоже хватало, — согласно кивнул головой Станислав Гагарин. — Мне кажется, что нынешние события на границе вовсе не обусловлены политической борьбой в вашей стране. Это просчеты нынешних дипломатов и генералов России, которые обязались защищать границу на Пяндже, но вместо бронетехники бросают в бойню едва вооруженных тамбовских и рязанских парней. С калашниками против безоткатных орудий и гранатометов! И подавляющее превосходство в живой силе…

— Поведение ваших генералов и дипломатов граничит с предательством, товарищ писатель… По всем параметрам видно: выполняется заказ Вашингтона. И теми, кто готовит силы вторжения за рекой, и теми, кто в безопасности подсчитывает будущие иудины баксы или иные серебреники в Москве.

Я вспомнил, что именно Таджикистан изо всех сил, до последнего противился распаду Великого Союза, держался за единство и дружбу народов — вот потому республику и решили ликвидировать первой. Ведь если мы оставим границу, а именно к этому нас подталкивают бессмысленными нападениями на пограничников стоящие за рядовыми фанатиками-душманами силы, то не имеющий обученной регулярной армии Таджикистан будет обречен.

— Естественно, — согласился полковник, и я подозрительно глянул на него, второй раз он едва ли не буквально прочитал мои мысли. Но может быть, я говорил сам с собою вслух? — В этом и вся закавыка, дорогой Станислав Семенович. Подстрекая моджахедов к убийству пограничников, зверской расправе с пленными и ранеными, их вдохновители здесь и те, кто за океаном, рассчитывают посеять особый психологический синдром в душе российского обывателя: «А ну их всех к такой-то матери! Забирайте наших парней с афганской границы… Пусть ее негры охраняют!»

— И негры будут, — заметил я. — Хорошо обученные негры из Джорджии и Оклахомы, которые в форме войск ООН, а то и морской пехоты США, будут патрулировать по улицам Архангельска и Владивостока, Москвы и Екатеринбурга.

— К этому идет, — поддакнул мне Чингиз Темучинов, и тут я обратил внимание, что рта полковник не открывал, а слова его прозвучали как бы в моей голове.

«Интересно девки пляшут, — подумал Станислав Гагарин, — по четыре сразу в ряд… Он, значит, того?»

Но сообразить до конца про особый статус полковника Чингиза мне не дали. Брезентовый полог, закрывавший вход в палатку, резко откинули, и перед нами возник офицер, по внешнему юному виду и смешным — недоразвитым? — усикам, лейтенант или около того.

— Товарищ полковник, — доложил он спокойным и уверенным тоном, — в районе Пянджского погранотряда множественный прорыв границы. Душманы стараются не завязывать бой и проникают вглубь республики на бронетранспортерах. Многие заставы блокированы и ведут бой в окружении.

Разведка с той стороны сообщает: началась давно планируемая операция «Возмездие».

— Сообщите об этом в Душанбе, старлейт! Пусть срочно эвакуируют русское население, затем узбеков. С Москвой свяжусь я сам, с двести первой дивизией тоже.

«А что буду здесь делать я?» — подумал Станислав Гагарин.

— Воевать вместе с нами, — в третий раз прочитал мои мысли полковник. — Судьба России решается и здесь, на далеком от нее и таком близком Памире. А теперь я представлю вам моего внука. Этого старшего лейтенанта вы должны помнить, когда-то писали о нем… Знакомьтесь, товарищ писатель — это Бату-хан…

— Ваш внук!? — воскликнул Станислав Гагарин. — Тогда получается, что вы…

Полковник Тенгиз Темучинов заговорщицки лихо подогнул мне и в знак согласия склонил голову.

XIV

Магнитная мина, закрепленная на груди, на половине подводного пути высвободилась из пленивших ее ремней, свалилась к левому его плечу, и Стас Гагарин мысленно матерился, будто усиливая этим левую руку, которой приходилось круче загребать, чтобы выправить курс, прикинутый им к большому десантному кораблю.

Полагаться приходилось на Бога, интуицию, не признаваемые ортодоксальными материалистами шестое, седьмое, восьмое и надцатое чувства, которые у Стаса Гагарина были развиты всемерно, потому он и рыбу в океане ловил, не полагаясь на одни приборы, и в тумане видел грядущую опасность, и в лесу не блуждал, а в метро ехал, мысленно рассматривая достопримечательности города на поверхности.

Был у него и компас на руке, и даже со светящимися знаками. Но то ли фосфор был некачественный, то ли курильская вода чрезмерно сгустилась, только ни хрена разобрать, что там в компасе мельтешит, штурману не удавалось.

Вот если бы эта дурацкая мина еще не мешала…

Стас Гагарин в который раз матюгнул бородатого ополченца из бывших мичманов, который трепался будто он из военных водолазов, когда закреплял злополучную магнитку на груди, почувствовал, что надо слегка уменьшить глубину погружения, подвсплыл и ощутил, как его слегка потянуло наверх и как бы приложило к некоему огромному телу, распростершемуся над штурманом-террористом.

«Надо же, — удивился Стас, — к самому бэдэка вышел… Хаммер ты, Папа Стив, молоток, значит!»

Магнитная сила мины была значительной, и с мрачной иронией пловец подумал о том, что может и не оторваться с той миной, которая на спине, если не сработает крепежное устройство, которое освобождает его по отдельности от смертоносного груза спереди и сзади, а ежели в водном варианте, то снизу и сверху.

Добрался он таки, туда и сюда, в рот и в нос, до десантного корабля… Верхнюю мину оставит сейчас по этому борту, а доставшую его до печёнок мудёвую грудную приспособит на другом. Включит таймер, оторвется от посудины и по звуковому пеленгу отвалит к подводному мотоциклу, который ждет его у одинокой на южном мысу скалы.

Рвануть должно лихо, заряд приличный. И сигнал для атаки внушительный… Опять же паника в рядах налетчиков-бандитов. Усиленный и совместный удар ополченцев, пограничников, казаков и его спецназовских парней, с которыми он прилетел из Южно-Сахалинска, довершит дело, и десант, так нагло высаженный соседями на Кунашир, будет сброшен в море.

«Сдвоенный взрыв торпед разорвал эсминец пополам», — вспомнил и мысленно произнес знакомую фразу Стас Гагарин.

Он включил таймер на задней мине и перебрался на противоположный борт, чтобы оставить мину, снятую с груди…

Таймер — счетчик времени — страховался радиосигналом, который должен был дать штурман, когда доберется до безопасного места. Мало ли какая неожиданность могла подстеречь его уже в паре метров от японского десантного корабля.

С явным облегчением вздохнув, вернее, сделав вид, будто вздохнул, какие вздохи, если во рту у тебя загубник акваланга, Стас Гагарин освободился от съехавшей под левую руку нагрудной магнитки, и мина ловко прилипла к противоположному борту обреченного БДК.

«Сдвоенный взрыв торпед разорвал эсминец пополам», — вновь пришла на память первая фраза его романа «Преступление профессора Накамура», который он задумал, когда стоял с баржей в Лиепае и закончил в прошлом году, незадолго до того, как отправил Веру с детьми на Урал, а сам, осенью 1967 года, подался в Мурманск, оттуда на Северную Атлантику — искать Сельдяного Короля.

«Забавно, — хотя ему вовсе не было весело, подумал Стас Гагарин, проворно — и в то же время не суетясь — отплывая от обреченного корабля. — Кому же теперь принадлежит этот роман? Мне, уже написавшему его, или тому Папе Стиву, который, как он мне говорил, кое-что добавил и издал в собственном сборнике «Разум океана»?

Он включил звукопеленгатор и уловил сигнал в наушниках. Сигнал был слабым, штурман подвернул правее, вспомнив, что здесь его может снести к берегу течение, а этого пока не надо, берег занят вражеским десантом, надо обогнуть южный мыс, а до того найти подводный мотоцикл, тогда и брать левее, к позициям, которые стерегут казаки и курильские ополченцы.

Южные Курилы продали тайно.

Собственно говоря, вроде как и не продали вовсе, в документе говорилось о долгосрочной, на пятьдесят лет, аренде, но с правом последующего выкупа, при условии всенародного опроса населения островов, которое останется на них через полвека.

И было совершенно ясно, что и на Шикотане, и на Кунашире, и на остальных островах, переданных в аренду, аборигенов вытеснит пришлое население с Хоккайдо, которому не возбранялось сколько угодно переселяться на Курилы, приобретать в собственность любую недвижимость, заниматься разработкой недр, рыбным промыслом и переработкой добытой продукции, осваивать туризм и курортное дело — и для всего этого не требовалось даже иметь российский вид на жительство, японский паспорт был единственным правовым документом для всякого, кто желал поселиться на арендованных островах.

Административную власть делили особые уполномоченные, назначенные с японской и российской сторон, а губернатор острова Хоккайдо наделялся правом третейского судьи в конфликтных ситуациях.

Российская власть, мол, слишком далеко, аж в самой Москве, а Хоккайдо — рядом. Потому им, японцам, куда как сподручнее разбирать споры между рыбаком Ваней Ермаковым и бизнесменом Ясиро Мацумото…

Договор был архисекретный, на подготовку вторжения первой волны переселенцев отводился месяц, только недаром сказано у Иоанна: «Все тайное становится явным».

С полным неприятием предательского плана похищения Курильских островов выступило правительство Сахалина. Пока оппозиция клеймила в парламенте оккупационный режим, приступивший таки к распродаже российских земель, горячие сахалинцы объявили о создании суверенной республики и аннулировали позорный договор между российским оккупационным режимом в Кремле и Страной Восходящего Солнца.

Президент принялся урезонивать островитян, угрожал морской блокадой и даже попытался бросить к Сахалину Тихоокеанский флот, но командующий его заявил, что он блюдет Конституцию и без ведома Верховного Совета не выведет корабли с морских баз.

Адмирала уволили — чисто символически! — в отставку, а японцы, ссылаясь на подписанное президентом России и их премьером соглашение, высадили на остров Кунашир десант.

Сахалинская республика немедленно отправила жалобу в Лигу Объединенных Наций и объявила, что находится в состоянии войны со Страной Восходящего Солнца.

Часть военно-морского флота, стоявшего в сахалинском порту Корсакове, перешла на сторону островной республики. На Курилах развернулась запись в народное ополчение, на рыболовецких траулерах и сейнерах прибывали казаки с северных Курил, с Сахалина, с Камчатки, Приморского и Охотского побережья.

Японский десант захватил районный центр на Кунашире, береговую линию у вулкана Тятя, углубился внутрь острова, но встретил вооруженное сопротивление у подножья вулкана Менделеева, где располагался штаб пограничного отряда.

Отдельные заставы были блокированы нападавшими с моря, кое-где пограничники заняли круговую оборону, но в общем и целом Кунашир держался, взять его по нахаловке, нахрапом внукам тех еще, одиозных, образца тридцатых-сороковых годов самураев не удалось, и десант на Шикотан японцы отложили, ограничившись артиллерийским обстрелом, который начисто разрушил знаменитый рыбокомбинат.

У побережья острова Итуруп бегали японские военные катера и стреляли по любой видимой цели.

Лига Объединенных Наций, это собрание политических проституток, давно запродавших и душу и тело дядюшке Самуилу, нагло волынила рассмотрение жалобы Сахалина на агрессию соседнего государства, а затем объявила, что никакого Сахалинского государства не существует, а курильский конфликт — внутреннее, двухстороннее дело России и Японии, который они и разрешат полюбовно, о чем Объединенная Лига оба правительства уже известила.

В ответ на сей иезуитский ответ Камчатка объявила о собственной суверенности, затем вышли из состава России Приморская и Магаданская области, следом стал суверенным Хабаровский край, а все бывшие субъекты Российской Федерации образовали ДНР — Дальневосточную народную республику, в нее вошли шесть регионов, включая и Амурскую область, которые стали именовать себя самостоятельными землями в составе ДНР.

Столицей республики объявили Хабаровск.

Воюющее с Японией новое государство — в течение суток его признали Китай, Северная Корея, Сингапур, Тайвань и Камбоджа — официально об открытии боевых действий не объявляло, но в официальной ноте правительству Страны Восходящего Солнца потребовало убрать десант с Кунашира, на что не последовало даже вежливого отказа: Токио игнорировал хабаровские власти.

Взрыва Стас Гагарин не расслышал, ибо оседлав подводный мотоцикл, мчался, не выходя на поверхность, к незанятым японцами причалам рыбокомбината, где его встречали моряки-пограничники.

Но взрыв хорошо был услышан на острове, где его ждали ополченцы, казаки и пограничники, изготовившиеся к атаке.

Гибель десантного корабля, флагмана морских сил вторжения, обескуражила японцев, но вовсе не умерила их стремления закрепиться на Кунашире. Со стороны острова Хоккайдо на малотоннажных плавсредствах шла вторая волна вторжения.

Лейтенант Ясиро Мацумото никогда не бывал на Курилах, но многое знал о них, изучал историческую литературу, штудировал анналы русско-японской войны в начале века, дотошно вникал в воспоминания тех, кто был на острове в сорок пятом году, а главное взахлеб слушал рассказы деда, родившегося на Кунашире и покинувшего остров шестнадцатилетним парнишкой.

Юный Ясиро родился и вырос на побережье Цугару-кай-кио, Сангарского пролива, который разделяет остров Хонсю и Хоккайдо, в портовом городе Хакодате. Здесь он закончил школу и под воздействием деда, уверявшего внука, что его поколение будет жить на Курилах, поступил в офицерское училище особого назначения. В нем готовили специалистов для десантных, диверсионных и иных сложных операций, когда действовать приходилось в нестандартных ситуациях.

Второй год службы в японском спецназе тяготил Ясиро Мацумото лишь тем, что каверзные комбинации, на которые и молодой лейтенант, и подчиненные ему головорезы, служившие на контрактной основе, и старшие офицеры носили, увы, учебный характер, хотя и проводились в условиях, приближенных к боевым.

И вот оно, истинное счастье для потомка самурая, воспитанного по проверенному всей жизнью народа, которого избрала богиня Аматерасу, рыцарскому кодексу бусидо. Ясиро Мацумото командует тремя пятерками отменных бойцов, которые сметут любые позиции русских, осмелившихся сопротивляться народу расы завоевателей… В успехе лейтенант не сомневался, операция тщательно спланирована, в людях он уверен, победа обеспечена.

Высадка на остров отряда, в который входили пятерки Мацумото, прошла блестяще. У русских не было здесь артиллерии, и заградительный огонь с берега организовать им не удалось.

Но когда первые цепи десантников поднялись от уреза воды и стали перебежками наступать к подножию вулкана Менделеева, их взяли на прицелы ребята в зеленых фуражках, не раз и не два отрабатывавших приемы отражения высадки противника с моря.

По иронии судьбы внуки самураев форсировали тот участок берега, где расположилось стрельбище погранцов, об этом и сказал Стасу Гагарину усатый капитан, который привез его сюда, в расположение погранотряда.

— Мы их, падлов, как в тире пощелкаем, — беззаботно выматерившись сказал капитан и вручил штурману калашник с четырьмя обоймами. — Вообще-то, ты, дружище, дело свое свершил, но кто тебе откажет в удовольствии пострелять захватчиков!?

Тут пограничник подумал, что стрелять захватчиков надо за десять тысяч километров отсюда, палить в тех застенных бугров нынешней беды, но вслух произнести такое капитан не решился, а Стас Гагарин с удивлением отметил, что вот уже не первый раз он читает чужие мысли.

Но ему было, разумеется, невдомек, что именно на этом стрельбище тренировался десять лет спустя после 1968 года Станислав Гагарин, когда специально оставленный мастером «Приамурья» на острове писатель и дублер капитана пребывал в статусе почетного гостя Кунаширского погранотряда.

«Забавный расклад времени получился», — усмехнулся я, когда выводил предыдущие строки, сидя в сарайчике юсовского сада в Саратове, и происходило сие 27 июля 1993 года.

Для Стаса Гагарина это будет в 1978 году, для меня, Станислава Гагарина, стрелковый тренаж на Кунашире уже состоялся пятнадцать лет назад… Сейчас я описываю встречу внука самурая с внуком русского гусара, находясь на окраине Саратова, а на Памире прорвались в Таджикистан душманы и развязали чудовищную резню русского населения.

Надо возвращаться туда, сделать все, чтобы остановить бойню… Любой ценой избежать убийства соотечественников моих!»

Этот русский с простецкой славянской рожей, ее обрамляла короткая, едва наметившаяся бородка, ничем особенным не выделялся, но Ясиро Мацумото тотчас же сказал себе: это его враг, его противник, его добыча.

Когда изрешеченный пулями из калашника, но все еще мощный десант, подобрался к передовой линии, защитники ее покидали из-за укрытий гранаты Ф-1 и сразу после разрыва выметнулись самураям навстречу.

Когда выбор Ясиро Мацумото пал на Стаса Гагарина, лейтенант дико завопил, приводя дыхание в особую систему, и бросился, суча руками, на спокойно взирающего на японца, невозмутимого русского штурмана.

Осенью 1957 года Стас Гагарин закончил специальные курсы инструкторов боевого самбо. Та линия, для которой его готовили, тогда в судьбе будущего сочинителя не получилась, а вот навыки остались, тем более, что Стас время от времени обновлял собственные способности во владении приемами рукопашного боя. Да и сейчас, став офицером для особых поручений, тренировался в любую свободную минуту.

Не стал он грозно хэкать и сучить руками, а попросту сделал резкое движение вправо, потом также по-серьезному метнулся влево. Ясиро Мацумото был сбит с толку, японец на долю секунды помедлил, чтоб разгадать намерения русского, и это было концом его спецназовской карьеры.

Стас Гагарин оказался вдруг у его подмышки, одновременно перехватив руку японца, штурман бросил ее на излом через собственное плечо, слегка пригнулся, чтобы Мацумото помог ему перебросить себя весом собственного тела, дикий вой раздался на поле боя, и лейтенант грохнулся на чужую землю с вывернутой жестоким приемом рукой.

«Этот выживет, — равнодушно подумал Станислав Гагарин-младший, — но воевать ему уже не придется».

Еще он спросил себя о том, принесла ли ему радость победа, но чувства подобного штурман в душе не обнаружил.

Он испытывал сожаление.

XV

Убедившись в параллельности собственного существования, усугубленного появлением двойника из прошлого, Стаса Гагарина, живущего теперь вовсе иной жизнью, нежели та, которую прожил я, Станислав Гагарин-старший продолжал с воодушевлением писать «Гитлера в нашем доме» — первую книгу романа «Страшный Суд».

Но порою меня охватывал поистине мистический ужас и вселенская скорбь, когда я задумывался вдруг над дальнейшей судьбой двойника, несчастнее которой трудно было бы себе измыслить.

Конечно, я винил себя, ибо именно от меня исходила просьба дать мне напарника, хотя по первости и радовался существованию Стаса, мечтал о том, что станем истинными друзьями, которых у меня, увы, никогда не было. Эгоистическое чувство — мне хорошо, душе комфортно, а остальное семечки — не позволило мне сразу подумать о положении, в котором оказался тридцатитрехлетний штурман.

Как писатель, в этом мире, куда вбросила его Космическая Сила, Стас никому не нужен, за него уже все написал я. Значит, в тридцать три года он должен стать Иисусом Христом, или обретаться в жалкой — по его, то есть, моим, меркам — ипостаси плотника.

У него нет ни друзей, ни родственников, у него нет Веры, наконец, его лишили всего, чем жил я и на что уповал в те трудные годы сочинительского и житейского становления.

И рядом со мною не было никого, кто бы дал мне совет, подсказал, что делать мне со Стасом, хотя я и понимал, что сам я ничего решить не смогу, его появление в моей жизни предопределили Зодчие Мира, и только им судить, с какой целью возникла сия нештатная ситуация.

Вечером 27 июня 1993 года я торопливо исписывал эти страницы, ибо в той сараюшке юсовского сада-огорода, где приютился писать роман, не было электрического света, а лампу хозяева мне так и не добыли, хотя я просил об этом через Николая, еще находясь на Власихе, увы…

Читать со свечкой я приспособился, вчера даже статью Фромма в защиту марксизма одолел, а вот писать тяжеловато… Надо было бы еще поразмыслить о судьбе Стаса, но сегодня я получил сигнал, что завтра у меня будут гости, персональный состав не определили, тогда я и спрошу того, кто прибудет ко мне повидаться.

А пока намереваюсь поставить в роман мое интервью, которое я дал «Русскому пульсу». Зарекался скромнее давать публицистику, но всё кажется, что читая беседы со мной, потомки лучше поймут Смутное Время и нас в той эпохе… Тому же, кто без интереса глянет в последующие страницы, рекомендую перелистать их, пробежать равнодушно глазами и начать с той главы, где я расскажу, кто и зачем пожалует ко мне завтра на дачу.

Назвал я интервью «Черная дыра» морали, или Смена караула».

Начинается оно с сообщения о том, что Товарищество Станислава Гагарина издает только российских авторов! На этом стоим, и я не боюсь подчеркнуть нашу позицию снова и снова…

Да, это так. Иностранцев Станислав Гагарин и его товарищи не издают принципиально. Почему? Причин несколько.

Во-первых, отечественные книжный и киношный рынки не только перенасыщены, они попросту сметены чудовищным валом пошлых анжелик и тарзанов, примитивных детективов, состряпанных чейзами и макдональдами, вульгарных порно и голливудских поделок дурного вкуса.

Во-вторых, отечественная литература провалилась в «черную дыру», которая образовалась в духовном пространстве Державы. Российские писатели, привыкшие к диетическим воздушным пирожкам Литфонда, ныне лишены даже черствой краюхи, ибо к проституции, как бóльшая часть закупленных на корню журналистов, не приучены, а писать крутые байки а ля Гаррисон или Ян Флеминг не умеют…

Да и ленив наш брат — российский писатель. Собственную книгу продать, увы, не может, где ему заниматься тем же издательским предпринимательством.

Вот и печатает собратьев по перу Станислав Гагарин, пусть и помалу пока, а печатает… А это уже хорошо! Хотя и хилый, но кусок хлеба, и даже с маслом.

Третье соображение, по которому Папа Стив не публикует иностранных авторов — его идеологическое кредо. Станислав Семенович полагает, что литературные и нравственные качества российского романа куда более высокие, нежели у ныне живущих закордонных сочинителей.

И существует в русских книгах неколебимое нравственное начало, неистребимая высокодуховная сущность.

Поэтому: даешь русскую литературу!

Главный редактор «Русского пульса» Владимир Кожевников встретил известного писателя в подмосковном лесу, когда тот возвращался из Одинцова, где находится его издательская фирма — Товарищество Станислава Гагарина, в родной поселок, отстоящий за восемь верст. Это расстояние писатель дважды в сутки преодолевает пешком.

Замечание романиста: Не каждый, правда, день, но по шестнадцать и двадцать километров бывает нахаживаю…

Так и состоялся этот разговор в манере перипатетиков, аристотелевских учеников, которые, прогуливаясь, вели во время óно философские беседы.

— Ваше имя, Станислав Семенович, имя замечательного русского писателя-патриота, издателя-подвижника знают в России и за рубежом, ваши увлекательные книги известны теперь многим соотечественникам. У нас же вы, к сожалению, выступаете впервые. Нашим читателям было бы интересно узнать из уст незаурядного сочинителя об основных вехах вашей жизни, о судьбе ваших книг, про общественную деятельность писателя.

— Родился в Подмосковье 29 января 1935 года в Можайском районе, детство и отрочество провел на Тереке, молодость прошла на Дальнем Востоке, где я впервые вышел в море, научился водить корабли и ловить рыбу, испытал на себе немыслимые судороги стихии — от жестоких ледовых объятий в проливе Лонга до фантастического цунами у курильского острова Парамушир.

Собственно говоря, жизнь Станислава Гагарина в его книгах. Хотите узнать о цунами — читайте морской роман «По дуге большого круга». Интересует моя уральская или рязанская жизнь — к вашим услугам романы «Щедрость» и «Путешествие к центру Земли», кстати, оба не изданные ни разу до сих пор…

— Но это же парадокс, Станислав Семенович! Вот уже пять лет вы издаете книги, а себя издать не успели…

— Не успел. Потому как стеснялся начинать с собственных рукописей, издавал других. Так и остались неизвестными пока читателю не менее полдюжины романов.

— А собрание ваших сочинений, которые готовит Товарищество Станислава Гагарина?

— Туда они и войдут. Издавать отдельными книгами не хватит уже, наверное, сил. Хотя и читатели, и соратники давно просят, даже требуют переиздать роман «Мясной Бор», ставший уже библиографической редкостью. Книга эта, попав в чей-то дом, становится семейной реликвией. Читатель из Новгорода сообщил мне, что завещал положить «Мясной Бор» с ним вместе в могилу. Я ответил ему: лучше оставьте мою книгу внукам. Но вы представляете себе — каких трудов стоит выпустить в наше Смутное Время книгу? Особенно русскую книгу…

— Хорошо представляю. Но «Мясной Бор» вы таки переиздайте! Вернемся, Станислав Семенович, к тому, как вы начинали, как возник литератор Гагарин.

— Никогда не готовил себя к писательскому труду, хотя, как теперь себе ясно представляю, с младых ногтей только этим и занимался.

Начнем с того, что в детстве, едва научился читать, стал поистине пожирателем книг. К пятому или шестому классу я знал русскую и зарубежную классику. Вот книги и образовывали меня в жизни, образовывают меня и сейчас.

И великое спасибо теперь уже покойной маме — Евдокии Семеновне Ячменевой. Она много читала мне вслух, когда я не научился еще грамоте, и тем приохотила к чтению.

Опираясь на собственный опыт, когда я рыскал по Моздоку в поисках чего бы найти почитать — в библиотеках города уже не было непрочитанных мною книг, да и книг вообще было мало, по нашим местам прокатилась война — вспоминая мальчишескую тоску по книге, когда я, прочитав добытое слово, тут же начинал знакомиться с ним по второму и даже третьему разу, скажу, обращаясь к родителям: с младенчества окружайте детей книгами.

Всё, что во мне есть хорошего, я получил от книг, сердце и ум писателя Станислава Гагарина сформировали и усовершенствовали книги! Нет и не может быть более благородного человеческого творения, нежели Книга…

Но книга книге рознь. Как и среди людей, бывают книги, которые служат Вселенскому Злу, служат ломехузам, о которых я достаточно подробно рассказал в романе «Вторжение». Этим зловредным хламом и завалены сейчас прилавки книжных магазинов, это сатанинское бездуховное зелье с подлой целью навязывают нам в подземных переходах, в метро, на вокзалах, во всех людных местах городов русских.

А в это время с Камчатки, из вологодского села, с Алтая и Сахалина, из-за Полярного круга и с Белгородчины нам пишут, что русского человека можно воспитать только на русском романе.

Вот строки из сегодняшних писем, их только что принесли с утренней почтой.

Читательница села Прыганка, что в Кутихинском районе Алтайского края, Н. В. Лукьянова пишет, заказывая мои романы «Вторжение», «Вечный Жид», «Третий апостол», «Ящик Пандоры», «Мясной Бор», «Ловушка для «Осьминога»:

«…Как надоела иностранщина! Хочется русского чтения…»

Ей вторит Наталья Ивановна Шеховцова из поселка Филимоново Канского района Красноярского края:

«Все русские романы шлите мне!»

Письма эти я случайно, наугад вынул из пачки сегодня. Подобных мы получаем десятки и сотни каждый день! За последние два дня нам доставили, например, полторы тысячи писем…

Естественно полагать: засилие заокеанского литдерьма на российском книжном рынке всего лишь одна из составляющих злодейского плана изменения психологии русского человека, смены мышления, изменения сознания, ликвидации национального менталитета — употребим и это модное ныне словечко. А сменить личность человека — означает убить человека.

Именно в этом суть предательского нового мышления.

Теперь я это понимаю, но в 1985 году, как и все соотечественники, попался на заокеанский крючок со сладкоречивым, но меченым антихристом, лысым хреном вместо наживки.

А теперь нам усиленно замещают личность.

— Не означает ли это, Станислав Семенович, что приводится в действие план массового убийства русского народа?

— Не видеть этого может только дебил, одурманенный спиртом «Рояль», или явный враг, готовый за зеленые иудины баксы торговать не только собой, но и отцом с матерью, отправить на панель «мирового сообщества», жену, сестру, и дочь.

Хотите увидеть вражеское мурло? Непрочь вызвать ведьму, Бабу Ягу или рогатого Вельзевула, именуемого также Люцифером? По нынешним временам никакие заклинания и волшебные порошки не требуются. Включите радио или телевизор — и перед вами настоящий парад адовых, смердящих серою дьяволов, кунсткамера архисатанинских чудовищ, где представлены разнообразные монстры — от мастериц лживого сорочьего стрекотанья до щелкающего затвором бесовского аппарата псевдообъективного чифириста.

— В романе «Вторжение» волею товарища Сталина вы попадаете, Станислав Семенович, в альтернативный мир, где нашей Державой правит Лига сексуальных меньшинств, а в диктаторском кресле восседает жестокая садистка-лесбиянка. Видимо, вы оправданно и резонно решились на эдакий ядреный свифтовский гротеск?

— О каком гротеске вы говорите, если реальный глава Лиги сексуальных меньшинств, некий Калинин, на полном серьезе подавал заявку на участие в выборах президента России?!

В настоящее время педерасты и лесбиянки — элита нашего общества. Посмотрите на телеэкранные женоподобные ужимки, примеряющих дамское меховое манто актеров, которым мы недавно еще так верили… Стыдоба и позор!

Роман «Вторжение» называется фантастическим и детективным. Но это все лишь авторская уловка. Да, в нем есть элементы и того, и другого. Но в целом, «Вторжение» есть сочинение о нашей с вами нынешней жизни.

И даже факт появления Сталина в Смутном Времени вовсе не фантастика. Кстати, в романе «Вечный Жид», он продолжает временную линию «Вторжения», я снова показываю альтернативный мир, рассказываю о том, что произошло, когда Сталин вернулся к власти.

— Могу себе представить…

— А я уже представил и написал об этом в «Вечном Жиде».

Допускаю, что когда возвращение Сталина к власти состоится на самом деле, а в этом мыслящие люди, знающие русскую историю, не сомневаются, всё будет иначе, чем я написал. Но иначе только в деталях. В главном произойдет именно по моему сценарию, будьте уверены.

— А я и не сомневаюсь, Станислав Семенович. Хорошо известно, что настоящие писатели обладают даром предвидения, а у вас еще, помимо этого, есть способность материализовать собственную духовную энергию в карающее изменников и предателей мистическое поле.

Знаю и о случаях возмездия, которое настигло тех, кто разрушил ваше «Отечество» при Воениздате. Кое-кто уже на Том Свете, очередь за остальными. Слыхал о несчастьях, которые подступили к одинцовским вашим сотрудникам-иудам, нанесшим колоссальный моральный и литературный ущерб Российскому творческому объединению «Отечество», созданному вами в 1990 году при Литфонде России. Очередь за теми, кто помогал беспардонным бандитам, возглавляемым некоей И. В. Федотовой и ее сообщниками В. И. Павленко, А. Ф. Литинским, уже отмеченным печатью космического рока Головановым, при участии Калининой, Савельевой, Панковой, Балихиной, Красниковой, Мелентьева, Кущего — их наказание высшим судом еще впереди.

— Стопорите машину, дружище! Я дал слово партайгеноссе Гитлеру, что не буду больше даже упоминать об этих ничтожествах… А вы опять о них заговорили… Разумеется, их я не простил, не прощу никогда, и даже перед смертью буду просить Бога покарать проходимцев, но давайте перестанем говорить на эту тему.

— Хорошо, договорились… Хотя ущерб в сто миллионов рублей в ценах 1991 года это вам не баран начихал…

Но что вы скажете о том, кто предает страну, разворовывает Отечество масштабно, причиняет ущерб не в сто миллионов рублей, как это было в вашем случае, а хапает миллиарды и триллионы, изменяет национальным интересам России?

— Их грядущей участи не позавидуешь… Право слово, я порой думаю, что Господь лишил новоявленных жрецов Капитала разума. Вроде как все эти парни наверху имеют высшее образование и даже научные степени, а поступают так, будто не знают, что достать их можно и на Канарских островах, и в штате Южная Дакота, и в Цюрихе, и где угодно…

Поговаривают, будто нынешних, толпой стоящих у трона — по Лермонтову — ждут на секретном аэродроме заправленные керосином «боинги» и чуть ли не «конкорды». Но куда они улетят?

— Некуда им лететь, Станислав Семенович. Даже правительства Луны и Марса выдадут их новому правительству России, как уголовных преступников.

— Вот именно! Как уголовных преступников… В свое время Иосиф Виссарионович Сталин напрасно не разъяснил широко народу термин «враг народа». В тридцатые годы сие выражение применялось и к обычным уголовным преступникам, пьяницам, которые стали причиной несчастного случая или аварии, примитивным казнокрадам, которые — как и сегодня! — крали не потому, что были согласны или не согласны с линией Рыкова или Бухарина, Троцкого или «рабочей оппозиции», а потому что попросту были ворами.

Но политически окрашенный термин «враг народа» пошел гулять по стране и теперь стал палочкой выручалочкой для сыновей и внуков элементарных жуликов, выдавших себя во времена хрущевской окаянной оттепели за жертв пресловутого культа личности.

Кстати говоря, культ личности вовсе не плохая штука, если это на самом деле Личность, а не забулдыжный клоун-петрушка, которого в мешке бросают со сцены, по-хозяйски пинают под зад, укладывают под локомобиль на рельсы, заставляют кривляться перед зрителями с тупой ухмылкой на опухшей от беспробудного пьянства физиономии.

Какая же это личность? Обыкновенная морда лица из широко известного анекдота.

Раз уж мы заговорили о Сталине, то перечитайте беседу со мной, она называется «Сталин в Смутном Времени» и опубликована в «Советской России» за 8 мая 1993 года.

А еще лучше познакомьтесь с беседой со знаменитым диссидентом и ученым, антисталинистом и писателем Александром Александровичем Зиновьевым. С этим незаурядным человеком разговаривал Евгений Аверин, главный редактор «Книжного обозрения», лихо, скажем так, разговаривал.

— Когда она была опубликована, Станислав Семенович?

— В девятнадцатом номере, за 14 мая 1993 года. А 22 мая беседу перепечатал главный редактор «Советской России» Валентин Чикин, редактор самой порядочной газеты России, как назвал его читатель газеты в том же номере.

«В нашем районе, где я жил, — рассказывает Александр Зиновьев, — много народу было арестовано… Арестованы были жулики и преступники, уголовные элементы. А все они проходили по политической статье как враги народа. Это были просто пьяницы, которые пропивали колхозное добро, я сам в колхозе тогда работал.

Не отрицаю, репрессии были. Но пресловутая солженицынская концепция сталинского периода является ложной. Это фальсификация истории.

Сталинская эпоха одновременно и великая эпоха была, грандиозная совершенно!»

Извините, что увлекся, но последние слова Александра Зиновьева, которого никак не заподозришь в симпатии к тем властям, которые выслали его из страны; надо собственноручно переписать каждому соотечественнику и носить на груди рядом с партбилетом, если он еще сохранился… Одни слова писателя о том, что Сталин как военный стратег был на высочайшем уровне, чего стоят…

— Мы перепечатаем эту беседу у себя, Станислав Семенович.

— И правильно сделаете. Парадоксально, но факт: необходимо заново учить русских людей любить Родину, уважать великое прошлое, которое по указке советников из ЦРУ оплевали доморощенные проституты в штанах и в юбках. После революции бытовал еще один политический термин — буржуазные перерожденцы. Вот все они, уже ненавистные народу дерьмократы — круто их обозвал народ, не правда ли?! — и есть это самое слово. Я бы несколько иначе сказал — мелкобуржуазные перерожденцы, местечкового масштаба. Но с аппетитами просто вселенскими… так воровать еще никому в России не удавалось!

И даже если сумеют убежать за кордон, заграница не поможет, за шифрами бронированных сейфов иностранных банков награбленные народные миллиарды им не сохранить. Кое-кого выдадут — ссориться с Новой Россией будет себе дороже! — а остальных разработают парни из спецслужбы, которые примутся собирать наворованное у Отечества по всему свету. И все-таки придется вернуть! Это же как дважды два!

Эти страницы я перечитывал и слегка правил перед тем как вставить в роман уже во дворе на врытом под яблоней симпатичном деревянном столике. Где-то по шоссе пробегали машины, за высоким забором оставался другой мир, а здесь было тихо и безмятежно. Я оторвался от бумаг, бездумно посмотрел на заходящее солнце, солнце было еще достаточно ярким, и перед глазами возникли разноцветные пятна.

Я отвел глаза от доброго светила, поблагодарил его за тот отличный урожай, который оно помогло вырастить Юсову-старшему, в душе моей воцарилась некая умиротворенность, и в это время товарищ Сталин сказал:

— Насчет парней из спецслужбы вы хорошо заметили, понимаешь… Так оно и будет! Другого не дано, товарищ сочинитель!

— Где вы, Иосиф Виссарионович? — мысленно спросил я.

Сталин хмыкнул.

— Везде, понимаешь… И в вас самом тоже. Здравствуйте, молодой человек! Я к вам вроде как на минутку… Давно не виделись, понимаешь… Завтра наговоримся. Прочитайте еще раз, как Эрих Фромм защищает учение Маркса. Любопытная аргументация, я вам доложу… Адольф с карандашом в руке ее читал…

— Он тоже появится завтра?

— Пока неясно… Осложнения в Эстонии. Зодчие Мира полагают, что только Гитлеру под силу уладить там обстановку.

— А что с Памиром? — спросил я. — Моя миссия в Таджикистане?

— Она в параллельном мире, дружище. Об этом — завтра.

Сталин исчез. Я вздохнул и вернулся к интервью.

— Ведь нынешние взяточники и казнокрады самые настоящие враги народа, Станислав Семенович! — воскликнул Владимир Кожевников.

— Давайте называть их просто ворами в масштабе, чтобы неповадно было правозаступным шайкам-лейкам набрасывать на их уголовные морды вуаль политически обиженных овечек.

Вопрос на засыпку: что сделал бы Сталин, если бы в руки вождя попал доклад Руцкого на сессии Верховного Совета плюс его одиннадцать чемоданов разоблачительных документов?

Прикинули? То-то… А что сделал «всенародно любимый»? Отстранил Руцкого от дальнейшего расследования. Какие еще аргументы нужны нашему замороченному телевизионными сороками и киселемитковичами, голубыми стервятниками народу?

Про хохму с ценами на бензин я уже и не говорю…

Вы знаете, я начинаю подумывать, что экраны телевизоров излучают некие секретные лучи, которые превращают людей в нерассуждающих кретинов. Какой чудовищный и зловещий обман! Кого бы я не спрашивал, все говорят: на референдуме по первому вопросу я ответил: «НЕТ!» Но тогда, скажите мне, кто проголосовал «ДА!»?

— В любом случае утвердительно ответила только треть взрослого населения России, Станислав Семенович. Это оглушительное поражение президента и его антинародной рати, это убедительный разгром, который, тем не менее, тщатся выдать за победу. И долго, увы, будут спекулировать этим…

— Что же касается судьбы жуликов, Владимир Николаевич, приведу только один пример. Широко известно, что при содействии свердловского земляка президента, госсекретаря Бурбулиса некое уральское предприятие отстегнуло иностранной фирме огромное количество тонн стратегических редкоземельных металлов, идущих на Западе на вес золота.

Материалы эти, категорически запрещенные к вывозу, пошли, разумеется, за бесценок.

Преступление? Безусловно! Надо брать бывшего преподавателя научного коммунизма за шкирку? Конечно… В качестве посредника, а может быть, и вовсе небескорыстного соучастника.

Представим себе, что взяли-таки Бурбулиса за ушко и потащили под следственное солнышко… Что будем тогда иметь? Заполошные вопли и самого бывшего жреца марксизма-ленинизма, и его подельщиков, а также своры международных амнистий. Хором заскулят о том, что бедный Геннадий Эдуардович — жертва политических происков бывшей оппозиции, призванной и возвращенной, докумекавшим что к чему народом, к власти.

И пока в Кремле сидят Отрепьевы и шуйские, подобное будет с любым заворовавшимся членом правительства, защитники у них и внутри страны, и за бугром найдутся… Только нам не надо обращать на это внимания, а называть вора вором, взяточника корыстолюбцем, перекупщика спекулянтом, а не коммерсантом.

Почему, скажите, рэкетиров именуют не бандитами, не применяют к ним жесткую статью Уголовного кодекса, а проводят их преступления как невинное вымогательство?

После войны в стране полно было бандитов, и хорошо вооруженных, между прочим, по Союзу оружия тогда гуляло вдоволь. И что же? Созданы были особые отделы ББ — борьбы с бандитизмом, и довольно скоро опасность дестабилизации общества была ликвидирована.

Кто мешает использовать этот опыт Ерину и Баранникову?

Примечание автора: Когда 7 августа 1993 года я считывал эту главу с машинки, министр безопасности России Баранников был отставлен президентом именно потому, что попытался кое-что сделать.

А еще через два месяца, 7 октября 1993 года, я вновь читал эти строки, готовя роман «Страшный суд» к сдаче в набор. То, что произошло в последние дни вообще не укладывается в рамки здравого смысла.

Абсурд и беззаконие превзошли вымышленные великим сатириком фантастические несуразности города Глупова.

Роман этот мною еще не дописан, все, как говорится, впереди. Сочинительские пророчества мои жутким образом тут же воплощаются в жизнь.

Но коль взялся за гуж… Одинокий Моряк не свернет с проложенного курса.

Советники из ЦРУ делают все, чтобы мы поставили крест на любых положительных моментах российского прошлого. Кое-где им это удалось. Но, подчеркиваю, кое-где и пока.

Общий баланс далеко не в пользу заокеанских лжедоброхотов. Они безоговорочно проиграли.

В стране нарастает лавина антиамериканизма. И если раньше мы с улыбкой относились к попыткам официальной пропаганды рассказать нам о хищнической ипостаси Америки, пропускали мимо ушей пророчества Горького о Городе Желтого Дьявола, предвидения Есенина и Маяковского, которые безоговорочно осудили стяжательский характер духовного, вернее, бездуховного бытия янки, то сейчас множится неприятие всего американского, растет понимание, что Соединенные Штаты с их идеалами Pax Americana, взятой на себя ролью мирового жандарма, являются злейшим врагом России, и это прозрение поднимается снизу.

— И никакой агитпроп теперь не нужен, Станислав Семенович, чтобы понять, откуда управляют нынешним оккупационным режимом.

Я вот еще что хотел спросить, Станислав Семенович. Главари перестройки, которую Лазарь Моисеевич Каганович в книге «Так говорил Каганович», изданной вашим Товариществом, назвал «грандиозной акцией ЦРУ», но я бы определил случившееся как буржуазный контрреволюционный переворот» они, эти паханы, привнесли в нашу жизнь жуткое слово беспредел. Его нет в словарях Даля, Фасмера, Ожегова, Ушакова, но это выражение есть в словаре тюремного языка и означает крайнюю степень беззакония, пренебрежения к любым правовым и нравственным нормам.

Ваше мнение на этот счет, мнение и ученого-юриста, и писателя — исследователя человеческой души?

— В российский обиход внедрен не один воровской жаргон. Сегодня мы не только ботаем по фене, говорим на бандитском языке, но и живем по обычаям преступного мира.

Ну скажите, ради Бога, разве не предпринимаются отчаянные попытки превратить Великую Державу, российское общество в бандитскую шайку с паханом-самодуром во главе, с угождающими этому самодуру многочисленными шестерками, клички которых — совпадение или дьявольский знак?!? — начинаются на по-змеиному шипящую букву?

Про селевые потоки беспардонной лжи, которые выливаются из электронного ящика, начисто, беспредельно лишенными совести тележурналистами, я уже говорил…

Разве это не беспредел?

Законы, принятые парламентом, указы, изданные президентом, решения Конституционного суда — не выполняются. Законопослушание, воспитанное в нас за годы Советской власти, нравственные устои, о которых заботилась какая-никакая, а идеологическая, то есть, духовная служба коммунистической партии, ныне выброшены на свалку.

Новой правовой системы, по которой обыватель чувствовал бы инстинктивное уважение к закону не создано никакой.

В области морали выдвинут хищнический лозунг: хватай, сколько унесешь! Или проглотишь…

Еще немного — и на знаменах общества будет официально начертано: человек человеку волк, а в конституции запишут уже складывающийся в реальной жизни принцип — война всех против всех.

Как говорили древние римляне: Homo Homini Lupus est!

Именно об этом я пишу сегодня роман «Страшный Суд», состоящий из двух книг: «Гитлер в нашем доме» и «Конец Света».

— Звучит многозначительно и мрачновато, Станислав Семенович.

— Пишется сие повествование, которое завершит трилогию «Вожди, пророки и Станислав Гагарин», начатую романами «Вторжение» и «Вечный Жид», весьма трудно. Почему? Сегодня утром я понял, что внутренне сопротивляюсь возможности наступления тех страшных, апокалиптических событий, которые грядут для нашего несчастного Отечества и остального мира и к описанию которых я уже приступил.

Естественно, мне совершенно ясно, что я не хочу того ужаса и хаоса, который сейчас создает мое воображение. Но я обязан написать сей жуткий роман, дабы предупредить земляков, к чему приведут те вовсе не безобидные игры в «рынок», «демократию», «капитализацию всей страны», в которые мы так безответственно играем.

Можно, разумеется, в пылу похмельного самодовольства сболтнуть о «смене общественного строя», но в реальной жизни даже попытка изменить общественный строй в России вызовет мировую катастрофу.

Об этой катастрофе и рассказывает мой новый роман-предупреждение «Страшный Суд».

— Будем надеяться, Станислав Семенович, что ваша книга образумит экстремистов с обеих сторон.

— Дай, как говорится, Бог…

— Мы начали беседу с оценки того девятого вала книжной швали, которая заполонила лотки и прилавки. Как литератор, какого вы мнения о зарубежном детективе?

— Местами высокого, местами не очень, а порой отношение резко отрицательное, ибо на восемьдесят процентов так называемый зарубежный детектив полное фуфло, которое служит определенной идеологической цели: вешать лапшу на уши западному — а теперь и российскому! — читателю. Цель западного чтива — отучить ихнего обывателя — а теперь и нас, грешных! — от серьезной литературы, вообще от способности хоть как-то просвещенно ворочать мозгами.

Ведь в подавляющей массе западный читатель есть дикарь, но самодовольный, увы, дикарь, давно забывший — вернее, никогда не знавший — о Бальзаке и Диккенсе, Герберте Уэллсе и Жюле Верне, а имена Шекспира или Виктора Гюго или какого-нибудь Эмерсона вообще ничего ему не говорят.

Боже мой, вы даже представить себе не можете, насколько беднее нас в духовном смысле массовый европеец и, тем более, американец!

С шестнадцати лет бываю за границей, вначале как моряк, потом как писатель и моряк, и вправе говорить о глубоком духовном упадке так называемого цивилизованного мира, к которому нас так упорно тщатся приобщить продажные козлы всех мастей на всех уровнях власти, в том числе — и особенно! — четвертой, как зовут нынче проституированную прессу.

Помните запись в блокноте у отечественного классика, посетившего знаменитые бойни в Чикаго: «Если бараны не идут на убой сами, их ведут выдрессированные козлы».

— Да это же про наше, увы, общество, Станислав Семенович!

— Именно так. Что же касается зарубежного детектива, то обращаю ваше внимание на вводную мою статью «Сыск — дело благородное», которую я написал для первого тома нового сериала «Русский сыщик».

Простите, что перебил, но я хочу напомнить читателям:

Пожелавшие подписаться на эту серию могут сделать сие немедленно. Вышлите задаток за последний том, всего 1500 рэ, почтовым переводом по адресу: 143000, Московская область, Одинцово-10, а/я 31, Товариществу Станислава Гагарина. Деньги, особенно при коллективных заявках, можно и перечислить на р/счет 340908 Западному отделению ЦБ РФ, МФО 211877. Адрес отделения банка: Москва, К—160.

Серия «Русский сыщик» — двадцать томов, каждый в твердом переплете, в них вы получите сорок-пятьдесят детективов, написанных современными русскими сочинителями. Книги высылаются наложенным платежом.

Квитанцию храните у себя. По получению задатка вам будет сразу выслан первый том.

Таким же образом осуществляется подписка на Библиотеку «Русские приключения», которая является Собранием остросюжетных сочинений Станислава Гагарина в 24-х томах. Задаток в этом случае 1600 рэ. Можно подписаться на обе серии одновременно. Выпуск их рассчитан на три года. Торопитесь!

А теперь, Станислав Семенович, продолжайте.

— Вот что пишу я в статье «Сыск — дело благородное»:

«Детектив — это обязательно хорошая литература плюс игра, психологический лабиринт, в который читатель добровольно входит с помощью автора и пытается вместе с ним найти выход, увидеть после ряда тупиковых ситуаций свет в конце туннеля.

К сожалению, наше Отечество не есть родина детектива, хотя некоторые критики причисляют к этому жанру всемирно известный роман «Преступление и наказание» Федора Михайловича Достоевского и его же «Братьев Карамазовых». Да, в этих бессмертных произведениях наличествуют приметы детектива, хотя и в расчлененном виде. Так, само расследование убийства старухи-процентщицы и ее сестры, которое производит сыщик Порфирий Порфирьевич, суть истинная примета детектива, хотя преступник Раскольников нам уже известен».

И далее:

«Надо ли говорить вам, дорогие читатели: детектив — не только занимательное, развлекательное чтение! У детектива имеются и нравственные задачи, и информационное богатство, которое так или иначе развивают, оттачивают в логическом смысле наш интеллект.

Предполагается и четкая идейная позиция автора, который не дает нам перепутать Добро и Зло в отличие от новоявленных горе-радикалов нашего времени, псевдолибералов, каленым железом выжигающих прошлое отрицающей частицей «де».

Но Бог мой! Неужели не понимают ниспровергатели идеологии, что без оной даже в постельных отношениях не обойтись, прошу простить меня за нарочито огрубленный, метафорический аргумент».

Следует обратить внимание, Владимир Николаевич, на вот это высказывание мое:

«Достаточно часто мне приходилось и приходится сейчас отвечать на вопросы: не есть ли детектив явление, которое находится за порогом художественной литературы? Может быть, это особое, самостоятельное искусство, некая игра ума, иллюстрированная логика, литературная головоломка…

Считаю, что попытки оторвать детектив от художественной литературы есть попытки с негодными средствами. Если обыкновенная, скажем так, литература служит прежде всего нравственному возвышению Человека, то детектив, роман о сыщике, является лучшей, наиболее эффективной формой для раскрытия торжества Добра над Злом.

Ведь в детективе конкретно и обнаженно показывается нарушение извечной заповеди «Не убий» или «Не пожелай того, что тебе не принадлежит». В центре криминального романа некто преступает моральную границу, и мы вместе с сыщиком бьемся над загадкой убийства, чтобы найти виновника и должным образом его наказать.

Какие силы столкнулись в противоборстве, приводящем к появлению жертвы или череды жертв? Что стоит за преступлением? Каковы мотивы у тех, кто рискнул поднять руку на ближнего, пролил кровь человеческую?

С одной стороны круто замешанный сюжет, острый конфликт, анализ развернувшихся событий. С другой — исследование житейских ситуаций, в основе которых действительная человеческая боль, реальные люди, ими могли и можем оказаться и мы с вами.

И когда говорим о главном герое детектива, то нам небезразлично: вызывает ли сыщик у нас чисто человеческие симпатии или нет».

Но есть ли указанные параметры у западного детектива? Далеко не всегда. И как сказал один из критиков, разбиравших литературные образы отечественного детектива: «Наш парень покруче Рэмбо будет…»

Кстати о Рэмбо.

С точки зрения судебной психиатрии сей кумир русской молодежи, уже замордованной масс-культурой, есть типичный психопат и параноик. Вы только всмотритесь в его поведение! Жесткие поступки Рэмбо не мотивированы абсолютно ничем. Это глубоко больной человек, опасный для общества тип, которого следует лечить в условиях строгой изоляции.

Что же касается героев Шварцнеггера, то все они на одно лицо. Тупая машина, состоящая из гипертрофированных мышц, которая сеет смерть налево и направо. Игры в фильмах с этим культуристом нет никакой, даже намека на игру… Фильмы, как впрочем, почти всё, созданное Голливудом, бездарны во всех трех ипостасях: драматургической, режиссерской, актерской…

Современные русские литература и кинематограф, театр и музыка, изобразительное искусство — величайшее достижение человечества. Речь идет как раз о том, что создавалось в доперестроечную эпоху, в период, кощунственно названный хулителями Отечества застойным.

Вот уж поистине — с больной головы на здоровую… Именно сегодня мы видим не только застой, но и движение вниз. Право издавать массовым тиражом Луку Мудищева или голубые откровения махрового педераста — вовсе не есть свобода творчества.

Педераст, он и в Африке педераст… Большого ума для этого рода деятельности не требуется. Пусть эта проблема волнует Соединенные Штаты, где каждый третий мужчина является гомосеком. Пусть у Билла Клинтона болит на этот счет голова… А с собственными педиками разберемся сами.

— Спасибо, Станислав Семенович, за содержательную беседу. Ваша незаурядная жизнь так богата событиями и фактами, что мы не сумели обсудить и тысячной доли того, о чем я хотел бы вас спросить.

Беру на себя смелость рассчитывать на продолжение беседы с вами.

— Ради Бога! Грешен: люблю поговорить за жизнь… И обхожусь при этом без традиционной бутылки. Можно, оказывается, и в дружеских беседах, и в коммерческих делах обходиться душистым чаем. Да ежели еще с вареньем…

Что же до моей биографии, то по большей части она вмоих книгах, я уже говорил об этом. Люблю собственный морской роман «По дуге большого круга, или Возвращение в Итаку». В нем много личного… Нравятся мне мои фантастические романы «Преступление профессора Накамура» и «Дело о Бермудском треугольнике», романы о контрразведчике Леденеве, повествование о северных летчиках «Альфа Кассиопеи», горжусь и тем, что написал эпопею о трагедии Второй Ударной армии, роман «Мясной Бор».

Хотел бы выделить рассказы «По небу полуночи ангел летел», «Женщина для старпома», «Эти желтые дюны», «Гаврилыч», «Вы снились мне на Лабрадоре», исторический роман о Евпатии Коловрате «Память крови», пьесы «Сельдяной Король» и «Гостиница Гавань». Вот и стихов моих вы еще не читали…

Вообще, любая книга — кровное мое дитя, и все они мне дороги, все — родные…

Закончено в 19 часов 35 минут,

23 мая 1993 года.

XVI

— Вы прочитали «Мою борьбу»? — спросил меня Адольф Гитлер.

Станислав Гагарин смутился.

Я вспомнил, как целую неделю находился в эйфорическом состоянии, когда случайно купил «Майн Кампф» на русском языке у книжного лотошника в Трускавце. Пятнадцать тысяч купонов выложил, ни на минуту не поколеблясь!

Действительно, как можно писать роман о Гитлере, не удосужившись проштудировать главный труд его жизни… Читал книгу в Трускавце, читал в поезде, а вот прибыл на Власиху, отложил в сторону и до сего времени к «Майн Кампф» не возвращался.

— Сотню страниц осилил, — честно признался фюреру.

В книге было не менее шестисот страниц, узкие поля, увеличенный формат, словом, по объему — воениздатовский вариант «Мясного Бора».

— Пока и этого хватит, — спокойно заметил Адольф Алоисович. — В бытность свою вождем немецкого народа, я хорошо знал, что ближайшие соратники фюрера не прочли и пары страниц из «Моей борьбы», а в глаза автору расхваливали книгу товарища Гитлера до небес. Я же делал вид, будто верю этим ничтожествам.

Последнее обстоятельство меня угнетало куда больше, нежели лицемерие товарищей по партии. Никогда не любил притворяться! А приходилось, партайгеноссе сочинитель, приходилось…

— И я не скрываю разочарования, когда узнаю: тот, кому подарил очередной роман, так и не удосужился его прочитать.

И, естественно, меняю к этому козлу отношение.

— А сами вы каждую книгу прочитываете? Из тех, что вам дарят? — спросил, лукаво улыбаясь, Гитлер.

— Разумеется, нет, — ответил я, и оба мы рассмеялись.

— Не берите в голову, — как-то совсем по-русски, в последнее время в речи Гитлера немецкий акцент вовсе не обнаруживался, сказал Адольф Алоисович. — Не дочитали сегодня, дочитаете завтра… Собственно говоря, задумывал книгу я, а затем диктовал ее Рудольфу Гессу, и мыслил собственное сочинение никак не бестселлером для дорожного развлекательного чтения, хотя и старался излагать собственные мысли просто.

«Да, — подумал я, — интуиция подсказала мне взять в дорогу не объемное сочинение Гитлера, а вдвое меньший сборник Эриха Фромма «Душа человека», где помещена и работа ученого «Концепция человека у Карла Маркса». И тезисы по защите мыслей Маркса от их глобальной по времени и пространству фальсификации произвели на меня впечатление разорвавшейся бомбы. Неужели никто из нынешних марксистов, тот же Зюганов или, допустим, именующий себя философом профессор Эдуард Володин не читали Фромма?»

— Увы, — ответил мне Адольф Алоисович, доказав еще раз собственную способность читать чужие мысли. — Вы себе и представить не можете, как примитивны и ограничены, безынтеллектуальны и русские, и немецкие профессоры… Равно как бездарны и дуболомны и те, и другие генералы. О немецких я знаю по собственному опыту, о русских узнал, живя и действуя эти недели в России.

Умных людей на земле много, партайгеноссе… Но, как правило, эти люди не получили достаточного образования, а самообразовываться, как делал это всю жизнь я или продолжаете делать вы, у них не получилось.

Он вынул из нагрудного кармана безрукавой рубашки с погончиками массивные серебряные часы, открыл их, мельком взглянул на циферблат и щелкнул крышкой, водворил часы, прихваченные за прорезь клапана цепочкой, на место.

— Мы знаем, что вам хотелось искупаться в Волге, — усмехнулся фюрер, — а свекра дочери, Александра Юсова, просить об этом не рискнули: он ворчит по поводу каждого километра, когда везет вас на «Москвиче».

— Да уж, — неопределенно отозвался и пожал плечами Станислав Гагарин.

— Потому и затеяли вашу доставку в это российское место. Время у нас еще есть. Идемте купаться!

«Увижу ли я сегодня Иосифа Виссарионовича?» — думал писатель, вслед за Гитлером спускаясь к волжскому берегу.

Когда три года назад летел в Буэнос-Айрес, то в 10 часов 03 минуты Московского времени 14 мая 1990 года записал в дневнике:

Время для записей думаю так и оставить московское. Буду каждый раз переводить… А фули! Весь мир должен жить по московскому времени. Кстати, в той полудреме, в которой пребывал полетную ночь, пригрезилась идея создания имперской партии. Это, конечно, курьез, но нечто в этом роде нам необходимо. Нельзя же просто так, за понюх табаку, разрушить самое крупное в мире государство. Идею во «Вторжение»!

Но этой идеи в романе «Вторжение» нет. Завершив книгу, я полагал, что дела наши союзные образуются, кризис будет преодолен, и перестроившись, мы заживем как Великая Держава. Увы…

Я натолкнулся на эту запись в блокноте, когда перелистывал его в один из саратовских дней, и был ошеломлен, ибо не прошло и года после нее, как мне пришлось уже по другому поводу воскресить идею Имперской партии.

Про запись в южно-американском блокноте я и думать забыл, потому и не включил аргентинские и уругвайские записи в последнюю часть «Вторжения», которое я тогда вовсю, и в Южной Америке тоже, писал. А за истекшие три с лишним года я и программу партии сочинил, и устав придумал, «Слово и Дело Русской державной партии» в предисловие к беседам с Кагановичем вставил, а когда Зодчие Мира захотели через меня поведать человечеству о философии порядка, то конспективно изложив суть учения, я спереди присобачил «Слово и Дело», выдав эту комбинацию за собственную статью «Наши задачи».

Валентину Чикину в «Советскую Россию» уже статью перед отъездом оттартал, 22 июля это было, в четверг. Может быть, уже и напечатали.

Значит, подумал я утром 28 июля, поджидая в саду обещанных с вечера гостей, не случайно осенило меня три года назад над Атлантическим океаном.

Правда, слово имперская я заменил на державная, так это один хрен, слово «империя» переводится с латинского на русский как «держава», что куда симпатичнее звучит и ломехузов не задирает…

Обо всем этом хотел я поговорить с вождем, но пока явился на свидание только один, и тот иностранец, Адольф Алоисович Гитлер. И не в саду мы встретились, а на Волге…

…Открывший вчера вечером связь со мною товарищ Сталин не удосужился сообщить, когда ждать гостей, но я полагал, что ему известно: визит необходимо завершить до обеда. К четырнадцати часам славная Лидия Кондратьевна, мать Николая Юсова, привезет мне обед, а с нею будут старший Юсов, мой, и их, разумеется, внук Лёва, возможно и другая внучка Юсовых — девятилетняя Таня.

Проснулся я в пять утра, уже привык подниматься на рассвете, для физической разминки тяпал сорняки, до восьми утра писал роман «Страшный Суд» и едва уселся под яблоней, чтобы позавтракать вкусной хреновиной из разных овощей, которую вчера уже пробовал у Лидии дома, вдруг как будто шкурой ощутил, как в десяти метрах от меня, над огромной песочницей, сооруженной хозяином в центре сада, опускается нечто.

Выражение «почувствовать шкурой» не совсем точное. Шкурой можно чувствовать лишь тактильно, когда до тебя дотрагивается некто. Но употреблять его в том смысле, что сработало шестое чувство.

Вот и сейчас я не видел опускающегося предмета, как выяснилось потом, предмет и тени собственной не имел, и ни малейшего звука не случилось, а возникновение тела мною ощущалось до того, как оно сформировалось на куче желтого и мелкого песка, подпертого хозяйственным Юсовым железными щитами.

Летательный аппарат подобного типа мне был уже знаком. Именно на таком прибыл товарищ Сталин во второй раз, опустившись прямо на тропу-дорожку, идущую через лес от Власихи до Одинцова.

Тому, кто не читал еще роман «Вторжение», поясняю, что сооружение имело вид телефонной будки, но цилиндрической формы и раза в полтора-два больше. Стекла вот были непрозрачными — и все.

Телефонная будка аккуратно разместилась в центре песчаной кучи, распахнулась овальная дверца двухметровой высоты, и из загадочного цилиндра… никто не вышел.

Я понял, что за мною прислали карету без извозчика, крикнул будке-стакану, чтоб подождала, мне надо собраться, сидел под яблоней почти что голым, и кейс прихватить, покажу-похвастаюсь вождю новыми интервью и статьями обо мне, забежал в сарайчик-кабинет, черкнул записку — а вдруг опоздаю?! — легким прыжком поднялся на песчаную кучу, не без внутреннего сопротивления — хрен его знает, сей космический транспорт! — вошел в будку.

Дверь следом затворилась, кабина озарилась изнутри мягким зеленоватым светом, я не успел даже освоиться в новом помещении, как над головой раздался мелодичный звонок, в стенке цилиндра обозначился выход, и мне стало понятно станция Жмеринка, поезд дальше не пойдет, освободите вагоны.

Летательный цилиндр выставил меня наружу на лесной поляне, неподалеку от просторного бревенчатого дома, окруженного вишневыми деревьями. Вид деревьев определить было нетрудно и издалека — ветки были усеяны спелыми до черноты ягодами.

Я стоял к телефонной будке спиной и сразу почувствовал снова шкурой? — как она исчезла.

«Куда это меня занесло? — подумал Станислав Гагарин. — Беда мне с этими суперсуществами… Впрочем, на выдумку они скупы: второй раз одинаковое авто присылают».

Тут я успел еще переадресовать упрек самому себе, ведь кто иной, кроме Станислава Гагарина, придумывает эдакие штучки-дрючки, по привычке закольцовывая вымысел с реальным собственным бытием, традиционно поиронизировал над сочинителем и собою как персонажем, героем собственного романа и замороченный писательскими думками не заметил, как от неказистого флигелька, скорее летней кухни, подошел Адольф Алоисович Гитлер.

— Волга внизу, — проговорил он, приветливо, улыбаясь, — Великая река, я вам доложу… Лишь такому большому и славному народу, как русский, под силу и под стать владение Волгой. Знать бы мне это в сорок втором… Здравствуйте, Станислав Семенович!

…Нырнув в относительно теплые воды знаменитой реки, и стараясь проплыть как можно дольше под водой, задержав изо всех сил дыхание, я странным образом как бы очутился вдруг в ином месте, плывущем в легководолазном скафандре.

Нахлынуло детское: Моздок, флигель во дворе на улице Соколовского, в нем жил мой друг и одноклассник Шурик Брайнин, а в большом доме пребывала дочь начальника районного масштаба, Лариса Гайдукова, я любил ее в детском садике, когда играли в войну, на которой я был, естественно, комиссаром, а Лариса в роли сестры милосердия вытаскивала раненых с поля боя.

Классический вариант: она меня за муки полюбила…

Тьфу ты, на детскую любовь отвлекся… О Шурике я почему вспомнил? В «Наутилус» Жюля Верна мы с ним играли, в подводную лодку «Пионер», придуманную еще до войны Григорием Адамовым, папаней детективщика, который Аркадий.

Приличная была книга, «Тайна двух океанов» называлась, а вот никто не переиздает… А потому как не порнуха, не обличение культа, не вселенский обсёр русского и советского бытия…

Оттуда и страсть к скафандрам, у Григория Адамова ловкие конструкции были придуманы. Но сейчас присутствовало ощущение некоей цели, к которой стремился Станислав Гагарин.

Потом пришло облегчение, и я понял, что неведомая цель, о которой так и не представилось возможным узнать, достигнута.

Память высветила — я всё еще плыл под водой — строки письма Гитлера к Шпееру, фюрер написал его в конце войны министру вооружения после собственного приказа разрушить всё и вся по территории рейха.

Говоря о немцах, Гитлер утверждал, что «эта нация оказалась слабой и недостойной. Будущее полностью принадлежит сильнейшей восточной нации — России».

— Не хило! — воскликнул я, когда впервые увидел такие строки. — Много ли на свете русских людей, которые знают о подобном утверждении фюрера!?

Станислав Гагарин спросил фюрера о письме Шпееру, когда вышел из воды и прилег на траву рядом с вождем немецкого народа, отказавшему под занавес собственной жизни этому народу в праве на избранность.

— Не скрою, меня греют эти слова, Адольф Алоисович, — признался я фюреру. — Но искренни ли вы были в то время? Не русские ли танки под Берлином повинны в том, что вы прозрели вдруг в отношении России?

Гитлер вздохнул.

Он смотрел на Волгу, которая мерно уносила российские Воды в Хвалынское море. Лицо фюрера казалось бесстрастным, но я представлял себе, какие сложные и противоречивые чувства владели им, так внезапно и обвально возвысившимся вождем немецкого народа, в котором Гитлер горько и безоговорочно разочаровался.

Мне хотелось говорить и говорить с ним на эту и иные темы, хотелось понять, загадочное существо, уже принадлежащее истории, спросить у фюрера, почему немцы, безудержно и стадно полюбившие его в одночасье, теперь всем скопом стыдятся Гитлера, считают его исчадием ада, позором нации, чего не скажешь о тех же французах с их культом Наполеона — Великого Корсиканца.

Но Станиславу Гагарину было неловко толковать о подобных вещах с Гитлером. Писатель считал такой разговор бестактным, как если бы он расспрашивал мужика, от которого ушла жена, как, почему и каким способом он удовлетворял или не очень ее двадцать четвертое удовольствие.

Фюрер вдруг встрепенулся, отвел от Волги глаза и внимательно посмотрел на меня.

— Иосиф прибыл, — сказал он. — Сейчас идет сюда… А про немцев что говорить… Проявился их филистёрский национальный характер. Я хорошо знал эту немецкую черту, тщетно надеялся, что сумею одолеть ее… Не получилось. Не достало арийского духа в германском народе. Теперь надежда только на вас, русских. Не выдержите испытания вы — планета погибнет.

Адольф Гитлер отвернулся от воды и из-под руки смотрел как по косогору к ним спускается товарищ Сталин.

XVII

Он ждал Веру в номере гостиницы «Украина», где продолжал квартировать, когда корабли Черноморского флота блокировали южные ворота Великого Союза и в городе объявили чрезвычайное положение.

Оставалось полчаса до назначенного часа, когда позвонила дежурная и уточнила: ждет ли их жилец некое лицо кавказской национальности, а то сейчас в Севастополе с этим народом строго.

— Какое еще лицо? — раздраженно удивился Стас Гагарин — он ждет девушку, понимаешь, а тут незваные гости, которые, как известно, лучше татарина.

— Он про какой-то понт говорит, — объяснила дежурная, вдруг истерически взвизгнув — Да не бери ты меня на понт, а то я тебе сейчас такую ферзю заделаю!

— Порядок, уважаемая! — тоже закричал в трубку помощник адмирала Нахимова. — Наш это человек, пропускайте немедленно…

Когда дверь номера отворилась и в небольшой прихожей возник товарищ Сталин, бывалый уже штурман не удивился, хотя с Вождем всех времен и народов встречаться ему еще не доводилось.

— Хорош! — воскликнул Иосиф Виссарионович, пожимая руку Стасу Гагарину. — Достойный соратник моему младшему, понимаешь, другу… Хотя, что я говорю, вы же и есть он, только помоложе, понимаешь, годами, и с товарищем Сталиным не доводилось бок о бок действовать.

Он развел руки, потом свел их на плечах Гагарина-младшего и ласково потрепал, являя собой дружескую приязнь и благожелательность.

— Слыхал, слыхал о ваших подвигах, молодой человек, — продолжил тем временем Сталин, увлекая хозяина на обширную лоджию, с которой открывалась великолепная панорама. — Знаю, что времени у вас в обрез: Веру, понимаешь, ждете. М-да…

Сталин заговорщицки подмигнул штурману, улыбнулся, затем улыбку стер, посерьезнел и сказал:

— Огорчу вас, молодой человек. Вера сегодня не сможет встретиться с вами.

Стас Гагарин чуть было не воскликнул в сердцах «Почему»? но решил, что надо оставаться мужчиной, не терять лица и молча ждать объяснений.

Вождь удовлетворенно кивнул.

— Заварушка в Нарве, понимаешь… Пришлось послать туда женщину, — объяснил Иосиф Виссарионович. — Дело деликатное, понимаешь, и тонкое весьма.

Он помолчал немного и продолжал:

— Есть важное поручение и для вас, Станислав. Японцы высадили на Курилах десант.

XVIII

Теперь на берегу Волги нас было трое. После обмена приветствиями, Сталин сказал, что ему здесь нравится, хотя и в Карпатах было ничуть не хуже.

— Что нового в мире, товарищ Сталин? — спросил я вождя. — Неделю не читаю газет, не вижу ящика, не слушаю радио…

— Счастливый человек, понимаешь, — проговорил Отец народов. — Я там мясо для шашлыков привез. Пусть твой Эрвин с моим Ермаком займутся.

— Хорошо, — сказал Адольф Алоисович и принялся подниматься на крутой берег.

— Много успели написать за эти саратовские дни? — спросил меня вождь. — Не даем вам спокойно работать, понимаешь… То Карпаты, то Памир. Хорошо хоть двойник выручает, славный он парень, этот Стас. Самураев, понимаешь, сбрасывает сегодня в океан. Не было бы его — вас туда послали бы, те места Станиславу Гагарину хорошо знакомы.

— Много читал, пребывая на даче, многое открыл для себя, передумал, переоценил, — поделился я с Иосифом Виссарионовичем. — И к вам, и к партайгеноссе Гитлеру накопилось вопросов…

— Вопросы — это хорошо! Когда у человека перестают возникать вопросы — это вовсе и не человек уже, понимаешь… Вы спрашивайте, не стесняйтесь, не думайте о том, что читателям романа «Страшный Суд» будут скучны, неинтересны наши с вами разговоры. Откуда российский и заграничный обыватель узнает о том, что думали о некоем событии и как оценивали его вожди советского и немецкого народов, если не из романов Станислава Гагарина?

Мы понимаем, что вы мастер остросюжетного развертывания повествования. И дай вам Бог! Но ведь «Страшный Суд» вовсе не боевик, которым убивают, понимаешь, время в метро и электричке. Это эпическая, если хотите, поэма Смутного Времени и философское, понимаешь, сочинение в одном лице.

— Читал книгу о Берии, английский ухарь ее написал, некий Алан Уильямс, — сказал я, переводя разговор в иную плоскость. — Сколько там явной бредятины, неприкрытых выпадов в сторону России, ее истории, попыток черное выдать за белое, и наоборот. Жуткое дерьмо!

Товарищ Сталин рассмеялся.

— Не берите в голову, — посоветовал он.

Станислав Гагарин неопределенно хмыкнул.

— Когда есть намерения кого-либо оболгать или опорочить, в ход идут любые, понимаешь, соображения, — сказал Иосиф Виссарионович. — Сейчас много разговоров о Катынской истории… Слыхали, конечно, товарищ письмéнник?

— Слыхал, — односложно ответил я. — Неприятная история.

— Куда уж неприятней, — проворчал товарищ Сталин. — И Геббельсу во время оно, и доморощенным правозаступникам нынче, и заокеанским гуманистам работы хватило, что называется, под завязку.

А версий, версий-то было! Как из рога изобилия, понимаешь… Хотите еще одну байку?

Рассказывают, что товарищ Сталин узнал, будто в Катынском лесу скопилось чересчур много пленных польских офицеров, а это, мол, угрожает безопасности и с этим необходимо покончить. А докладывал этот вопрос Лаврентий, который неожиданно перешел на грузинский язык, за что вождь не раз нещадно ругал Берию.

Машинально товарищ Сталин в этот раз ответил Лаврентию по-грузински и слово покончить произнес на родном, понимаешь, языке. Речь шла о том, чтобы рассредоточить, рассеять, сам лагерь, но слово рассеять служит в грузинском и в качестве глагола «покончить». И Берия отнес это на счет тех, кто содержался в лагере, покончил с несчастными поляками.

Особым умом Лаврентий не отличался, хотя нынче принято, понимаешь, писать, будто он, хотя и злодей, возвышался интеллектуально над остальными.

Не над кем было возвышаться, понимаешь, и сам Лаврентий, ни умом, ни мало-мальски сносной образованностью не отличался, Станислав Семенович.

— И что же, Иосиф Виссарионович, в вашем окружении не было достойных людей?

— А вы на себя поворотитесь, дорогой товарищ председатель и генеральный директор в одном лице! — сердито, мой вопрос явно задел его, проговорил товарищ Сталин. — Вы потеряли уже счет предательствам и изменам, понимаешь…

Был у вас один-единственный профессионал — Александр Сорокоумов, и тот предал… Остальные не годятся даже на роль помощников, а вы их милостиво именуете заместителями. И при том, понимаешь, что Станислав Гагарин не сатрап, не диктатор, не генсек и не вождь мирового пролетариата…

— Скромный сочинитель и издатель, — вклинил я собственную оценку.

— Ладно, ладно, — усмехнулся Иосиф Виссарионович, — тоже мне скромник. Небось, в младые годы любили повторять: скромность украшает большевика…

— Ну уж нет! — воспротивился Станислав Гагарин. — Всегда повторял, что сию максиму придумали, чтоб держать в узде незаурядных индивидов. Собственно, эта формула вполне нравственна, но вот как применяли ее — вопрос другой.

— Ладно, ладно вам, — поднял правую руку ладонью ко мне, как бы защищаясь. — Считайте сказанное мною безобидной дружеской подначкой. Сами же написали, будто товарищ Сталин любил розыгрыши, любил подшутить над товарищами.

Коль скоро вы заново создаете образ товарища Сталина, то считайтесь с особенностями написанного вами портрета.

Он замолчал, потом махнул рукой и грустно произнес:

— А новости хреновые, генацвале…

Товарищ Сталин сообщил мне, что Гражданская война в России полыхает уже повсюду.

В Ленинграде власть в городе взяли рабочие дружины Кировского завода и Электросилы, усиленные матросами военно-морской базы и курсантами училищ имени Фрунзе и Дзержинского.

Мэр Петербурга с небольшой свитой удрал на быстроходном катере в Хельсинки, но финны заявили, что если против бывшего правителя Ленинграда будет возбуждено уголовное дело, то они немедленно выдадут его питерским властям.

На территории Ленинградской области возникла Петроградская коммуна, в которую на правах национальной автономии постановили определиться Нарве с прилегающей территорией.

Газеты и информационные агентства всего мира наперебой завопили об аннексии Восточной Эстонии, на что председатель коммуны Александр Невзоров резонно ответил, что земля, на которой девять десятых населения составляют русские, не может находиться в чужом государстве, да еще в таком, где заправляет делами расистское правительство оборзевших от безнаказанности хуторян-чухонцев.

Главе белорусского государства Верховный Совет республики уже выразил абсолютное недоверие, на что высоколобый экс-профессор попросту, как говорят в народе, полóжил.

Образовавшийся в Минске Совет спасения республики и народа арестовал упрямившегося главу и выдворил через польскую границу. Рассказывают, будто бывший теперь белорусский правитель целовал руки польским пограничникам, валялся у них в ногах и повторял, как безумный: «Слава Богу, что не повесили… Слава Богу, что не повесили!»

При этом шустрый еще недавно деятель-демократ пытался неумело креститься.

Едва белоруссы выкинули беловежского козла за кордонные ворота, они тут же подняли перед Литвой вопрос о возвращении республике города Вильно, который до 1940 года принадлежал Белоруссии и был передан Сталиным Советской уже Литве в порядке подслащивания пилюли воссоединения в семье советских народов. Литовцы, естественно, встали на дыбы, хотя международное право было на стороне белоруссов, вмешались поляки и заявили, что раз пошла такая пьянка — режь последний огурец… Что ежели по-честному, то Вильно до 1939 года Речи Посполитой принадлежал, и если его у бульбоедов отбирать, то с немедленной передачей Польской республике, никак не иначе.

И в варшавском сейме такой начался ор, что его стало слышно и в Москве, и в Вашингтоне.

Депутаты-оппозиционеры в Российском парламенте тут же напомнили, что до 1917 года не только Вильно, но и Варшава со всякими там лодзями и краковыми входили в состав русской Империи, и тогда следует рассматривать спорный вопрос по историческому существу, на что поляки огрызнулись ссылкой на то, что ихняя шляхта в начале Семнадцатого века упорно и энергично гадила в храмах Великого и Святого Кремля, а также ретиво резала на форшмак разных там русских патриотов сусаниных.

Вашингтон, уже ранее объявивший о том, что Литва является зоной американских интересов, поступил по-деловому. Взял и ввел ракетные корабли в Балтийское море, блокировав Ленинград, Балтийск и Ригу с Ревелем и Клайпедой.

Командующий Балтийским флотом хотел выдворить чужеземцев, но получил грозный окрик из Москвы: «Не возникать!»

А НАТО объявил в войсках готовность номер один.

— Что же в Москве, Иосиф Виссарионович? Надо ведь остановить подобный беспредел! — воскликнул я, когда вождь, сделав паузу, замолчал и выразительно посмотрел на вернувшегося к нам Гитлера.

— Гражданская война в России уже по сути началась, ответил вместо Сталина фюрер. — События развиваются согласно прогнозу, который мы с Иосифом предсказали Совету Зодчих Мира. Не совпадают разве что детали…

— Мне от этого не легче, епона мать! Надо русским людям помогать, а не сочинять прогнозы… Пророки, туда их и сюда, а потом налево! Таких прогнозов я вагон и маленькую тележку вам накидаю! Действовать надо, товарищи вожди!

Честно говоря, не думал, что мне сойдет с рук подобная хохма, и боковым зрением я уже заметил, как засверкали глаза у товарища Сталина, но уж очень Станислав Гагарин разозлился. А ругался вовсе не в адрес фюреров — на ситуацию негодовал, ее и материл, в глубине души осознавая, что ситуацию не материть, а поправлять необходимо, но собственный пар выпускал, это точно…

Обстановку разрядил Гитлер.

Он мягко остановил Иосифа Виссарионовича, уже готового уничтожить меня резкой отповедью, а может быть, молнией из желто-зеленых тигриных глаз полоснуть, как проделывал он сие с монстрами в романе «Вторжение», и сказал, обращаясь ко мне:

— Мы всего лишь исполнители Зодчих Мира, партайгеноссе сочинитель. Конечно, обладаем сверхестественными способностями, это точно, но исход глобальных событий от нас не зависит. И если Зодчие Мира решили: быть Гражданской войне в России, война такая будет…

— Мне кажется, дружище Адольф и наш юный друг, — примирительным тоном заговорил товарищ Сталин, — что Зодчим Мира попросту надоели метания наших, понимаешь, соотечественников, которые в очередях талдычат «Нет»! а на референдуме голосуют «Да»!

С точки зрения богов Добра русским людям, а также и тем, кто с ними соседствует, надо определиться. Понимаю, звучит жестоко, но определенное кровопускание России не повредит. Под нашим контролем, конечно…

— Я хочу вернуться в Москву! — решительно заявил Станислав Гагарин.

— Нет проблем, — заявил Гитлер. — В пятницу и выезжайте…

— Но до того надо побывать в Таджикистане, — остановил его Иосиф Виссарионович. — Вселенская резня в том, параллельном мире уже началась!

XIX

И тут я решил применить излюбленный мною сюжетный ход: произвести остановку действия. Честно признаюсь, я порой устаю от высокопоставленных моих друзей с Того Света. Не верите?

Тогда я прошу желающего заявить о собственном намерении пообщаться часок-другой с вождем советского народа, или с Агасфером, Магометом и Иисусом, не говоря уже про Конфуция и Чингиз-хана, и я посмотрю сколько потов с желающих сойдет во время подобного толковища.

Есть желающие?

Нет желающих!

Конечно, это шутка, но и общаться с великими существами непросто, я зову их существами потому, что они, как ни крути, вовсе не люди, но представьте себе, какую энергию надо мобилизовать, чтобы рассуждать с посланцами Зодчих Мира о делах земных и о делах небесных!

Устаешь, естественно, надо ведь и в грязь лицом не ударить, интеллектуальный уровень сохранить, планку высоко держать… А как же!?

Вот и подумал я: не пора ли отвлечься и допустить в наш хор далеко не глупого парня, писателя Вячеслава Веселова? К вождям я его не пущу, не созрел духовно, но высказаться, сообщить, что Слава Веселов о героях моих думает, позволю.

…Зауральскую газету «Курган и курганцы» я получил с последней почтой, она пришла в те дни, когда я пребывал еще в Западной Украине. Это была последняя мирная весточка из российской глубинки, еще не охваченной пожаром Гражданской войны, но с удивительной, крайне раздражающей меня покорностью ждущей, когда кровавый вал братоубийственной бойни накроет ее леса и долы.

Статью «Помни имя твое, или Ломехузы среди нас» написал мой давний товарищ и приятель Вячеслав Веселов.

По сути это отзыв на мой роман «Вторжение», выполненный в обычной веселовской манере, несколько ёрнической, чуточку снобистской и выпендрёжной. Особенно сказалось сие в том, что мой зауральский коллега подписался именем одного из вождей первобытных племен, из которых гагаринский воплощенец сколачивал кооперацию для охоты на мамонтов.

Правда, в середине статьи Слава Веселов посерьезнел и довольно здраво принялся рассуждать о проблеме проблем Двадцатого века — замещенности сознания, чему, собственно говоря, и посвящен роман «Вторжение».

Бегло пробежав статью «Ломехузы среди нас», я подумал, что обязательно помешу ее в один из томов собственного собрания сочинений. Я никогда не боялся прежде и, тем более, не боюсь сейчас, когда нет в нашем мире ни газет, ни журналов, разносных и поносных рецензий. Впрочем, веселовскую хохму критическим материалом и не назовешь, как нельзя теперь полагать таковой и статью Ольги Кучкиной «Писатель с приветом от Сталина», помещенную в «Комсомольской правде» 9 июня 1993 года, когда газеты еще выходили.

Ольга Кучкина настрогала цитат из «Вторжения» и дневника, присовокупленного к роману, не поленилась выписать и откровенно исповедальную фразу «Офуел я от всего этого» — на том ее литературоведческая миссия и закончилась…

Словом, собрался я уже отдать курганскую газету Ирине Джахуа на перепечатку для очередного тома собственных опусов, но тут товарищ Сталин вызвал меня на срочное заседание Комитета национальной обороны по случаю высадки войск НАТО в Прибалтике и американской интервенции на побережье Баренцева и Белого морей, я сунул «Ломехузов среди нас» в кейс, чтобы показать Иосифу Виссарионовичу, передал ему в перерыве.

И теперь вот Отец народов, когда позади Гражданская война в России, завершилась Концом Света мировая заварушка и последнее сие сочинение мое переписывают вручную грамотные парни и девушки из ПТУ летописцев, вождь вернул мне столь давнишнюю работу Славы Веселова, и я решаю включить ее как курьез и примету Смутного Времени в завершающий мое творчество роман «Страшный Суд».

Итак, вот он, номер газеты.

№ 65 (224), от 8 июня 1993 года

«Курган и курганцы»

ПОМНИ ИМЯ СВОЕ, ИЛИ ЛОМЕХУЗЫ СРЕДИ НАС

Доколе вы будете налегать на человека? Вы будете низринуты, все вы, как наклонившаяся стена, как ограда пошатнувшаяся.

Псалом 61, 4.

Курганские подписчики — любители крутого чтения — получили двухтомный роман Станислава Гагарина «Вторжение». В послесловии критик Дмитрий Королев, не мудрствуя, назвал книгу обалденной. Обалдеть, в самом деле, есть от чего.

Товарищ Сталин прибывает на Землю с того — с того еще! — света, со Звезды Барнарда. Они там мирно коротают дни — Ильич, Троцкий, Бухарин, Гитлер. Эта публика, как и все сущее на нашей планете, воссоздана на далекой звезде внутри сложной системы с целью изучения на модели процессов, идущих на Земле естественным путем. Отец народов прибыл к нам в качестве посланца Зодчих Мира, олицетворяющих галактическое Добро (!). На кухне писателя Гагарина — автор пишет о себе в третьем лице — генералиссимус закусывает вчерашней картошкой с треской и гоняет чаи. Сталин отечески журит Солженицына и намерен сурово поговорить с Виталием Коротичем. Как быстро, однако, ветшает злоба дня: ну что нам сегодня Коротич!

Замечание Сталина: Писатель Веселов обязан был сообразить, что в явлении, именуемом «Коротич», вовсе нет феномена. Это рядовой, низкопробный и, к сожалению, широко распространенный случай предательства идеала, которого у подобных существ не бывает вообще.

После чая начинаются невероятные происшествия и фантасмагорические превращения. Вождь и сочинитель оказываются то муравьями, то ящерами мезозойской эры. Писатель не дрогнув, описывает, как, превратившись в ящера, становится объектом сексуальных домогательств огромной тираннозаврихи — жутковатое зрелище!

Дальше — круче. Заварушка в авиалайнере, в котором летят вождь и сочинитель, захват теплохода «Великая Русь», парни из морской пехоты, БТРы, функционеры из Лиги сексуальных меньшинств, «автоматные очереди и дудуканье тяжелого пулемета». Философские семинары, разговоры о Канте и князе Одоевском перемежаются перестрелками. Автор втягивает в повествование знакомых, жену, сына, дочь, зятя — всех под собственными именами! — и даже сообщает домашний адрес.

Когда первая оторопь проходит, начинаешь сознавать, что перед тобой, в сущности, архи и архисовременная форма «Вторжения» — роман-коллаж, отличительной чертой которого является бурлескное смешение эпизодов, где уживаются Секст Эмпирик и Диктаторша-лесбиянка. Короче, нормальный для новой классики ход. Кино и телевидение уже приучили нас к лихому монтажу эпизодов, а видеоклип стал чуть ли не самым популярным жанром. Вот и Станислав Гагарин, он работает в рамках существующей жанровой парадигмы — фантастического детектива — и откровенно играет детективной формой.

Но есть в романе серьезная и тревожная тема, которую не может заглушить пулеметное дудуканье. Это «ломехузы», на борьбу с которыми и прибывает к нам товарищ Сталин, как вы понимаете, посланец Зодчих Мира. Здесь нерв повествования.

Замечание Гитлера: Весьма сожалею о том, что образ жука Ломехуза не возник у меня, когда я работал над книгой «Моя борьба». В тогдашней Германии, как и в нынешней России, тема ломехузов была весьма актуальной.

Ну что ж, пусть пальма первенства достанется моему молодому, но более удачливому товарищу.

Примечание Иосифа Сталина к замечанию фюрера: Проблема ломехузов есть проблема планетарная, дорогой Адольф. Будь это иначе, Зодчие Мира предпочли бы поберечь командировочные и не посылать нас на Землю.

Словечко «ломехузы» перекочевало в обиход из зоологии. Пока оно является своим для узкого круга литераторов и усердных читателей фантастики — «Жук в муравейнике» братьев Стругацких, но, кажется, имеет все шансы стать популярным. Этот зоологический персонаж — богатый по возможностям образ. По нему, как по канве, мы можем вышивать собственные фантазии, что и сделал Станислав Гагарин, первым, как ты тут ни крути, в русской и мировой литературе.

Жучки-ломехузы — паразитирующие насекомые. Они откладывают собственные яйца в куколки муравьев. Личинки жука очень прожорливы, но хозяева муравейника их терпят. Дело в том, что жук вида Ломехуза время от времени поднимает брюхо и подставляет муравьям влажные волоски, которые те с жадностью облизывают. Жидкость на волосках содержит наркотическое вещество. Привыкнув к нему, муравьи обрекают на гибель и себя, и муравейник. Для них теперь не существует ничего, кроме влажных волосков. Вскоре большинство муравьев уже не в состоянии передвигаться даже внутри муравейника. Из плохо накормленных личинок выходят муравьи-уроды, население муравейника постепенно вымирает.

Каков жук, а?

Но Сталин и наш сочинитель, вооруженные калашниками, воюют, конечно, не с жуками. Ломехузы в романе предстают в человеческом облике, это беспамятные создания с замещенной личностью. Когда-то, на заре истории, космические разведчики Конструкторов Зла высадились на побережье Средиземного моря и принялись внедрять в генофонд людей особое сознание, жестко зафиксировав в нем антигуманные принципы. Отсюда, уверяет автор в обширном и поучительном трактате о ломехузах, все без исключения беды нашей цивилизации.

Жил-был Томас Мор, лорд-канцлер Англии. Ломехузы заместили его личность. Мор написал «Утопию» — картину светлого будущего. Мы изучали ее в обязательном порядке, как-то не обращая внимания на то, что рабство у автора возведено в абсолют, а доносы составляют суть этики. Через сто лет Кампанелла — тоже изучаемый в обязательном порядке — нашли учителей! — создает «Город Солнца», поражающий нас сегодня буквальным сходством с нравами, которые утвердились в России после октябрьского переворота 1917 года. Поневоле задумаешься о некоем злом космическом умысле. Ломехузами, по Станиславу Гагарину, являются толпы, одураченные лозунгом «Свобода, равенство и братство», основоположники Маркс и Энгельс, а в вульгарном варианте Вышинский и Ульрих.

Все это любопытно, но автор, правда, кое-где нарушает фундаментальный принцип философии упомянутого им Уильяма Оккама. Этот принцип лаконичности мышления сформулирован в виде так называемой Бритвы Оккама и гласит: «СУЩНОСТЕЙ НЕ СЛЕДУЕТ УМНОЖАТЬ СВЕРХ НЕОБХОДИМОСТИ». Проще говоря, не надо искать космических объяснений нашим бедам, их вполне можно объяснить земными причинами.

Замечание Станислава Гагарина: Мой друг Веселов упрекнул меня в забвении принципа Бритвы Оккама вовсе не потому, что в романе «Вторжение» избыток доказательств.

Просто это для него риторический прием для крутого поворота статьи, уж мне ли не знать веселовской манеры…

Что же касается сущностей, то их ровно столько, сколь дóлжно содержаться в философско-приключенческом романе — да позволено мне будет именно так обозначить жанр «Вторжения».

А вот что важно и плодотворно в романс, — продолжает Вячеслав Веселов, — так это мысль о замещенности сознания. В XX веке острота этой проблемы проявилась во всей ее угрожающей очевидности. В литературе возник жанр антиутопий, романов-предупреждений. Русские и тут были первыми: роман Е. Замятина «Мы» написан в 1920 году. Русские оказались первыми, потому что прошли через трагический опыт революции и гражданской войны.

«Перевоплощение людей, — писал Николай Бердяев, одно из самых тяжелых впечатлений моей жизни… Личность есть неизменное в изменениях. В стихии большевистской революции меня больше всего поразило появление новых лиц с не бывшим раньше выражением. Произошла метаморфоза некоторых лиц, раньше известных. И появились совершенно новые лица, раньше не встречавшиеся в русском народе. Появился новый антропологический тип…» Вот они, ломехузы! А разве сейчас их мало?! Тьма, тьма и тьма…

Сегодня государство получило неограниченные возможности манипулировать сознанием подданных. Это только людоеды вроде Пол Пота кроят черепа мотыгами. Нынешние ломехузы работают в белых перчатках. Дело не в психотропных средствах или, скажем, жестком рентгеновском облучении, которое способно превратить человека в зомби. Прополаскивать мозги можно изящнее и проще. Один проницательный человек сказал о современной печати: есть газеты, которые не сообщают новости, а формируют их.

Мы еще легковерны, не научились духовной бдительности, но кое-что уже начинаем понимать. Вот и словечко «зомби» возникло, мелькает, а из айтматовского романа сильнее всего запомнили притчу о беспамятных манкуртах.

…Превращенный в ящера сочинитель предается горестным размышлениям, не понимает происходящего… Вдруг он вспоминает собственное имя, и весь мезозойский кошмар исчезает. Играть с человеком дальше машине уже не имело смысла.

Примечание автора романа: Слава Богу, главное-то мой товарищ уловил! Остальное суть развлекательный флёр, без которого не бывает художественного произведения.

А что же товарищ Сталин, с которым у нас связаны зловещие ассоциации? Гость со Звезды Барнарда мало похож на И. В. Джугашвили — Сталина. Изменился старик, покаялся. Перед нами патриархальный дедок, задушевных друзей которого зовут Юмба Фуй и Кака Съю.

Примечание Сталина: Не удержался и передернул, стервец… Ладно, ужо попадется мне на пути этот Веселов — я ему задницу, понимаешь, надеру…

Станислав Гагарин, не наш, а тот, со Звезды Барнарда, рассуждает: «Вот бы эту мистическую бредятину запузырить в сюжет нового романа».

Что же, подождем.

Кака Съю.

Так и подписался — именем одного из вождей первобытного племени, с ним и Юмба Фуем ладил я, будучи сам вождем Гр-Гр, спроворить кооперацию для охоты на мамонтов.

XX

Пейзаж на войне подчинен жестокому делу войны и потому перестает быть фактором, умиротворяющим человека.

Живописная скала может оказаться удобным прикрытием за которым скрывается снайпер. На колокольнях храмов и те, и другие любят устанавливать пулеметы, и если у вас есть артиллерия и кое-какие ракеты, не пожалейте пару-другую зарядов и отправьте их в сторону божьего дома, не думая при этом, к какой религиозной конфессии вы принадлежите сами — на войне, увы, как на войне…

Любой лес, даже если это некие чахлые и недоразвитые кустики, таит в себе определенную опасность.

Человек на войне никогда не воскликнет: «Чуден Днепр при тихой погоде!» Нет, военный товарищ, достигший берега под красным знаменем или жовто-блакитным прапором, сие не имеет для данной темы значения, почешет непременно затылок и матерно промолвит в сердцах:

— Епона мать! Это же прорву надо иметь плавсредств, чтобы осилить такую водную преграду?

А овраги, которые можно использовать на танкоопасном направлении?! Спутница влюбленных, романтическая луна, которую клянет солдат или повстанец, направленный в разведку?! Дождь, благославляемый земледельцем и заставивший отступающий дивизион бросить завязшие в непролазной грязи пушки?!

А что вы скажете о ласковых лучах утреннего солнца, которые отразились в стеклышках бинокля молодого талантливого командира, он выбрался на наблюдательный пункт осмотреть позиции противника? Стекляшки сверкнули, отражая лучи, разок и другой, и этого хватило доброму стрелку прицелиться и отправить по невинному лучику пулю, которая и угодила будущему стратегу и полководцу в голову.

Конечно, пейзаж на войне не только мешает, но и помогает человеку, убивать себе подобных помогает. Потому и не годятся в батальных романах зарисовки природы в том классическом смысле, к которому нас приучили.

Сегодня и у меня отношение к пейзажу было потребительским. Я стоял рядом с полковником Чингизом Темучиновым и прикидывал, как из этой небольшой горной долины устроить ловушку для озверевших фанатиков, одержимых убийц и насильников, прорвавшихся из-за кордона и устремившихся к столице беззащитной республики, уничтожая на пути посевы и хозяйственные постройки, вырубая сады и сжигая жилые дома, а главное, жестоко и беспощадно убивая их обитателей, вымещая бессмысленную злобу в первую очередь на испокон веков живущих здесь русских людях.

Ударами с запада и востока мы отрезали их от границы и побывали в местах, которые уже оставили изуверы, уходя на север.

То, что я видел, не поддается описанию на бумаге.

Крайне обидное заключалось в том, что подобный расклад предполагался заведомо до случившегося. Об этом говорили дальновидные политики, писали объективно мыслящие — такие еще сохранились — журналисты, об этом сообщала разведка, свидетельствовали надежные агентурные источники.

Но бесконечно далекие от памирских реалий московские вовсе не безвредные болтуны знали только одно: кричать о выводе российских войск из Таджикистана, не желая даже слушать о том, что некому будет защитить русских детей и женщин.

И вот первые тысячи, уже десятки тысяч бессмысленных жертв… Гибель женщин и детей, невинных стариков и тех мужчин, которые не успели уйти в народное ополчение, целиком было на совести ломехузных монстров, рьяно мешавших немногим честным людям принять надлежащие меры.

— По первым прикидкам, многие кишлаки и поселки в руках убийц. Число погибших от их рук достигло уже пятидесяти тысяч… Окончательная цифра будет куда больше, если не остановить их здесь, — сказал суровый Чингиз-хан, принявший обличье полковника национальной армии.

Долина была премиленькая. Здесь бы санаторий международный расположить… Горный сухой воздух, азиатская экзотика, субтропические фрукты, верховые прогулки, целительный кумыс. А какие очаровательные пейзажи вокруг!

— Никаких переговоров, парламентариев, никаких флагов, зеленых или белых! — жестко произнес полковник. — Загоняем их сюда, как баранов — и режем, режем, режем! Пленных не брать!

Я с уважением посмотрел на него.

Полковника уже звали повсеместно Чингиз-ханом, хотя никто, кроме меня, не ведал, что прославившийся уже крутыми операциями военачальник и в действительности есть тот хан, который покорил половину мира.

Полагаю, что пока широкой публике и не следовало знать этого. Реакция на подобную информацию могла быть непредсказуемой, но воевал полковник Темучинов дерзко и с размахом, как и подобает великому завоевателю. Цели, правда, были иные, и в короткие часы отдыха мы не раз говорили с ним об этом.

— А как же права человека? — невольно ухмыльнулся Станислав Гагарин. — Разные там общаки, универпеды и интергомики из «Мировых амнистий» и Лиги якобы Независимых и Объединенных Наций.

— В гробу я видел этих педерастов в накрахмаленных манишках! — взорвался Чингиз-хан и прошелся взад и поперек с прибором таким отборным матом, что я тут же вспомнил, что именно монголы привезли на Русь то изящное словечко из трех букв, которые не шибко умные соотечественники пишут на заборах.

Надо отметить, что представителей сексуальных меньшинств полковник Темучинов органически, так сказать, не долюбливал.

Мы заперли южный выход из долины, на севере она упиралась в добрую дорогу, что соединяла будущую ловушку с зажиточным районным центром. Там оседлал господствующие высоты десантный батальон, парни уже видели, что натворили бандиты, и за стойкость их духа мы были спокойны, выучка тоже была у ребят отменной.

На склонах гор, окружавших долину Барчо-су, полковник разместил минометные батареи и расчеты многоствольных установок, которые будут стрелять прямой наводкой.

Была договоренность с летчиками: они пришлют для нанесения массированного удара нескольких мигов и сухих, а для этапа зачистки операции, подавления единичных очагов сопротивления выделяют вертолетную эскадрилью.

Рация заговорила вдруг голосом старшего лейтенанта Батуева, он был по внешнему виду лет на десять-двенадцать моложе полковника, но являлся, тем не менее, великим внуком не менее великого деда. Поначалу я, правда, дивился тому, что таких полководцев Зодчие Мира вызвали из прошлого для незначительных боевых операций, но всегда вспоминал операцию «Мост», когда участники ее, знаменитые и замечательные пророки, лучшие люди и учителя человечества гоняли по московским подземельям с калашниками в руках, как обычные парняги из спецназа.

Видимо, у Зодчих Мира существовали собственные оценки значимости людей, им лучше знать, что делать и где находиться, допустим, Станиславу Гагарину — в долине Барчо-су или в подмосковном Одинцове, адмиралу Нахимову сидеть на Черноморском флоте или командовать в Гремихе подводным флотом, а товарищу Гитлеру идти с моим двойником на первомайской демонстрации по Ленинскому проспекту.

Так вот, старлейт Батуев, ведавший у Чингиз-хана разведкой сообщил, что первые отряды закордонных бандитов подходят к долине, идут без опаски, накуренные анашой или еще какой гадостью, не выставив даже боевого охранения.

— Пропускайте беспрепятственно, — приказал полковник.

Он поворотился ко мне.

— Не посмотреть ли нам западный фланг? Там стоят союзники из Ташкента, контингент разношерстный, слабоватый народ… Как бы не подвели, если эти паразиты бросятся на них.

— Поедем верхом? — предложил я.

— Можно и так, — удивленно глянул на меня полковник.

Мальчишество, конечно… И какой из меня к хренáм наездник, хотя я и внук сотника Войска Терского и хорошо помню те сотни километров по колымской тайге, которые одолел «ради нескольких строчек в газете»!

Тут желание выпендриться, показать, что от деда-казака и деда-гусара унаследовал нечто, и потому хоть ты и Чингиз-хан, но мы тоже могём…

Одним словом, голое пижонство, которое ни к лицу серьезному сочинителю, и Вера Васильевна меня безусловно бы осудила.

Но слово не воробей и даже не попугай Кузя… Полковник распорядился, и коновод с погранзаставы, где лошади с вооружения не снимали, подвел нам двух смиренных на вид и уже оседланных коняшек. Собрав силы, я по возможности лихо перекинулся в седло. Но кожаное седло подо мною вдруг затряслось, я ухватился за поводья, ощутил их металлическую поверхность и увидел, что держусь за окантованный аллюминием вагонный столик четырехместного купе скорого поезда, поспешавшего из Саратова в Москву.

Двадцать пассажирских вагонов с оглушающим лязгом и треском, скрипом и бряцаньем, едва не разваливаясь на части, неудержимо неслись, судя по времени, а по моим светящимся командирским было три часа новых суток, по Тамбовской губернии, в купе была кромешная темнота, и я вспомнил, как вечером, едва сгустились сумерки, самостоятельно укутал вагонное окно плотной сплошной занавеской.

В купе было черно, как у кого-то там в одном месте — мелькнули ассоциации из детской поговорки — но я видел!

«Лучше бы этим качеством меня на таджикском фронте наделили», — мысленно проговорил Станислав Гагарин, вспомнив, какими непрозрачными бывают ночи в памирских горах.

Я мгновенно проиграл ситуацию, осознав, что помню будто выехал вчера из Саратова, где неделю жил у Юсовых на даче, и мгновенное возвращение из седла на вагонную полку — норма, ежели раскладывать нынешнюю жизнь сочинителя по меркам Зодчих Мира.

«Но что предстоит мне сейчас совершить? — воззвал я к ним и к их полномочным представителям в России; которыми могли оказаться и Адольф Алоисович с товарищем Сталиным, и Чингиз-хан с адмиралом Нахимовым, а может быть, и невстреченный мною еще Александр Македонский, который был бы кстати, коль вовсю развернулись боевые явления, а лучше Александр Васильевич, который Суворов, или на худой конец — генерал Скобелев.

Ответа не последовало.

То ли не слышали меня боги, то ли предлагалось принимать решение самому.

И тут пришел чужой голос.

Возможности мои усилились, и Станислав Гагарин рассмотрел трех мордоворотов, стоящих в дальнем от моего купе тамбуре и ближнем от гнезда, в котором покоилась и дрыхла без задних ног среднего возраста проводница.

— Буди эту курву, пусть вызовет козла сюда, — проговорил невысокого роста крепыш. — Тут его и кончим…

Я понял, что речь идет обо мне, но стал вдруг удивительно спокойным и, что называется, деловым.

— Буду ждать вас здесь, — продолжал плотный мужик со скошенным подбородком и серпообразным шрамом на левой щеке. — Проводницу закрыть в купе! Лишний мертвяк нам не нужен…

«Единственным мертвяком буду я», — без особой радости сообразил Станислав Гагарин.

— Ты, Бандера, пройдешь вперед и перекроешь ему дальний конец, — предложил явный шеф группы. — А когда Рафик погонит козла ко мне, будешь прикрывать обоих… Задача понятна?

Бандера и Рафик молча кивнули в полуосвещенном ночным вариантом электронапряжения тамбуре.

Но их я видел, будто стояли убийцы напротив. Несмотря на столь различные имена или клички, парни походили друг на друга, и на голову ростом были повыше инструктировавшего их вожака.

— Тогда двинули, — выдохнул шеф. Имя его так и осталось для меня неизвестным.

Проводницу они разбудили и, стараясь быть смирными с нею, сунули под нос удостоверения уголовного розыска. И тут я получил первый сигнал извне, мне дали неким образом понять: бумаги у них фальшивые. Ногой я выдвинул дорожную сумку, сунул руку в боковое отделение и достал револьвер «Чемпион», хранящий в барабане полдюжины изящных патронов с тупыми пулями толщиною почти в сантиметр.

Потом извлек из стоявшего в изголовье кейса глушитель и обстоятельно, не торопясь, время у меня оставалось, навинтил металлический цилиндрик на ствол револьвера.

Не хотелось, знаете ли, беспокоить мирно спящих пассажиров.

Того убийцу, который ждал Станислава Гагарина в тамбуре, звали Марленом Скорпинским, и в той спецслужбе, в которой Марлен начинал удивительную карьеру, он сумел дотянуть до звания капитан.

В новой спецслужбе, задание которой он выполнял, армейских званий не существовало, там были иные шкалы ценностей, говорить о которых за недостатком времени — Рафик и Бандера идут кончать сочинителя — не имеет смысла.

Марлен, известный среди новых сослуживцев под кличкой Марксист — начальник, который нарек бывшего капитана, обладал пусть и дюжинным, но чувством юмора — нащупал за пазухой привычный ему макаров, вынул его из под мышечной кобуры и большим пальцем спустил предохранитель.

Патрон был уже дослан в патронник, хотя подобное не полагалось по инструкции, носить пистолет с патроном в стволе не положено по технике безопасности.

— Открывай ключом, — сказал проводнице Рафик. — Потом буди… Ревизоры, мол, нагрянули, а ваш билет не в порядке.

Видимо, такое не впервой случалось в практике мигом отрешившейся ото сна женщины, во всяком случае, проводница споро поднялась с диванчика и зашлепала к седьмому купе, где укрылся, как следовало понимать, опасный, севший в Саратове преступник.

Трехгранным ключом она приподняла нижнюю защелку, но дверь держалась на верхней, которую я не торопился пока трогать, ибо считалось, будто лежу на полке.

Проводница осторожно постучала, потом еще, а затем вполголоса произнесла:

— Пассажир с двадцать седьмого места! Ревизоры у меня… Просят в служебное купе! С билетом надо разобраться…

Конечно, ей и в голову не пришло, что надо как минимум извиниться перед пассажиром, к хамству в Империи, к сожалению, привыкли, и только Станислав Гагарин обращает порой внимание на подобные этические издержки.

Перед тем как открыть дверь, я набросил на револьвер полотенце и сонно пробормотал, выходя в коридор:

— Ну что там еще? Выспаться не дали… Ладно, умоюсь заодно.

Придав полотенцу на руке бытовую, так сказать, легитимность, я исподтишка огляделся.

Проводница стояла справа от входа, в двух шагах от двери слева караулил мое появление Рафик. Бандера маячил в конце вагона. Таким образом, оба они оказывались у меня в тылу, когда я двинусь к служебному купе, за которым в тамбуре ждет меня Марлен Скорпинский, профессиональный убийца по кличке Марксист.

Два ствола за спиной, а третий, в близкой перспективе, встретит за дверью. Многовато, конечно, но учитель по самбо говаривал нам, что три противника есть норма для подготовленного борца, и хотя я себя таковым не считаю — и возраст, и отсутствие постоянных тренировок, в расклад ближайших минут всматривался со здоровым оптимизмом.

Проводница двинулась вперед, а я с револьвером «Чемпион» в правой руке, закрытым небрежно перекинутым полотенцем, следом, за мною на расстоянии трех шагов двигался Рафик, а Бандера, выждав немного, тоже принялся перемещаться по вагону.

Едва достигнув собственного купе, проводница юркнула туда, я миновал проход и остановился, развернувшись лицом к Рафику, который оказался прямо против двери. Не знаю, на что надеялся он, только руки у него были от оружия свободны.

— Вы, что ли, ревизор? — спросил я у Рафика, и вопрос этот был вполне естественным, ибо в служебном купе никого, кроме проводницы, не было.

Ответить Рафик не успел.

Резким движением, от которого полотенце слетело с револьвера, я ткнул глушителем ему в живот и чуть ли не втолкнул в купе вслед за проводницей. Впрочем, Рафик хорошо понимал, что необходимо мгновенно подчиняться тому, кто буравит твое брюхо машинкой, готовой начинить ему кишки доброй свинцовой кашей.

— Сидеть тихо! — скомандовал я и захлопнул купейную Дверь.

Бандера не успел разобраться в происходящем. По их, бандитской, схеме проводница ныряла в купе, Рафик гнал меня в тамбур, где сочинителя кончали, а труп выбрасывали на соседние рельсы. Но исчез в купе и его, Бандеры, напарник тоже… Не привыкший недоумевать головорез молниеносно ухватился за, рукоятку пистолета, но опоздал.

Мой «Чемпион» дважды щелкнул курком, в барабане опустели две камеры, а их содержимое перенеслось через коридорное пространство вагона и насмерть поразило Бандеру.

Теперь следовало обыграть того, кто ждал меня в тамбуре.

Щелчков «Чемпиона» Марлен Скорпинский не расслышал: вагон безбожно мотало на рельсовых стыках, старые шпалы давно подлежали замене, они в ужасе вдавливались в зыбкое ложе насыпи, которое вчера еще нуждалось в балластировке, вокруг визжало и стукало… Какие уж тут звуки выстрелов, поглощенные к тому же довольно приличным глушителем!

Марксист снял запор с вагонной двери, выходящей на ту сторону, где проходили встречные поезда, и чуть позднее появился пассажир из седьмого купе. Тот, кого приказали Марлену кончить.

Дело было привычным, даже обыденным. Не в первый, так сказать, и не в последний раз… И потому, когда дверь в тамбур стала приоткрываться, Марлен, прозванный так собственным отцом, романтическим коммунистом, в честь основоположников, ленивым движением сунул руку за отворот куртки, чтобы в момент появления козла из вагона выхватить оружие и отправить неудачника к праотцам.

Медленно открывавшаяся дверь вдруг молниеносно распахнулась и ударила Марлена Скорпинского в грудь. Слегка ошарашенный, он даже не рассмотрел толком того, кто возник перед Марксистом. Убийца видел лишь черный зрачок револьвера, бесстрастно глядевший ему в лицо.

«Газовый», — с надеждой подумал он, но времени осознать ошибку ему не достало.

Станислав Гагарин собирался убрать труп несостоявшегося собственного убийцы, но сделать этого не успел.

— Придется покинуть поезд, — донесся до него голос Иосифа Виссарионовича Сталина. — К вам идут контрольные группы из соседних вагонов, понимаешь… Не справитесь, товарищ письмéнник. Срывайте стоп-кран!

Дернуло так, что я едва не свалился на труп ничком лежащего на металлическом полу человека. Имя его мне было по-прежнему неизвестно, да и зачем загружать память, тем более, смерть он принял от моей руки. «А то сниться еще будет», — усмехнулся Папа Стив.

Трупы мне всегда были не симпатичны, я даже судебную медицину ухитрился сдать в юридическом институте без обязательного посещения морга, а падать на свежего еще мертвяка — радость не великая… Потому Станислав Гагарин изо всех сил уцепился за рукоятку двери и сумел удержаться на ногах, хотя его и крепко ударило о вагонную стенку.

Поезд экстренно тормозил.

Ко мне вернулась способность видеть сквозь металлические перегородки, и я убедился, что товарищ Сталин был прав: с двух сторон к тамбуру бежали люди, на ходу доставая оружие.

Надо было уходить.

Спрыгнул я с замедлившего ход саратовского состава удачно. Кувыркнувшись, увлекаемый инерцией, я растянулся под относительно невысокой насыпью и слышал, как прогрохотали надо мною вагоны.

Готовый к новым неожиданностям, Станислав Гагарин вскочил на ноги, с радостью ощутил, что ноги-руки целы, он полон сил и энергии, готов морально и физически к любым необыкновенным приключениям.

И надежный револьвер «Чемпион», пусть и потерявший половину патронов из барабана, находился при нем.

Тут я вспомнил, что в седьмом купе под вагонной полкой мчатся, оставшиеся без хозяина, аж целых четыре ведра и чемодан с фруктами из юсовского сада.

«Вишню жалко», — подумал Станислав Гагарин.

Глава восьмая

ЛЮБОВЬ ВТОРОЙ СВЕЖЕСТИ

— Вы держали в руках доллары США? — спросил меня Адольф Гитлер.

— Естественно, — ответил я бывшему германскому вождю. — Только тратил их исключительно за кордоном и сегодня возмущен экспансией баксов в Россию.

— Помните, что написано на лозунге под масонской пирамидой?

— Нечто латинское, кажись… Дак мы сие зараз проверим!

С этими словами я достал из жопного кошелька, так я называл подаренный мне Верой кожаный портмонет, который носил в заднем кармане брюк, купюру достоинством в один доллар. Положил ее в кошелек несколько лет назад в Куала-Лумпуре, столице Малайзии, шутливо заметив, что этот сувенир будет притягивать к себе зеленых собратьев. Но то ли доллар оказался фальшивым, то ли у владельца его, Одинокого Моряка, аллергия на баксы, но доллары у меня так и не завелись.

Предлагал мне Коля Юсов зеленые, когда шли они еще по восемнадцать рублей за штуку, но я хорошо помнил, что в Уголовном кодексе Российской Федерации существует грозная статья за номером восемьдесят восемь, предусматривающая солидный срок за валютные операции. К слову сказать, статью эту никто не отменял и по сегодняшний день, между прочим…

Глянул я на сувенирный мой сиротливый доллар и ахнул. Треугольный кончик пирамиды был как бы отрезан и парил в торжественных лучах над нею. А в треугольнике масонском глядело на меня недремлющее око! Ну точь-в-точь, как в ломехузной телевизионной передаче «Взгляд»…

«Бог ты мой! — мысленно воскликнул я. — Ну как же мы, козлы тупые, не рассмотрели враждебную символику раньше и восторженно ахали, когда ведущие «Взгляда» демонстрировали нам, дубарям, презерватив, ими же самими закатанный в банку с огурцами! И поделом нам, простакам доверчивым, поделом…»

— Перестаньте казниться, партайгеноссе сочинитель, — ободряюще улыбнулся мне Адольф Гитлер. — Не вы первый, не вы, к сожалению, последний… Ломехузы, а методов оболванивания у них не счесть, едва ли не весь мир гондоном в банке обворожили, и моих честных немцев в том числе… Так что написано на транспаранте над пирамидой?

— Novus ordo Seclorum, — прочитал Станислав Гагарин. — Новый мировой порядок! Вот, значит, в какого бога верят ети иху мать янки… Ни хрена себе хрена!

— Что и требовалось доказать, — удовлетворенным тоном резюмировал Гитлер. — Теперь вам понятно, с кем я на самом деле боролся? Не с бедными, замордованными вечным гонением евреями, против которых я никогда ничего не имел, более того, даже жалел их, о чем недвусмысленно писал в «Моей борьбе». Нет, я боролся с международными финансами, с Мировым Капиталом, который нынче подмял под себя и пытается изнасиловать униженную и оскорбленную Россию!

Не евреи виноваты в бедах Германии и России, как таковые, а еврейство, его враждебная роду человеческому идеология, увы…

…Я вспомнил этот разговор с фюрером в неподходящую, казалось бы, минуту, когда скорый поезд Саратов — Москва прогрохотал по насыпи надо мною и скрылся в северном направлении, унося два трупа несостоявшихся моих убийц и еще полдюжины тех, кто с удовольствием форшмачил бы сейчас свинцом русского писателя Папу Стива, Одинокого Моряка в океане.

Наверное, связь между неудавшимся покушением и недавним разговором с фюрером на берегу Волги все-таки была, и потому я не удивился цепочке представлений, вытянувшей из подсознания размышления о сатанинской долларовой купюре. Эта цепочка по закону ассоциации заставила меня тут же ощупать мою одежду и определить, что помимо револьвера «Чемпион» я прихватил с собою наличные деньги, которые по дорожному обыкновению рассовывал в различные потайные места собственного багажа.

— Если в России ходят еще рубли, то не пропаду, — едва ли не вслух произнес Станислав Гагарин, вовсе не до конца уверенный и спокойный за наличные дензнаки: он хорошо помнил, как приехав в Саратов, был ошарашен известием о ликвидации денег с профилем Ленина. Хорошо, что рядом была сватья, мать Николая, которой он и передал на хозяйственные нужды утратившие прежнее достоинство купюры.

Уже в серьезной степени рассвело, когда Папа Стив выбрался на дорогу, наугад определился с местом собственного пребывания, дождался паренька, который торопливо пробирался по проселку на колесной «Беларуси».

Пока трясся по направлению к большаку, Станислав Гагарин усиленно напрягался духовно, щупал сознанием эфир, пытался поймать телепатические сигналы вождя или Адольфа Гитлера, на худой, так сказать, конец моего таджикского знакомца, хотя с Чингиз-ханом мы в подобных играх себя не пробовали еще, но я-то знал, что великий завоеватель, пребывающий пока в звании полковника национальной армии, один из посланцев Зодчих Мира, и, следовательно, наделен могущественными силами.

Телепатический эфир молчал, и Папа Стив начинал потихоньку злиться.

В том, что выберусь отсюда без помощи вождей и полководцев, я, естественно, не сомневался. Поезд, конечно, мне не догнать, но встречающий меня Юсов, несомненно, догадается забрать ягоду, яблоки и пожитки. Больше всего, меня беспокоила судьба исписанных в саду листков, сочиненных уже страниц будущего романа.

Остальное — фуебень и мандятина, хотя вишню и абрикосы было жалко, сам собирал прямо с веток…

— Сохранятся ваши абрикосы, понимаешь, — пришел в сознание ворчливый голос Отца народов.

Станислав Гагарин едва не подпрыгнул на и так прыгающем под задницей сиденье «Беларуси».

— Здравствуйте, товарищ Сталин! — мысленно закричал он, и паренек-механизатор удивленно покосился на меня: видимо, импульс, который я излучал, был такой силы, что рикошетом прокатился по его нервной системе.

— До поворота, понимаешь… Там слезайте, — передал мне товарищ Сталин. — Вас встречают… А дальше — по схеме.

— Где вы, Иосиф Виссарионович? — спросил я и тут же заткнулся, смутился, вспомнив, что уже совался к вождю с подобным глупым вопросом.

— Вот и хорошо, — характерно закашлялся-засмеялся товарищ Сталин. — Стало быть, отключаюсь.

— Останови, парень, — попросил я тракториста и незаметно сунул ему в карман ватника тысячную купюру.

На повороте я увидел знакомую фигуру в камуфлированной, такой привычной теперь в русском пейзаже одежде.

«Беларусь» замерла на обочине.

Я выскочил из кабины трактора, трактор покатил дальше, а Станислав Гагарин стоял подле дороги и молча смотрел, как направляется к нему невесть как оказавшийся на Тамбовщине его знакомец по Таджикистану и собственному роману «Память крови», старший лейтенант Батуев, он же великий завоеватель Бату-хан.

— Одно неверно переведенное слово, — со вздохом произнес Адольф Гитлер, — и реки безвинно пролитой крови…

— Невежество, оплошность, нетвердое знание языка или прямой умысел? — спросил я.

— С этим необходимо тщательно разобраться, — проворчал фюрер. — Не исключено и участие в провокации ломехузов. А подтасовка, лингвистическая подмена совершена до пошлости примитивно.

— Интересное дело, — пробормотал я, в который раз испытав острое сожаление от того, что недостаточно хорошо знаю немецкий язык.

Вообще-то я человек без комплексов, но порой становится не по себе, когда вспоминаешь о том, что кроме английского хорошо бы владеть в совершенстве немецким и французским, да и по-испански бы трёкать свободнее того уровня, которого я достиг, общаясь с аборигенами на Кубе и в Южной Америке.

И вот еще нотную грамоту не знаю… А так бы хотелось записывать новую музыку, которая нередко возникает в сознании. Но чему не научился во время óно… Жалеть об этом по большому счету не имеет смысла.

— Ошибок в русском переводе «Коммунистического Манифеста» Маркса и Энгельса хоть отбавляй, их попросту не счесть, — сказал Гитлер, и я внутренне усмехнулся: не смотрелся фюрер в роли преподавателя научного коммунизма.

Вот Геннадий Эдуардович Бурбулис, с которым мой сын Анатолий сотрудничал в «Свободной трибуне», придуманной свердловским горкомом партии, тот смотрится: вылитый преподаватель истмата и диамата. А Адольфу Алоисовичу роль сия как-то не подходила… Впрочем, возможно здесь имеет место быть чисто гагаринская вкусовщина, не больше.

— В отдельных местах перевод грубо искажает смысл подлинника… Вы читали «Коммунистический Манифест»?

— Спрашиваете!

— Тогда вы должны помнить, что русский текст пестрит словами уничтожить или уничтожение… На самом деле слова этого в немецком оригинале вообще нет.

— Как так?! — вскричал Станислав Гагарин. — Но куда же смотрел этот Бакунин, один из русских гегельянцев, который между прочим, впервые и перевел «Манифест» в 1869 году в Женеве? Он что, немецкого языка не знал?

— Дело в позиции Бакунина, одного из русских бесов, если позволено мне будет воспользоваться метафорическим термином Достоевского, — сказал Гитлер, а я вспомнил стилистическую образность и метафоричность его книги «Майи Кампф». — Как основатель анархизма, Бакунин поставил во главу собственной деятельности идею, как он сам выразился, чистого разрушения. Под эту идею и подгонял текст «Манифеста», под собственное убеждение в том, что «разбойник в России настоящий и единственный революционер».

— Чего-чего, а разбойников у нас и сейчас хватает, — вздохнул я. — Только в руках у них не ножи и кистени, а фальшивые банковские авизо. Так что с переводом, Адольф Алоисович?

— Авторы «Манифеста» часто употребляют глагол abshaffen и существительное abshaffung, — проговорил фюрер. — В моем родном языке существует ряд значений этого слова: упразднение, ликвидация, выведение из употребления, отмена. Но слова vernichtung, которое буквально переводится как «превращение в ничто», а это и есть аналог русского понятия «уничтожение», в тексте «Манифеста» попросту нет!

— Как же так? — растерянно проговорил я. — Ведь столько людей и материальных ценностей уничтожено в революциях именно потому, что Маркс и Энгельс якобы призывали уничтожить частную собственность и другие приметы буржуазного государства… Ведь слово уничтожить стало альфой и омегой любого революционного переустройства!

Передо мной, повергнутым в шоковое состояние, пронеслись чередой картины злодейского революционного быта, события и эпизоды прямо вытекавшие из термина, которого, оказывается и не было в программном документе классиков марксизма.

— Ни хрена себе хрена, — пробормотал ошеломленный Станислав Гагарин.

— Конечно, — продолжал партайгеноссе фюрер, — Адольф Гитлер на первый взгляд странно смотрится в роли защитника так называемого научного коммунизма, но чувство справедливости заставляет меня открыть русским людям глаза на сей счет.

В «Манифесте» вместо «уничтожить» употреблено слово aufhebung, которое суть известный термин гегелевской диалектики, на русском языке означающий снятие, знаменитое гегелевское отрицание.

— Но в диалектическом смысле отрицание вовсе не уничтожение! — воскликнул Станислав Гагарин.

— Что и требовалось доказать, — церемонно поклонился Адольф Гитлер и развел руками.

«Интересно, — подумал я, — знают ли об этом бывший преподаватель научного коммунизма Бурбулис и гросс-академик Яковлев?»

— Сам Гегель в «Науке логики» подробно разъясняет смысл понятия «диалектическое отрицание», — продолжал фюрер, слегка возбужденно, в привычной манере — Гитлер не умел иначе, не любил назидательную, как он говорил — профессорскую, традицию изложения. — Философ подчеркивает, что слово отрицание имеет в немецком языке двойной смысл. Слово это означает «сохранить», удержать и в то же время прекратить, положить чему-либо конец… Таким образом, снятое есть в то же время и сохраненное, которое лишь потеряло собственную непосредственность, но от этого оно вовсе не уничтожено.

— Следовательно, снятие не означает грубого уничтожения? — для порядка переспросил я, хотя мне давно все было ясно.

— Разумеется, — отозвался Адольф Гитлер. — Диалектика — упрямая вещь, и спасибо Зодчим Мира! Сверхзнания, которые получили от них и я, и друг Иосиф, и все те, кого они посылают на Землю, покоятся прежде всего на диалектике, ибо диалектика заложена в основу Мироздания, и в этом смысле ваша философия порядка имеет шанс быть принятой человечеством.

— Вы считаете, что в придуманной мною теории есть сермяжная правда? — осторожно спросил я фюрера.

— И еще какая! — воскликнул Адольф Гитлер. — Учение, которое успокаивает и примиряет любых спорщиков, не может быть отвергнуто вконец запутавшимися землянами. Ведь Зодчим Мира могут, в конце концов, надоесть вечные разборки гомо сапиенсов. Мне кажется, что они уже сожалеют о том, что наделили материю сознанием, превратили двуногое животное в мыслящее существо.

— Какое оно мыслящее, если всего лишь по незнанию немецкого языка маузером и наганом вбивало в головы русских людей идею уничтожения, тогда как основоположники толковали вовсе о другом, — с горечью произнес Станислав Гагарин.

— Диалектический смысл термина снятие в применении к частной собственности Маркс уловил еще за четыре года до «Манифеста», — сообщил мне удивительно эрудированный по части марксизма Гитлер, а я вспомнил, что исследователи жизни фюрера утверждают, будто он в идеологической практике почти не ссылался на работы классиков научного коммунизма. — В «Экономических рукописях 1844 года» Маркс характеризует коммунистические уравнительные идеи, бытовавшие в его время, и прямо утверждает, что всякая частная собственность как таковая ощущает — по крайней мере к более богатой части собственности — зависть и жажду нивелирования, уравнения. Грубый коммунизм — запомните это выражение, Папа Стив! — есть всего лишь нивелирование, то бишь, примитивное уравнение, есть лишь завершение этой зависти и этого нивелирования, исходящие из представления о некоем минимуме.

Что именно такое упразднение частной собственности не является подлинным освоением ее, видно как раз из абстрактного отрицания всего мира культуры и цивилизации, из возврата к неестественной простоте бедного, грубого и не имеющего духовных потребностей человека, который не только не возвышается над уровнем частной собственности, но даже и не дорос до нее.

Вот так, Одинокий Моряк, в таком, значит, разрезе.

«Поучительная произошла у нас беседа, — подумал Станислав Гагарин, записывая эти строки утром 14 августа 1993 года в домашнем кабинете на Власихе. — А что же про любовь, пусть и второй свежести? Ты же обещал Галине лирическое нечто… Или обещанного три года ждут?»

Женщин в мужской практике Станислава Гагарина было немного, и потому я считал себя скромным на этот счет индивидом. Сотни две или три, а может быть и четыре, во всяком случае не более пятисот — списка, как Александр Сергеевич Пушкин, я не вел. И вообще не относил таинство близости с женщиной к некоему состязанию, спорту, что ли, терпеть не мог мужского бахвальства по части побед на сексуальном фронте, но, разумеется, не мог потягаться с такими асами в этом деле, как царь Соломон, Лаврентий Берия или Джон Кеннеди.

Впрочем, и задачи перед собой такой не ставил… Сближение с женщиной происходило всегда естественным путем, с обоюдными откровенностью и приятием, и потому ничего, кроме теплых воспоминаний, за кормою жизненной моей ладьи не оставалось.

Конечно, попадались и крутые дамы, пытавшиеся подчинить Станислава Гагарина собственной воле, проложить для него истинный, как им представлялось, курс, но Одинокий Моряк мягко, но упрямо уходил от подобных попыток.

Другое дело моя Вера Васильевна — не путать с галактической Верой! Супруга Папы Стива никогда не пыталась даже как-то откорректировать жизненную линию сочинителя, поддерживала самые фантастические его планы, по крайней мере, не перечила никогда мужу в главном: выборе пути. А в житейских мелочах… На то они и мелочи, чтобы не обращать на них внимания.

Еще в поезде, идущем на Саратов, а затем и в юсовском саду, я с интересом штудировал «Этюды о любви» Хосе Ортеги-и-Гассета, в которых испанский философ возвеличивал женщину и утверждал, что именно этому загадочному и совершенно отличному от мужчины психологически существу отведена нелегкая, но благородная задача совершенствования сильного пола.

— Если в эпоху примитивного сексуального инстинкта отношение мужчины к женщине — это отношение хищника, который набрасывается на первую попавшуюся красоту, — говорит Ортега-и-Гассет, — то на этапе духовного энтузиазма он, напротив, держится на определенном расстоянии и следит за выражением женского лица, чтобы уловить знаки одобрения или презрения…

Женщина в разные периоды жизни формирует некий идеал мужчины в собственном воображении, а затем накладывает его, словно кальку, на возникающих в ее поле зрения и много воображающих о себе козлов. Совпали контуры, начерченные женщиной на кальке — она говорит себе: «Эге! Тебя, голубчика, мне и надо…»

И уверенно сшибает избраннику рога.

Мгновенно начинает работать система сигнализации, она у слабого пола отработана блестяще, возникает поток флюидов, идущих от той, которая выбрала одного из нас, на подсознательном уровне поток заполоняет нас, притягивает к искусительнице, как магнитом, и вот мы покорены ею, воображая при этом, что одержали очередную победу.

Соответствовать идеалу, намеченному сознанием женщины, вот единственный наш удел! Не более того…

Станислав Гагарин давно уже это понял, и единственное, что позволял в собственной практике — робко намекнуть мелькнувшей на сочинительском небосклоне комете: погляди внимательно на меня. А вдруг я тот, кого ты ищешь… Разумеется, если при этом мне пришелся размерами хвост очередной кометы.

Человеческая жизнь невозможна без идеала.

Но каким надо быть тебе, мне, всем нам, чтобы стать идеалом? В глазах женщины, в первую очередь… Видимо, мало быть самим совершенством, чтобы стать настоящим идеалом. Ортега-и-Гассет полагает, что идеал суть жизненная функция, один из многочисленных инструментов жизни, идеал — конститутивный орган жизни.

Честно признаться, мне не хотелось писать о любви в трилогии «Вожди, пророки и Станислав Гагарин». Точнее, я не собирался развивать эту тему. Может быть, потому, что считал подобную тему незначительной для крутого и сложного повествованья, а может быть, и потому, что не пылал на данном жизненном отрезке роковыми страстями.

Но Галина Попова, мой главный редактор, не уставая высоко отзываться о «Вторжении» и «Вечном Жиде», продолжала твердить мне:

— Мало любви, Станислав Семенович, в романах… Надо бы подперчить их эдаким… Ну вы понимаете… Сочинением без любовных эпизодов нашу сестру привлечь трудно.

— А как же загадочная Вера в «Вечном Жиде»? — несмело пытался я возразить Галине, которой весьма дорожу и полагаю женщиной умной, в работе толковой и попросту обаятельной.

— Это не то, — разочарованно отвечала Галина. — Зодчие Мира поднесли вам подарок, вы его приняли — и делу конец. А где же роковые страсти, борьба за обладание, так сказать, призом, где кинжал в груди соперника, образно выражаясь?

«Сила женщины, — утверждает Ортега-и-Гассет, — не в том, чтобы знать, а в том, чтобы чувствовать».

И добавляет:

«Как для науки, так и для ремесла быть женщиной требуется определенная доля гениальности».

Поскольку я убедился, что в Галине моей подобная доля присутствует, то всерьез задумался над ее словами.

Действительно, Станислав Гагарин умеет писать о любви, про отношения мужчины и женщины у него недурственно получается. Те же рассказы «Гаврилыч», «Эти желтые дюны», «Цветы для механика с «Андромеды», «Как на кладбище Митрофановском», «Мыс Палтусово Перо», «Вы снились мне на Лабрадоре»… Хватит?

А романы «По дуге большого круга», «Страда», «Ящик Пандоры», «У женщин слезы соленые»? «Мясной Бор», наконец!

Что же, достигнув высшего уровня ремесла, высоко подняв планку сюжетности, ты разучился писать о любви, партайгеноссе письмéнник?

Разумеется, не разучился… Дело в том, что теперь я сам превратился в героя собственных романов, персонально, фамильно названного, а это предполагает не просто высокую степень раскованности, о которой сказал, прочитав «Вторжение», Петр Алёшкин, в подобном тонком деле и высшей раскованностью не обойдешься.

А тут еще испанский любомудр толкует: любовь — это явление редкое, возвыситься до этого чувства способны лишь души особого склада.

И далее: любовь — это самое деликатное и целостное выражение души, которое отражает качество и характер последней.

Да… Мучил-мучил я бумагу теоретическими рассуждениями о любви, а о том, как сам был поставлен к барьеру, написать не решился. Впрочем, готовность у меня была, раскованность Станислав Гагарин поднял до верхней отметки и уже собрался было написать о встрече с космической Верой на Цветном бульваре, как вернулся вдруг на Тамбовщину и узнал в человеке, одетом в пятнистую форму, внука нового друга моего Чингиз-хана.

— А я за вами, Станислав Семенович, — спокойно произнес старший лейтенант Батуев. — Полковник Темучинов послал…

«Дедушка Чингиз, стало быть, — подумал я. — А как же моя вишня в поезде?»

— Успеете, товарищ Гагарин, — успокоил меня Бату-хан. — По-быстрому обернемся.

Как следует с ним поговорить нам в Таджикистане не удалось, и потому я еще не успел поговорить с внуком Чингиз-хана о романе «Память крови», в котором как будто бы объективно изобразил Повелителя Вселенной.

Бату-хан повернулся ко мне спиной, поднял обе руки, на мгновение замер, и я успел заметить у него на запястьях крупные родинки, как у моей Веры, ухмыльнулся шальной мысли: не течет ли у нее кровь чингизидов, а великий внук великого деда произнес некое слово, и в воздухе материлизовался пресловутый стакан-будка, на котором я уже имел честь недавно прокатиться к Волге.

Теперь предстоял куда более далекий путь, но происходило все так же, как в прошлый раз: стали непрозрачными иллюминаторы-окна, а когда они посветлели, мы вышли через овальную дверь и увидели Чингиз-хана, облаченного в пятнистую форму с тремя полевыми, едва заметными звездочками на вшитых в плечи погонах.

— Уже управились, — буднично сообщил мне великий завоеватель из прошлого, и будничность сия показалась мне вполне резонной, ибо подготовленная нами операция возмездия в горной долине была скромным пустячком по сравнению с теми кровопусканиями, которые устраивали народам и государствам и сам Чингиз-хан, и его не менее воинственные потомки. Один внучок, перебросивший меня в мгновение ока из Тамбовщины на Памир, чего стоил!

Бату-хан, у которого на погонах едва виднелись три звездочки калибром поменьше, нежели у деда, стоял поодаль и безмятежно улыбался.

— Ни один не ушел, — продолжал бесстрастно сообщать полковник. — Обошлись без адвокатов и международных амнистий, демократических правозащитников голубых и желтых оттенков. По закону наших предков — кровь за кровь! Впрочем, и ваши предки полагались на принцип — око за око, зуб за зуб, дорогой сочинитель…

— То так есть, — почему-то на польский манер ответил я и вдруг почувствовал, как в затылок мне смотрят настойчивым взглядом.

Станислав Гагарин повернулся и увидел Веру.

Молодая женщина приветливо улыбалась мне, но… To ли сердце в роли вещуна послало в сознание сигнал, то ли от Веры пришел некий импульс, не могу со всей очевидностью определиться, но взгляд ее показался мне несколько иным, другими глазами смотрела на Станислава Гагарина космическая Вера — теперь в ее принадлежности к Тому Миру я не сомневался — и не было в глазах доброго знака призывности, что ли…

— Кажется, вы знакомы, — едва заметно улыбнувшись, сказал полковник Темучинов. — Тогда и ладно, тогда и в путь-дорогу, товарищи.

Вера поманила меня рукой, когда я подошел, нежно обняла и как-то по-дочерински поцеловала в щеку, затем увлекла за строение, у которого высадил нас космический аппарат, и там Станислав Гагарин увидел небольшой вертолет системы Камова, его любовно называют в авиации камушком.

Вера опередила меня и быстрыми шагами приблизилась к летательному устройству, а я невольно — и не в первый раз! — залюбовался ее стройной фигурой. Голубой комбинезон особенно ловко и заманчиво обтягивал ее изящное тело, так жадно и исчерпывающе способное отдаваться на высшей ступени чувства, талию перехватывал офицерский ремень, гибкую спину перекрещивали ремни, на которых слева от бедра болталась кожаная планшетка, а по правому бедру — и какому бедру! — стукал стечкин в деревянной кобуре.

О назначении планшетки я сообразил, когда Вера, распахнув левую дверцу камушка, взяла с сиденья пилота и водрузила на голову большой шлем с наушниками и ларингофоном.

— Умеешь водить вертолет? — спросил Станислав Гагарин.

— Я умею делать все, что в состоянии освоить человек, — ответила, мило усмехнувшись странная женщина. — И даже более того…

Вот тут и пронзила меня впервые вполне осознанная мысль: уж не является ли галактическая Вера одним из Зодчих Мира? Смутное ощущение этого подбиралось ко мне исподволь не однажды, но вот так обнаженно подумал впервые… Тогда выходит, хмыкнул я мысленно, Одинокий Моряк близко общался с богиней?

Признаюсь: пара-тройка мурашек по спине моей проскользнула, это верно. Попробуйте на себя примерить мое положение — и дюжину мурашей за пазухой я вам обещаю… Конечно, усаживаясь справа от загадочного пилота, Станислав Гагарин бодрился и даже произнес по поводу сделанного им будто открытия сакраментальное и привычное для него присловье «а фули…», и услыхал внутри собственного существа телепатическое, с насмешкой произнесенное Верой: «Скромнее надо быть, Папа Стив, скромнее!»

Юркий камушек раскрутил лопасти, сорвался с места и понесся туда, где неумолимый и жестокий Чингиз-хан бескомпромиссно расправился с пришельцами, беспросветный фанатизм которых бросил их через реку Пяндж, ведомых маниакальным стремлением резать и резать ненавистных шурави.

Многие невинные и мирные русские люди пали от рук необузданных убийц, но теперь и злодеи нашли кончину здесь, в горной долине, превратившейся в братскую могилу неразумных и озверелых детей Аллаха.

«Ни одному не дали уйти», — вспомнил я слова Чингиз-хана.

— Могилы пока нет, — прозвучал в ларингофоне голос Веры, — прочитавшей мои мысли. — Ее только готовит похоронная команда… Брошены на рытье ям десантники и миротворческие силы из соседних республик, закапывают трупы, а их великое множество… Да еще и жара! Опасность эпидемии реальна… Впрочем, сейчас сам увидишь, Папа Стив!

Вертолет мчался на небольшой высоте, вот он выкинулся камушком над горной Долиной Смерти, завис в воздухе и принялся снижаться над разрывающими грунт людьми, которые собирали и тщательно упрятывали в землю таких же, как и они, созданных по образу и подобию Божьему человеческих созданий.

Тошнотворный и тлетворный, ядовитый трупный смрад пришел снизу, проник в кабину вертолета и отвратно ударил через обоняние по сознанию Станислава Гагарина.

«Зачем мне все это? — в смятении подумал Одинокий Моряк. — Разве я ревизор Смерти? Она собрала сегодня обильный урожай в этой райской долине, но мне незачем быть свидетелем торжества скелетообразной старухи с косою… И нет в моей душе злорадства, нет чувства довольства от того, что кровавая месть свершилась».

И еще я подумал о том, что это неправда, будто труп врага хорошо пахнет.

Любые трупы смердят одинаково.

— Давай отсюда, Вера! — крикнул я, и через ларингофон мои слова достигли загадочного пилота. — Куда угодно, только уходи…

Послушный камушек резко взмыл над долиной — вокруг потемнело, и я вот уже стоял в кабине лифта, везущего меня на пятый этаж здания, которое находится в Москве на Цветном бульваре, напротив цирка, кинотеатра «Мир», Центрального рынка и станции метро.

…Сочинитель Станислав Гагарин направлялся на свидание с Надеждой Гарифуллиной. Я давно намеревался познакомиться с незаурядной журналисткой, с интересом читал ее репортажи и интервью в «Советской России», раз пять или шесть заглядывал в двери ее кабинета, когда бывал у главреда Валентина Чикина, но тщетно — не заставал Надежду на месте.

Недавно мне повезло. Я увидел миловидную женщину, на мой взгляд ей не более тридцати пяти лет, Надежда, как выяснилось, знала обо мне и, так же как и я с ней, давно мечтала о знакомстве со мною.

Я подарил ей роман «Вторжение», потом позвонил, выслушал ее похвалу книге, что мне, каюсь, польстило и даже очень, известное дело, что от людей, которые тебе особливо приятны, и комплименты приходят по более высокой цене.

И в четверг, 12 августа 1993 года, я спешил к одиннадцати ноль-ноль на пятый этаж «Литературной России», где приютилась и редакция новой газеты «Кто есть кто», ее принялись издавать старые мои знакомцы — Святослав Рыбас, Коля Соловьев и Григорий Пятов.

Были у меня дела и в других редакциях тоже. Эрнсту Сафонову я нес для «Литературной России» статью «Вот придет Сталин, или Философия порядка», Саше Проханову в «День» интервью со мной, которое озаглавилось «Грубый коммунизм Иосифа. Сталина, или Что построил в Германии Адольф Гитлер», безоговорочно завизированное русским вождем и генсеком немецкой рабочей партии, о чем Проханову я, конечно, сообщать не собирался. А для «Who’s who» волок потрясную, изготовленную в их духе текстовку с заголовком: «Одинокий Моряк в океане, или Кто такой Станислав Гагарин».

А главное, в редакции хуизхуинов меня ждала — условились по телефону — Надежда Гарифуллина, которую эти самые хузники устами некоторых главных редакторов назвали лучшей журналисткой года.

Побегав по редакциям, лично передав материалы главредам, я пил кофе в «Кто есть кто», толковал с Аршаком Маркаряном и Владимиром Виноградовым, заглянув в «Литературную Россию», и все ждал и ждал Надю Гарифуллину, не подозревая о том, что со вчерашнего вечера она пожарным порядком переселяется из гостиницы куда придется, ибо родная газета, так и не удосужившаяся за четыре с половиной года решить Надеждины жилищные проблемы, объявила, что не в состоянии оплачивать ее гостиничное жилье.

Так что ей было вовсе не до свидания с Папой Стивом, будь он хоть трижды Одиноким Моряком и Карлсоном впридачу.

Но Станислав Гагарин обо всем этом не ведал и потому маялся до тринадцати часов, слегка презирая себя за терпеливость, ибо, сам будучи человеком архиаккуратным и обязательным, терпеть не мог, неминуемо взрываясь негодованием, если кто-либо опаздывал на встречу.

Надежды не было, и надежда встретиться с нею сегодня избыла у Станислава Гагарина до нулевой отметки.

Неторопливо спустился я с пятого этажа в разрытый перманентным ремонтом Цветного бульвара скверик перед зданием за номером тридцать, заглянул во флигелек «Нашего современника», чтобы приобрести в его коридоре свежий выпуск газеты «День», вернулся на бульвар, размышляя, ехать ли мне на Беговую или податься на Белорусский вокзал, чтобы сесть на первую после перерыва электричку, и тут увидел перед собой космическую Веру.

— Не пришла? — насмешливым тоном спросила она.

— О ком ты говоришь? — спросил я, и, кажется, покраснел, хотя оснований смущаться у Станислава Гагарина не было, скорее всего меня задела ирония, заметная в голосе Веры, известная доля подтрунивания над старым козлом, метавшимся по редакционным кабинетам, будто юный вертер с едва наметившимися на лбу рогами.

На риторический мой вопрос одесского типа Вера не ответила. Она ласково взяла, бережно даже, я бы сказал, меня под руку и повернула к станции метро.

— Ты ведь еще не обедал, Папа Стив, — утверждая, проговорила она. — Поедешь в Одинцово позднее. Надо поговорить…

— Тогда питаемся в Писдоме! — бодро воскликнул Станислав Гагарин, вновь овладевая инициативой, и уверенно, как бы заново открывая для себя молодую женщину, с которой он два часа назад летел в камушке — или в камешке? — над горной долиной, заваленной обугленными и разорванными трупами.

На Вере не было сейчас пилотского комбинезона с планшеткой для полетной карты и тяжелого стечкина с обоймой для двух десятков патронов, марсианский колпак не закрывал ее светлую, аккуратно причесанную головку Щегольские белые брюки, нежно-голубая кофточка с гипюровой вязью на груди, модный полупиджачишка-полукурточка и палевые лодочки на стройных и длинных ногах, которые грех было закрывать пусть и белыми, но штанами, впрочем, я знал, какие, с небольшими, кстати, ступнями, ноги у моей Веры, а остальных это не касалось вовсе.

Тут следовало поместить слова благодарности Зодчим Мира и лично, как принято говорить, товарищу Агасферу, Вечному Жиду, который в апреле 1992 года познакомил меня с загадочным существом, но, сидя над этой страницей уже утром 19 августа 1993 года, я подумал, что любые слова, а благодарить я мог только набором из пусть и красивых, но все-таки слов, будут лишь бледным отражением тех чувств, которые переполняли мое существо.

Слова, слова, слова, говаривал известный неудачник, ребром поставивший вопрос, на который в принципе нет ответа.

Станислав Гагарин вздохнул, подавил в себе некое тоскливое предчувствие, подхватил странную Веру под руку и напористо, в духе гагаринского девиза «Вперед и выше!», увлек молодую женщину к станции метро «Цветной бульвар».

Писательский Дом традиционно для августа закрыли на приведение в порядок, но ресторан, с непомерными, и я бы даже сказал — разбойными ценами, работал. В знаменитом Дубовом зале, где по расхожей легенде собирались масоны, а Рональд Рейган кормил бесплатным обедом ломехузную часть так называемой творческой интеллигенции, было пустынно.

Мэтр выбрал для нас с Верой столик, я по-быстрому определился с заказом, предложив Вере любимые мною жареные пельмени, оказалось, что она их попросту обожает, подавальщица, явно подавленная тем, что спиртного клиенты не заказали, индифферентно отчалила восвояси, и мы остались вдвоем.

Вновь и вновь всматривался я в загадочную Веру и различал в ней всех женщин, которых знал и любил на собственном веку. В ней возникала вдруг рыженькая скромница Мила Титова, которую я преследовал подростковой любовью пятиклассника в тихом Моздоке, и угадывалась вдруг темноволосая красавица из Южно-Сахалинска, изящная на мой тогдашний вкус Раиса Даунова, в нее я влюбился уже будучи курсантом мореходного училища.

В ней было нечто от Людочки Гомберг и безотказной питерской Нонны, которую я ласково звал «цыпленком», она так напоминала пушистой желтой головкой это невинное создание.

Примечание из августа 1993 года. Эти строки, записанные в саратовском дневнике, а затем перепечатанные на отдельные листки Ириной Джахуа, они лежали на письменном столе дома, я прочитал сестре Ларисе, приехавшей из Владивостока.

Лариса — старшая из трех сестер, родных мне только по отцу, единокровная, стало быть, и у нас с нею наиболее близкие отношения. Когда я поступил в Сахалинскую мореходку, ей было одиннадцать лет — худенькая, голенастая девочка, к которой сохранились у меня прочные добрые чувства.

— А про Любу Селезневу почему не написал? — спросила меня сестренка.

Теперь в ней, солидной матроне, преподавательнице русского языка и литературы, я не смог ничего разглядеть от той сахалинской девчонки, но в воспоминаниях моих она сохранилась, жила в них со всеми, как принято говорить, вытекающими последствиями.

— Любу Селезневу? — переспросил я недоуменно.

— Забыл? — насмешливо произнесла Лариса. — А такая была любовь… Тогда ты уже в мореходке учился.

К стыду моему Любу Селезневу я так и не вспомнил. Замаячило нечто светленькое, белокурое, стало быть, довольно милое и простенькое личико — именно такие женщины были мне по душе во всю оставшуюся жизнь — но детали, события некие, связанные с юношеской увлеченностью, так и не определились, увы…

Но Ларисе я был благодарен. Ее слова о далекой во времени Любе Селезневой задели нежную струну памяти, извлекли теплый аккорд, который — пусть и на мгновение! — привел мою душу в состояние растроганности и умиления.

…Женщин, приходящих в мой, гагаринский мир я полагал и полагаю, умру с этим убеждением — сказочным божьим даром, наградой за вечные тяготы неуютного и сурового ко мне бытия.

Добрыми феями живут они в моих памятных грезах.

Разве не испытываю, например, чувство благодарности по отношению к славной Таисье Петровой, удивительно доверчивой девушке из псковского села, которая жила в заводском общежитии напротив Ленинградской мореходки? Или к зрелой уже архангелогородке Ирине из бухты Провидения, в которую лавинообразно, тайфунно влюбился салага-штурманец с гидрографического судна «Темп»?

Бывали, не без того, романы у меня с крутыми женщинами, но только теплые чувства, светлые воспоминания о слабом поле сохранил автор сих строк, о тех, конечно, кого он приблизил, или его приблизили, какая, в сущности, разница…

Надо ли утверждать в этой исповеди перед самим собой, до остальных мне попросту нет дела, что вершиной чувства к Женщине вообще была тезка загадочной Веры, моя настоящая Вера, земное существо без статуса богини.

Абы с кем, как говорится, не просоюзничаешь более трети века. Хотя… Бывает живут в нелюбви и дольше, только это не для меня. Я и сам достаточно крутой парняга, не стал бы терпеть и притворяться, если бы что не по мне…

— Меня полюбил Стас Гагарин, — произнесла вдруг моя спутница, рассеянно глядевшая на резные перила лестницы, ведущей на второй этаж Дубового зала. — Об этом я и хотела поговорить с тобой, Папа Стив…

За год с небольшим, за время, истекшее с того апрельского дня, когда на Пушечной улице она села к нам с Вечным Жидом в москвич, я привык к тому, что Вера звала меня и по имени-отчеству, и на «ты», и просто по имени, употребляла мои литературные клички, а порой придумывала такие ласкательные прозвища, что у Станислава Гагарина захватывало дух.

Словосочетание «Папа Стив» было самым нейтральным и годилось на все случаи жизни.

Конечно же, я сразу понял, о чем и о ком идет речь, но попытался уйти от обрушившейся на меня вести, не хотел в нее верить и потому попытался схохмить.

— Я полюбил тебя с первого взгляда, Вера, — с неким наигрышем произнес Станислав Гагарин.

— Спасибо, — просто ответила она. — Но речь идет о том человеке, который прибыл в наше время из шестьдесят восьмого года. Ты не можешь себе представить, как одинок в вашем мире несчастный Стас Гагарин…

— Но ведь это же я сам! — воскликнул Папа Стив.

— С одной стороны, — заметила молодая женщина.

Одинокий Моряк пристально посмотрел на нее.

Не раз и не два размышлял: почему подарили мне боги Веру? Ту, разумеется, что пришла под занавес жизни и готовилась уйти к Стасу Гагарину… Тьфу ты! Черт… Она же ко мне и уходит, волосан ты хренов!

— Да, но у тебя ее уже не будет, — возразил я себе. — Она уходит к другому Гагарину…

— Ну и что, эгоист ты несчастный?! У Стаса нет никого, а у тебя остается настоящая Вера, в которой ты всю жизнь не чаял души и продолжаешь любить как и тридцать с лишним лет назад.

Настоящая?! Это слово потрясло и успокоило меня. Настоящая… Вырвалось будто случайно, а вовсе к месту, и тут же расставило акценты.

Я вспомнил, как то ли в шутку, то ли всерьез мечтал о нескольких женах сразу, под одной, так сказать, крышей, а еще раньше, мальчишкой, мечтал, чтобы родилось у меня пятьсот сыновей. Да-да, пятьсот, я не оговорился…

А мои стихи с лозунгом-призывом: «Я хочу, чтоб земля от меня забеременела!»?

Родиться мусульманином мне не довелось, я жил пусть и в безбожной, но по нравственности в христианской стране, и общество не оценило бы моих устремлений. Впрочем, и Вера настоящая не приняла бы подобный расклад. Никогда не оскорбляла меня незаслуженной ревностью, великая ей благодарность за это, но вряд ли ужилась бы у одной плиты со второй, третьей и так далее молодой женой. Байбище — старшей жены — из Веры не сотворишь… Н-да…

— У Стаса Гагарина нет ничего, что всегда оставалось с вами, Станислав Семенович, — грустно посерьезнела и перешла на «вы» необычный посол Зодчих на Земле и в жизни русского сочинителя. — Он потерял любимую жену, остался без детей, теперь уже никогда не будет писателем, ибо кому нужен второй Станислав Гагарин? По сути дела, им потерян смысл жизни… Нет ни друзей, ни родных — они остались за порогом в четверть века.

Сейчас, когда идет Гражданская война, Стас Гагарин увлечен боевыми действиями, ратные подвиги его и смертельный риск заменяют вашему двойнику реалии и чувствования естественного бытия, хотя все чаще и чаще к Стасу приходит осознание собственной ненужности и никчемности существования в девяносто третьем году.

Задумывались ли вы об этом, инженер человеческих душ?

— Про это Зодчим Мира следовало прикинуть, — проговорил я, раскладывая в тарелки доставленный официантом салат из свежих овощей. — Они его вызвали из шестьдесят восьмого…

— Да, но по вашей, пусть и невысказанной вслух, просьбе, — резонно, в этом я вынужден был согласиться, возразила Вера.

— С другой стороны, — пробормотал Станислав Гагарин.

— С какой угодно, — не унималась молодая женщина. — Вам крайне был необходим молодой напарник, наследник, если хотите, настоящий друг и соратник, продолжатель гагаринского дела, которым не стал, к вашему величайшему сожалению, собственный сын…

— Не стал, увы, — вынужден был согласиться я.

— Боги исправили эту несправедливость, — продолжала Вера, — только вот наделить двойника смыслом новой жизни не смогли. Им это попросту не под силу. По библейской легенде Бог создал Адама, но окрылила первого человека на Земле, наполнила его существование осознанным содержанием, определила цель именно женщина… Неужели ты не понимаешь этого, мудрый и прозорливый мыслитель, добрый волшебник и сочинитель Папа Стив?!

— Все-то я понимаю, — буркнул Одинокий Моряк, отправляя в рот дольку помидора и яростно заедая его пучком укропа вперемежку с петрушкой. — Ты определяешь себя в преемницу Евы при Стасе, а мне предлагаешь приятельство и дружбу…

Были, были и у Станислава Гагарина проколы по женской части. Помнится, в Ростове-на-Дону, учась в мореходке имени Седова, увлекся он землячкой из Моздока. Навещал ее на частной квартире, в которой деваха снимала угол, будучи студенткой вуза, приглашал на вечера в мореходку, гулял по тенистым улицам красивого города, а когда попытался объясниться в любви, то мне и выдано было сакраментальное: «давай останемся друзьями».

Но и в нынешних ворчаниях моих проявлялась присущая сочинителю ершистость и упрямство. В глубине души, как говорится, я был согласен с Верой, внутренне готов к тому, чтобы признать: Стасу нужнее эта женщина, в ней двойник найдет и тех, кого обнаружил я, и ощутит духовную основу, которой лишили его боги, изъяв из собственного времени.

«Конечно, найдет, — мысленно усмехнулся я, с трудом привыкая к осознанию, что тогда обделенным окажется и Станислав Гагарин, ибо если где-то прибывает, то в сообщающемся сосуде убывает. — Ведь Стас Гагарин, которого выбрала недавняя еще моя Вера, это я сам до шестьдесят восьмого года, и в нем сохранилась память о той радости, которую дарили ему мои женщины, встреченные им — и мной! — до рокового нынешнего апреля. Пусть будет счастлив с Верой, незадачливый двойник Папы Стива!»

— Почему незадачливый? — возразила она.

Станислав Гагарин пожал плечами.

«В самом деле, почему? — подумал я. — Получил богиню в спутницы жизни… Не такой уж и промах этот парнишка!»

С собственной утратой я, видимо, уже смирился, и сейчас испытывал даже некую гордость за двойника. В конце концов, не на сторону, так сказать, уходит любимая женщина, а в нашу, естественно, семью, и Стас Гагарин не какой-нибудь козел с улицы…

Тут я вспомнил, что всегда существовал в моем сознании единственный мужчина, которому я, не задумываясь, уступил бы любую женщину. Это был мой собственный сын Анатолий. Вот к нему я теоретически не испытывал ровно никакого чувства ревности и решил бы в его пользу вопрос о соперничестве за обладание кем бы то ни было на свете.

Говорю теоретически потому, что в жизни нашей не было повода и случая, но Одинокий Моряк всегда находился в состоянии готовности отойти в сторону от занимаемого мною места, если на этом месте захочет оказаться мой сын. И даже предложил бы ему это место, проявил инициативу, не испытывая при том никакого ущемления самолюбия, не чувствуя уколов ревности от того, что Анатолий вдруг возьмет принадлежавшую мне женщину.

«А раз так, — сказал я себе, — то какого хрена ты в отношении Стаса дергаешься? Он для тебя не менее родной, нежели Анатолий, в котором целая половинка от Веры… Кстати, интересная мысль! Кто из них, Стас или Толик, для меня роднее?»

Тут я стал прикидывать степень родства собственного сына и собственного двойника по отношению ко мне, Одинокому Моряку, усиленно ворочал мозгами над проблемой, не имеющей решения, ибо и Анатолий был сыном Стаса, а я был этим Стасом тоже, и Вера молча смотрела на меня, насмешливо улыбаясь. Я понял, что спутница моя читает заполошные, причудливые мысли, перестал городить одну логическую конструкцию на другую, прекратил размышлять о случившемся, подвел черту, благословил Стаса и Веру, а вслух произнес одно слово:

— Прости…

— Спасибо, — ответила она и украдкой, но я заметил это, облегченно вздохнула.

И тут принесли жареные пельмени.

Двадцатого августа вечером в поезде номер девятнадцать я перемещался по Южной дороге, соединяющей Москву с закордонным теперь Харьковом и размышлял о природе любви.

Станислав Гагарин давно полагал, что по собственной ипостаси любовь никогда не замыкается на одном человеке. И прежде всего способностью любить обладает лишь тот, кто и к себе самому относится с искренней любовью.

Ведь в основе волшебного чувства всегда, изначально содержится принцип, сформулированный в Послании к римлянам: Люби ближнего твоего, как самого себя. Принцип этот, со всей очевидностью и простотой предписанный людям апостолами иудео-христианства, существовал задолго до того, как моего недавнего знакомца — смотри роман «Вечный Жид» — попытались в былые времена жестоко казнить на горе Голгофе в Иерусалиме.

Принципом «Люби ближнего» человек руководствовался уже с того мгновения, когда вдруг осознал, что он и его братья по роду и племени созданы по единому образу и подобию, а я есть отражение в том, кто рядом, а тот, кто рядом, существует во мне.

И напрасно большинство людей полагает, будто любовь дело простое. Нет, вовсе не случайно святые пророки заклинали человечество научиться самоотверженно открывать душу для возвышенного чувства.

Никому в голову, увы, не приходит, что нас любят не тогда, когда у нас привлекательная внешность и тулово упаковано в фирменную одёжку, а кошелек трещит и ломится от баксов или на худой конец от «деревянных».

Тогда это лишь суррогат любви, а если помягче выразиться — иллюзия подлинного чувства. Нет, нас любят лишь тогда, когда мы сами любим, способны полюбить, что не каждому дано, и вот за эту искреннюю способность нас может отметить в собственном сознании существо противоположного пола.

В этом смысле Станислав Гагарин казался мне безупречным. Ведь во всех без исключения случаях влюблялся в собственную избранницу Одинокий Моряк, а уже ей надлежало решить: достаточно ли сильная и глубокая исходит от меня любовная аура, чтобы высоко оценить ее и возбудить в себе ответное чувство.

«Но если странная Вера на самом деле богиня, годятся ли применительно к ней человеческие мерки? — подумал я. — У богов иная этика, боги живут по олимпийским законам, и не дано смертным судить их поступки…»

Поезд раскачивался и скрипел, рвался к российско-хохлацкой границе, я активно включился в разговор с соседями о нынешних кацапо-гарбузных чувствах, а в купе находились и те, и другие, в беседе уверенно и мощно звучало слово воссоединение, но мини-переяславское толковище в тесном вагонном пространстве не мешало мне вновь и вновь переживать последнюю встречу с женщиной, с нею я сызнова пережил любовь к тем прекрасным созданиям, которых я знал прежде. Пусть возвращение к тем давно забытым созданьям было не столь бурным и яростным, и проявляющиеся в Вере объекты прежней моей любви были скорее кальками или физически осязаемыми голограммами, потому я и назвал нынешнюю любовь чувством второй свежести, но то, что я был счастлив с загадочной Верой безусловно…

Прощаясь, я напомнил женщине, которая уходила к Стасу Гагарину о том, что апостол Павел, полагал тремя китами бытия веру, надежду и любовь.

— Но апостол Павел тут же добавил: а любовь из них больше, — улыбнулась мне Вера.

И Станислав Гагарин понял, что еще не однажды по-разному встретит эту женщину из Потустороннего Мира.

Глава девятая

НА ФРОНТАХ ГРАЖДАНСКОЙ ВОЙНЫ

I

Субботним вечером 21 августа 1993 года, находясь в украинском селе Старый Мерчик, я вдруг спросил себя: какие идеи хотел и хочу выразить последними романами «Вторжение», «Вечный Жид» и «Страшный Суд»?

Обычно сочинители не задаются подобными вопросами, резонно полагая их уделом критиков и литературоведов, зачем отбирать у неудачливых и закомплексованных собратьев намазанный густым слоем зависти кусок хлеба…

И все же, все же… Пусть критики состязаются в остроумии по поводу беспредельной раскованности Станислава Гагарина, иронизируют относительно его ипостаси посредника между Зодчими Мира и homo sapiensaми, прикидывают, сколько же на деле было на гагаринском веку женщин, с помощью орудия психоанализа по-фрейдистски, определяют, какой комплекс вызвал во мне желание накоротке общаться с Гитлером и Чингиз-ханом, Иисусом Христом и Вождем всех времен и народов.

Пусть их, пусть… Говорят, на земле сорок тысяч шекспироведов. И если Потрясающий Копьем кормит собственным творчеством такую ораву умственных лоботрясов, то, может быть, и Папе Стиву удастся подкинуть высоколобым выпускникам филологических факультетов МГУ, УрГУ, ДВГУ и других университетов мелочишку их детям на молочишку.

Но ежели откровенно, то я совершенно не знаю, зачем написал первые два романа, и вот сейчас здесь, в харьковском селе Старый Мерчик, пишу третий… Попытка утвердить себя профессионально? Но разве не доказал я сие романом «Мясной Бор» или одиссеей капитана Волкова… Желание прославиться, потрясти литературу, завоевать читателя? Увы… Сочинительской славой Папа Стив переболел, хотя и не вкусил ее в полной мере.

Тут Одинокий Моряк улыбнулся и подумал о том, что славу судьба отпускала ему, будто вакцину от серьезной болезни. И потому переболел ею незаметно, обрел порядочный иммунитет и больше искушеньям не подвержен.

Одна его самоирония в трилогии о вождях и Папе Стиве чего стоит… Отличное средство от мании величия, трах его налево в тарарах!

Так за каким-сяким хреном корчусь я за столом и числю день потерянным навеки, если не накорябаю на листке бумаги хотя бы пару-тройку строчек?

Пытаюсь оставить свидетельство Смутной Эпохи?.. Может быть, и в этом стремлении моем живет сермяжная правда. Вроде как, показания свидетеля-сочинителя в будущем уголовном деле, подготовленном для Страшного Суда. Сгодится и такое объяснение.

Предупреждение современникам и потомкам? Не бери на себя много, Папа Стив. Слепое человечество к любым пророчествам глухо. Уж как пугал нас Ваня Богослов, как прогнозировал ядерный Апокалипсис средневековый ломехуз Миша Нострадамус, а фу ли — или что, как поправила в рукописи Галя Попова — с эфтого толку?! А я ни Богословом, ни экстрасенсом Мишей становиться не желаю, происхождение не то, и мутантных генов в организме не имею.

Хотя, конечно, предупредить бы соотечественников надо… Уж оченно доверчивы они и благодушны, подобного просто не было и нет на Земле народа. То варягов к себе позовут, шляхетского панка приблизить согласятся, то немку на престол посадят, то лица горного розлива нами правят. Но это от величия идет, от широты души и небывалой в мире уживчивости нашей.

Может быть, тем и сильны, что терпеливы. Бог терпел и нам велел… А вот про русское словечко не замай помнить надо ломехузам непременно, после яростного клика «Не замай!» и начинается «бессмысленный и беспощадный». Вот и об этом хочется предупредить.

А вам известно, ломехузы, что русское «Ура!» переводится с татарского как «Бей!»? Знайте об этом, пришмандоны…

Есть многое о чем Одинокому Моряку хочется сказать людям. И тем, кто связан с автором кровным родством, русским в первую очередь соотечественникам, и тем, кто относится пусть и не к великорусскому, но славянскому роду, и соседям по Лесу и Степи, с коими дружествуем веками, и козлов европейских предостеречь, а особливо образумить недоразвитых заокеанцев, отрастивших мускулы, но достаточного интеллекта, чтоб встать с нами рядом, в себе не развивших, втемяшить в их самодовольные башки, забитые мечтами о баксах, что Запад есть Запад, а Россия — особая статья, и на хрен нам сдался их образ жизни, пусть африканских негров цивилизуют, если им так уж неймется, лавры миссионерские покоя не дают.

Мы будем жить собственным умом, ума у нас на самостоятельное житье-бытье хватит. И подите вы с лживыми правами человека, с универсальными, уже трачеными молью наживы ценностями на фуй! А так же, пардон за выражение, в задницу…

Обойдемся без вас, господа хорошие, желто-голубые коблы и жопники, духовные импотенты, вырожденцы мутантные…

Наверное, и для того, чтобы сказать вам это, я и взялся написать о пророках, вождях и Станиславе Гагарине.

II

Ранним утром хилая охрана Московского зоопарка была встревожена истошным ревом, который доносился из клетки с уссурийским тигром.

Собравшись по тревоге у клетки, малый зоопарковый люд — основной костяк приходил на работу позднее — обнаружил хозяина приморской тайги забившимся в угол. Тигр мотал головой, время от времени взревывал, и в рыке его проступали сердитость, жалобное недоумение и некое сожаление по поводу происходящего.

Посередине клетки лежал мертвец.

Когда труп несчастного выволакивали металлическими бограми, снятыми с пожарных щитов, бывший хозяин уссурийского леса с видимым облегчением удовлетворенно мурлыкал, а потом желанно подставлял черные и желтые полосы под струю из брондспойта, которой служители замывали кровь.

Подошедшая милиция отправила в морг неопознанное пока тело — это был плечистый шатен со средней длины волосами и заросшим рыжей щетиной подбородком — и сначала по зоопарку, потом по Красной Пресне, затем и по столице распространилась версия о подпившем хулигане-бомжé, который крепко нароялился некоего пойла-технушки, из технического, значит, спирта, которым алкомафиози травили московских аборигенов, и за неимением постоянного жилья решил потеснить тигра. Но тот уплотнению подвергнуться не захотел и по уссурийской привычке скушал беднягу.

Так полагали все, пардон, почти все, за исключением специалистов, ведущих следствие.

Патологоанатомы и криминалисты с Петровки, а потом и с улицы Огарева, куда по указанию свыше передали тигриное дело, довольно скоро установили, что полосатый кот даже не дотронулся до жертвы.

Человек был расстрелян двумя пулями калибра в девять миллиметров, выпущенными из итальянского револьвера марки «Чемпион». Одна из них беспрепятственно пронизала головной мозг, оставив в черепе два отверстия и, видимо, находилась теперь там, где беднягу застрелили.

Вторая перебила левое ребро, пронзила сердце и застряла — не хватило убойной силы — в позвоночнике потерпевшего, так сказать.

Это из судебно-медицинского заключения о причинах смерти. Куда больше говорила информация о множественных следах жестоких пыток, которым подвергали беднягу.

Характерные следы раскаленного утюга на груди и брюшине, синяки от ушибов практически по всему телу, опаленные волосы на лобке и вздувшиеся чудовищные волдыри на пенисе и яичках — наверняка их жгли паяльной лампой.

Химики-аналитики нашли в крови жертвы огромное количество наркотических средств, и сведения об этом вкупе со следами уколов на обеих руках позволяли предположить, что неизвестный из тигриной клетки подвергался психотропному воздействию, имевшему целью сломить его психику и заставить говорить.

Некоторое время убитый считался неизвестным, и милиция собиралась уже обратиться к общественности через московский канал ТВ, но поздним часом в дежурной части сто первого отделения милиции раздался звонок.

— Ментовка? — спросил невнятный и гнусоватый мужской голос — дабы слышали его таким необходимо зажать двумя пальцами нос. — Слышь, начальник… У меня есть, что сказать тебе про того хмыря…

— Какого еще хмыря? — сурово спросил дежурный: голос звонившего ему активно не нравился.

— Который у тигра в клетке… Желаете иметь на него опознанку? Пиши, гражданин начальник… Вовиком его зовут, а кликуха — Полковник. Остальное ваше ментовское дело. Разбирайтесь сами… Козлы!

Вовик, он же Полковник, он же Владимир Иванович Павлодарский, он же Антон Федорович Литин, он же Мелентий Иринархович Федотов — звали крутого лидера Ваковской преступной группировки, наводившей шорох на Подмосковье и примыкавшие к нему районы первопрестольной.

…Труп в клетке с уссурийским тигром оказался именно тем роковым обстоятельством, которое взорвало хрупкое равновесие, сложившееся в российском обществе.

От изуродованного жестокими пытками бандита Вовика, ухитрившегося ни разу не столкнуться по-серьезному с законом — Вовик был из новой волны, дитя Смутного Времени, когда многое дозволялось, от обожженного паяльной лампой тела потянулась такая цепочка, что те, кого это так или иначе касалось, попытались похоронить эту историю, спрятать концы в воду.

Только огласка уже состоялась.

Не разобравшись, кто и что за этим курьезным трупом в зоопарке стоит, желто-голубая пресса, попцовское и брагинское радио и телевидение на все лады обсасывали жуткую сенсацию, а когда им недвусмысленно велели заткнуться, было уже поздно: за бедолагу Вовика взялись оппозиционные средства массовой информации.

Их было немного, но средства эти были — «Советская Россия», «День», «Правда», «Юридическая газета» славного Олега Финько, «Русский собор», «Литературная Россия», «Молния», «Борьба», «Русский пульс» и питерская «Народная правда».

У ряда этих газет были собственные службы безопасности и разведки, добывающие необходимую информацию.

И довольно скоро стало известно, что несчастный Вовик попал под жернова случайно, хотя преступный бизнес, которым занимался баковский предводитель перестроечных бандитов, сыграл роковую роль.

Вовик с парнями наехал на скромную торговую точку в городе Одинцово, слупил с хозяина «комка» монету и в тот же день был круто взят профессионалами неизвестной конторы, в почерке которой милиция не просматривалась, это точно…

Каким-то образом стало известно, что Вовик сунулся в запретное место, задел, сам о том не ведая, некие серьезные интересы, далеко выходящие за пределы торговли импортным товаром и лежалым маргарином с кофе, срок хранения которых давным-давно истек по заграничным нормам.

«Комок», кстати, на который наехал Вовик, немедленно закрылся, а хозяин исчез в неизвестном направлении, хотя некая личная его записка, будто он отправился в Турцию за грузом гнилых кожаных курток, фигурировала в ставшем уже многотомным деле об изувеченном трупе в тигриной клетке.

«Казарменный коммунизм» Нечаева и грубый коммунизм Иосифа Сталина.

Эту фразу я записал в роман случайно, когда рано утром 23 августа 1993 года пытался развить и продолжить историю рокового Вовика.

Утро было тихим и солнечным. Сестра Людмила и зять Кустов, с которым я крепко вчера поспорил на политические темы, еще спали. Дрыхли и приехавшие вчера Миша, мой племяш, с женою Людмилой и сыном Антоном. Только я уже бодрствовал, пытался резко продвинуться с романом, но дело шло туго, лихости не возникало, я тихо злился, выходил в сад, любовался поднимающимся солнцем, возвращался в кухню и читал книгу о декабристе Якушкине, заглядывал в «Таис Афинскую» Ивана Ефремова, но понимая, что я писатель, а не читатель, снова припадал к бумаге и двигал-двигал злосчастную главу, а глава брыкалась, норовила сбросить меня из сюжетного седла, только упрямства мне занимать не приходится, хотя я понимал, что не пишется и по причине цыганского табора, который возник от сосредоточения в одной по сути комнате пятерых взрослых и пацана, к которому особой симпатии я не испытывал, увы…

Вообще, затея спокойно поработать на природе оказалась на поверку абсурдной, и я диву даюсь, как в этой колготе ухитряюсь сочинять хоть бы вот эти немудреные строки.

Но кто же его знал, что в небольшой домик набьется целая толпа людей, которым до фени мои писательские заботы?

Родная сестра даже «Вторжение» еще не дочитала, так она говорит, хотя подозреваю, что Людмила и не открывала роман, который был передан ей несколько месяцев тому назад…

Словом, и здесь я не нужен с моим сочинительством, близкие мои рассматривают его как никчемное дуремарство.

Какое уж тут к хренам творческое вдохновение?!

А потом в почтовых ящиках Москвы и Ленинграда появились листовки, подписанные словом «ВЗОР». Уже позднее, двумя или тремя днями спустя, патриотические газеты поместили заявление, в котором была раскрыта аббревиатура.

Речь шла о Высшей Защите оскорбленной России, организации из принципиальных соображений нигде не зарегистрированной и потому как бы подпольной.

ВЗОР сообщил, что Вовика приняли за его агента, безжалостно пытали, надеясь узнать что-либо о Высшей Защите, но поскольку мафиози не был ни сном, ни духом связан с подпольщиками, то и рассказать ничего не мог, потому его и кончили напрочь. А с тигром — непонятно… Может быть, некий намек, а может быть, абсурдная хохма.

Главное было в том, что попал Вовик в особый комитет ликвидации подрывных элементов, секретную охранку, никакими правовыми актами не предусмотренную, антиконституционную, стало быть…

Приводились примеры тайных убийств, осуществленных комитетом, объяснялась смерть лидера уральского «Отечества», покушение на мэра Владивостока и коменданта Кавказской зоны ЧП, говорилось и про сбор досье на лидеров оппозиции и прогрессивных журналистов, комитет создал и глобальную систему прослушивания телефонных разговоров, собственную службу наружного наблюдения.

Венчало потрясающее известие ВЗОРа сообщение о том, что создан был комитет по личному и наисекретнейшему распоряжению главы государства. Его подпись под беззаконным указом воспроизвела патриотическая пресса в миллионах экземпляров.

На сессии Верховного Совета почти единогласно порешили: собрать внеочередной Съезд народных депутатов.

В окружении Первого Лица состоялась некая заминка, то ли растерялись, то ли вправду говорили, что ВЗОР нейтрализовал ряд деятелей, чьи фамилии начинались с шипящих звуков.

Во всяком случае Съезд собрался почти безо всяких помех и двумя третями голосов вынес решение об отставке президента.

Президент решению не подчинился.

III

Если очень и очень захотеть, чтобы чудо произошло, оно обязательно произойдет…

Так и нам, русским, надо захотеть, но вовсе не чуда, надо осознать себя великим народом и захотеть превратить Отечество в великое государство.

Тогда оно так и случится.

Ведь мы и приблизительно не представляем, какая энергия созидания в нас таится…

Я узнал о существовании ВЗОРа несколько раньше, нежели Высшая Защита распространила первые листовки, поскольку принимал некое участие в формировании теоретической базы своеобразной партии-группировки и в какой-то степени могу считать себя крестным отцом таинственного ордена рыцарей-мстителей, которые дали обет охранять честь поруганной России и соответственно карать насильников.

Года полтора тому назад Николай Юсов познакомил меня с молодым, что называется, бизнесменом, так сказать, из ранних, испытывающим помимо жажды и стремления крупно — они, молодые, все хотят крупно — разбогатеть, некий патриотический зуд.

Станислав Пивоваров, владелец фирмы «Наше дело», сидел у меня на кухне на гостевом ящике с картошкой и рассуждал о сильной государственной власти, обществе справедливости и, естественно, о великой, единой и неделимой России.

— Помогите нам, Станислав Семенович, — обратился ко мне молодой тезка. — Надо программу партии сочинить…

Делать мне подобного не доводилось, но предложение заинтересовало, почему бы не попробовать, почему бы не помочь парням. Сам я для политической борьбы уже староват, да и хватит с меня дерьма, которым объелся, выдвинув себя, вернее, меня предложил Одинцовский городской пленум ДОСААФ, кандидатом в народные депутаты России.

Довольно мне литературной маеты да сытинско-федоровской заботы, ни за какие коврижки не полезу в гнусную свалку, ибо свалка — она и в Африке свалка, и ничего доброго, разве что свального греха, из нее не возродится.

На следующее утро я присел к столу и выдал на-гора партийную программу, она уложилась всего на трех страничках и называлась «Слово и Дело Русской державной партии». На устав партии ушло уже четыре страницы.

Но только зря я трудился, хотя и экспромтом, над этим документом.

Хотя я и передал Станиславу листки, на этом все кончилось.

Но дабы не пребывали гагаринские идеи втуне, Папа Стив вклинил их в собственное предисловие к книге «Так говорил Каганович», которое назвал «Евангелие от Лазаря», оно и разошлось тиражом в сто тысяч экземпляров.

Только никто не вздрогнул, не примчался ко мне с предложением создать в спешном порядке Русскую державную партию, а Стаса Пивоварова вообще след простыл… То ли охладел к идее, то ли бизнес дал трещину, и коммерсанту стало недосуг заниматься политикой.

Летом 1993 года хозяин «Нашего дела» как-то примчался однажды на красивом волво к проходной Власихи, мы погуляли с ним по лесу, но в этот раз проблемы у Стаса были иные, хотя и политического окраса.

Словом, никто о будущей партии с готовым уставом и программой не подозревал, и сам я относился к этому как к курьезу, одной из гагаринских фантазий, имеющей целью доказать, что может Одинокий Моряк и партийные документы сочинять тоже…

Правда, идеи эти я еще раз обнародовал в романе «Вечный Жид», когда навестил на Том Свете Лазаря Моисеевича, читал Кагановичу предисловие к его книге вслух.

Но в июле-августе девяносто третьего года «Вечный Жид» еще набирался в Электростали, а Папа Стив пошел дальше, придумав в одночасье философию порядка.

Основные тезисы гагаринского учения уместились тоже на трех, ну, может быть, на трех с половиной страницах. Особой волны я не поднимал. Ну открыл, ну обосновал архилаконично, собираясь заняться философскими изысканиями всерьез, когда закончу трилогию о пророках, вождях и Станиславе Гагарине, и надеюсь, сочиню для философской науки нечто путное.

А дальше что?

А дальше я соединил Слово и Дело Русской державной партии с тезисами о философии порядка, подписал заголовок «Наши задачи», и слепленную из двух кусков статью в семь страниц отнес Валентину Чикину в «Советскую Россию», присовокупив — это становилось традицией! — крупную сумму в конверте от гагаринских щедрот из его собственных литературных гонораров, для фонда помощи газете.

Таким, значит, путем…

Статью Чикин придержал. Надя Гарифуллина спросила его по моей просьбе о судьбе материала, но время было горячее, «всенародный любимец» вновь угрожал переворотом, и Чикин, и Проханов, и Селезнев публиковали материалы о планах заговорщиков, к годовщине позорного фарса нагнетались обеими сторонами страсти, и главред «Советской России» сказал Надежде: статья ему понравилась, ждет теперь окошка, разрядки напряженности, чтобы «Наши задачи» поставить.

И несколько успокоенный я уехал в Харьков.

Забегая вперед, готовя в набор эти страницы, сообщу 8 октября 1993 года, что разрядки напряженности Валя Чикин так и не дождался. Скорее, наоборот.

IV

Смещённый Съездом народных депутатов президент решению высшего органа власти в России не подчинился.

Он успел выступить по второму каналу телевидения и заявил, что поскольку его выбирал народ, на жалкую кучку бывших партократов с мандатами президент резко и однозначно полóжил. О том, что сам является бывшим партократом высшего ранга, «всенародно любимый» не распространялся.

После выступления на тиви президент перебрался в Кремль и объявил древнюю резиденцию русских царей бастионом демократии, гласности, плюрализма, общечеловеческих ценностей и рыночной экономики.

Последними словами безработного президента была сакраментальная, прозвучавшая под общий смех России, фраза: «Заграница нам поможет!»

Но смех смехом, а ситуация возникла непростая. Бывшее Первое Лицо засело за кремлевской стеной вовсе не в одиночку. С ним остался охранный полк, традиционно расквартированный в Кремле, половина гвардейцев из Управления охраны, а это еще десять тысяч отборных головорезов, кое-кто из безопасности колебался, прикидывая, чья возьмет, да и в Министерстве внутренних дел не все шли по разряду поборников соблюдения действующей Конституции.

Положение усугублялось тем, что столичные власти держали руку президента, ибо хорошо понимали: с его падением их в отставку просто так не уволят, многим грозит небо в клеточку, а может быть, и что-нибудь покрепче.

А у вождей с Советской площади как-никак, а двадцать тысяч боевиков, да еще хорошо прикормленный ОМОН, да мафиозные группировки, готовые взаимодействовать со столичными буграми, за которыми паханы, с вооруженными шестерками, давно уже кайфовали как у Христа за пазухой, да простится нам употребление имени Сына Божьего всуе…

Вновь возникла патовая ситуация, когда президента как будто бы свергли, но сдаваться «всенародно любимый» не собирался. Слово было за российской провинцией, и вот тут-то глубинка и показала, как отравила ее гонка суверенитетов, начатая «кремлевским затворником», так немедленно окрестила экс-президента оппозиционная пресса.

Вооруженные патрули двигались на бронетранспортерах по набережной Москвы-реки, выезжали на Манежную площадь, огибали Исторический музей, и по Васильевскому спуску вновь выходили на реку.

До этого пятачка сократилось российское пространство, контролируемое бывшим гауляйтером Среднего Урала.

А в провинции творилось черт знает что. Неожиданно возникла Великорусская республика. Она образовалась в составе Липецкой области, заводилой там оказался гагаринский знакомец, Владимир Федорович Топорков, Орловской земли, где губернатором уже был избран бывший секретарь ЦК КПСС, черноземного Воронежа, сумевшего освободиться от лоботрясов «Демросии», Брянщины, Тулы, Смоленска, Владимира, Твери и Ярославля.

Пока еще шли споры о столице Великорусского государства — были намётки, что таковой станет славный город Орел, но «фэ» свое Москве центральные русаки уже объявили, засвидетельствовав полное неприятие для Отечества президентского режима.

На северо-западе возникла Старая Русь. Сюда вошли Псков и Новгород с Ленинградской областью. Петроградская коммуна, образованная прежде, поколебалась малость и сообщила, что входит в Республику, любезно предоставляя Петроград для резиденции новому правительству.

На правах автономии, несмотря на дикие международные вопли чухонских хуторских политиков, в республику Старая Русь на правах автономного образования влилась, присоединилась исконно русская Нарвская земля.

В Поморскую республику немедленно сошлись заполярный Мурманск, Архангельские земли и Карелия.

Из Кремля исходили по губернаторским факсам грозные указы «затворника», но указов этих, как и прежде, не читали, не говоря уже про их исполненье.

Казалось, Россия развалилась на отдельные, пусть и крупные пока, куски, Москва никем и ничем не управляла, парламент бесконечно заседал, правительство разбежалось. Те из министров и вице-премьеров, кто были явными уголовными преступниками, остались с президентом и дрожали, как осиновые листья, надеясь на зубцы кремлевской стены или на помощь из Вашингтона. Те же, кто, так сказать, не запятнал чести, кто не боялся решительного в стремлении всех посадить вице-президента Руцкого, бездействовали, ибо премьер подал в отставку, а нового Верховный Совет никак не мог подобрать.

В Москве, тем временем, начались массовые погромы комиссионных ларьков, провокаторы поджигали и переворачивали иномарки, били в них стекла, милиция при этом только ухмылялась, и трудно было понять: стихийные ли это проявления злобы к спекулянтам дотерпевшегося народа, либо беспорядки организует и направляет умелая рука, не без ниточек, при этом, уходящих за кордоны.

Однажды ночью вооруженные отряды офицеров заняли здание Моссовета на Советской площади и объявили мэрию и правительство столицы распущенными.

Временное исполнение обязанностей военного губернатора Москвы Комитет офицеров возложил на генерала Филатова и предложил Виктору Ивановичу подобрать себе помощников-министров…

Буквально через полчаса после того, как бывший главный редактор Военно-исторического журнала обратился к населению с призывом соблюдать спокойствие и поклялся в течение суток навести на улицах первопрестольной порядок, с подмосковной Кубинки, где расположена элитная авиадивизия, вобравшая в себя летчиков супер-класса, взлетела эскадрилья истребителей СУ-27. Едва поднявшись в воздух, они тут же оказались над Кремлем, где дернули такой форсаж, что с башен рухнули звезды.

Кто отдал такой приказ летчикам — навсегда осталось неизвестным.

Через час после повергшей всех в шоковое состояние акции на вымощенный брусчаткой двор Кремля грузно уселся боевой вертолет «Серый филин». Летательный аппарат, вооруженный ракетами «воздух-воздух» и «воздух-земля», взял на борт экс-президента с небольшой свитой, оторвал широкую задницу от задребезжавшего по случаю вибрации древнего строения, завис на мгновение над седым Кремлем, видевшим и надменных, дебильных в собственном самомнении ляхов, и французских гусаров-пришмандонов, и твердых марксистов-ленинцев, а теперь вот и неумеренных «демократов».

Вертолет повисел-повисел, примериваясь, и косо вдруг сорвался с гордого холма, стремительно понесся в неизвестном направлении.

V

— Меня зовут Александром, — улыбнулся, пожимая мне руку, молодой крепыш довольно приличного роста, на целую голову возвышался парень надо мною. — А можно называть и Сашей…

— А по отчеству? — привычно спросил я, полагая фамильярным обращение по имени к тому, с кем не установились еще некая духовная близость, дружеское приятие.

— А по отчеству — Филиппович, — просто, естественным и располагающим тоном отозвался молодой человек, и Станислав Гагарин как-то сразу проникся доверием к нему и расположением души, коммуникабельным казался паренек, пусть и баскетбольного роста.

При этом новый знакомец мой не выглядел верзилой. Сложен был пропорционально, двигался проворно и ловко, смотрел собеседнику, Станиславу Гагарину, по крайней мере, прямо в глаза, прищурив при этом нижние веки.

Его явная приветливость по отношению ко мне ввела Папу Стива в заблуждение, и я принял его за обыкновенного боевика, охраняющего помещение, в котором предстояло совещание привлеченных к разыгравшимся событиям лиц. Потом Александр рассказал мне, что проникся расположением к Одинокому Моряку задолго до встречи со мною, ибо читал мой роман «По дуге Большого Круга» и посчитал сочинение Папы Стива весьма человечной и мудрой книгой.

Он знал, что перед ним автор романа, которого Александр причислил к любомудрам, и потому ученик великого Стагирита загодя проникся к Станиславу Гагарину сердечным расположением.

А вот я не сразу разобрался в этом парне… Он это понял, и насмешливая молния блеснула в проницательных глазах, напомнив мне давнишний взгляд сына испанского генерала-героя, с которым четверть века назад познакомил меня московский лоботряс-критик, абориген столичной литературной запьянцовщины.

По крупному гудежу, находясь в водочном угаре, он обронил некую бестактную фразу в адрес молодого испанца, и тот едва не испепелил его молниеподобной искрою оливковых глаз.

Не знаю, как скоро сообразил бы я, кто находится передо мною, если бы в небольшой конференц-зал фирмы на Пушечной, куда меня пригласил товарищ Сталин, не вошел вдруг Адольф Алоисович Гитлер в неизменной камуфлированной форме, которой он, находясь в России не изменял ни разу, исключая нашу встречу со Збигневом Бжезинским и пикник на Волге.

Фюрер был не один. Его сопровождал невысокого роста, но плотный товарищ, одетый в просторную куртку из линялой джинсовой ткани и полотняные белые брюки, мне точно такие же купила Вера Васильевна в Севастополе в девяносто первом году.

— Наш писатель, — представил меня незнакомцу бывший генсек рабочей партии. — О нем вы уже слыхали…

— Весьма рад встрече, — сказал мужик, лет ему было порядка сорока, в джинсовой куртке. — Но признаюсь: кроме «Мясного Бора» ничего из вашего пока не прочитал…

— Этого вполне хватит, — улыбнулся Станислав Гагарин. — Особенно если вы имеете некоторое отношение к армии и войне…

Промахнуться я таки не мог, на предстоящем совещании мирные люди не предполагались, новая Гражданская война в России стала историческим фактом.

Все трое, и молодой Саша тоже, рассмеялись.

— Извините, пертайгеноссе письмéнник, — сказал Адольф Гитлер, — но я вижу вам не сказали о тех, кто будет сегодня здесь. Мой спутник — Наполеон Бонапарт. И к войне, и к армии, согласитесь, отношение он имеет…

— Тогда…

Я повернулся к богатырю Саше, Александру Филипповичу, как он представился мне.

— Тогда ты… Тогда вы…

— Совершенно верно, Станислав Семенович, — приветливо и тактично улыбнулся Саша. — Я тот, кого потом назвали Македонским, по месту моего рождения, так сказать…

Не скажу чтоб я так вот взял и смутился. Слава Богу, скольких великих людей повидал с апреля 1990 года, но приспособиться к тому, что рядом с Гитлером, к которому ты вроде как уже привык и его «Майн Кампф» читаешь как Библию на сон грядущий, рядом со старым добрым знакомцем возникают вдруг Наполеон Бонапарт и великий сын македонского царя Филиппа, привыкнуть к этому не так-то просто.

Бонапарт мне не показался.

Ничего в императоре примечательного не было. Может быть, надень император привычные сюртук да треуголку, образ завоевателя в сознании моем разом бы включился. Но была на Бонапарте расхожая одежда нашего времени, и потому пока не видел я в нем рокового потрясателя Европы, рядовой товарищ, не более того.

Правда, на способность Корсиканца твердеть лицом, разительно напоминая медальной чеканки профиль сира, внимание я обратил. Потом и другие признаки императорства просеклись, но это было потом, а сейчас времени разглядывать национального героя Франции уже не было: во входных дверях показался товарищ Сталин.

…Телефон зазвонил вновь, едва я положил трубку, закончив нелегкий и неприятный разговор с Ольгой Васильевной, начальницей отдела полиграфических материалов на книжной фабрике в Электростали.

Речь шла о том, что мой верный компаньон Дурандин завез картон не того качества, который был нужен нам для двух книг сразу — первого тома Библиотеки «Русские приключения» и второго тома «Русский сыщик».

— Может быть наберу только на одну книгу, — сказала Ольга Васильевна, — а остальное не знаю куда и девать…

— Твою мать! — категорически определил я дурандинскую накладку, не первую, увы, и не последнюю, видимо, в нашей совместной — а фули делать?! — работе и едва положил, точнее, швырнул в сердцах телефонную трубку, панасоник снова требовательно завякал.

— Заколебали тебя, бедняжка, — сказала мне супруга, видя мой расстроенный вид и догадываясь, что разговор с Электросталью был далеко не радостным для меня. — Давай возьму трубку… В случае чего — тебя нет дома.

Я расстроенно махнул, Вера произнесла нейтральным тоном обычное: «Слушаю…», а Станислав Гагарин подался было в кабинет, где ждали его странички нового романа, только что принесенные с машинки Ириной Лихановой.

Дойти до стола Одинокому Моряку не удалось, меня поразил изменившийся голос Веры, когда она после обычного «здравствуйте», вдруг растерянно произнесла:

— Это вы, Иосиф Виссарионович… Конечно, конечно! Дома, дома он, товарищ Сталин!

Надо ли говорить, что я уже развернулся и быстро пересек небольшой наш холл, в котором у кресла на журнальном столике примостился телефонный аппарат.

Вера уже протягивала мне трубку, в ее глазах я прочитал и недоуменную настороженность, и некое опасение, вполне уместное в случае, когда твоему мужу звонит Отец народов, пусть он и является на данном этапе посланцем из Иного Мира. Сталин — он и в Африке Сталин… И я попрошу сомневающегося в том, что его жена не смотрела бы испуганными глазами на мужа, если б его попросил к телефону Вождь всех времен и народов, попрошу написать мне по адресу: 143000, Московская область, Одинцово-10, а/я 31, написать, что его супруге без разницы — звонит ли мужу товарищ Сталин, Лаврентий Павлович Берия, товарищ Брежнев или президент Соединенных Штатов Америки.

— Слушаю, — сказал я, внутренне готовый уже к новым приключениям: посланцы Зодчих Мира попусту мне никогда не звонили.

— Добрый вечер, товарищ сочинитель, — донесся до меня чуточку насмешливый голос вождя. — Сталин говорит…

— Слушаю, товарищ Сталин! — уже побойчее, по-капитански рявкнул я в мембрану.

— Неприятности какие, понимаешь? — прозорливо определил Иосиф Виссарионович. — Наложенный платеж медленно поступает или Степан Иванович Король в Электростали захандрил?

«Дались ему мои заботы!» — со смешанным чувством мысленно воскликнул Станислав Гагарин, но вслух произнес: — С переменным успехом, товарищ Сталин…

— Собрать народ необходимо, поговорить вместе, — будничным тоном сообщил мне вождь. — Сложные времена наступают… Приходите завтра в шестнадцать часов на Пушечную улицу, место вам знакомое, понимаешь. Будут новые товарищи, их вам непременно надо узнать. Будущие герои вашего романа, понимаешь… Вере Васильевне от товарища Сталина поклон. До встречи.

В Москву я выехал первой после обеденного перерыва электричкой — москвич мой так и скучал в гараже без шофера, хотя и отремонтированный после того, как пришмандон Дима Бикеев, напившись некоей дьявольской гадости, шваркнул, нароялившись, машину аж о несколько деревьев сразу.

Поэтому на Пушечной, в известном мне помещении я был за полчаса до назначенного вождем срока, и первым кого увидел и принял за боевика организации, назначенного стеречь совещание, был рослый парняга по имени Саша, который оказался великим полководцем из далеких времен до рождения Христова, покорившим Ойкумену и навсегда прославившим собственное имя.

— Логос и Эргос! — с силой произнес Александр Македонский. — Слово и Дело… Вот что! А у нас пока одни только слова, увы, заболтались мы с вами, господа-товарищи…

Совещание проводил Сталин, только ему с руки было заниматься этим в России, а может быть, полномочия имел от Зодчих Мира, во всяком случае, парадом командовал коммунистический генсек, и сие казалось естественным и натуральным.

А парад был суперзвездным! Такие собрались люди в помещении некоего совместного предприятия, под ширмой которого работала, как я понял, резиденция посланцев Иного Мира…

Про Гитлера, Бонапарта и Сашу Македонского я уже говорил… Товарищ Сталин привел с собою Чингиз-хана с Батыем и подвижного старика, похожего ухватками на пожилого мальчишку, в котором я узнал несмотря на современную одежду, Александра Васильевича Суворова.

Генералиссимус, пытаясь заглянуть мне в лицо, спросил: «В каком звании изволите пребывать? Где сражались?». Узнав же, что я всего лишь капитан-лейтенант, а сейчас и вовсе обратился в писательское обличье, великий полководец утратил ко мне интерес. Но Папа Стив на старика не обиделся и с любопытством, не стесняясь, рассматривал его, стараясь разгадать эту далеко не понятую современниками и потомками личность.

Значит, оказалось их, без меня, разумеется — Сталин с Гитлером, Македонский с Бонапартом, Чингиз-хан с внуком и Суворов — семеро, и все уже сидели за столом, когда в дверях, сопровождаемый вахтером, появился восьмой, на удивление кряжистый мужик, похожий на медведя или на маршала Язова, как представляла Дмитрия Тимофеевича наша преподлейшая контора управления.

Широко ступая к столу, пришелец добродушно отмахивался от семенящего за ним вахтера.

— Да приглашенный я, приглашенный, — отговаривался восьмой участник. — Ну припоздал малость… Транспорт в вашей Москве не лучше, чем в нынешнем Киеве будет.

Сталин повел рукой, вахтер исчез, а здоровенный детина русский богатырь с открытым продолговатым лицом, которое несколько утяжелял крупный подбородок с такой милой для всех, кажется, женщин без исключения ямочкой, голубые, скорее стальные глаза смотрели зорко, откровенно оценивали окружающую обстановку и тех, кто в ситуации этой были действующими мужиками.

— Садитесь, князь, — просто сказал вождь, и я уловил в его тоне некую почтительность, которую можно было заметить у Сталина, когда он обращался к человеку, пусть и не занимающему некую иерархическую ступень, но по личной, сталинской, табели о рангах стоящий на высокой отметке.

«Кто это может быть? — прикинул мысленно Станислав Гагарин, пропуская мимо сознания княжеский титул вошедшего, в нынешнем раскладе это не имело для персонификации восьмого участника совещания никакого значения — русские полководцы, пожалуй, все были князьями, от двух Дмитриев, Донского и Пожарского, до Таврического и Моздокского Потемкина, Багратиона, Кутузова и уже присутствующего здесь князя Рымникского, Александра Суворова.

Неизвестный князь сел на свободное место против меня, дружески подмигнул, будто старому знакомому, и мне показалось, будто я встречался уже с этим человеком, хотя и понимал, что здесь современников быть не может, все они из Иного Мира, посланцы богов Добра, прибывшие защищать Россию сверхсущества, и на Земле они умерли давным-давно.

Поскольку товарищ Сталин не представил моего визави, я, стараясь сделать это незаметно, наклонился к плечу Александра, до уха его мне было не дотянуться, он наклонился тоже, и я спросил Македонского, кто этот человек.

— Князь Олег, — шепнул мне Саша.

Веселый ужас охватил меня. Как мне всегда хотелось встретиться именно с ним! Я ведь даже роман задумывал о легендарном Олеге…

— Тот самый? — на всякий случай переспросил Станислав Гагарин.

Александр Македонский, внимательно слушая доклад товарища Сталина о текущем моменте, подтверждающе кивнул.

— Слово и Дело! — сказал великий полководец. — Логос и Эргос…

Собственно говоря, Александр Македонский был в первую очередь не только завоевателем, а строителем нового государства, как Гитлер, Бонапарт, Сталин и остальные, кроме разве что Суворова, сидевшего сейчас вместе с ними за овальным столом малого конференц-зала.

Отец народов рассказал нам про обстановку в стране, о том, что Гражданскую войну сдержать не удалось, вспыхивают реальные обширные очаги боевых действий, а новые могут возникнуть в любом месте шестой части планеты, и не только на этой части.

— Зодчие Мира обеспокоены тем, что пламя войны из России перекинется на другие континенты, — сказал Иосиф Виссарионович. — Конечно, у них есть альтернативное решение, но у богов собственная психология, решения Зодчих Мира непредсказуемы даже для нас, их посланцев.

Поговорили о роли оппозиции в новых условиях. Товарищ Сталин отметил, что нерешительность левых, пустозвонство и шатание политического центра привели к тому, что социальная база сил, противодействующих оккупационному режиму поимевших власть «демократов», настолько узка, что не хватит места пяткой для прыжка опереться…

— Две роковых ошибки у тех, кто затеял вернуть власть русскому народу, — заметил Адольф Гитлер. — До сих пор у оппозиции нет лидера, нет вождя… У противников хоть и плохонький, искусственно созданный, надутый, как лягушка, которая вздумала состязаться с волом, но был. Сейчас его престиж упал почти до нуля, но очки, которые «демократы» набрали с ним вместе, еще не растрачены до конца.

А у оппонентов нет никого.

Каждый по отдельности взятый лидер более или менее хорош, мог бы сплотить нацию. Но беда в том, что их жутко много… Руцкой и Бабурин, Хасбулатов и Вольский, Константинов и Стерлигов, Зюганов и Павлов. Народ попросту запутался в именах!

— Боятся, что ежели появится один, на него обрушится «демократическая» пресса, а из ящика выльют ушат, помоев, — осторожно заметил я, сообразивший, что хотя Папа Стив и из Этого Мира, на роль полководца ему не потянуть, а вот в шкуре советника по идеологии пощеголять может…

Впрочем, и по части идеологии существа, сидевшие рядом со мною доками были, как говорится, на ять. Но местный, современный колорит Папа Стив мог учитывать профессионально.

— Волков бояться — в лес не ходить! — отрезал Адольф Алоисович. — Трусливый лидер изначально не может быть вождем!

— Это так, — наклонил голову Сталин. — Когда объявляешь себя вождем, надо заранее примириться с тем, что голова твоя, понимаешь, может оказаться на плахе…

— И еще, — сказал Гитлер. — Если уж мы участвуем в борьбе, надо чётко уяснить себе и довести до лидеров тех сил, которым мы помогаем, что подавляющему большинству русского народа уже давно успело надоесть состояние вечной тревоги.

Народ готов к борьбе! Ему нужен лишь вождь, готовый позвать на борьбу и указать цель, на которую должны быть направлены имеющиеся в распоряжении народа средства.

Но искусство истинно великого народного вождя вообще во все времена заключается прежде всего в том, чтобы не дробить внимание народа, а концентрировать его всегда против одного, единственного противника.

Русская патриотическая пресса указывает народу на десяток противников сразу. Здесь и компрадорская буржуазия, хотя девять из десяти россиян не знают значения слова «компрадор», и доморощенная мафия, и Международный валютный фонд, и продажное министерство иностранных дел, и генералы-спекулянты, жалкие лавочники-кровососы из комков, коррумпированные министры, телевизионные желто-голубые потаскушки, ЦРУ с Моссадом и Интеллидженс Сервис… Бог мой! Целый легион врагов!

«Конечно же, Гитлер прав, — подумал Станислав Гагарин. — Народ запутался, растерян, не знает от кого ему отмахиваться, кого брать на вилы, кому подпустить «красного петуха», кого вздернуть на фонари… Точно указать мишени — вот что!»

Адольф Алоисович, тем временем, продолжал:

— Чем более сконцентрирована, сосредоточена будет воля народа к борьбе за одну единую цель, тем более будет притягательным данное движение и тем больше будет размах борьбы.

Гениальный вождь сумеет показать народу даже разных противников, выстроив их на линии, как одного, подчеркиваю — одного! — врага.

Когда народ видит себя окруженным различными врагами, то для более слабых и нестойких личностей, незакаленных характеров это дает повод к сомнению и колебаниям, люди перестают верить в правоту собственного дела.

Как только привыкшая к колебаниям масса увидит себя в состоянии борьбы со многими противниками, в ней тотчас же возьмут верх «объективные» настроения. Тогда у нации возникает вопрос: может ли быть, чтобы все остальные оказались неправы и только ее собственный народ или ее собственные, в данном случае патриотические, движения были бы правы?

Это и наблюдаем мы нынче на политической арене в России.

«Неужели этого не понимают оппозиционные вожди? — подумал я. — Тот же Зюганов или Бабурин, которые производят впечатление интеллектуальных парней… Ведь если это известно мне, писателю средней руки, почему подобного не подозревают политолог Зюганов и юрист Бабурин?»

— Сомнение в собственной правоте, а такое сомнение неизбежно, если вокруг мельтешат многоликие ломехузы, парализует собственные силы, — продолжал бывший генсек национал-социалистической рабочей партии Германии. — Необходимо взять за одну скобку всех противников, хотя бы они и сильно отличались друг от друга! Тогда получится, что масса твоих собственных сторонников будет чувствовать себя противостоящей одному единственному противнику. Это укрепляет веру в правоту и увеличивает озлобление против тех, кто нападает на святое дело.

Адольф Гитлер сделал многозначительную паузу, улыбнулся, посмотрел на Иосифа Виссарионовича и сказал:

— А лучше всего персонифицировать врага, сосредоточить на одной личности, как блестяще сделал это мой друг Иосиф, когда я роковым образом развязал войну против Великого Союза арийских народов. Советские люди знали только одного врага — фюрера, Адольфа Гитлера. Вся огромная страна воевала против меня лично — и победила. Как бывший противник партайгеноссе Сталина я отдаю должное блестяще примененному им приёму.

И Гитлер церемонно склонил голову перед Вождем всех времен и народов.

— Ладно тебе, Адольф, насмешливо проворчал Иосиф Виссарионович. — Уймись! Не можешь ты без театральности, понимаешь… Твой доктор Геббельс, мой тезка, был достойным пропагандистским противником. Нам ли с тобой, давно ушедшим в Мир Иной, делить сомнительные лавры?! Предлагаю познакомить лидеров — противников временного оккупационного режима — с нашими соображениями. Кто возьмется за эту миссию?

Взгляды великих полководцев обратились ко мне.

VI

Труп разместился поперек ступеней эскалатора на правой стороне. Именно потому коротавшая последний час необременительной, но тягомотной вахты контролер Роза Степанова не видела мертвеца до тех пор, пока бездыханное тело не выехало ногами вперед подле стеклянной будки.

Остолбеневшая Роза Степанова рефлекторно, заученным движением остановила эскалатор и только затем закричала дурным голосом.

Скучавший на перроне милиционер Игорь Козленко бросился к ней стремглав.

Оттащенный в сторону труп был еще теплым. Да и судебно-медицинский эксперт установил, что смерть наступила в тот момент, когда убитый спускался вниз по движущейся безлюдной — время позднее! — лестнице.

Его застрелил некто, поднимавшийся навстречу, ударил из револьвера системы наган, на ствол которого был, разумеется, навинчен глушитель. Сообщения о таких комбинациях появились недавно в оперативных сводках, наган входил в моду среди новоявленных российских мафиози.

Но к обычной гангстерской разборке, которая стала в столице нормой, случай в метро не ладился никак. Во-первых, сыгранный на рояле уже мертвыми пальцами этюд, то бишь, отпечатки пальцев трупа облегчения оперативникам-ментам не принесли: убитый таким лихим способом мужик к уголовному миру не принадлежал, по крайней мере, на крючок дактилоскопической экспертизы прежде не попадался.

Во-вторых, манера не подходила. Гангстеры Смутного Времени любили подражать чикагским коллегам: гонялись друг за другом на лимузинах, херачили в соперников из автоматов, взрывали витрины валютных магазинов, шумели во всю ивановскую, дабы и себя показать, шорох произвести и неизвестно кого запугать, морально зафуячить.

Российский люд очередью из калашника удивить теперь было трудно, а спецотряды с Петровки и улицы Огарева стреляли из автоматов не хуже бандитов, действовали с умом и вполне профессионально.

Тот факт, что наган с глушителем всё чаще попадался у мафиози, ничего конкретного не выявлял. Такая машинка могла быть у кого угодно, даже у официальных органов, ибо те конфисковывали оружие целыми арсеналами и регулярно.

Наводило на некое объяснение иное. Убитый был известным в Останкине усатым и голубоватым журналистом, а до того подвизался на роли одного из оголтелых дикторов-ведущих, поливавших дерьмом различных оттенков и степеней пахучести так называемых национал-патриотов, народную прессу, трезво и пророссийски мыслящих депутатов, а также невзоровских и прохановских наших.

Возникла версия: убрали в порядке мести. Долгожданное, мол, возмездие, террористический акт идейной окраски.

Стали глубже изучать личность жертвы, ибо опытные оперы и следователи из прокуратуры не верили, что оппозиция даст себя по-глупому так подставить. И тут открытия ахнули, что называется, дуплетом, а точнее — залпом.

Во-первых, установили — точно голубым оказался парнишка, и со стажем, специальный клуб содержал на дому с филиалом на роскошной даче, каковую купил неизвестно на какие шиши еще в девяностом году. И кличку имел — Щекотунчик, из-за усов, значит…

Во-вторых, баловался порошком, об этом узнали случайно, на даче и в квартире оказалось чисто. Либо наркоту тщательно прятал в другом месте, либо другие почистили хавирухазу сразу после убийства.

Выявили его дружков-любовников, но поскольку теперь педерасты, заполонившие коридоры власти стараниями «всенародно любимого» президента, были на дем-олимпе в достоинстве и чести, обвинение предъявлять было не в чем. Потому творческих гомиков отпустили по домам, не забыв дико перед ними извиниться.

Следствие зашло в тупик.

26 августа 1993 года, в четверг, я находился в селе Старый Мерчик. Поднявшись с постели около семи часов утра, я совершил туалет, выпил кружку горячего чая, заправленного медом и вишневым вареньем, и вышел за ворота дома, в котором третий день пребывал в счастливом одиночестве.

Повернув налево, решил идти, как говорится, куда глаза глядят, дабы устроить себе моцион, размяться после сна, настроиться на работу, заодно и окрестности посмотреть, ибо в этой стороне я еще не был.

Минут за двадцать добрался до следующего села, оно называлось Доброполье, прошел в его центральную часть, где обнаружил фельдшерско-акушерский пункт, почту, контору колхоза с поблекшим и облупленным лозунгом «Опозданиям и прогулам — заслон!», кирпичную школу, построенную в 1966 году, о чем свидетельствовали цифры на фронтоне.

С фронтона же благожелательно и лукаво смотрел на меня Владимир Ильич, его добротный и ясный портрет был выполнен в мозаике, что называется, на века, и я на мгновение представил бригаду кравчуков, плющей, чорновилов и прочих драчей, кои зубилами ковыряют лицо вождя мирового пролетариата.

Бредятина, конечно, но потенциальные возможности у подобного рода расклада имеются, это точно…

Со мной здоровались селяне, и я радовался тому, что сей обычай в деревне еще не избыл. Говорили по-русски «здравствуйте», а я отвечал «добрый день», как обычно здороваюсь, скажем, на Власихе, хотя и знал, что такой ответ звучит, как чисто украинское приветствие, так со мной здоровались в Карпатах.

Третий день я не слушал радио, не смотрел в лживый ящик, а уж газет свежих не видел с неделю.

И мне было неясно, в каком из миров нахожусь, в том, где из попытки демрежима воспользоваться второй годовщиной событий в Москве и захватить беспредельную власть в стране ничего не вышло, или в ином, где президента отстранили от власти, и началась в России масштабная Гражданская война.

На этот счет Станислав Гагарин особливо и не переживал. Он хорошо теперь знал, что и в том, и в другом случае находится под опекой Зодчих Мира, и если никто из их посланцев Папу Стива в Старом Мерчике не потревожил, значит, ему предписано сочинять роман, записывать те события, участником которых я уже был, размышлять о бытии, философии порядка, происках зловредных ломехузов, так оживившихся с приходом к власти системы, которую прохановская газета-забияка «День» задорно и упрямо именует ВОРом — временным оккупационным режимом.

Возвращаясь к пристанищу на улице, носящей имя Надежды Константиновны, я завернул на кладбище и со светлыми скорбными мыслями постоял у могилы мамани, вызвал образ ее, повспоминал кое-чего, в который раз поблагодарил за то, что зарядила она меня с детства именно так, а не иначе.

— На высоте, на снеговой вершине Я вырезал стальным клинком сонет, — шептал я бунинские строки. — Проходят дни. Быть может, и доныне Снега хранят мой одинокий след.

На высоте, где небеса так сини, Где радостно сияет Зимний свет, Глядело только солнце, как стилет Чертил мой стих на изумрудной льдине.

И весело мне думать, что поэт Меня поймет. Пусть никогда в долине Его толпы не радует привет!

На высоте, где небеса так сини Я вырезал в полдневный час сонет Лишь для того, кто на вершине.

…Уже позднее утро. Геннадий еще не приехал, хотя обещал, но меня это не тревожит, я нервничаю, если не выполняю намеченный сочинительский урок, хотя мне доподлинно известно, что если не пишется сию минуту, то новые строки возникнут в сознании час или два спустя. Не пишется, значит, мысль еще не оформилась и не готова лечь на бумагу, пусть ее, пусть пропечется, подрумянится в том горне, тигле, доменной печи, которая условно зовется в психологии подсознанием.

А пока, изготовив и схарчив завтрак, я сижу на кухне и читаю книгу о декабристе Якушкине, который в отличие от Рылеева, к примеру, да и других, спешивших расколоться героев Сенатской площади, не назвал ни одного имени.

Таких вот людей и следует изображать сегодня на знаменах Новой России.

Хотел было включить радио, но передумал. Если буду нужен — меня позовут…

Решительно встаю из-за стола, за которым завтракал, и перехожу в горницу, где разложена вот эта рукопись.

…Честь дороже присяги, а нравственность, определяемая внутренней совестью, выше веры.

Именно эти понятия могут — и должны! — заменить религию и старомодного бородатого боженьку, пусть при этом я и буду впредь — в знак уважения к традиции, не больше — писать его имя в литературном тексте с большой буквы.

Именно исходя сими соображениями будет руководствоваться Станислав Гагарин, создавая в недалеком времени этическое учение философии порядка.

Герцен утверждал, что если в сочинении речь идет о «чем-нибудь жизненно важном», то можно излагать сие «и без всякой формы, не стесняясь», и — добавлю от себя — не стесняя повествование некими законами и соображениями жанра.

К этому я пришел самостоятельно, когда принялся за «Вторжение», да и «Мясной Бор» уже писал вне рамок батального жанра. Но вот «Страшный Суд», увы, не полез в привычную клетку «Вторжения» или «Вечного Жида», что меня несколько смущало, покудова не придумал параллельный мир и как бы бессюжетную манеру изложения.

Но это на первый взгляд кажется, будто в «Страшном Суде» нет сюжета. Просто-напросто роман не привычен читателю, да и мне тоже, до конца так и не избавившемуся от некоторого чувства вины перед современниками, приученными к классическим завязкам, кульминациям и развязкам.

Конечно, я и привычным порядком умею писать, наверное, доказал собственную способность двумя десятками — или сколько их там?! — книг. Но во мне уважение к традициям всегда уживалось с диалектическим стремлением эти традиции нарушить. Нет, не нарушать, а тем более разрушать старые. Я бы применил здесь гегелевский термин aufhebung — снятие, диалектическое отрицание, о котором говорил мне Адольф Гитлер, беседуя об искаженном переводе «Коммунистического Манифеста».

Выше я упоминал уже, что не включал ни радио, ни телевизор, но поднимаясь с двумя ведрами воды из нижней части кустовского участка, где располагался колодец, ничуть не удивился, услыхав доносящуюся из распахнутых дверей популярную мелодию Первого концерта для фортепьяно с оркестром, сочиненного Петром Ильичом Чайковским.

Взглянув по привычке на циферблат «командирских», я зафиксировал без нескольких минут одиннадцать, время московское.

«Приехал Геннадий, — досадливо подумал Станислав Гагарин, — и включил средства массовой информации на полную залупу…»

Честно признаться, я наслаждался одиночеством и был бы рад, если бы зять приехал в село только в субботу, всего за несколько часов до отхода поезда в Москву.

Приготовив приветствие на украинской мове, от которой харьковчане, да и другие русские в незалежной и самостийной, особливо в Крыму, Киеве и Донбассе, приходили в глухое бешенство, с ведрами в руках я поднялся по ступенькам на крыльцо, вошел в кухню, потом в горницу, но декана ХИИТа не обнаружил.

В некотором недоумении я позвал зятя по имени, потом мысленно стукнул по лбу и обматерил Станислава Гагарина, несообразившего, что никакого доцента Харьковского института инженеров транспорта здесь и быть не может, ибо жигуленок его во дворе отсутствует, и Геннадия Кустова в природе здешней не существует…

Но приёмник, старенькая вэфовская «Spidola», и черно-белый «Рассвет» работали, исправно транслируя Первый концерт, да еще в исполнении Вани Клиберна, я определил это по его характерному удару по клавишам в первых аккордах тех кусков, когда инициатива от оркестра переходила к фортепиано.

На экране менялись подмосковные пейзажи, я отметил виды Кускова, Архангельского, Абрамцева, потом возникла останкинская башня, и музыка стихла.

«Кто же включил технику? — недоумевал Одинокий Моряк. — Ведь не соседи же — Николаевна или левая Валентина — хозяйничали дома…»

Мысль о соседках была абсурдной, оставалось предположить, что Папа Стив сам это сделал, уходя вниз за водой, а пока шествовал мимо убранных картофельных грядок, плохо зреющих в этом году помидоров и высоченных подсолнухов, то попросту чиканулся, отрубился, физданулся о какую-нибудь амнезию, либо иную психическую мудёвину, в некий провал угодил…

«Что-то с памятью моей стало», — хотел я пропеть шутовским тоном, чтобы ёрничаньем ослабить шок от несвойственной мне забывчивости, и тут заметил, что «Спидола» и «Рассвет» отключены, никак не связаны с электрической сетью Старого Мерчика и работают хрен его знает на какой энергии.

— Слава тебе, Господи, — вслух, облегченно вздохнув, воскликнул Станислав Гагарин. — А мне, грешным делом, склероз померещился…

Надо ли объяснять читателю, что автор читаемого им романа, настолько привык к сверхъестественным явлениям в его повседневной жизни, что работающий, но отключенный телевизор, смущал его куда меньше, нежели собственная элементарная забывчивость, от которой не застрахован любой человек.

Тем временем, на экране возник циферблат, стрелки подобрались к одиннадцати, и появившийся диктор, союзный депутат Александр Крутов, сосланный на подмосковные передачи, доверительно поздоровавшись, но тут же посуровев лицом, сказал:

— Передаем фронтовые новости…

«Твою мать, в алидаду, в шпигат и лунный параллакс! — чертыхнулся Папа Стив. — Так где же, в каком мире я нахожусь? И был ли в Москве переворот двадцать первого августа…»

— Как нам только что сообщили из Екатеринбурга, — сказал Крутов, — сторонникам бывшего президента, находящегося где-то в Свердловской области, удалось захватить штаб Уральского военного округа и передающую ретрансляционную станцию, в центре города. Станция передала экстренное сообщение бывшего президента, записанное на пленку. В нем уральский затворник угрожает взорвать Белоярскую атомную электростанцию, если в Москве не будет выполнено его требование о немедленном роспуске Верховного Совета.

Ультиматум бывшего секретаря обкома опирается на милицейский батальон, командир которого, подполковник Морозенко, выражая преданность свергнутому Съездом народных депутатов гауляйтеру-вождю, заявил, что его орлы блокировали подходы и подъезды к Белоярке, установили вблизи атомных реакторов мощные фугасы.

«Вот это финт! — присвистнул Одинокий Моряк. — Они же с ума посходили…»

— Южно-Уральская республика, город Челябинск, — продолжал говорить диктор, — потребовала от северных соседей арестовать шантажистов и заявила, что если в течение двадцати четырех часов их бывшего хозяина не изолируют, республика будет считать себя в состоянии войны со Свердловской областью, без дополнительного объявления о начале боевых действий.

Я вспомнил, что от столицы Среднего Урала до Челябинска чуть побольше двухсот километров, часто доводилось ездить туда, поскольку издавался в Южно-Уральском издательстве, и прикинул, сколько часов понадобится танкам с Тракторного завода через бажовскую Сысерть домчать до южных рубежей Екатеринбурга.

«О чем ты думаешь, Папа Стив? — спросил я с ужасом самого себя. — Ведь это же чистой воды абсурд… Какая война между двумя уральскими областями, которые исконно дружили между собой, какие танки?!»

Но угроза взорвать Белоярскую была нешуточной… Еще и этот козел по фамилии Морозенко возник! Откуда он взялся в центре России с такой кличкой?

Преданный, видите ли, законно избранному президенту… Так его и сместили с поста на вполне законных основаниях, легитимно, как модно сейчас выражаться. Раньше матерно выражались, а нынче на иностранный манер: брифинг — фуифинг, консенсус тебе в задницу, саммит твою налево, еще и через плюрализм сношаются, есть такой способ, легитимный, одним словом…

Да, Белоярская атомная — это серьезно.

А ведь я там бывал-перебывал, роман хотел написать про атомщиков-энергетиков, материал уже собирал, да начальству не понравилось, что много вопросов про безопасность станции задаю. Вскоре дали понять: роман про ихнюю жизнь руководство не интересует.

— Чукотская республика поддержала ультиматум президента, — на полном серьезе сообщил Александр Крутов и даже не ухмыльнулся при этом, выдержанный, собака, молодец, крутой профессионал этот парень. — В Верховный Совет Российской Федерации из Анадыря поступила телеграмма за подписью чукотского президента Красногора-Энурмина. В телеграмме говорилось: «Если ультиматум всенародно любимого президента России не будет принят, Чукотка отделяется от России и становится частью территории американского штата Аляска».

На эту нешуточную угрозу я даже не прореагировал, восприняв как неумный анекдот про бедного чукчу, который не читатель, а писатель… Откуда мне было знать, что два десантных корабля с сотней морских пехотинцев в сопровождении эскадренного миноносца уже подошли к бухте Провидения и готовятся к высадке в тамошнем порту, а еще два фрегата идут полным ходом в устье Анадырского лимана, чтобы занять по просьбе местных властей, ощутивших вдруг духовную близость с соседней Аляской, столицу национального округа, пардон, именуемого теперь республикой.

«Видит ли Вера этот кошмар? — подумал я о жене, оставленной на Власихе, вспоминая ее страхи, нежелание ехать на отдых в Сочи, куда отправлялась вместо нас мой бухгалтер Лина Яновна, и вдруг пронзила мысль: ведь Белоярка всего в полусотне верст от Екатеринбурга! Если эти ублюдки рванут станцию… Двухмиллионный город под смертельной угрозой! А в нем живут мои и Верины близкие, да и вообще русские люди.

— Республики Поволжья, Русского Севера, Центральной России серьезно обеспокоены заявлением бывшего президента и призывают его к благоразумию, — продолжал докладывать с экрана телевизора диктор. — Исполняющий обязанности министра обороны, генерал Лебедь заявил, что отдал необходимые распоряжения командиру десантных подразделений, которые уже на подлете к месту предполагаемого конфликта.

Совет Безопасности, срочно собравшийся на экстренное заседание в Нью-Йорке, вынес решение предложить Верховному Совету России созвать Съезд народных депутатов и отменить импичмент президенту России, вернуть его в Кремль, обеспечив все гарантии на получение чрезвычайных полномочий.

Войска Северо-Атлантического союза находятся в состоянии готовности номер один. В конгрессе Соединенных Штатов положительно отнеслись к предложению американского президента о возможной частичной мобилизации резервистов.

Министерство обороны Японии не опровергло сообщение информационного агентства Цусида о высадке воинских подразделений в сахалинских портах Холмска, Невельска и Корсакова, а также о повторном десанте на Курильские острова — Кунашир, Шикотан и Итуруп.

Президент Приморской республики заявил, что Тихоокеанский флот сумеет дать потомкам хищников-самураев достойный отпор.

На острове Окинава сосредоточены американские самолеты, готовые в случае конфликта Приморья с союзником Соединенных Штатов — Японией бомбить Владивосток, Находку, Хабаровск, Комсомольск-на-Амуре, Советскую Гавань и город Уссурийск, где сосредоточены внушительные людские контингенты российской армии.

— Таковы последние новости вкратце, — сказал Крутов. — А теперь посмотрите документальный фильм-репортаж, снятый нашими корреспондентами в различных районах Российской Державы.

Когда я оказывался в рациональном, что ли, нашем мире, который еще не взорвался — пока! — полнокровной и кровавой Гражданской войной, меня охватывал страх и смятение.

Появились они, когда забастовали вдруг шахтеры Донбасса, а я увидел, что про эти события мною написано три недели назад. Потом события на Черноморском флоте, про которые я сочинил за две недели до того, как они развернулись в натуре.

Были и другие, крупные и мелкие совпадения, вроде наёмников-авиаторов, деталей первомайской демонстрации, на которой я не был, но неким образом знал подробности, о них мне стало известно уже после того, как я изобразил наше со Стасом Гагариным и Гитлером участие в походе по Ленинскому проспекту.

Тогда и пришло ко мне опасение: как бы не повредить Отечеству, русскому народу собственным сочинительством. Ведь задумывавшийся как предупреждение роман «Страшный Суд» мог материализоваться, увы, и стать провозвестником вселенской катастрофы.

И когда я в одиночестве Старого Мерчика с нарастающим беспокойством слушал бесстрастно передаваемую Крутовым информацию о развернувшихся в России событиях, меня вдруг охватил нервный озноб. Я вспомнил, как во время работы над романом «Вторжение» товарищ Сталин говорил мне, что Зодчие Мира имеют право вмешиваться в земные дела напрямую. Но боги добра в состоянии сделать явью любой вымысел художника. И если Станислав Гагарин сочинит повесть или сценарий фильма «Парни из морской пехоты» о захвате бандитами теплохода «Великая Русь» со счастливым концом, Зодчие Мира сделают так, чтобы конец этой истории был на самом деле благополучным.

«А как же иначе? — с усиливающейся тревогой подумал Одинокий Моряк. — Действует ли сейчас сей этический принцип? Ведь сначала я придумываю, а затем события происходят… Но счастливых концов все меньше, по сути дела они вообще перестали присутствовать в нашей безумной жизни…

Но всё происходит так, как я сочиняю! Может быть, начать придумывать по-иному? Мол, общий порядок, единение добрых сил, победа национальной идеи, возрождение России, а умиленные всеобщим миром Хасбулатов и Шумейко, Руцкой и Глеб Якунин плачут светлыми слезами радости на плечах друг у друга… Но так у меня не получится, черт возьми! Рука моя выводит вовсе иные сюжеты… И некая сила превращает писательские байки в реально свершающиеся кровавые эпизоды!»

И тут меня будто по голове пыльным мешком ударили, образно выражаясь… А как ежели не с ведома Зодчих Мира, предоставивших мне цензурный imprematur, пишу я провидческий роман? Что, если рукой моею водят Конструкторы Зла, умеющие, мне думается, с таким же успехом, как и боги добра, материализовать писательские идеи… Не могло ли случиться так, что я давно превратился в ломехузу и выполняю недобрую волю тех, кто заменил у меня сознание, превратил в орудие распада, средство грядущего разрушения и катастрофы?

Станислава Гагарина бросило в жар от вполне очевидной возможности, он в отчаянии заметался по комнате, выскочил на крыльцо, по тропинке сбежал вниз, к колодцу, постоял там, охлаждаясь под противно моросящим дождем, затем медленно пошел к дому, в котором невключенный в сеть телевизор передавал репортажи о всероссийском несчастье.

VII

Старый писатель давно не держал в руках охотничьего ружья.

Мастер исключал для себя убийство живого и лет десять еще назад, до проклятой и ненавидимой им перестройки, спрятал лихой пятизарядный карабин с нарезным стволом в чулан, куда складывал рукописи и архивные материалы.

Карабин подарил ему первый секретарь Вологодского обкома партии, подарил в тот день, когда писателя ввиду больших его заслуг перед земляками — он прославил родную деревню на весь Великий Союз — избрали членом областного комитета КПСС.

После конференции они в узком кругу отправились охотиться на косулю, по известным правилам, с лицензией на убийство. Эту сцену признанный «деревенщик» собирался освоить в новом романе, задуманным им из партийной жизни.

Охота была удачной. Сочинитель снял косулю за двести метров. Пуля угодила в сердце, и когда на лесном кордоне егери разделывали бедолагу, мужики цокали языком и восхищенно говорили именитому земляку: «Королевский выстрел!»

Но старый писатель — хотя какой он к ляху был тогда старый, едва за пятьдесят перевалило! — лишь слабо улыбался и казался удрученным. Его и шумное застолье в окружении первых лиц области, и искренние их поздравления и вкусное — язык проглотишь! — жаркое из нежного мяса косули не расшевелили. Он помнил ее глаза, как укоризненно смотрела мёртвая косуля на удалого стрелка, когда возвращались компанией в уютном домике на полозьях, прицепленном к трактору-вездеходу.

Тогда и дал себе крепкий зарок не стрелять больше дичину, не губить живую душу — летает ли эта душа, бродит ли по лесу, шумно ломая валежник, скачет ли сторожко по осеннему жнивью.

Карабин, предварительно смазав щедрее — он любил в деле порядок — спрятал в чулан, потом и забыл о нем. Ходил на рыбалку, как бы допуская, в языческом отношении к природе, что душа у хладнокровных рыб отсутствует вовсе.

Так бы и пролежал карабин в укромном местечке, а затем достался бы племяшам, а может быть, и оказался в мемориальном музее писателя, вологжане уж точно бы земляку его соорудили, только наступили после явления народу Меченого Антихриста и вовсе для России черные времена.

Народный избранник в Великом Союзе, он отошел после беловежской измены от политических дел, пытался написать новый роман. Только роман не пошел. Выгорела душа старого писателя, не могла родить она свежее слово, а затертыми, слепыми словами сочинитель не пользовался никогда, да и не сумел бы написать проходную вещь, потому как был художником милостью Божьей.

Мастер перестал ездить в Москву, по доносящимся слухам зная о рыночном бардаке и беспределе, который воцарился в Союзе писателей и Литературном фонде, не писал статей против тех, кого первым в России окрестил ломехузами, вёл затворнический образ жизни, да, впрочем, интервьюеры и не ломились к нему толпами, как прежде. По привычке читал газеты, не продавшиеся Мамоне и не предавшиеся люциферовым соблазнам, хотя в Вологду они приходили с большим опозданием, а после скандального съезда, отстранившего его от власти предводителя ВОРа — временного оккупационного режима, и вслед за отделением Вологодской республики от московского центра, столичные газеты напрочь исчезли из его жизни.

Он пытался образумить земляков-сепаратистов, трижды ходил толковать в областные присутствия — теперь республиканский Дворец власти — но тщетно.

Тогда старый писатель покинул городскую квартиру и поселился в родной деревне, благо загодя оформил на собственное имя домишко. Теперь, по нынешним временам, ему бы никаких шишей на подобное действо не достало.

Здоровья писатель был крестьянского, крепким родился мужиком, хотя и небольшого росточка. В деревне он с головой ушел в работу по хозяйству, копал огород, что-то сеял, полол сорняки, убирал урожай, готовил соления на зиму, косил траву, а затем сушил ее на сено для соседской коровы, чтоб без затей пользоваться молоком от буренки.

Уединившийся от суетного и безумного мира, Мастер намеренно изнурял себя физической работой, чтобы перед сном прочитав пару-тройку страниц философской книги — художественную литературу сочинитель-отшельник не жаловал больше — забыться до утра, а затем снова бродить по двору, подыскивая работу или переделывая ту, что закончил намедни.

Деревню он покинул и вернулся в город, когда узнал от бывшего председателя сельсовета, ставшего старостой деревни, что в Вологду прибыли «голубые каски».

Ничего путного староста объяснить не мог, и по словам его выходило, что их собственные правители пригласили войска Соединенных Наций для охраны «демократии и во имя личной безопасности законного правительства Вологодской республики» от покушений со стороны красно-коричневых смутьянов.

— А как же Москва? — спросил ошарашенно писатель, не в силах поверить в бредовую новость.

— А что нам Москва?! — бесшабашно ответил глава деревенской власти, подозрительно блестя глазами, запах сивухи, исходящий от него, писатель давно уж покончивший с жидким дьяволом, учуял в начале разговора. — У нас теперь, Иваныч, суверенитет…

Последнее слово выговорить староста так и не сумел, пытался сказать еще нечто, но знаменитый земляк его отмахнулся, как от надоедливой мухи, заспешил прочь.

…Достав карабин из чулана, он внимательно осмотрел его и одобрительно хмыкнул: карабин выглядел будто с оружейного завода.

Патронов хватало, но писатель взял с собой только четыре обоймы, заложив пятую в магазин.

«И эти-то расстрелять не сумею», — мысленно усмехнулся Мастер, но изменить крестьянской привычке быть запасливым на случай не мог.

Перед Дворцом республики, как пышно именовали теперь административное здание в вологодском центре, стоял трехэтажный памятник старины. Не то чтобы шедевр архитектуры, но построен был в прошлом веке, и уже потому охранялся законом.

Старый сочинитель хорошо знал этот дом, поскольку в нем размещались культурные учреждения, в которых ему приходилось бывать, известно было и как подняться по черной лестнице на крышу, под которой скрывался серьезный добротный чердак со слуховыми окнами, выходящими на площадь.

А на площади менялся караул.

Солдаты в голубых касках охраняли теперь вологодских сепаратистов, отделившихся от России и трепетавших сейчас за собственные шкуры.

Сейчас отделенцы спешным порядком оформляли вступление в Лигу Соединенных Наций, уже наметили представителя от Вологды в Нью-Йорк, в Совет Европы вознамерились вступить, в Атлантический оборонительный — от России? — союз подали заявку и затвердили закон о продаже недр, лесов и земель богатеньким буратинам из-за кордона.

А пока их охраняли иноземные солдаты.

В ограниченный контингент первого отряда мирных оккупантов входили представители штатовской морской пехоты.

Разводящий караула, сержант Майкл Джексон привел двух парней к парадному подъезду республиканского Дворца и готовился увести с поста рядового Стива Донелли, из штата Арканзас, и Джима Картера, рослого негра из Луизианы.

— Не соскучились еще, мальчики? — приветливо спросил — он умел ладить с парнями — славный, разменявший уже третий пятилетний контракт, Майкл Джексон. — Ничего, отдохнете немного, и двигайте в валютный бар «Форчун» на улице Красной Гвардии. Там такие белокурые аборигенки! Только глянешь — сразу из штанов рвётся…

Улицу Красной Гвардии то ли позабыли, то ли не успели переименовать, и теперь там, как грибы, вырастали веселые заведения-вертепы для иностранцев и тех вологодских, у кого шелестели баксы.

В России — пардон, в Вологодской республике! — Майклу Джексону нравилось. За пять-десять долларов снимал любую девицу, до них сержант был великий охотник, содержавший в коллекции не только белых женщин, но и всех тонов и оттенков радуги, от высоких и статных, фиолетовых нигериек до миниатюрных, карманных лаотянок и пугливых, но забавных в любовных утехах жительниц Крокодильего архипелага.

В этой стране Майклу Джексону жилось спокойно и безмятежно. Да и платили через Лигу Соединенных Наций довольно, хватит на шикарный отпуск в каком-нибудь Акапулько, где сержант намеревался пополнить коллекцию потомками инков или ацтеков, словом, отведать индейской перчинки.

Меж тем, старый писатель безошибочно выглядел в нем старшего наряда и потому решил открыть счет с Джексона-бедняги. Мастер понимал, что без сержанта иноземные солдаты по первости замельтешат и тем облегчат задачу.

Сочинитель выцелил Джексона в голову, но почувствовал неловкость от того, что, всегда воспевая человеческий разум, он в сотую долю секунды разрушит сейчас изобретение Божье…

Старый писатель вздохнул и передвинул мушку, видимую в прорези прицела, с голубой каски Джексона на его широкую грудь.

Выстрелил сочинитель удачно. Пуля пробила Джексону сердце и, натолкнувшись на позвоночник, осталась в теле сержанта.

Охотник передернул затвор, освобождая патронник, дослал новый заряд и удовлетворенно хмыкнул. Он понял, что попал в цель, еще до того, как первая его жертва без стона и суетливых жестов рухнула на гранитные ступени Дворца республики.

Второй пулей старый писатель — он опять целил в сердце, но завысил прицел и попал в шею, разорвав сонную артерию — второй пулей он убил так и не сменившегося с поста Стива Донелли, рыжего здоровяка из Арканзаса, которому теперь никогда не удастся снять русскую девочку за пятерку «зеленых».

Его напарник, вертлявый полукровка, в коем смешалась кровь пуэрториканки и прибывшего из Сицилии мафиози, звали его Саймоном Вазачо, быстрее других сообразил неладное и метнулся внутрь здания, которое прислали его охранять с других берегов Атлантического океана.

Старый писатель послал ему вслед третью пулю, но Саймон оказался резвее, успел прошмыгнуть за дубовую дверь, и пуля расщепила ее, деревянной занозой повредив полукровке щёку.

Чертыхнувшись, Мастер примерился к одному из тех оставшихся двоих, которые метались на открытом месте, размахивая пистолетами и безумно вопя от понятного страха, ничего не умея объяснить толком прибежавшим в тревоге местным милиционерам.

Но слово «террорист» уже возникло в сознании тех и других, оно прозвучало в воздухе, разнеслось по телефонам и воплотилось в приказ, который получил молодой лейтенант, недавний выпускник Ленинградской школы милиции, прибывший на отработку в родной город…

— Давай на чердак, Дима, — сказал ему начальник охраны правительства, куда лейтенанта определили на службу. — Ты у нас шустрый… Начни с дома напротив!

А террорист меж тем пытался поймать в прицел оставшихся в живых американцев, но сделать это было трудно, их то и дело закрывали мечущиеся по ступеням Дворца милиционеры, санитары удивительно быстро подоспевшей «скорой», выскочившие из здания чиновники и просто зеваки.

Барри Шеридан он достал-таки пулей в бедро, а Джиму Картеру продырявил череп вместе с голубой каской, отбросив былое стремление стрелять захватчиков только в сердце.

Других иноземцев на площади не было видно, и старый писатель отложил пустой карабин.

Проделанная работа была трудной, но только физически трудной. Ни угрызений совести, ни раскаянья в собственном сердце Мастер не находил.

«А вот косулю было жалко», — подивился старый писатель.

Когда Дима-лейтенант с макаровым в руке тыкался в перекрытия чердака, старый писатель спиной почувствовал, как подбираются к нему с тыла, и потому сменил позицию, не забыв вложить в магазин вторую обойму.

Из-за кирпичного прямоугольника трубы он увидел молоденького милиционера с пистолетом, смешно вытягивающего шею в попытках разглядеть что-либо в хаосе балок и чердачных креплений.

Дима не видел разыскиваемого террориста.

Зато бывший охотник, пусть глаза его и ослабели с возрастом, хорошо различал еще мальчишескую, угловатую фигуру милиционера, он уверенно и прочно держал Диму на мушке и готов был выстрелить, и промахнуться не было никакой возможности, но старый писатель, убивший иноземных солдат, не мог выстрелить в этого, пусть и вооруженного, пусть и явившегося убить знаменитого земляка желторотого вороненка.

Его палец лежал на спусковом крючке карабина, но Мастер даже не попытался ни разу ласково потянуть за него…

А Дима неожиданно исчез.

Лейтенант шестым, звериным чувством он ощутил, как целятся в него из карабина, хотя и не видел охотника.

Дима, крадучись, где сгибаясь в три погибели, где попросту на карачках, снова зашел сочинителю в тыл, и едва рассмотрев его приземистую фигуру, застывшую с карабином, выстрелил в спину недоумевавшего писателя два раза.

Когда Дима-лейтенант перевернул труп к себе лицом, и осветил фонариком, он сразу узнал, кого поразили пули.

— Как же так, — громко воскликнул плачущим голосом Дима. — Мне ведь про террориста говорили… Кого же я убил!? Террорист, мне сказали, прячется на чердаке… Террорист!

Но старый писатель был еще жив. Мастер услышал последнее слово, пожалел, что не сочинит уже рассказ с ёмким таким заголовком, улыбнулся праздной неисполнимой теперь идее.

И умер.

VIII

Город Хмельницкий в прежней Державе назывался Проскуров.

Это был уездный городишко Подольской губернии почти на двадцать три тысячи аборигенов, причем слабого полу, в Проскурове находилось на четыре тысячи шестьсот пятьдесят одну даму меньше, нежели представителей не лучшей части населения земного шара.

В семнадцатом веке здесь, на низменной долине реки Плоской, впадающей в Буг, на окружающих городок возвышенных холмах, потому заинтересовавший нас географический пункт и назывался поначалу Плоскуров, в этих плодородных местах прокатилась казацкая смута, и край был значительно опустошён и разрушен.

Но в 1795 году, в том же году, когда в далеком отсюда Кенигсберге философ Кант сочинил трактат «К вечному миру», Проскуров, заменивший в имени букву, присоединился к России.

Спустя сто лет на сорок процентов проскуровцы были евреями, а остальная часть состояла примерно поровну из католиков и православных.

Один костел, две церкви, восемь синагог и еврейских молитвенных домов, двухклассное городское училище — вот и все духовные университеты.

Сахароваренный завод, пара мукомольных предприятий, три завода растительного масла, три кирпичных завода и четыре заведения минеральных вод при двух городских типографиях да еще кое-какая мелочь — вот и вся промышленность города.

Потом случилась революция, с нею пришли игры в суверенитеты вплоть до отделения, и богатая черноземом и подземными ключами Подольская земля перешла от интернационалиста Ленина к националисту Пилсудскому, увы…

В тридцать девятом году Подолию справедливо вернули России, а после войны город стал областным центром и называли его теперь уже именем славного Богдана, который лихо порезвился в этих краях, спасая собственный народ от местных ломехузов, создателей Антисистемы — по Гумилеву! — для геноцида украинцев.

История не сохранила версии, почему пал выбор на Хмельницкий, были, верно, были некие астрономические расчеты, но именно здесь, в окрестностях города, на холмах, окружавших Плоскую речку, разместили дивизию баллистических изделий.

Состояла дивизия в Винницкой армии и после беловежской измены автоматически оказалась для России за кордоном.

Присягу на верность «самостийной и незалежной» офицеры-ракетчики РВСН не принимали, они однажды уже поклялись в верности Великому Союзу, приказы и получку по-прежнему получали от подмосковной деревни Власиха, где размещался Главный ракетный штаб, но заложниками дуроломной политики «першего гетьмана», а в прошлом секретаря ЦК, сидевшего на крючке ущирых отделенцев, хмельницкие и другие повелители грозных изделий, размещенных на южно-русских землях, заложниками они стали, это точно…

Сведущие люди знали, что ни Киеву, ни Жмеринке с Бердичевым, ни, тем более, Одессе, ни одну ракету со штатного места не запустить. Ракеты управлялись из России, а «самостийники» элементарно блефовали, хотя ракеты им, конечно же, полагалось передать, так ведь оно и было оговорено в дни предательского развода.

Но кто из обывателей Великого Союза, а ныне пошлого конгломерата непонятного сорта ублюдочных государств, понимал-разбирался в системе управления Ракетными войсками стратегического назначения?

А дуремары с висячими усами и оселедцами на макушке, разодетые в расшитые крестиком дюже патриотичные рубахи нагнетали и нагнетали страхи, морочили головы мировому сообществу и собственной избирательской массе, щекотали днепровской амбицией таких же, как они сами, кремлевских охлократов, сравнявшихся количеством извилин с бабулею Тортиллой.

Жизнь проскуровских, волынских и донецких, ныне не залежных вильных граждан становилась все беднее, а шантаж вокруг боеголовок с урановой начинкой разгорался жарче.

Кто сказал, что и незаряженное ружье раз в год обязательно стреляет? А когда патроны в стволах, а за курок то и дело лапают обалдевшие от безнаказанности пальцы, то рано или поздно неумолимый Рок врежет седовласым шалунам по пальцам, ну и по башкам их безмозглым, разумеется, тоже…

Когда я узнал, что в Хмельницком украли боеголовку, то ни единому слову неумной сей байки ни капельки не поверил.

Немедленно позвонил Геннадию Ивановичу, день был субботним, заместителю моему и директору «Ратника» по идее полагалось находиться дома, но Дурандин уклончиво послал меня в баню: это означало, что через полчаса я должен ждать его у гарнизонного помывочного учреждения.

Обменявшись рукопожатиями, мы прошли между двумя общежитиями к домику, который делили между собой сберегательная касса и новый главный мент на Власихе Владимир Жуков, затем спустились к победной стеле, с которой неизвестные подонки сорвали для неизвестных целей цифры «1941–1945», и пошли далее к Музею истории РВСН и выставке тяжелой военной техники подле него.

Дурандин знал немногое, но кое-что ему было известно, в конце концов служил прежде на Центральном командном пункте. И хотя ракеты Винницкой армии, в которую входила дивизия в бывшем Проскурове, а ныне Хмельницком, находились не в его направлении, подавленный случившимся Геннадий Иванович подтвердил разнесшийся по городку слух: ракету украли…

— Андрею предлагали туда поехать, в Хмельницкий, — сказал Дурандин о младшем сыне, закончившем в Харькове курс ракетных наук. — Присягу, мол, украинскую прими — и служить тебе в раю Подолии… Какое счастье, что теперь парень на Волге!

Мой заместитель был отменным семьянином, заботился о сыновьях постоянно, хотя старшему из них уже перевалило за тридцать.

Но воспитал он их, человек долга и чести, в правильном ключе: вот и младший не стал присягать по второму разу, в отличие от мороженых генералов, изменивших первой присяге.

К сожалению, был среди них и генерал Толубко, начальник харьковской ракетной бурсы, племянник Владимира Федоровича оказался завзятым шовинистом. Бедный маршал в гробу, небось, от ярости вертится…

Так вот, украли в Хмельницком, разумеется, не ракету. Во время расстыковки, ответственной операции, которую Станислав Гагарин детально описал в романе «Пожнешь бурю», похищена была ядерная боеголовка.

IX

Длинный караван автобусов с зашторенными окнами, зеленых армейских фургонов и двинувших следом через получасовой интервал бронетранспортеров за десяток километров до Нарвы расчленился на три потока.

Центральному подлежало ворваться в обреченный город в лоб, а левый и правый охватывали бывшую крепость, основанную в Тринадцатом веке датчанами, с северного и южного флангов.

В составе каждого из трех потоков находилось не только боевое снаряжение, но и большое количество водки, назначенной поддерживать национальный дух и демократическую решительность тех, кто избран был для проведения карательной экспедиции.

Милицейский усиленный пост, выставленный городским советом Нарвы в западном направлении, был накануне вторжения зверски уничтожен боевиками эстонской контрразведки и тайной военной организации масонского типа, именующей себя «болотные волки».

Поскольку стражи города были мертвы уже к полуночи, сообщить о надвигающейся смертельной опасности жителям Нарвы было некому.

И началась вселенская бойня…

На стенах домов, подлежащих пуритизации, то есть, «чистке», от латинского пурус, сей термин изобрели каннибалы-националисты из Талина, бывшей резиденции древнерусских князей Колывани, и псевдоученые хуторяне из университета в Тарту, основанного в 1030 году Ярославом Мудрым и названного им городом Юрьевым, на стенах домов, где жили русские, преступно пожелавшие хотя бы равных прав с эстонцами, и которых проживало в этих местах в пропорции десять к одному, на этих домах не было условных знаков как во времена Варфоломеевской ночи.

Примечание автора от 9 октября 1993 года.

Папа Стив никогда не признавал новой орфографии в написании привычных названий на русском языке. Почему мы вдруг стали коверкать родную речь и говорить Башкортостан вместо Башкирия, Кыргызстан вместо Киргизия, откуда взялись Молдова, в нашем родном говоре, неведомая прежде Марий Эл и загадочная Соха?

Это равносильно тому, что по нашей указке англичане стали бы именовать себя Англией вместо England, датчане Данией вместо Danmark, австрийцы Австрией вместо Ostreih.

И Талин с двумя «н» нам не нужен. По собственной воле я и второй буквы «л» лишаю его. Так правильнее звучит по-русски…

У «болотных волков» были подробные с адресами списки. Их составили тайные агенты, которых было тьма и тьма среди беспечных и доверчивых русских жителей Нарвы.

Расстреливали прямо в квартирах. Не имело смысла тащить захваченных активистов Нарвской автономной области в Талин, какой-нибудь Раквере, Ярва-Яни или в Вильянди. Хотя и сама Эстония — карликовое государство, скорее недоразумение, вызванное к существованию предательством монстра ломехузов Горбачева, нежели государство, а все-таки от Нарвы до Пярну сотни четыре километров будет. Да и русский город, намеченный для кровавой экзекуции, зловещей бани, назначенной Большому Ивану, лежал на узком перешейке между Финским заливом и Чудским озером, за которым находились псковские земли, могущие в одночасье нанести ответный удар и отбить полоненных дикими хуторянами соотечественников.

Акция была спланирована так, что в десятки и сотни домашних очагов ни о чем не подозревающих, захваченных врасплох нарвитян ворвались десятки и сотни озверевших от бешеной ярости, разогретых алкоголем и опьяненных запахом крови вооруженных головорезов.

Не мешкая, они стреляли в тех, кто открывал им спросонок двери, поливали автоматными очередями лежащих в постелях женщин, стариков и детей.

Город был поделен ими на кварталы, вожаки руководствовались чётко расписанными и аккуратно размноженными в Талине планами убийства.

Порою «болотные волки», нажимая на спусковые крючки лучших в мире автоматов, сочиненных талантливым русским сержантом, прежде, чем послать в беспомощные жертвы острые безжалостные пули, изуверы и насильники приговаривали:

— Это тебе за референдум, русская свинья!

— Это тебе за Сталина! Отправляйся к нему с жалобой на тот свет!

В пятой квартире дома за номером семнадцать по бывшему Ленинскому проспекту дверь открыл депутат городского совета Пётр Воронихин.

Почуяв недоброе, он кинулся на кухню, где хранился топор, и успел зарубить двух болотных легионеров, прежде чем его тело изрешетили очереди из многих калашников.

Перебив семью не дрогнувшего перед пьяными убийцами народного избранника — жену, двух дочерей, младшего брата и старенькую мать, хуторские вояки ворвались в квартиры соседей Воронихина по лестничной площадке, в квартиры соседей выше и ниже этажом, и устроили в них кровавое побоище, от которого едва ли не силой оторвал бандитов относительно трезвый вожак: поджимало время.

По чёткому графику проводилась бесчеловечная бойня.

График составляли заокеанские советники, фактически руководящие специальными службами жутко суверенного и якобы независимого чухонского государства. Только на поверку попало оно в цепкую зависимость от европейского и американского западов еще до того, как ставропольский иуда со знаком антихриста на лбу без выкупа отпустил их на сомнительную волю.

У лесных демократов, никогда не имевших ни собственной государственности, ни даже городских поселений — все города в Эстонии основаны русскими, даже на пост министра обороны был посажен полковник из Соединенных Штатов. А цэрэушники катались в Коловань-Ревель-Талин попить кофейку в Вышгороде вроде как на уик-энд в Майами или в Лас-Вегас.

Так вот, по графику, проигранному на умных компьютерах — made in USA! — полагалось за первую половину ночи вырезать, расстрелять, уничтожить, отправить к праотцам, растереть ко всем курвам тысячу семей, объединенных в особом списке.

Здесь были в первую очередь депутаты городского совета, проголосовавшие за референдум, и члены их семей; убивать невинных — естественное для лесных людоедов дело, во главе с председателем. Попали в список и те, кто помогал провести всенародный опрос, представители многострадальной русской интеллигенции, которой зачастую неймется, а потом больно аукается, увы… Пуритизации подлежали директора школ, русские предприниматели, работники военного комиссариата и, конечно же, прокурор, судья, нарвские милиционеры…

С последними вышла осечка.

К зданию городской ментовки бросили самых обученных болотных гвардейцев. Только внезапной атаки, она предусматривала забросать помещение здания ручными гранатами, а затем спокойно расстрелять из фауст-патронов, такой атаки не получилось.

Милиционеры вовремя всполошились и не дали волкам подойти к окнам и дверям милицейской цитадели на расстояние броска рукою, отсекали попытки подобраться поближе автоматным огнем.

Здесь бандитам не повезло, и руководивший операцией проффи из пригорода Вашингтона принял решение оставить малую толику оборотней у здания, дабы они только блокировали нарвских ментов, остальным же включиться в исполнение графика пуритизации.

Очистка продолжалась.

В таком деле, как массовые убийства множества рассеянных в пространстве групп, городской погром, учиненный вооруженными до зубов монстрами, разом потерявшими человеческое обличье, не обходится без накладок.

Разбуженные среди ночи люди практически не сопротивлялись. Были, разумеется, были попытки защитить себя и близких, но сводилась эта защита к стремлению закрыть жену, детей, мать собственным, таким ненадежным и беспомощным телом.

…На улице Приморской, в двадцать девятой квартире тринадцатого дома пожилая женщина, загнанная болотными волками на кухню, изловчилась ударить оплошавшего длинным, предназначенным для разделки мяса ножом.

На бульваре Петра Великого отчаявшаяся молодая депутатка, над которой волки решили перед смертью надругаться, ухитрилась разорвать зубами сонную артерию так и не вкусившему сомнительного удовольствия насильнику-чухонцу.

На девятом этаже тридцатого дома улицы Сентябрьской известная острыми статьями журналистка городской газеты заманила на балкон одного из явившихся убивать ее легионеров и, обхватив его в смертной схватке, выбросилась с балкона с ним вместе.

Это были отчаянные попытки дать лесным варварам отпор, но они были, были… Конечно, такие случаи вызывали обостренную ярость, и тут же следовала повальная стрельба во всех и во всякого, только тем и движение ведь замедлялось, график трещал и пуритизация не подошла еще по численности убитых и к середине.

Постепенно Нарва узнавала о кровавой экзекуции.

Кто-то успел позвонить по телефону коллеге, но пал под пулями, оборвав разговор, но тут же насторожив абонента. Кто-то сумел вырваться и в смертельном ужасе помчался в восточную часть города, распространяя вокруг флюиды чудовищного смятения и страха.

Кто-то случайно избежал горестной участи и теперь торопился оберечь товарищей и соратников, передавая весть о развернувшейся в городе бойне по цепочке.

Но пока кровь невинных нарвитян, захотевших свободно, как и другие, жить на родной земле, не пожелавших быть людьми второго сорта, находиться в рабском услужении у оборзевших от ничем не обоснованного самодовольства невежественных и псевдокультурных талинских хуторян, эта праведная кровь слишком терпеливого, увы, народа продолжала безнаказанно проливаться.

Искали Владимира Анастасовича Чуйкина, председателя Нарвского городского совета.

В квартире его не обнаружили. Семьи, чтобы расправиться с нею в отместку, не было тоже.

По счастливой случайности городской голова был в гостях в соседнем Иван-городе, стоявшем уже на формальной российской земле, относящейся к Ленинградской области.

Чаеванье и разговоры за ним затянулись за полночь, и когда Владимир Анастасович с женою, попрощавшись с друзьями, подъехали к мосту через реку Нарова, за которым начиналась Нарва, он увидел вереницу припозднившихся автомашин, не сумевших перебраться в суверенное — ах-ах! — государство.

— В чем дело? — спросил председатель у начальника русского поста, расположенного на правой, иван-городской, стороне реки Нарова. Российские милиционеры хорошо знали в лицо соседа Чуйкина. — Почему не пропускают машины?

— Ума не приложу, Владимир Анастасович, — пожал плечами рослый сорокалетний капитан, работавший прежде, до суверенизации, в Нарве участковым, потому его и знал лично председатель, а в связи с эпидемией хуторского национализма перебравшийся за реку, от шовинистического греха подальше.

Где ж ему предвидеть, что довольно скоро придется охранять и защищать российскую землю от непомерного и наглого, моськиного взбрыка.

— Час тому назад перекрыли движение, — продолжал Николай Александрович Сапрыкин. — Ребята засомневались… Вот и вызвали меня.

— Пойду через мост, — промолвил председатель и, обойдя капитана, вознамерился идти вперед.

— Постойте, Владимир Анастасович, — тронул Чуйкина за рукав Сапрыкин. — Сначала я проверю… Там мой приятель сегодня дежурит.

Доверчивый капитан и в страшном сне не смог бы предположить, что его коллега, нарвитянин Осмоловский, вот уже около часа тому назад умер от предательского удара ножом в сердце.

Мертвы были и товарищи Осмоловского, русские парни из нарвской милиции, застигнутые врасплох террористами из секретной службы талинского режима, а пост их держали теперь «болотные волки».

Но капитану не было об этом известно. Потому Сапрыкин решительно ступил на мост. Сделай он это несколькими минутами раньше, его расстреляли бы прежде, нежели добрался бы Николай Александрович до нарвской стороны. Но Бог хранил русского офицера милиции. Как раз в этот момент донеслись из Нарвы приглушенные расстоянием автоматные очереди и разрывы гранат: завязался бой у городской ментовки, о котором Папа Стив рассказывал уже.

— Назад! — крикнул председатель. — По всем постам — боевая тревога!

Конечно, прав у него командовать на русском берегу не было, но пока еще оценит обстановку его иван-городский коллега… Капитан Сапрыкин решительно приказал: «В ружье!», а председатель принялся звонить в полевой штаб Союза офицеров России, который в ожидании подобного ЧП еще со времен опроса был сформирован в районе Кингисеппа.

— Курат! — выругался плечистый малый, неделю назад выпущенный талинским режимом из тюрьмы уголовник, подобными типами были усилены лесные гвардейцы. — Где золото прячешь, сука?!

Загнанная в угол гостиной женщина кивнула на нижний ящик платяного шкафа.

Закинув за спину мешавший ему автомат, разбойник бросился к ящику, выдвинул его сильным рывком и принялся выбрасывать аккуратно сложенные вещи, пытаясь добраться до хранилища желтого металла.

Но смертный час его уже наступил.

Русская Тимоклея подхватила с подставки чугунную гантелину весом в двенадцать фунтов — сколько раз ворчала зятю, чтобы держал их в прихожей! — и что есть силы обрушила на затылок склонившегося над ящиком бандита, искавшего золото, которого никогда не было в этом доме.

И тут же рухнула под пулями вбежавшего на помощь волка.

Резня еще продолжалась некое время. У Одинокого Моряка не хватает слов, чтобы описать те чудовищные по жестокости сцены, которые разыгрались в древнем городе русских, вероломно преданных ставропольским монстром.

И никакого сгущения красок!

Жители псковских, новгородских и ленинградских земель хорошо помнят зверства эстонских карателей, служивших Адольфу Гитлеру так рьяно, что вовсе не добренькие немцы вынуждены были останавливать и даже наказывать озверевшую чухну.

Откуда подобная злоба? Почему ее нет у латышей и эстонцев в отношении остзейских баронов-немцев, державших у входов в замки постоянные виселицы, на которых вздергивали для устрашения остальных местных хуторян!? Что, кроме добра, видела от русских лесная малокультурная и попросту дикая белоглазая чудь? Не ее ли защищали от псов-рыцарей и Ярослав Мудрый, и потомок его Александр Невский? А земли, которыми наделяла Россия скученных на родине эстонцев в Уральском крае, в Сибири, на Дальнем Востоке, где и по наше время благоденствует в заливе Петра Великого эстонский совхоз «Новая Лифляндия»?!

Нельзя столь малому народу так крупно и по большому счету безнаказанно грешить. По этому счету и платить придется! И не только чуди белоглазой, предавшей древнюю дружбу и естественное добрососедство, но и подобных им латышей и литовцев, вообразивших себя румынами бывших коммунистов из Кишинева, борцов за Армению от моря до моря, казанских экстремистов, гетьманов, мечтающих о мазепиной славе, псевдодипломатов, забывших о судьбе царя Ираклия и про статьи Георгиевского трактата.

А с Нарвой подобное уже случалось… Передо мною свидетельство Г. И. Гроссена. Этот белогвардейский офицер остзейского закваса, которого трудно обвинить в симпатиях к русскому народу, служил в армии Юденича и участвовал в походе на Петроград.

В статье «Агония северо-западной армии», помещенной в пятой книжке за 1924 год журнала «Историк и современник», выходившем в Берлине, прибалт Гроссен рассказывает о том, как, захватив Нарву, белоэстонцы учинили в ней чудовищный и попросту зверский террор против русских людей.

Да-да! Именно против русских, а не большевиков, супротив славян, а вовсе не идеологических противников, заметьте… Русских людей убивали без суда и следствия на улицах, в домах, сбрасывали со стен Нарвской крепости в реку, вешали, топили…

Жуткие изуверства чухонцев потрясли, свидетельствует Г. И. Гроссен, потрясли даже видавших виды белогвардейцев…

А вы, господа дерьмократы, кучкуетесь в мифические мемориалы и вякаете нечто о якобы жестоком имперстве Вождя всех времен и народов! За эти вот факты по какому счету последует расплата?

Боевые машины пехоты, которые держал на случай Союз офицеров России, примчались к мосту через Нарву спустя сорок минут.

Сдвинув в сторону колонну автомобилей, застрявших у моста, посланцы Станислава Терехова метнулись к левому берегу, безжалостно раздавив легионеров, пытавшихся взорвать перед уходом переправу.

«Болотные волки» спешным порядком уходили на запад. Они забирались в транспортные средства, на которых прибыли в разоренный теперь город в ночь на первое сентября, захватывали автобусы городского хозяйства, заправлялись под завязку чужим, но дефицитным теперь горючим, бежали на запад, не дожидаясь команды и оставляя подчастую соучастников кровавого разбоя, других участников небывалой пуритизации, увы…

Задержавшихся в городе и отставших волков безжалостно расстреливали мстители Союза офицеров.

Они связались с псковским отделом Союза, разъяснили товарищам кровавую суть дела, и псковичи через Ново-Изборск и Печоры рванули на подвижных бээмпешках в сторону Тарту. Вместе с боевыми машинами пехоты скорым ходом двигались трайлеры, на которых взгромоздились насупившиеся, хмурые танки.

Поднятая по тревоге Псковская воздушно-десантная дивизия готовилась к авиационному броску на Пярну и Талин, Раквере и Вильянди.

Бежавших из Нарвы убийц и насильников тереховские ребята из Кингисеппа догнали в районе города Тапа. Отсюда дорога шла на юг, к Тарту, и на запад — к Талину. Здесь и настигло «болотных волков» возмездие.

Потрясенные увиденным в Нарве, тереховские мстители в плен хуторских пуритизаторов не брали.

Покончив с ними, они продолжали марш-бросок на Талин, и к середине утра были в пригороде древней русской Колывани.

Вскоре сюда подоспели десантники из Пскова.

В самом городе не прозвучало ни единого выстрела, а вот красные флаги были вывешены повсюду.

К полудню авторитетное собрание, куда вошли бывшие республиканские депутаты, лидеры партий и представители общественных организаций, единогласно и добровольно приняли решение о вхождении Эстонии в Псковскую область на правах района культурной автономии.

Ошеломленные подобным развитием событий американцы высадили с кораблей, вошедших еще прежде в Балтийское море, десант морской пехоты на острова Хиума и Сарема.

От решения разбомбить эти острова вместе с кожаными затылками к чертовой матери правительство Земли Псковской пока воздержалось.

Заботились о сохранении жизней местного населения.

X

Никогда я так усиленно не работал, как в харьковском селе Старый Мерчик.

Забегая вперед, скажу лишь, что когда по возвращении на Власиху я отдал исписанные листки романа Ирине Лихановой, а попутные записи-заметки Ирине Джахуа, то новых страниц «Страшного Суда» оказалось пятьдесят три, а «осколков сочинительской радуги» — восемнадцать. И ведь я еще и дневник вел, четыре письма изладил!

— Канал, канал космический вам открылся! — воскликнула бы Людмила Николаевна, официантка из Голицынского Дома творчества писателей, где весной 1990 года начинал я писать роман «Вторжение».

Тогда Папа Стив поделился с нею восторгом о том, почти мистическом напоре, с которым шло из него — или в него? — новое сочинение, и Людмила Николаевна, дай ей Бог здоровья, предположила, что без космического воздействия в моем случае не обошлось.

Теперь, когда Одинокий Моряк общается не только с посланцами Зодчих Мира, пророками и вождями и сам в некоей мере превратился в посредника между богами вселенского Добра и человечеством, можно бы и не удивляться тем мощным толчкам извне, которым в последние три года было подвержено сознание Станислава Гагарина.

Не то чтобы я привык и примирился с участью индивида, на связь с которым выходят товарищ Сталин и Вечный Жид, партайгеноссе Гитлер и полковник Темучинов, оказывающийся на поверку великим Чингиз-ханом. Привыкнуть, разумеется, к подобному обыкновенный смертный не может.

И каждый раз я внутренне вздрагивал, когда на сцене развернувшегося грандиозного спектакля, в котором Папа Стив был и автором, и режиссером, появлялся новый герой, бог из машины, и на приватном, житейском, приятельском даже уровне общался с русским сочинителем.

Всё это я написал уже потом, на Власихе, во второй половине сентября, а сейчас, когда столкнулся с ним на улице имени Крупской, то Папа Стив сразу подумал о том, что вновь понадобился Зодчим Мира, и стало ему чуточку тоскливо, ибо выйдя по Старому Мерчику на прогулку, я оставил в горнице незавершенной главу о старом писателе, стреляющем в американских солдат-интервентов.

«Дали бы хоть роман скорее дописать», — в сердцах подумал я, видя, как идет мне навстречу Вещий Олег, и тут же повинился — мне же не случайно задали такой темп, время дают сэкономить на некую операцию, а могёт быть, и на террористический акт во имя России.

Философия моя допускала и крайние меры. Во имя порядка.

— Здравствуйте, Станислав Семенович, — широко улыбаясь, протянул мне широкую ладонь русский великий князь, в ней утонула моя узкая в кости рука. — Как пишется, как здоровье? Давление в норме?

Признаться, я был польщен последним вопросом. Е-к-л-м-н! Создатель Русской Империи, легендарный князь Олег интересуется артериальным давлением у малоизвестного члена Союза писателей!

Тут я немного, сознаюсь, растерялся, не сумел вовремя открыть рта и только кивнул, потом ответил: «В норме давление… Спасибо».

А внутри лихорадочно билась мысль: Как же мне называть его? Олегом вроде несподручно, ваше величество, тогда, в его время, еще не привилось, да и не монархист я вовсе, отчества же его не знаю, и никто не знает, хотя дома у Брокгауза еще раз посмотрю.

Князем разве его величать?

— Можно и князем, — благосклонно ответил, прочитав мои мысли, Олег. — А то и по имени просто. Сейчас я по возрасту лет на двадцать моложе Папы Стива, это с одной стороны. А с другой мы ведь с вами так даже и родственники вроде.

— Если по Рюрику разве, — улыбнулся я Великому Олегу.

— Рюрику довожусь родным брательником, увы, — сообщил мне князь. — Собственной семьей не обзавелся, потому как дал братану обет выкохать Игорька евонного, наследника, так сказать, престола.

— Так ведь это же открытие! — вскричал Станислав Гагарин. — Сколько копий сломали ученые, споря о происхождении Олега… А Вадим Кожинов, тот даже о двух Олегах мне давеча говорил.

— Вадим Кожинов прав, — сказал Олег, беря меня под руку и разворачивая на асфальтовой дорожке — знамение века! — харьковского села Старый Мерчик. — Но об этом после… Как вы в отношении соорудить по чашке чая? Опять же, свежим мёдом из кустовских ульев угощусь…

Что знал я о Вещем Олеге, кроме хрестоматийного «Как ныне сбирается… отмстить неразумным хазарам»?

В Брокгаузе и Эфроне помещены сведения о семи Олегах-князьях, кроме нынешнего моего знакомца, о котором сказано просто, как говорится, но со вкусом: «Первый князь киевский из рода Рюрика». И три столбца с четвертинкой убористого текста, половину которого занимает изложение его договоров, заключенных с византийской империей.

Но скупой пересказ того, как Олег за тридцать три года княжения основал Русскую Державу, продержавшуюся до наших дней, у Брокгауза с Эфроном тоже есть, правда, изложено без того святого пафоса, который уместно присутствует у Ивана Солоневича в «Народной монархии».

Теперь князь Олег, к судьбе которого я всегда испытывал особый интерес, а в последние месяцы тем паче, шёл рядом со мною по харьковскому селу, раскинувшемуся на тех землях, где Вещий гонял, вразумляя, оболваненных ломехузами подданных хазарского кагана.

И мне вспомнилось толковое выступление прозорливого князя на том совещании, проходившем на Пушечной улице в Москве, на котором мне довелось побывать перед отъездом в Харьков.

Вещий Олег…

Эти слова были последними, которые я написал до знаменательного дня — 21 сентября 1993 года, когда с двадцати часов московского времени начался иной отсчет в жизни многострадального, униженного и оскорбленного Отечества.

Не знаю, смогу ли я когда-либо напечатать этот роман, не ведаю даже дадут ли его мне дописать — сообщаю об этом со всей определенностью и решимостью в шесть часов утра 23 сентября, в четверг, в день осеннего равноденствия, в день, когда надо будет помянуть годовщину смерти моей незабвенной матери — Евдокии Семеновны Ячменевой.

Всего-то прошло тридцать четыре часа с момента, когда на экране телевизора возникла самодовольная физиономия президента, безапелляционно заявившего, он объявляет 11 декабря выборы некоего федерального собрания, а Верховный Совет России и Съезд народных депутатов перестают по его, президента, собственной воле существовать.

Вот так, не больше и не меньше, скромненько и, как говорится, со вкусом, весьма дурным, надо сказать, вкусом, заявлено было о государственном перевороте.

И только спустя тридцать четыре часа я нашел в себе силы сообщить об этом в романе «Страшный Суд», в первой части его, которую символически назвал — «Гитлер в нашем доме».

…Вернулся я к роману только через несколько дней, в субботу утром, 25 сентября. Что случилось минувшей ночью, естественно, мне неизвестно.

Да и в минувшие дни страну накрыла глухая информационная блокада. По всем каналам телевидения — либо беспардонная ложь, извергаемая напрочь лишенными совести дикторами, либо разнузданные разглагольствования комментаторов типа Сванидзе, либо пошлые сентенции взглядовца Листьева о секс-технике и секс-бизнесе.

Духовный маразм достиг апогея.

В газетах за 22 сентября о ельцинском путче не было ни слова. «Правду» и «Советскую Россию» за 23 сентября я получил только вчера — на Власихе теперь газеты появляются на сутки позднее.

Под шапкой «Сентябрьский мятеж Бориса Ельцина» на первой полосе «Правда» поместила короткий хронометрарий событий.

21.09. 20.00. Б. Ельцин прерывает деятельность Съезда народных депутатов и Верховного Совета Российской Федерации.

24.00. Верховный Совет Российской Федерации прекращает полномочия Президента Б. Ельцина.

22.09. 00.25. Вице-президент А. Руцкой приступает к исполнению обязанностей Президента Российской Федерации.

00.25. Указ Б. Ельцина от 21 сентября № 1400 объявлен недействительным как противоречащий Конституции РФ.

12.00. Телеграммы с мест и обращения общественных организаций, поступающие в Москву, осуждают попытку государственного переворота.

19.00. Митинг защитников Дома Советов продолжается. Народные депутаты РФ собираются на Съезд.

Ниже следовал репортаж с Красной Площади — «В ночь, когда «Белый дом» стал Домом Советов», подписанный Василием Андреевым, Александром Головенко, Николаем Кривомазовым, Валентиной Никифоровой, Игорем Салтыковым, Сергеем Филатовым и Виктором Широковым.

Папа Стив намеренно не поленился и выписал имена мужественных журналистов из «Правды», которые нашли в себе достаточно духовных сил не скурвиться, не осквернить себя стремлением получить толику иудиных баксов, за которые продались их лишённые нравственных устоев коллеги.

На третьем канале шёл обзор зарубежных реакций, и выходило, что исконные — я бы даже сказал традиционные — враги России поддержали клятвопреступника и путчиста. Неужели русский народ до такой степени утратил национальное чутье, что не видит, кто враг ему, а кто друг? Впрочем, друзей у России никогда не было, нет и не будет…

Надо бы давно к этому привыкнуть, смириться и заботиться исключительно о собственных интересах.

Но последнего нам не дождаться, если у власти останется продажная клика отъявленных мерзавцев без чести и чувства сыновней любви к Отечеству.

«Советская Россия» поместила текст постановлений Верховного Совета России «Об исполнении полномочий президента РФ вице-президентом Российской Федерации Руцким А. В.» и «О прекращении полномочий президента РФ Ельцина Б. Н.».

И тут же сообщение о том, что Конституционный суд России признал действия и решения президента РФ, его обращение к гражданам России «не соответствующими Основному Закону страны», другими словами, антиконституционными.

Сейчас, правда, телевидение болтает о том, будто некоторые члены суда уже задним числом подняли хипиш: мы, дескать, выражаем несогласие. Но и при голосовании было четверо несогласных с неким мазепистым Витруком во главе, а десять остальных высказали своё «фэ» отступнику-президенту.

Текст ельцинского указа «Советская Россия» опубликовала полностью, пусть, мол, читатели разберутся… А у меня закралась тревожная мысль: не оставил ли этим Чикин лазейку для возможного отступления?

Ведь этот указ мусолили на экранах многократно… Ну да ладно. Поживем — увидим.

Репортаж «Ночью у Белого дома» подписали Надя Гарифуллина, Ю. Лакербай, Ю. Николаев и С. Турченко.

Словом, первая после ебээнского путча «Совраска» выглядела гораздо беднее «Правды», посмотрим сегодня, какими будут номера за 24 сентября…

Я говорил уже: на экранах творится чёрт знает что. Вчера сообщили, что арестован Станислав Терехов. Какие-то типы обстреляли милиционеров, пытались ворваться в штаб войск СНГ. История тёмная… Похоже на провокацию, навроде тех, что уже были с дорожно-транспортным происшествием на Садовом кольце в августе 1991 года, с погибшим милиционером на Ленинском проспекте Первого мая, когда в его смерти обвинили поначалу демонстрантов…

И это немудрено. Ведь само существование ВОРа — временного оккупационного режима — есть гигантская, планетарного масштаба провокация ломехузов против России — надежды человечества и Зодчих Мира.

Чего можно ждать от более мелких воров, если не гаденьких, омерзительных провокаций?

А если они еще и оплачиваются обильно долларами из-за океана… Да при наличии в столице тысяч и тысяч обезличенных, лишенных нравственного стержня маргиналов, духовных бомжей… Кое-кого из якобы задержанных налетчиков показали вчера с экрана. Я не поклонник теории Чезаре Ломброзо, но морды у них были бандитские, это точно… Впрочем, такие морды и у многих нынешних городничих, персонально не указываю, дабы не дать им повода вынуть у меня из кармана денежку за якобы моральный ущерб. В конце концов, Одинокий Моряк учился в юридическом институте и не даст поймать себя на якобы оскорблении и якобы клевете.

Но я отвлекся.

Отдушиной в блокаде, которую объявили русскому народу поборники якобы гласности и плюрализма, явились «Шестьсот секунд» Невзорова. В эти дни грозного орла ждали с нетерпением и душевным трепетом: дадут или не дадут Саше Невзорову выйти в эфир.

Пока, слава Всевышнему, выходил… И ободряюще улыбаясь, рассказывал правду. Вовсе не поддерживают Ельцина регионы, вовсе не пытались по команде Терехова проникнуть в штаб СНГ вооруженные люди, вовсе не сник и не смирился рабочий класс Ленинграда, который формирует боевые дружины для защиты Советов и посылает в поддержку отряд в Москву.

Мне неизвестно, как развернутся события в реальном мире. Мне подвластен лишь мир параллельный, в котором отрешение президента от должности я уже описал.

Но таинственный и жуткий парадокс заключается в том, что уж очень похожи эти миры, и придуманное мною, записанное на бумаге, через две-три недели становится реальностью, увы…

Одинокий Моряк завершил последнюю фразу и посмотрел налево, в окно, за которым высился кран, поднимающий панели последнего в районе Заозерной улицы жилого дома: места для новых строений уже недоставало.

Мне еще хотелось записать рассказ Димы Королева, который уже дважды ездил к Дому Советов, раздавал там спецвыпуск «Русского пульса» с рассказом о Товариществе Станислава Гагарина, рекламную листовку «Волшебная страна Папы Стива», наблюдал за теми, кто собрался на берегу Москвы-реки, а потом сообщал мне, каковы дух и настроение у находившихся там патриотов.

Доклады Дмитрия были оптимистичными, сам он искренне переживал случившееся, и вкупе с тем, что говорил с экрана Невзоров, это вселяло надежду.

Вещий Олег…

Именно на этих, теперь уже явно символических словах оборвался мой рассказ о встрече с русским великим князем, когда он предложил мне пройти в кустовскую хату и соорудить там по чашке чая.

«Далось им словечко соорудить, — насмешливо подумал я. — Оно характерно для лексики Папы Стива, но почему-то понравилось моим удивительным пришельцам…»

Соорудив с помощью мгновенно закипающего электрочайника Гены Кустова чаю, я принялся потчевать князя Олега душистым мёдом, который впервые в этом году накачал из собственных ульев мой зять — доцент Харьковского путевого института.

— Хорош медок, — нахваливал Вещий Олег. — Истинно русская еда, когда, значит, свежий хлеб со свежим мёдом…

Я смотрел на легендарного князя и думал о нем, собирателе земли русской, не находил внешнего сходства с товарищем Сталиным, но чувствовал в них духовных близнецов-братьев.

— Ну-ну, — сказал мне вдруг мой знаменитый гость и, хитро улыбаясь, заговорщицки подмигнул, — валяйте, Папа Стив, валяйте… Читателя вы ошарашить не боитесь, и это превосходно, Мастер! Тогда и напишите: князь Олег и товарищ Сталин — аристократы духа. И окажетесь правы. Истинный аристократизм именно в этом, в богатстве духовном, в идейном, если хотите. Наделить наследников таким могучим содержанием государственного духа, чтобы хватило его на тысячу лет, если не больше… Вот что!

— Вы сумели свершить такое! Но как это получилось у вас, князь? — просто сказал я.

Младший брат Рюрика открыто и доверчиво улыбнулся и напомнил мне ликом Валерия Гукова, доброго моего знакомца по Свердловску, только покряжистее был мой предок, могутнее, что ли…

— Частью по трезвому размышлению после чтения книг по античной истории, а читал я много, вызывая недоумение у моих в массе неграмотных, хотя и зело боевых соратников, — ответил после некоторой паузы князь Олег. — И, наверное, по наитию, руководствуясь, что называется, шестым или седьмым чувством державного свойства.

«Недаром тебя называли Вещим, — подумал Станислав Гагарин. — Ты предвидел, что строишь Великую Русь, возводишь ее на тысячу лет, и потому так заботился о том, чтобы уложить серьезный для подобного здания фундамент…»

— Знаете, Папа Стив, нынешние мои и ваши соотечественники закопались в куче ими же самими придуманных измов и не видят за деревьями леса, — запив ложку меда чаем, проговорил неторопливо и степенно основатель Русского государства. — А ларчик открывается архипросто, Станислав Семенович… В геополитическом пространстве России всегда играл, играет и будет играть определяющую роль — вплоть до Страшного Суда! — русо-славянский этнос. Разумеется, русский этногенез, развитие русской нации, тесно связан и с друга ми народами, в первую очередь с евразийскими этносами, с их верованиями, традициями, бытом и культурой. Разве мало в нас от половецкого или, скажем, татарского, финно-угорского, например?

— Хватает, — согласился я с князем. — Есть даже и принесенное монголами китайское слово из трех букв…

— Вот именно, — усмехнулся Олег. — Об особенностях русской души уживаться с любым народом, не подавляя его физически и духовно, я достаточно хорошо ведал и прежде. Потому на этой национальной доминанте, позвольте мне употребить иностранный термин, хотя вы и не любите чужих слов в собственных сочинениях, на этой направляющей русского национального характера я и начал собирание вокруг Киева славянских и иных земель.

Он вздохнул.

— Из Новгорода это сделать было географически несподручно, Папа Стив, — ответил князь Олег на мелькнувшую у меня мысль-вопрос. — Потому и пришлось спуститься вниз по Днепру, придумывая по дороге повод, как устранить мешавших моим государственным соображениям Аскольда и Дира. Пусть земля будет им пухом! Кстати, порой мы встречаемся друг с другом в Ином Мире, и братья полагают, что понадобись им для державных целей Новгород, они бы меня не пожалели…

А потом, в Одиннадцатом веке, на Руси был подписан федеративный договор, за что князя Ярослава с полным на то основанием назвали Мудрым.

Между прочим, уже тогда появились в руководстве Русского государства две своего рода партии, одна придерживалась поглядывания на запад, были-были и у нас собственные Козыревы и шахраи-мошенники, другие ратовали за развитие национальных особенностей, достижения благополучия и самостоятельности собственными, русскими силами.

— Мне кажется, — заметил я, вклинившись в паузу, князь Олег обязательно останавливался на минуту, высказав ту или иную мысль, будто давал мне покрепче усвоить высказанное им, — мне кажется, что борьба тогдашних «западников» и патриотов довольно скоро стала не борьбой внутри России в поисках лучшего варианта ее развития, сколько сражением за обладание Русским государством.

— Намек, как говорится, понял, — усмехнувшись проговорил Олег. — Конечно, конечно! Прозападной шпаны и швали, прямых агентов влияния европейских наших врагов при дворах киевских князей, затем и московских царей, околачивалось предостаточно.

С этими просто и ясно. При выявлении — к стенке. Или на плаху… Можно и повесить, хотя последнего зрелища я не любил. Виселица — скорее западное новшество. Да…

Но были и добровольно заблуждающиеся. К сожалению, находились те, кто недопонимал сущности исторической и геополитической миссии России, заблуждался по поводу наиболее верной направленности русской политики, а это всегда, я подчеркиваю — всегда! — приводило Державу к кровавым разборкам и жутким трагедиям для народа.

Князь Олег снова замолчал, а я подумал о том, что на сию сложнейшую тему не токмо роман — серию книг из сотни сочинений можно и нужно написать…

— Свидетельства историков надо читать! — воскликнул вдруг с непривычной для него эмоциональностью сановный гость. — Скажи мне кто-нибудь, что хотя бы один из десяти нынешних государственных деятелей России, я не говорю уже о псевдовождях ублюдочного СНГ, прочитал «Сравнительные жизнеописания» Плутарха, и я отдам тому месячную княжескую получку!

— По-моему, и из сотни один не прочитал…

— Это уж слишком, — недоверчиво глядя на меня, протянул Вещий Олег. — Неужели невежественность моих потомков дошла до подобных пределов?

— А то, — бесстрастно, привык к этому, сказал Папа Стив.

— Ну и ну, — покачал головой киевский князь. — А ведь только прочитав у Плутарха и у других авторов про деяния Александра Великого, я всерьез задумался над глобальным вопросом: почему его македоно-эллинская держава рухнула со смертью талантливого государственника и полководца?

— Она просуществовала некое время, породив недолгую эпоху преемников-диадохов, но быстро, увы, сошла на нет, — промолвил Одинокий Моряк. — Хотя Александр проводил в завоеванных государствах мудрую политику привлечения туземцев к государственной службе, благородно щадил побежденных противников и даже оставлял их на тронах. Впрочем, так поступали и русские цари в той же Средней Азии, например, где генерал Скобелев строил для местного населения школы и больницы, а солдаты генерала-строителя Жилинского прорыли те оросительные каналы в Туркестане, которыми так гордятся аборигены, напрочь позабыв, что живительную воду им провели воронежские и смоленские мужики в военной форме еще в Девятнадцатом веке…

Недолгая память у наших меньших братьев!

— Увы, — согласился со мною Вещий Олег. — Благодарности от них вам не дождаться никогда… Я всегда повторял и не устану говорить вновь: у России в геополитическом смысле нет и не может быть друзей!

Помните об этом всегда, русские люди!

Это вовсе не означает, что вы должны отторгать тех, кто просится к вам под крыло, под защиту, под державную руку. Но вошедший в русскую семью народ или народец обязан при этом знать собственное место.

Никаких автономий, окромя культурной!

Как был прав в 1922 году мой друг и нынешний соратник Иосиф Сталин, по духу более русский человек, нежели ваши нынешние карликовые вожачки, когда предложил план культурной автономии для народов России!

Но упрямый козел Старик упёрся авторитетными для тогдашней партии горе-интернационалистов рогами… И ни в какую!

Ошибка Сталина в том, что позднее, когда был наделен безграничной властью, вождь не воспользовался собственными возможностями и не провел давешнюю идею в жизнь.

А заложенная Лениным бомба рванула через семьдесят лет… Вот и пожинайте теперь парад суверенитетов, начатый очумевшим от постоянных потачек и собственного беспредела ебеэном, сепаратизм и оголтелый, доходящий до фашизма национализм придурковатых гетьманов.

Во что они мой родной Киев превратили!

Вещий Олег сплюнул, символически сплюнул в сердцах, поднялся из-за стола и вышел на крыльцо.

Я последовал за ним.

Упоминание в разговоре Александра Македонского напомнило мне совещание на улице Пушечной в Москве. Мне нравился этот парень, я многое читал об удивительном человеке, так многое успевшим за неполные тридцать три года, читал не только Плутарха, и всегда ломал голову над тем, что не давало покоя Вещему Олегу: а что упустил Александр, создавая новую державу.

— Двадцатый век — век мафии, — сказал тогда, на Пушечной, Александр Македонский.

— Из вашего исторического далека, понимаешь, вам виднее, Александр Филиппович, — хотя и уважительно, но с некоей ухмылкой, с явной подкавыкой, заметил Иосиф Виссарионович.

Вообще, я заметил, что Сталин относится к Александру Великому не только по-отцовски, разница в возрасте была столь очевидной, но и с особым пиететом, полагая молодого царя равным себе, по крайней мере.

— Но это же так очевидно, — пожал плечами белокурый гигант. — Ныне сама демократическая система тысячью невидимых и явных нитей повязана с так называемой организованной преступностью.

Видите ли, уже в принципе идеология демократически провозглашенных общественных ценностей, проповедь формальных прав личности, идеология казенной — назову ее так — демократии — есть структура, в которую без труда внедряется мафия. Согласитесь, что поймать структурированных разбойников, опираясь на формально действующий, а точнее бездействующий закон, не представляется возможным.

— Он прав, — вмешался Адольф Гитлер. — Побеждает тот, кто действует неформально… В прежней, добольшевистской России мафии не было… Почему? Тогдашняя Россия была правовым государством, а вовсе не тюрьмой народов, но власти умело сочетали правовые принципы с державными интересами.

Тогда князь Олег почти не вмешивался в общий разговор, и я не сумел бы по его нескольким уточняющим репликам определить точку зрения киевского государя на происходящее в нынешней России, хотя он, разумеется, готов был безоговорочно выполнять назначенные для него предписания Зодчих Мира.

XI

Хотя рассудок террориста и был поврежден, раздвоение личности, точнее будет сказать — расщепление, уже состоялось, но здоровая часть мозга, отвечавшая за принятие функциональных решений, работала чётко и по-деловому.

Одним из принципов, которые он положил в основу операции, было намерение избежать крови на первом этапе похищения ядерной боеголовки.

И это ему удалось.

Когда отстыкованную головную часть межконтинентальной баллистической ракеты, которыми была вооружена Хмельницкая дивизия, бережно уложили в специальное устройство, предназначенное для перевозки подобных смертоносных изделий, он поменялся местами с ни о чем не подозревающим водителем: почему бы не пустить за руль старшего прапорщика, который по инструкции должен сидеть рядом, он ведь и его, сержанта, учил ответственной работе в подразделении головастиков — так на ракетном жаргоне звали тех, кто отвечал за порядок в боеголовках.

Сложное транспортное средство, его называли ракетчики «царь-пушкой», осторожно пятясь, отползло от жерла многометровой шахты, в которой покоилась обезглавленная туша не страшной теперь МБР-сорок восемь.

На бетонном кольце, окружавшем боевую позицию, с задранным теперь зеленым квадратом люка «царь-пушка» развернулась и степенно покатила с приземистого холма, спереди и сзади сопровождаемая контрольно-охранными вездеходами.

Руководивший операцией майор Лебеденко смены водителей в кабине транспортного устройства не заметил, а если бы и увидел старшего прапорщика Мазепу за штурвалом, то разве что пожал бы плечами, подумав, что чудак Мазепа решил тряхнуть стариной, показать молодому сержанту, которого и обучал премудростям управления «царь-пушкой», как надо обращаться с техникой в столь деликатном деле.

Но Тарас Романович Мазепа чудаком не был. Крепко сдвинутый рассудком, обер-прапор полагал себя ни кем иным, как тем самым гетьманом, предавшим Петра и с помощью Пушкина оставшимся в истории России.

Теперь ему казалось, что он берет реванш и скоро отомстит московскому царю, взорвет украденной боеголовкой с атомной бомбой ненавистное Мазепе Московское государство.

Но даже гениальный безумец не в состоянии натворить для человечества бед, не имея соратников и подельцев.

Были они и у прапорщика Мазепы.

XII

Во второй раз самураев сбросили с Кунашира 31 августа 1993 года. Теперь десант был куда ожесточенней, с моря к подножию вулкана Менделеева нападавшие шли волна за волной, но защитники Русской Земли на крайне восточном форпосте остервенели не меньше, яростно отбивали атаки, а затем в рукопашной схватке гнали насильников до уреза воды, добивали безжалостно в извивающихся, будто змеи, зарослях морской капусты.

Молодой штурман, Стас Гагарин воспринимал участие в боевых операциях как привычное дело. Его обрадовало внезапное появление Веры, которая доставила из Южно-Сахалинска бригаду врачей-хирургов и груз медикаментов, противошоковых и перевязочных средств, а затем активно помогала развертывать полевые пункты оказания экстренной помощи раненым.

Оба они заняты были, что называется, по горло и видеться могли урывками только. Но после того, как наглый второй десант ополченцы, пограничники и казаки сбросили в море, злобная и завистливая соседка взяла, видимо, таймаут. О том, чтобы она отказалась от захватнических затей не могло быть и речи, Япония могла ждать и год, и десять лет, и век…

Но тишиной и возможностью встречаться Стас и Вера могли воспользоваться дня два, не больше. И слава Зодчим, молодые люди не знали об этом. Им попросту было хорошо вдвоем, и двойнику Станислава Гагарина из шестьдесят восьмого года не приходилось в присутствии Веры вспоминать о вселенском одиночестве, на которое был обречен.

Остров Кунашир — прелестное место на земном шаре. Плохо обжит, это верно, убогие дороги, примитивное жилье и дурное снабжение, неразвитое сельское хозяйство и полное отсутствие каких-либо здравниц, хотя здешние минеральные воды разнообразны и уникальны, потягаются по этой части с любыми курортами международного класса.

Про воды, омывающие остров, и говорить не приходится… Кто только не водится в курильских глубинах, бесчисленные рыбьи стада нагуливают здесь жир, а еще ламинария, морской гребешок, мидия и другие, еще далеко не освоенные русскими людьми деликатесы.

А какие удивительные леса, заросли курильского бамбука, гигантских лопухов высотою в два метра… И еще одно удивительное дерево, распространенное и на Хоккайдо с Хонсю, название его Стас Гагарин забыл, а Вере сознаться в этом постеснялся…

Двойник вообще поначалу несколько смущался в присутствии молодой женщины, что на Стаса не было похоже. Порой ему казалось, будто они сто лет знакомы с боевой подругой, а с другой — нечто останавливало его на некоей грани, отделяющей доброе знакомство от несколько более крупных отношений.

Вера же вела себя со Стасом Гагариным ровно. Не останавливала его вполне естественных попыток уделить, что называется, повышенное внимание, знаки его принимала как должное, но и не поощряла штурмана к более смелым поползновениям, увы…

Во всяком случае, отношения Веры и Стаса развивались спокойно, без всплесков и чувственных перепадов. При этом из подсознания молодого штурмана всплывало порой ощущение, будто есть в той растущей теплоте, которую он уже явственно испытывал по отношению к Вере, есть нечто запретное, греховное, что ли… Этот сдерживающий фактор, хоть и не носил абсолютно цензурного характера, напоминал начитанному и достаточно эрудированному Стасу описанную в иных романах ситуацию, когда сын вдруг ощущал в себе влечение к молодой мачехе.

Конечно, здесь никакого эдипова комплекса не было и нет, хотя и отражённо, тенево он присутствовал тоже… Но ведь Стас не знал о том, кем была Вера в жизни старшего двойника!

Порою он вопросительно поглядывал на нее, будто хотел спросить о чем-то и не решался. А Вера отвлекала Стаса от излишних сомнений и дум, собственно говоря, она ведь и роль такую назначила себе сама, и положила не торопиться, не гнать лошадей, они в урочное время доставят влюбленных в необходимое место.

— Не искупаться ли нам в минеральных водах? — предложила однажды Вера, и Стас немедленно согласился: день был прохладным, и окунуться в горячие ванны на склоне вулкана было как нельзя кстати.

Неказистым казалось сооруженное погранцами, в полном смысле слова, доморощенное водное хозяйство, но главное было в том, что оно лечило, а к бытовым неудобствам русский человек привык.

Сбросив одежды, Вера и Стас забрались в запруду из камней, это и называлось ванной, где вода замедляла естественный ход, но всегда оставалась проточной, и штурман оставил на камне часы, чтобы не перележать ненароком, воды на Кунашире были по лечебной силе густыми.

Он вытянулся в горячей, под сорок градусов, запруде, чувствуя рядом стройное тело Веры, вздохнул неведомо чему и посмотрел на голубенькое, под скромный русский ситчик, небо, медленно плывущие на север облака, и подумал, что такое небо сейчас на Белгородчине или в Рязани.

— Тебе нравится Саша? — спросил вдруг Стас Гагарин.

— Какой Саша? — удивленно спросила Вера.

— Филиппович, который… Македонский.

— А почему ты спросил о нем?

— Не знаю… Может быть, потому, что он тоже прибыл спасать Россию, как адмирал Нахимов и партайгеноссе Гитлер. Хотел бы я с ним встретиться тогда. Ведь мы ровесники с царем Александром, я даже немного постарше сейчас, тридцать три года мне уже сравнялось…

— Бог даст — свидитесь, — нейтрально и осторожно ответила Вера.

— У меня есть о чем спросить великого полководца, — промолвил Стас Гагарин и безо всякой связи с предыдущей фразой спросил — Сколько же отмерила нам судьба пребывать на благославенном Кунашире?

— Двадцать четыре часа, дружище, — послышался рядом знакомый мужской голос. — Только одни сутки, начиная с этой минуты… Здравствуйте, камарады!

Штурман резко высунулся из воды, повернулся и увидел в метрах шести от себя, в другой каменной ванне-запруде Адольфа Алоисовича Гитлера.

Фюрер приветливо улыбнулся и традиционным жестом поднял голую руку.

Вера занесла руку над взъерошенной головой, свернувшегося под одеялом Стаса, издавна привыкшего спать в чем мать родила, а через сутки после встречи с Гитлером на острове изрядно заминусило, легонько и нежно провела ладонью по волосам, боясь разбудить усталого друга.

«Скоро ему в путь-дорогу, — подумала она, — только будить его не стану, пусть сразу возникнет там, где ждет его помощи Россия. Прощание с близкими расслабляет героев… Но стала ли я близкой ему теперь?»

И Вера печально, вовсе как земная женщина, вздохнула.

Она высвободила левую руку и посмотрела на часы. Уже пора… Вера склонилась над Стасом, легонько поцеловала в щеку, едва касаясь пробившейся уже щетины, и чуть слышно шепнула в ухо:

— До свидания, милый…

Стас Гагарин не пробудился.

Он пробормотал во сне нечто, принялся было поворачиваться на другой бок…

И вдруг исчез.

Опустевшее одеяло бесшумно легло на тощий матрац, приютивший их на эти сутки. Вера перевела взгляд на походный стул, на котором лежала одежда героя: одежды не было тоже.

— Будет ему хоть одеться во что, — усмехнулась и проговорила вслух молодая женщина. — Забавное кино, понимаешь, сказал бы товарищ Сталин. Ну и приемчики у моих коллег по Совету Зодчих Мира… Прямо как в сказке Пушкина «Руслан и Людмила». Только на сей раз жениха умыкнули…

XIII

Вечером 26 сентября 1993 года обстановка в России не разрядилась. Обыватель пребывал в информационной блокаде, ни хрена ему по телику не сообщили, кроме того, что, дескать, краснопресненские затворники дурака валяют в Доме Советов, а ведь народ поддерживает «всенародно любимого» узурпатора и гауляйтера-наполеона.

Методом от противного можно было вычислить, что с поддержкой-то как раз и напряженка. Дважды, вчера и сегодня, толковали, что, дескать, поддерживает клятвопреступника Рязань… Нашелся там некий Молотков, глава администрации, с рожей ломехузистого типа. Но Рязань, при всем уважении к ней, это далеко не вся Россия!

Брожение и в стане Хасбулатова началось. Исправников побежал договариваться с Шахраем-мошенником о компромиссе. Электронные промыватели мозгов, вернее, засорители извилин, на все лады, толковали, какой у нас клятвопреступник добрый, зовет всех на работу, квартиры за депутатами оставляет, и тому, кто захочет уехать, аж на целых десять тонн контейнер для шмоток дадут.

Расчет был ясен: обыватель тут же ушки на макушку… Ё-к-л-м-н! — воскликнет оболваненный гражданин. Аж целых десять тонн… Это ж какую прорву вещичек наворовал в Москве народный избранник!

И все в подобном духе. Низость, пошлость, голый, рассчитанный на пещерные эмоции обман, безудержная, повальная низость и еще раз низость в кубе…

Сегодня за завтраком впервые в жизни возникла отчаянная мысль: а не уехать ли из этой подлой страны к черту на кулички?

И хотя прекрасно понимал, что ехать некуда, мы, русские, никому и нигде не нужны, и не поеду я никуда и никогда, а стало жутко. Вот до чего довели народ, что даже я, человек нестандартно мыслящий, умевший в годы хрущевского волюнтаризма и так называемого брежневского застоя читать официальную прессу между строк, вдруг перенес неприятие режима на тех, кого разнузданной пропагандой ложных ценностей этот режим лишает элементарного рассудка и здравого смысла.

И вовсе не народ виноват в том, что ни хрена не понимает, как ведут его даже не к диктатуре Пиночета, а к восточной людоедской сатрапии Пол Пота, а те виновны, кто обольстил его лживыми уверениями, что будут советские обыватели жить якобы по западному образцу, питаться «сникерсами», использовать мыло «камей», лакать спирт «ройял» и задыхаться заокеанскими сигаретами под девизом «Это настоящая Америка!»

Посмотрел вечером, как всегда поданые в скабрезных и издевательских тонах, так называемые, «Российские вести». Рвотный порошок — да и только… Все чаще звучит идея об одновременных выборах. Наивные простаки! Не только одновременных, но и даже декабрьских, назначенных «всенародным любимцем» не будет!

Задача состояла в том, чтобы разогнать законный парламент, ликвидировать Советскую власть, а там хоть трава не расти…

Но хватит личных эмоций. Вчера получил «Правду» за 24 сентября. Вот что пишет в ней главный редактор Геннадий Селезнев:

«Президент объявил о том, что крайние меры по отношению к высшему представительному органу России оправданы необходимостью покончить с политическим кризисом. Все неудачи гайдаровских реформ списываются на Верховный Совет. Все беды миллионов россиян — на плохую Конституцию. Серьезно ли это и на кого рассчитано? Давайте ответим на вопрос, а кто углублял и раздувал политический кризис?»

Далее следует горький заголовок:

И ЭТО НАЗЫВАЕТСЯ ДЕМОКРАТИЕЙ ПО-РУССКИ?!

Ладно, места много эта статья, скорее заметка, селезневская не займет, и потому я даю ее целиком, пусть читатель не упрекает Одинокого Моряка в пристрастности и субъективности тона.

«Факты говорят о том, что Верховный Совет и оппозиция лишь успевали реагировать на разбрасываемые в их лица перчатки от президентских «рыцарей», — пишет Геннадий Селезнев. — Напомним лишь некоторые выпады. Зачем президент своим указом узаконил Конституционное совещание из своих соратников в параллель официальной комиссии, где сам же был председателем?

И спросил ли он согласие у народа на смену общественно-политического строя в России? По какому праву создавались ФИЦ, Совет Федерации, непредусмотренные ни в действующей Конституции, ни в законе о правительстве.

Почему в конце концов так грязно велась подготовка к референдуму 25 апреля, когда вся телерадиовещательная мощь вдалбливала людям нужное президенту: «Да, да, нет, да».

Логика действий президента и его команды такова, что они сами желали этого кризиса, сами разжигали его, советовались с вашингтонскими покровителями, делали все возможное, чтобы оправдать в глазах общественности выход неконституционного указа от 21 сентября.

Где, в какой еще точке мира есть президент, который месяцами не появляется в парламенте, не отстаивает свои взгляды, свою политику, не советуется с депутатами по назначению тех или иных ключевых правительственных фигур.

Тезис о политическом кризисе в России постоянно навязывался мировой и нашей общественности из-за рубежа. В средствах массовой информации США, Германии, Англии, Японии — наших исконных российских врагов, добавлю я, Станислав Гагарин — и других стран особенно громко заголосили на эту тему с тех самых пор, когда депутаты «прокатили» Гайдара. Началась кампания по циничной дискредитации Советов.

Сегодня президент устранил лишь Верховный Совет, боясь тронуть местные, но понятно, что их судьба уже предрешена. Коробит Запад, коробит прозападных российских политиков само слово «Совет». Пока Советы, до тех пор и власть советская, а это, как известно, постоянное напоминание, откуда мы родом.

«Мэры», «префекты», «муниципалитеты», «санктпетербуржцы», «парламент», «президент» — это на их манер. А наши «Советы», «председатели», «колхозы», «совхозы», «милиция», «ленинградцы» — из прошлого, из неприемлемого Западом прошлого. Но как же нужно низко пасть, кем надо стать, чтобы вершить судьбу страны по чужим меркам?!

В указе президента говорится о каких-то декабрьских выборах, в какое-то федеральное собрание. Что это за орган, где закон о нем, в какой конституции значится Подобный высший представительный орган страны?»

— Лапшу вам вешают на уши, парни, — сказал по этому поводу Наполеон Бонапарт, нынешний друг русского народа. — Не будет никаких выборов вовсе… Жалкая профанация, мадам и месье!

«Что-то невнятное на сей счет президент пытался объяснить «случайным» прохожим по Пушкинской площади Москвы позавчера. Но, поскольку это был экспромт, недовольные пробкой автолюбители мешали Его Величеству сосредоточиться или выяснить у советников, как лучше ответить на неудобные вопросы, президент признался, что с Верховным Советом у него диалога быть не может. А ведь можно подумать, что вчера или два-три месяца назад диалог был.

Похоже, что сейчас, в условиях революционной целесообразности, нам и новую Конституцию преподнесут для экстренного принятия.

Возможно, в Вашингтоне, Лондоне, Бонне ее уже утвердили и давно знают о таком органе, как «федеральное собрание России».

— Они его и придумали, паршастые янки, — горько усмехнулся Адольф Алоисович.

«Потому так живо и поддерживают любые действия Б. Ельцина по узурпации власти, называя это «демократией по-русски». Но хорошо бы и нашим людям ознакомиться с тем, что нам кто-то говорит.

Хотя, как сказать, похоже, послушная и верящая во всевышнего правителя масса ничего о происходящем и грядущем уже знать не желает».

— Увы, но сермяжная правда в этом утверждении имеется, понимаешь, — заметил товарищ Сталин.

«Порой мне кажется, что тихое большинство обывателей с гордым именем россияне, отстранившись от политики, совершенно спокойно воспримут весть о том, что Россия — колониальное государство. Ну что ж, виват — или хеллоу!? — президент банановой республики».

Толково написал Геннадий Селезнев. И хорошо, что его корреспондент взял интервью у Александра Александровича Зиновьева. Этот текст я помещаю в романе без комментариев, они, как принято говорить, излишни.

У СИЛ СОПРОТИВЛЕНИЯ БОЛЬШЕ ШАНСОВ НА УСПЕХ

Корреспондент «Правды» Владимир Большаков попросил Александра Зиновьева высказать его точку зрения по поводу политического кризиса в России, вызванного решением Б. Ельцина распустить парламент. Вот что сказал автор известных книг «Зияющие высоты», «Гомо советикус» и «Катастройка»:

«Пора вещи называть собственными именами. От реальности все равно никуда не спрячешься. Повторяется ситуация августа 1991 года. Тогда на политической арене Советского Союза действовали силы разрушения и силы сопротивления. Первые поддерживались Западом, который ими манипулировал. В пропаганде их изображали силами демократии, хотя ничего демократического в них не было.

Вторые — силы сопротивления — изображались как коммунистические, хотя КПСС заняла по отношению к ГКЧП предательскую — увы! — позицию. Чем кончилась попытка ГКЧП остановить движение страны к гибели, общеизвестно.

Распался Советский Союз.

Власть в России захватили настоящие, подлинные путчисты во главе с Ельциным. Они и продолжали начатую Горбачевым предательскую линию на разрушение страны. Теперь уже — на уровне России.

Сейчас на политической арене России — те же силы разрушения и сопротивления. Первые — возглавляет, как и в августе 1991 года, Борис Ельцин. Их поддерживает и ими по-прежнему манипулирует Запад.

Силы сопротивления возглавляют А. Руцкой и Р. Хасбулатов. Но на Западе их называют «красно-коричневыми». Запад вообще готов именовать «демократией» все, что ведет к разрушению России. И, напротив, клеймить красно-коричневыми всех, кто этому противится.

На сей раз силы сопротивления имеют больше шансов на успех, чем в 1991 году. Но удастся ли это на деле, судить заранее не берусь. Все зависит от того, учтут ли они печальный опыт КГЧП или нет, сумеют ли избежать его ошибок. На карту поставлена судьба России.

На вождей сопротивления история возложила огромную ответственность. От их способности выполнить свой гражданский долг до конца зависит, сохранится Россия, как единая и независимая держава, или превратится в колонию Запада.

Если победу одержат опять силы разрушения во главе с Ельциным, произойдет дезинтеграция России, распад всех основ российского общества».

— Бог мой! Неужели мои земляки и соотечественники, неужели русские люди хотят этого? — с горечью спросил себя и читателей Станислав Гагарин.

XIV

Георг Вильгельм Фридрих Гегель в «Философии права», в записи лекции 1819–1820 годов, утверждает, что «нелепостью было бы навязывать народу учреждения, к которым народ не пришел в собственном развитии». Наш, как говорится, случай…

Выше, на той же странице Гегель говорит о том, что философия вычленяет из внешней действительности только простое, а многообразное сводит к единству.

Если мы посмотрим на то, что невооруженному глазу кажется гладким, через увеличительные стекла, то обнаружим невидимые прежде неровности, увы…

Вот так обстоит дело и с действительным сознанием: для него существуют единичности и сложности.

— Философия возвращает сутолоку действительности к ее простоте, в тихую обитель, свободную от этих интересов, — говорит Гегель. — Следовательно, она занимается своим делом не вне дел мира, но рассматривает в них субстанциональное…

Философия, — продолжает мыслитель, — признает право на личное, ибо даже в самых пестрых переплетениях чужеродных интересов все-таки… содержится всеобщее.

И последнее, наконец.

Философия чтит действительное как царство права.

Философия знает, что в действительном мире значимость может иметь лишь то, что заключено в понятии народ.

Ну что же, Папа Стив иначе и не полагал, хотя развернувшиеся после двадцати часов 21 сентября 1993 года события и отношение его собственного народа к тому, что произошло, посеяли в душе Одинокого Моряка великую печаль и сомнение: а действительно ли тот народ, к которому принадлежит Станислав Гагарин, так уж велик и мудр, как представлялось ему всегда?

Как можно дать так нагло себя оболванить? До каких пор можно оставаться столь долготерпеливыми, рядиться в шкуру блаженного Платоши Каратаева, умиляться компромиссной политикой Алеши Карамазова и пребывать в тихом идиотизме князя Мышкина?

Доколе?

Утром 27 сентября 1993 года я с пяти утра сидел за письменным столом, листал «Философию права» Гегеля, вновь и вновь задавая себе проклятые вопросы, еще со вчерашнего вечера положив отправиться к Дому Советов, чтоб собственными глазами увидеть происходящее, и, может быть, найти ответы на вечные проклятые вопросы.

О том, что он истинный, а вовсе не поддельный гетьман, Мазепа не рассказывал никому.

Войдя в контакт с боевиками из подпольной беспеки щирых националистов, крайне недовольных вялостью руха и покинувших движение для крайних действий, Мазепа скрыл от них, что появился на У крайне, чтоб отомстить потомкам ненавистного ему Романова Петра.

Радикальные националисты, создавшие тайную боевую организацию, полагали Мазепу слепым исполнителем из одурманенных движением малороссов, потомком запорожских сичевиков, перекинувшихся вместе с гетьманом-однофамильцем на сторону шведа Карла Двенадцатого и поляка Станислава Лещинского, полагали Мазепу рядовым приверженцем, желающим теперь порадеть незалежной неньке.

Руководствовались тайные боевики исключительно тем, что Мазепа служил в Хмельницкой дивизии головастиком, имел, другими словами, доступ к верхней части ракеты, начиненной атомным зарядом.

О том, что старший прапорщик Мазепа считает себя законным гетьманом Украины не было известно никому: Тарас Романович намеревался объявиться народу лишь тогда, когда ненавистные кацапы вернут Украине принадлежащие ей земли.

Для того и задумывалась операция, коей главари подпольной беспеки, не лишенные кое-каких исторических знаний, дали название «Батурин».

…Хотя и старался Мазепа обойтись без «мокрухи», стрельбы похитители боеголовки избежать не сумели.

Сержанта, правда, обер-прапор вырубил бескровно. Избавившись от спутника в кабине «царь-пушки», Мазепа выждал момент и неожиданно для тех, кто в заднем бронетранспортере сопровождал опаснейший груз, свернул вдруг вправо и покатил по асфальтированному отводку, соединявшему путь, по которому двигалось транспортное средство прежде, с рокадной дорогой ракетного позиционного района.

Передний бронетранспортер, ушедший на двести-триста метров по намеченной специальным маршрутом дороге, вдруг смешно, будто игрушечный, подпрыгнул, окутался дымом, и от него пришел звук минного разрыва.

Второй бэтеэр хотел было свернуть вслед за «царь-пушкой», но дорогу ему преградил невесть как выкатившийся поперек курса мазовский самосвал.

Упорная охрана сумела-таки организовать на подручных средствах кое-какую погоню за Мазепой, который спокойно себе катил на угнанном спецсредстве. Вот тут и пришлось обеспечивающим угон боеголовки террористам пострелять из автоматов, выпустить даже с пяток гранатометных зарядов, дабы охладить пыл погнавшихся за «царь-пушкой» преследователей.

Пыл охладили, никого из охраны мертвыми не положив, хотя четверо и приняли в собственную плоть пули тайных движенцев, получили ранения разных степеней ущерба.

К тому времени, когда были подняты по тревоге существенные силы охраны, в том числе и приданные дивизии в последнее время десантники из антидиверсионной роты, боеголовка с ядерным зарядом бесследно исчезла.

«Царь-пушку» нашли завалившейся в придорожную канаву, а вот заряда, который вручную могли перегрузить двое-трое крепких мужиков, нигде обнаружено не было.

Вместе с боеголовкой исчез и старший прапорщик Мазепа.

А еще через два часа в эфир вышла неизвестная радиостанция. Передача велась на волне Украинского радио, и когда ее засекли пеленгаторы, они показали, будто источник вещания находится чуть ли не в передающем центре матери городов русских.

Сообщение было коротким.

Подпольная Лига вольных строителей Великой Украйны потребовала от правительства объявить ультиматум России.

От старшей сестры требовалось не меньше и не больше, как передать Украине Краснодарский край с прилегающей к нему Ростовской областью.

— На бескрайних степях, лесах и в горах Кубани живут наши братья, — говорилось в обращении к киевскому правительству. — Запорожские сечевики, они были переселены в дикие земли московской тиранкой Екатериной и превратили этот необжитый край в цветущий сад, плодами которого пользуются бессовестные русские разбойники-кацапы.

— Кубанская земля принадлежит украинскому народу! — провозглашалось в обращении, которое было ультиматумом к собственному правительству. — Азовское море — украинское море! Россия обязана потесниться и вернуть то, что награбили русские у нашего народа…

Не согласятся москали отступиться миром — устроим для них вселенский атомный армагеддон! Взорвем ракетную боеголовку, упрятанную нами в одном из центральных городов России.

Украденная боеголовка находилась еще в пути, когда зловещая новость прокатилась по миру и ухнула тяжелым камнем в сознание людей планеты.

По временным масштабам атомная бомба достигнуть границ России еще не могла, разве что ее вывезли на реактивном самолете. Но полетов таковых зафиксировано не было.

Но все одно всполошились европейские государства, растерянно завякал нечто Дядя Сэм из Белого Дома, устроили словесную перепалку хвощи, драчи и перепечки с паляныцами в днепровской эрзац-говорильне.

И только московское горе-правительство молчало: было занято новым этапом бесконечной конституционной реформы.

XV

— Очумевшие хлопцы блефуют, — презрительно поводя рукою, сообщил Наполеон Бонапарт. — Моя служба информации клянется, что боеголовка с территории Украины не вывозилась…

— То так, — согласился с императором Александр Васильевич Суворов. — Сей народец, эти трусливые разбойники, у которых амбиции шире, нежели их пресловутые шаровары, большие мастаки по навешиванию соотечественникам и соседям лапши на уши. Но реален ли сам ядерный взрыв? Кто из нас корифей в физических науках?

Генералиссимус живо поворотился ко мне, остальные полководцы последовали его примеру, и Станислав Гагарин под взглядами Суворова и Сталина, Гитлера и князя Олега, Александра Македонского и Наполеона Бонапарта не то чтобы смутился, но почувствовал себя неуютно.

— Вы же роман, понимаешь, о стратегических ракетчиках написали, — укоризненно сказал, видя мою нерешительность, товарищ Сталин. — Потому и ответьте нам, жившим в старые и добрые времена, когда этой атомной пакости не существовало, можно ли с помощью украденной боеголовки произвести ядерный взрыв?

«Вроде бы можно, — подумал Станислав Гагарин. — А может быть и нельзя… Надо спросить Дурандина моего или Гайдука Сашу».

Вслух он спросил:

— Мне не верится, друзья и соратники, будто взрыв вообще возможен, что эти дюже воинственные незалежники пойдут на крайние меры.

— Одну крайнюю меру они уже предприняли, — возразил Александр Македонский. — Украли боеголовку… И один Бог знает, где находится она.

Наступила пауза.

И тут, как принято было сочинять в античных трагедиях или в более позднем готическом романе, дверь комнаты для заседаний в фирме на Пушечной отворилась и среди нас появился бог, то есть, я хотел сказать — мой давнишний знакомец, главный герой предыдущего романа, вечно странствующий по Вселенной Агасфер.

— Случайно знаю, — произнес, улыбаясь, явно довольный впечатлением которое он произвел, Вечный Жид. — В Киеве спрятана злополучная боеголовка… Здравствуйте, товарищи!

«И был осужден вечно скитаться на Земле до конца мира», — неожиданно вспомнилась мне прочитанная в некоем старинном manuscriptum фраза.

Признаться, я был обрадован появлением Агасфера, внешне выглядевшим все тем же молодым тридцатилетним субъектом, матросом с теплохода «Вацлав Воровский», на котором работал во время óно помполитом мурманский мой корефан Игорь Чесноков.

Десять месяцев провели мы с Агасфером, когда с пророками и вождем спасали драгоценную, понимаешь, жизнь «всенародно любимого» Значительного Лица, чтобы не дать ломехузам повода использовать его насильственную смерть для развязывания правового террора.

Теперь «любимый» развязал его собственноручно.

Конечно, определенная часть соотечественников моих понимала, что бандитски нарушивший Основной Закон так называемый президент всего лишь зловещая ширма, за которой действуют иные, тайные силы…

Порою даже возникало мимолетное чувство сожаления к тому, кем так беззастенчиво манипулировали ломехузы. Но даже если мы знаем, что некто выпустил из клетки бешеного волка, натравил его на беззащитных овец, то поначалу надо безжалостно уничтожить взбесившуюся скотину, а уже затем искать тех, кто привел опасного безумца к власти.

«Они и привели, те, кто сидят сейчас запертые им в Доме Советов, — горько подумал я, в очереди с полководцами пожимая руку Агасферу. — За кого боролись, на того и напоролись…»

Вместе с тем тревожное чувство закралось в меня, когда возник на совещании Вечный Жид. Мне почудилась, неведомо как ощутилась эта наша последняя встреча. «Агасфер, — со страхом подумал я, — перестанет скитаться по земле, ибо земли нашей больше не будет…»

Подобные мысли оформились зримо немного позднее, когда я теплым осенним днем выгуливал внука Леву по военному городку и раздумывал о продолжающемся парадоксе воплощения в мире реальном того, чего я ничтоже сумняшеся сочинял за письменным столом.

Идея рассказа о параллельном мире, которой я так гордился, она позволяла мне писать «Страшный Суд» двумя рядами одновременно, была теперь бессмысленной и безнадежной.

Реальный мир оказался похлеще сочиненного мною. И та причина, по которой во всамделишном мире отрешили от должности президента, была ныне куда весомей, нежели придуманная мною детская игра в созданную якобы ебээном тайную террористическую и кровавую службу.

Не были взорваны еще новые чернобыльные объекты, но за этим дело, увы, не ржавело, никто сейчас в России не сумел бы поручиться за собственное безопасное бытиё.

Я смотрел на весело бегущего рядом по лесу внука и с тоской думал: сумеем ли мы уберечь от грядущей опасности наших потомков? Стариков вот, ветеранов войны и труда уже не сумели… Даже хлеба им вдоволь не обещает преступный режим, управляемый друзьями с того берега океана.

Хреново было у меня на душе, когда показалась впереди на лесной аллее знакомая фигура.

Это был Иосиф Виссарионович.

На последней встрече вождей и полководцев в Киеве решили перебросить с Курил моего двойника: считалось — на Дальнем Востоке японцы выжидательно притихнут.

В помощь Стасу отрядили молодого македонского царя, остальных Агасфер разослал по регионам, дабы негласно воздействовать на тех, от кого зависела целостность России.

Бонапарт улетел к Горлову в Красноярск, Суворов взял на себя Поволжье, Гитлер выбрал южную часть России, Саша подался в Киев, а Сталин и ваш покорный слуга остались пока в Подмосковье, под рукою у Агасфера, вроде чрезвычайного резерва оперативного штаба.

…Лёва — архивежливый мальчик.

Он здоровается со всеми, кого встречает на улицах поселка, у дверей лифта, на лестницах и, тем более, на лесных дорожках.

Он и товарищу Сталину сказал приветливо «Здравствуйте», а когда я представил внуку вождя, объяснив, что это дедушка Сталин, Лев произнес привычно «А я Лёвка-мальчик», а затем внимательно посмотрел на просветленно улыбающегося вождя, озабоченно оглядел меня и, будто бы осознавая серьезность момента, по-деловому произнес:

— Хорошо, что ты здесь, дедушка Сталин… У нас уже есть в городке дедушка Ленин. Но тот дедушка каменный, а ты живой.

Надо ли говорить о том, что от наивных слов маленького Лёвы Иосиф Виссарионович был в восторге.

XVI

«Проклятые москали! — привычно подумал Мазепа. — Ужо я вам! Еще немного — и гореть вам с нечестивцем Петром в геенне огненной, затопчут вас и черный, и красный, и конь-блед из колесницы благословенного Иоанна!»

О том, что сам он торжественно отлучен от церкви и громогласно проклят с амвонов всех церквей Руси Православной, гетьман-предатель старался не думать. Но по ночам не мог уснуть, маялся, когда зримо представлял в горячечном воображении, как по указанию ненавистного ему Петра в Глухов собрались казачие старшины для избрания нового гетьмана.

Мазепа знал, что 7 октября 1708 года стародубского полковника Скоропадского единодушно избрали гетьманом Украины, вместо предателя, измена которого так поразила, ужалила в сердце Великого Петра.

Из Киева, Чернигова и Ярославля прибыли на выборы три архиерея и торжественным собором предали Мазепу проклятию. И в тот же день на площадь вынесли куклу — персону, как было указано в высочайшем указе — наряженную в платье бывшего гетьмана, принародно сняли с персоны знаки ордена Святого Андрея Первозванного, разжаловали и вручили палачу.

Старший прапорщик, вспоминая об этом, инстинктивно хватался за шею, будто и сейчас на ней лежала петля, которую набросил палач, а затем поволок куклу за собою по улице на глуховскую площадь, где вздернул персону на специально для того водруженной виселице.

Операция по захвату боеголовки прошла успешно, ее укрыли на окраине малороссийской столицы и тщательно оберегали от постороннего глаза потаенное место, включив в персонал, опекающий бомбу, и прапора-шизофреника, полагая, что он пока еще нужен: кроме Тараса у подпольных движенцев ракетчиков не было.

И потому обретался Мазепа подле украденной им боеголовки на правах вроде как няньки. Караульную службу гетьман не стоял, харчился за милую душу, от пуза кемарил, пытался рассказать усатым боевикам про Полтавскую битву и собственную роль при Карле, но хлопцев история не волновала, прапора они избегали и байки его никто не хотел слушать.

Тарас Романович не обижался, полагая охрану бомбы неразумным быдлом, рассеянно отрезал в кладовой, набитой провиантом, добрый кусище сала и одержимо жевал с паляныцею вместе, бормоча под нос строки из выученной им давно пушкинской «Полтавы».

— Давно замыслили мы дело, — исповедывался неведомо кому, проталкивая слова сквозь сало, Мазепа. — Теперь кипит оно у нас. Благое время нам приспело; борьбы великой близок час. Без милой вольности и славы давно склоняли мы главы под покровительством Варшавы, под самовластием Москвы.

Но независимой державой Украйне быть уже пора; и знамя вольности кровавой я поднимаю на Петра.

Готово всё: в переговорах со мною оба короля; и скоро в смутах, в бранных спорах, быть может, трон воздвигну я. Друзей надежных я имею: княгиня Дульская и с нею мой езуит, да нищий сей к концу мой замысел приводят. Чрез руки их ко мне доходят наказы, письма королей…

Ни королей, ни иезуитов у Мазепы конца Двадцатого века не было. Ничего, окромя бредовых измышлений больной психики и вполне реальной ядерной боеголовки, у которой и дневал, и ночевал Тарас Мазепа, заурядный обер-прапор из Хмельницкой дивизии, призванный, между тем, сыграть незаурядную роль в истории.

— Правительству и президенту Украины предъявить России ультиматум! — снова потребовали ультра-незалежники из подполья. — Пусть возвращает ридной неньке Краснодарский край, где живут истинные украинцы, так называемые кубанские казаки, а заодно и Ростовскую область, ибо Азовское море испокон веков было морем украинским! Иначе — взорвем атомную бомбу…

Идея эта пришлась Мазепе по душе. Измаявшись от того, что не выполнил он собственных обещаний, данных им Карлу Двенадцатому — не поднял Малороссию против Петра, гетьман стал размышлять о двойной измене. И потому прислал к русскому царю полковника Апостола с предложением выдать Петру шведского короля и всех его главнейших генералов.

Но полковник Апостол показал Романову документы, из которых стало известно, что Мазепа замышлял и третью измену: намеревался отдать под руку Станислава Лещинского, польского короля, малороссийские земли.

А Петр возьми да и обнародуй мазепины тайные цидулки к предводителю шляхты, тут запорожцы и смекнули, чего стоит их бывший гетьман, партократ батуринского розлива.

— Он думой думу развивая, верней готовит свой удар, — проговорил Мазепа, проглотив разжеванный кусок сала, — в нем не слабеет воля злая, неутомим преступный жар…

Остановившись, Мазепа хотел произнести еще и знаменитые пушкинские слова о том, как луна спокойно с высоты над Белой Церковью сияет, но слов этих вымолвить ему не удалось.

Голова гетьмана-прапорщика возникла в перекрестие оптического прицела.

Тот, кто бережно наложил сейчас палец на спусковой крючок снайперской винтовки, не знал, что видит в оптике шального от расщепления психики субъекта, весьма похожего по анамнезу — истории развития болезни — на тех политических шизофреников, объявивших себя премьерами и президентами, которые устремились растаскивать по хуторским сусекам и собственным карманам огромное наследство Великого Союза.

Но тому, кто готовился нажать спусковой крючок, хорошо было известно, что перед ним один из тех, кто принимает участие в смертельном шантаже века. И товарищи помощника адмирала Нахимова, каперанга Стаса Гагарина, недавно еще дравшегося на самых дальних наших островах, его верные друзья из таинственного ВЗОРа, взяли сейчас в прицелы охранников украденной атомной бомбы и ждут, когда Стас Гагарин выстрелит первым.

Александр Македонский с группой захвата терпеливо караулил этот выстрел, чтобы первым рвануться в тайное хранилище и обезвредить ядерных шантажистов.

Когда молодой штурман прибыл на Украину, разведка посланцев Зодчих Мира установила уже, где укрывают боеголовку. Остальное было делом специальной техники и испытанных средств, которыми вооружили его группу надежных парней из Высшей Защиты оскорбленной России.

Пришелец из якобы застойного шестьдесят восьмого года потянул было за крючок, но гетьман-шизофреник метнулся от стола с недоеденным салом и скрылся на мгновение, продолжая декламировать пушкинскую «Полтаву».

Стас Гагарин вздохнул и расслабился.

«Ладно, — спокойно сказал он себе, — подождем малость, Одинокий Моряк… Недолго дергалась старушка… Ага!»

Движение недоевшего сало Мазепы продлило его подлую жизнь ровно на тридцать секунд.

XVII

Вместе с Отцом народов мы отвели Лёву домой, чтоб сдать на поруки Елене, товарищ Сталин подождал меня у девятого дома на улице Солнечной, затем предложил прогуляться мне с ним в Одинцово, где в гарнизонном Доме офицеров Агасфер оборудовал запасную для нас резиденцию в шахматном клубе.

Это была просторная, метров на сорок квадратных, комната-зала, уставленная столиками с клетчатой крышкой на каждом, и только два сиротливых стула ютились в помещении. Остальные, как и шахматные фигуры с часами, либо спрятали, чтоб не растащили, либо успели уже местные культуртрегеры разворовать.

Пустынно здесь было и неуютно.

Но Вечный Жид тянул сюда суперсвязь, галактический телефон и видео-контакт с Зодчими Мира, наверное, и о комфорте полагал озаботиться позднее.

Время тянулось занудливо и тягомотно. Я старался не показать собственного нетерпения перед вождем, не хотелось терять лица перед Иосифом Виссарионовичем, вид у которого был невозмутимым, что соответствовало привычному облику Отца народов.

Меня вдруг осенила мысль-открытие: я давно уже не вижу в руках товарища Сталина курительной трубки.

— Извините, Иосиф Виссарионович, но кажется вы перестали баловаться табачком, — нерешительно спросил я, боясь показаться не вполне тактичным, но успокаивая себя тем, что любознательность моя от желания как можно полнее представить русским людям Вождя всех времен и народов.

— Бросил, понимаешь, — закашлялся товарищ Сталин. — Заметили, значит, дорогой сочинитель? Я ведь и за несколько месяцев до моего убийства в Кунцеве с куревом, понимаешь, завязал… И весьма гордился этим, как гордитесь — и вполне справедливо! — тем, что второго мая 1985 года отказали Жидкому Дьяволу во власти над собой. Одним усилием воли, понимаешь!

— Мне о вашем решении бросить курить читатель «Вторжения» написал, — сообщил я Сталину. — Дескать, не изображайте вождя с трубкой! Он отказался от нее еще при жизни, а уж после смерти не должен курить, это точно…

— Прав он, ваш читатель. Пристрастие к табаку — скверная, понимаешь, привычка. Бросить курить, я молчу уже об алкоголе, никогда не поздно… Это я, товарищ Сталин, вам говорю!

— С другой стороны, время нечем скоротать…

— А ежели в шахматишки, понимаешь, схватиться? — предложил Иосиф Виссарионович. — Не желаете?

Он сунул руку в левый карман френча и достал оттуда миниатюрную коробочку дорожных шахмат.

Я вспомнил, как в романе «Вторжение» вождь рассказывал мне, что первое место по шахматам держит на Том Свете Никита Сергеевич Хрущев, а сам Сталин тоже на каком-то близком к лидеру месте, и подумал о том, что противник из меня хреновый, только и знаю, по каким правилам перемещать на клетчатой доске фигуры, не больше.

— А ничего, — утешил меня вождь, — мы старую, понимаешь, партию разыграем… Хотите за Николая Ивановича Ежова сыграть?

— Это в каком, понимаешь, смысле? — подозрительно глянул я на расшалившегося вождя.

Товарищ Сталин заразительно, от души расхохотался. Такого искреннего смеха я у него прежде не наблюдал. Вождь всегда смеялся сдержанно, как бы покашливая, и Папа Стив неоднократно упоминал про это.

Слезы выступили на глазах Отца народов, но товарищ Сталин будто не замечал этого вовсе.

— Ну и Гагарин, ну и уморил вождя! — не унимался Иосиф Виссарионович. — В обыкновенном, понимаешь, смысле… Вы будете играть черными, за наркома Ежова, а я, естественно, белыми, за себя самого… Однажды мы эту партию сыграли с главой НКВД, году эдак в тридцать шестом… Правда, вовсе не это стоило ему головы. Так что вам, Одинокий Моряк, безобидная игра ничем не угрожает.

Потом я узнал, что проиграли мы партию, записанную во время оно и невесть как угодившую во французский Шахматный словарь, выпущенный в 1967 году. Но это было потом, а теперь, в ожидании результатов разыгрываемой без нашего участия ответственной операции Гражданской войны, мы выбрали, как и в те далекие времена, сицилианскую защиту.

Игра началась с этих ходов:

1. е4 с5 2. Kf3 d6 3. d4Cd 4.K:d4 Kf6

5. Кс3 Kbd7

— Именно так, — заметил Иосиф Виссарионович, — играл впоследствии Тигран Петросян… Я обратил на это внимание, когда следил за шахматными турнирами в Москве.

«И у него хватило времени заниматься еще и этим!?» — уважительно воскликнул я про себя, мельком взглянув на вождя.

Товарищ Сталин прочитал мои мысли, неопределенно хмыкнул и молча пожал плечами.

Последовал шестой, мой ход — Се2.

Потом активнее 6. Сс4. Теперь наша игра сводилась к одному из известных вариантов ныне довольно популярной шевенингенской системе.

6… ab 7. 0–0 е6 8. f4 b5 9. А3 Сb7 10. Cf Фb6

Тут придется несколько уточнить: 10… Фс7

А далее пошло так: 11. Се3 Фс7 12. Фе2 Се7 13. g4!?

Папу Стива, не имевшего доселе опыта столь серьезной шахматной игры, вдруг неожиданным образом озарило. Я понял, что подобная раскладка мне как бы уже известна.

Я увидел, как товарищ Сталин провел решительное наступление на королевском фланге. И тогда внутренний голос подсказал: «Ты играешь черными и еще не рокировался… Поэтому продолжай 13… h6 или даже …h5, и если 14. g5, то 14… Kg4».

А далее пошло так:

13… Кс5 14. Фg2 0–0 (?) 15. Ла 1 Лfе8 16. g5 Kfd7

17. Лd2 е5 18. Kf5 Ке6 19. К: е7 Л: е7 20. f5 Kd4 21. f6!

Белые товарища Сталина успешно развивали атаку. Гагаринский черный король оказался в явной опасности.

21… Лее8 22. Ch5! 6 23. C:g6!

«Н-да, — с сомнением произнес некто внутри моего существа. — Фигура, которую схарчил у тебя вождь, делает победу твою весьма проблематичной, дружище сочинитель…»

— Давненько не брал я в руки шашек, — пробормотал Станислав Гагарин сакраментальную ноздревскую фразу, не собираясь, тем не менее сдаваться, не тот характер, Папа Стив привык бороться до конца.

Но 23…hd — нельзя было 23… fd из-за 24. f7 +

Затем 24. Фh3 Кc6 25. Фh6 Фd8 26. Лf3.

«Над тобой нависла неотвратимая угроза, Одинокий Моряк», — с тревогой подумал я, напряженно глядя на шахматную доску —

27. Лh3.

Мои черные несли непоправимый урон.

26… K:f6. 27. gf Лас8 28. Лdf2 Ф:f6 29.:f6.

Я понял, что здесь можно было бы поставить точку, тем более, что товарищ Сталин с торжествующей ухмылкой ждал, когда я подниму руки. Но упрямства и мне не занимать, потому и сделали мои черные еще несколько судорожных ходов.

29… Лс7 30. Kd5 С:5 31. ed Kf8 32. Cg7 Kh7

33. Л:d6 e4 34. Се3 Лсе7 35. Cd4 f6 36. C:f6

— Сдаюсь, Иосиф Виссарионович, — сокрушенно проговорил я. — Ваша взяла, вы победили…

— Хотите взять реванш? — прищурился товарищ Сталин. — Скоротать, понимаешь, время…

— Воздержусь, с вашего разрешения. Проиграть вам партию — даже лестно.

«Все равно я умею то, что не умеет даже товарищ Сталин, — упрямо и опасно подумал я, не заботясь о том, что мысли мои услышит вождь. — И в конце концов, играл я не за себя, а за получившего собственный смертный мат Николая Ивановича Ежова…»

— Все мы, рано или поздно, получаем последний мат, — неожиданно насупившись, произнес элегическим тоном Сталин.

Дверь отворилась, и в комнату-залу бойко и несколько суетливо вошел, скорее вбежал Александр Васильевич Суворов.

— Играете в шахматы, милостивые государи?! — вопросил он, восклицая фальцетом. — А ведь операция «Мазепа» успешно завершилась… Ваш молодой тезка, сударь литератор, как нельзя лучше справился с задачей и лично покарал изменника и предателя, нарушившего присягу.

— Вот и этот получил предназначенный ему мат, — ни к кому не обращаясь, философски резюмировал товарищ Сталин.

XVIII

Воскресным вечером 3 октября 1993 года я писал роман «Страшный Суд», под пером у меня складывался образ прапорщика Мазепы, вообразившего себя гетьманом Украины и укравшего уже ядерную боеголовку.

Вера была у Юсовых на Солнечной, и в одиночестве я лихо размахался пером, буквы легко сливались в слова, а слова добротно укладывались в строчки.

Звонок телефона прервал мою работу в восемнадцать пятьдесят…

— Включите телевизор, Станислав Семенович, — сказал мне Коля Юсов.

И я оставил Мазепу возле атомной бомбы, прошел из холла в гостиную, где стоит электронный ящик, щелкнул дистанционером и погрузился в мир чудовищной провокации, случившейся не в параллельном, сочиняемом Папой Стивом мире, а в том реальном, в котором живу сейчас со всеми бебехами, потрохами и какашками, увы…

Хочу признаться: неладное почуял сразу. Если стреляли в людей из гостиницы «Мир», к ней Верховный Совет ни сном, как говорится, ни духом отношения не имеет, и где, мне сказали об этом раньше, засели две сотни бейтаровцев, вооруженных боевиков из Лиги защиты евреев значит, рискнули закулисные режиссеры пойти на кровавую развязку.

И восторженная толпа, возбужденная кажущейся победой, и бессмысленная бойня у Останкинской башни, и никому не нужный — кроме провокаторов конечно! — штурм резиденции моржового мэра, и совсем уже анекдотичный обстрел гусевского «сексомольца» — все это походило на плохо, бездарно разыгранный фарс, который пролитая кровь превратила в драму.

А потом пришли кантемировские танки, а в них вовсе не те добродушные ребятки из августа девяносто первого, которые братались с хлынувшими защищать демократию москвичами.

Эти были другими.

Не дрогнувшими руками навели они пушки на Дом Советов и прямой наводкой расстреляли Советскую власть.

И, конечно, мировая общественность объявила стрельбу в Москве, подавление инакомыслия пятнистыми, будто у морской пехоты Американских Штатов в Сомали, танками вершиной демократии в России.

Невероятно, но факт!

Не знаю, что и как написать об этом сейчас, вечером 7 октября, дорогой читатель…

Закрыто всё. Список газет, которым заткнули президентским указом рот, длинен и бескомпромиссен. Туда и крохотный «Пульс Тушина» вошел, и невзоровские «Секунды» перекрыли.

Полная информационная блокада!

…Днем объявилась Надежда.

Я названивал ей в «Совроссию» все эти дни, но телефон молчал, а в нынешнем ее жилище связи нету.

— Нашлась-таки! — радостно воскликнул Папа Стив.

— Да, — сказала Надежда, — соратники листовку выпустили обо мне — «В редакцию не вернулась…» А я на зло демократам осталась жива, хотя бой шел на том этаже, где находилась…

Она оказалась последней женщиной, покинувшей Дом Советов.

— Хочу описать увиденное мною, — продолжала говорить Надежда. — Но газету нашу пока прикрыли… Нельзя ли с вашей помощью как-то заметки мои издать?

Одинокий Моряк тут же прикинул несколько вариантов.

— Пиши, Надежда, — сказал он. — Конечно, помогу. Давай увидимся и выберем оптимальный путь решения проблемы.

На том и порешили.

Сейчас около двадцати часов вечера. Седьмое октября 1993 года, четверг. Позднее я позвоню редактору «Русского пульса» и расскажу ему о предложении Гарифуллиной Надежды.

Не знаю, чем кончится наша затея, но сделаю всё, чтобы русские люди узнали, как и что творилось в действительности в Доме Советов, на набережной реки Москвы.

Об этом подробно напишу в дневнике, а в романе как личность ухожу в сочиненный Станиславом Гагариным мир. Ибо в мире реальном мы теперь не живем, а существуем, пунктиром.

Наступила зимняя ночь.

Над Россией нависло сатанинское беспределье…

Глава десятая

ПРИРОДА ВЛАСТИ

Каждый смертный испытал упоение властью, но далеко не каждому дано избавиться от тяжкого бремени, которое приносит власть.

Последним из трех искушений Христа было искушение властью.

— Опять берет Его диавол на весьма высокую гору, — рассказывает евангелист Матфей в главе четвертой, — и показывает Ему все царства мира и славу их.

И говорит Ему: всё это дам тебе, если падши поклонишься мне.

Тогда Иисус сказал ему: отыди от Меня, сатана…

Коротко, как говорится, и ясно. Лучше, нежели Христос, и не скажешь. Не хотел для себя власти Учитель, и я до сих пор жалею, что в романе «Вечный Жид» не сподобился потолковать с ним о природе и диалектике власти.

Что же, меня извиняет лишь одно серьезное обстоятельство, каковое могу использовать, дабы закрыть наметившийся пробел в моем повествовании — нигде в нем прежде не говорилось впрямую о природе власти.

А ведь вовсе не простой, касающийся всех без исключения вопрос. Либо властвуешь ты, неважно, на каком уровне, либо властвуют над тобой, а вот как властвуют — никому сие небезразлично.

В отношении же изучения природы неограниченной власти у меня огромное преимущество перед сочинителями всех времен и народов. У Папы Стива под рукой его боевые соратники, вожди и великие полководцы, государственные мужи, которые вкусили-таки от бремени власти. Не думаю, кстати, что власть показалась на вкус им сладкой…

Наполеон Бонапарт и Адольф Гитлер, два Александра — Македонский и Суворов, Иосиф Сталин и Вещий Олег… У Агасфера надо будет спросить о категории власти, Павел Степанович Нахимов может кое-что мне поведать, тем более, мы оба неплохо знаем, что такое власть командира над теми, кто оказался с тобою в открытом море.

А Чингиз-хан с внуком Батыем?!

Меня власть над людьми тяготила всегда. На флоте не успел этого осознать, может быть по молодости лет.

Потом был долгий писательский срок жизни, когда ни я кому-либо, ни мне никто не подчинялся.

Хороший был срок! В последние годы с тоской вспоминаю то славное время… Пусть было голодно и житейски неуютно порою, но я командовал только собой, отвечал исключительно перед собственной совестью за домашний очаг и его обитателей в нем.

Много раз возникала возможность что-то и как-то возглавить, но я инстинктивно избегал и, видимо, боялся обладать хотя бы крохотной властью.

Когда же вдруг надумал издавать книги, то сразу понял: власть надо взять в единые — мои! — руки. Никаких тебе почетных председателей, не пойду и в свадебные генералы, а как — сообщу, забегая вперед — ретиво подталкивали меня к сей ипостаси мои работнички-соратнички, не раз платившие за гагаринское добро черной изменой!

А главное в том, что экономику — деньги! — всегда держал при себе, здесь, увы, корень, на этом и Серега Павлов погорел, отдав сей рычаг новосибирскому прощелыге. Что ж, опыт прекраснодушного фантаста мне пригодился…

Но я отвлекся. Не такой уж Папа Стив и великий руководитель, чтобы ссылаться на него при анализе природы власти.

Скажу лишь одно. Когда задумал первое «Отечество», то пару недель размышлял: в радость мне пусть и небольшая, но власть над людьми? И только тогда, когда окончательно понял, что власть окажется мне в тягость, решился возложить трудное бремя сие на собственные плечи.

Сейчас тем более власть для меня отвратна. Но я сохраняю ее за собой лишь потому, что доподлинно знаю: лишь одному мне под силу сохранять и должить бытие Товарищества Станислава Гагарина, увы…

И пока хватит сил, буду работать, как одержимый гумилевский Пассинарий, и собственной власти не уступлю никому!

I

— Вы абсолютно правы, месье романист, — ободряюще улыбнулся мне французский император. — Власть — понятие, я бы сказал, трансцендентное, надмирное, если хотите… Сдается мне, что вам не удастся и вывести некую формулу власти, ибо формулы такой не существует.

— Но позвольте, — возразил я Наполеону Бонапарту, — вот вы-то сами какой небывалой властью обладали! И ведь не родились монархом, а стали им… Стремились к власти и достигли ее высших степеней. Не поверю, что не размышляли с собою о природе, о качестве той категории, которой добивались целую жизнь, сначала власти над Францией, а затем над миром…

Император вздохнул и характерным жестом сунул руку за полу несуществующего сюртука: одет он был в пятнистую куртку спецназовской прозодежды.

Мы сидели с Бонапартом в его жилой комнате, которую оборудовали Наполеону, командующему Средне-Уральским фронтом, в здании бывшего Сысертского райкома партии, который возглавлял когда-то добрый мой знакомец Валя Шилин…

В кабинете первого секретаря размещен был временный кабинет Наполеона, а в комнате поменьше квартировал Великий Корсиканец.

Одинокого Моряка, прикомандированного к его фронту для связи и летописной заодно работы, разместили на первом этаже, где жили штабисты и специальная охрана.

О том, как возник Уральский фронт, расскажу чуточку позднее.

— Вы знаете, Папа Стив, искренне вам говорю: не размышлял я о власти как таковой, — задумчиво произнес Наполеон Бонапарт.

Честно признаюсь: не поверил императору. Если Корсиканец не желал повелевать людьми, народами и государствами, то за каким хреном затеял он вселенский мешебейрах, попер нахальным буром в загадочную Московию, которая нужна была какому-нибудь бургундцу или парижанину как зайцу неприличная болезнь, задрался с Россией, через которую намеревался добраться до Индии, и нашел в нашем Отечестве собственную гибель?!

Зачем?

Почему не приказал строго искушавшему императора внутреннему голосу, дьявольскому, разумеется, ломехузному голосу: «Отыди от меня, сатана!»?

Наверное, прав старик Гегель, утверждающий: поступки подобных людей надо квалифицировать по иному кодексу.

А коли я не стремлюсь к власти и даже избегаю ее, то мне и не понять до конца людей, подобных Наполеону.

Но Папе Стиву другого не оставалось, как поверить в искренность Бонапарта, хотя и про козни, происки масонов, подбивавших его против России, кое-что мне было известно, и теперь, когда он вернулся на Землю с Того Света, не было у Великого Корсиканца никакого резона быть со мною недостаточно откровенным.

И я вспомнил разговор с Бонапартом, который происходил у нас на третий день после выхода в свет указа Eltcin’a за номером одна тысяча четыреста.

Наполеон Бонапарт сразу согласился с тем, что ситуация напоминает государственный переворот, который осуществил во Франции он сам 18 брюмера — или 9 ноября — 1799 года, когда разогнал Директорию и Совет Пятисот — палату народных представителей.

— Да, — ухмыльнулся Бонапарт, когда я напомнил ему об этом, — с депутатами мне пришлось-таки повозиться… Не уговорив Совет старейшин, я решил пойти в Совет Пятисот, который встретил меня гневными и яростными криками: «Вне закона! Объявить тирана вне закона… Разбойник! На виселицу его!»

Группа депутатов набросилась на меня, оттеснив гренадеров, с которыми я вошел в зал, депутаты едва не задушили будущего императора, довольно крепко помяли. К счастью, ни одного Брута среди них не оказалось…

Наполеон стер с лица улыбку, посерьезнел и сказал:

— Да вы читали об этом у Тарле, Манфреда и в десятках других исторических описаниях… Ничего героического в моих действиях не было. Конечно, я считал, будто действую в интересах Франции, но действовал, разумеется, как узурпатор.

И что получила моя родина?

Многочисленные войны, полтора миллиона французов только убитыми в европейских войнах, а это был цвет нации, лучшие мужчины Франции, родина после моего императорства оказалась отброшенной в экономическом и политическом отношениях вновь в Восемнадцатый век.

— Это сравнение историческое, сир, — промолвил Станислав Гагарин. — Вовсе не буквальное… Но что вы усмотрели специфического в Eltcin’ском 18 брюмера?

— Я обратил внимание на беспрецендентное вмешательство Запада во внутренние дела России. Европа и особенно Америка навязывают сейчас России то, что им выгодно, не хотят и на йоту считаться с желаниями и интересами русского народа. И это плохо кончится для самого Запада.

— Да уж, — сказал я.

— Более того, — продолжал император, — хочу напомнить русским людям, что западное вмешательство всегда идет во вред России. Возьмите хотя бы рыночную экономику, к которой Запад под разными посулами принуждает, маня морковкой кредитов или вообще пустых обещаний, уговаривает перейти Россию. При этом абсолютно не обоснованно утверждается: на это уйдет всего полтора-два года.

Но такие заверения — полнейший абсурд! Два века, два столетия понадобилось Франции, чтобы после кровавой революции создать нынешнюю рыночную экономику. Двести лет минуло — и экономика эта до сих пор плохо управляется…

А западная хваленая демократия? Она вовсе не устоялась, как твердят радетели забугорного образа жизни. Да и вообще: только полный идиот или продавшийся за доллары «демократ» не видит, какой режим насаждается в России под видом защиты «общечеловеческих ценностей».

Как француз замечу, что нынешнему правительству моего Отечества необходимо с опаской относиться к тенденции безмерного усиления Германии при полном непротиводействии этому со стороны Кремля. При подобной раскладке сил французам нужна по-настоящему сильная Россия, которая будет гарантом их собственной безопасности.

Бывший император Франции поднялся, подошел к большой карте Великого Союза, висевшей на стене, и провел тростью по Уральскому хребту, остановив ее, наконец, чуть южнее Екатеринбурга, на той невидимой на карте маленькой Сысерти, в которой мы пребывали сейчас.

— Надо закончить Гражданскую войну, — вздохнув, произнес Наполеон Бонапарт. — И с наименьшим ущербом для обеих сторон… А потом — упорный труд по восстановлению Державы. Если не произойдет вселенской катастрофы…

II

Спутники-ретрансляторы вышибли с космической орбиты баллистической ракетой СС-18. Тогда и началась настоящая Гражданская война, очаги сопротивления продажному режиму слились в полномасштабные фронты.

Когда мощная межконтинентальная ракета, вооруженная разделяющейся боеголовкой с частями индивидуального наведения, умеющими заходить на цель с разных румбов, вырвалась из глубокой шахты, вырытой на юге Красноярского края, и устремилась в космос, в истории России да и всего мира начался новый, последний отсчет.

Уничтожив спутники, передававшие программы Останкинской башни лжи и попцовского телевидения — в народе их давно именовали мерзким лжевидением и подлянкиной башней — на восточную часть Державы, Зауралье, Сибирь и Дальний Восток, ракета выполнила собственную историческую миссию и ушла в галактическое беспределье, положив тем самым конец беспределью сатанинскому.

На огромном пространстве, от Кургана и Тюмени до Владивостока и Камчатки с Курильскими островами, включая колымистый Магадан и чукотский Анадырь, разом погасли экраны дьявольских ящиков.

Не в сей же, разумеется, миг, не по щучьему велению, как в сказке, но довольно скоро очнулись новосибирцы и барнаульцы, иркутяне и читинцы с хабаровчанами от бесовского наваждения, прозрели зауральцы и сибиряки, амурцы и дальневосточники.

Создавались новые Советы, народные ополчения, области и края объявляли мобилизацию ресурсов и людской силы, армейские части целиком перешли на сторону народа, показав генералам-дачникам, генералам-коммерсантам большой бронированный кукиш, и не в кармане, а самым что ни на есть очевидным образом.

И никаких суверенитетов! Никаких самостоятельных республик… Сразу возобладала идея равноправия земель, входящих в республику Восточная Россия.

— Мы вынуждены пойти на то, чтобы именовать себя Россией Восточной до тех пор, пока наши братья, русские люди, томятся под засилием продавшегося Европе и Америке московского западного режима, — говорилось в обращении к народам Великой России, оглашенном на учредительном собрании в Новосибирске, там образовалась временная столица. — После победы истинно русских сил над агентами влияния и теми, одураченными телевидением и «демократической» прессой, кто поддерживает наймитов международного империализма, слово «Восточная» в имени Державы естественным образом отпадет.

После ряда взаимно неудачных боевых операций с обеих сторон, которые проводились с использованием мобильных подразделений, главный фронт определился по Уральскому хребту.

Екатеринбург оказался на осевой линии. Противники занимали позиции слева и справа от направления Химмаш — Уралмаш, причем, гигант химического машиностроения находился в руках бойцов Восточной России, а знаменитый УЗТМ удерживали сторонники «всенародно любимого», защитники ВОРа — временного оккупационного режима, наиболее глубоко отравленные ломехузами ядом телевидения, зомбированные или попросту купленные на заокеанские доллары индивиды.

Правительство Восточной России, которое возглавил толковый организатор-практик, бывший первый секретарь Канского горкома партии, вожак с Красноярщины, новое правительство не стремилось до поры к активным военным действиям, справедливо полагая, что жители-обыватели запада России рано или поздно одумаются и прозреют, очнутся, когда московский режим покажет им кузькину мать и загонит туда, где раки зимуют.

Боссы Западной же России, находившейся под эгидой ломехузных агентов влияния, которых называть подобным образом было уже нельзя, ибо влиять-то было уже не на кого, предатели находились у власти, активных действий против непокорного Востока не предпринимали потому, что вовсе не надеялись на подчиненное пока им российское офицерство, не верили в лояльность остального населения, пусть и оболваненного средствами массовой информации до полного социального идиотизма, ведь политические пройдохи-авантюристы прекрасно знали, как проводятся лживые сеансы опроса общественного мнения.

Постепенно на восточную сторону России правдами и неправдами проникали пассионарно мыслящие россияне, которых не одолел сатанинский ящик и которые рвались личным участием способствовать воссоединению Державы. Некоторым из них восточное правительство находило применение в административных органах и в армии, направляло их, в частности, воспитателями-пропагандистами, а имевших командный опыт и военачальниками в боевые части.

Но определенной части перебежчиков из западных земель рекомендовалось — после определенной подготовки — вернуться в родные края и вести там кропотливую, но такую важную ныне работу по вразумлению соотечественников.

Московский режим обратился за помощью к «цивилизованному миру», призвав западноевропейское общество и Вашингтон совместными усилиями образумить, смять, раздавить, стереть с лица земли сибирских и дальневосточных «национал-патриотов», «красно-коричневую шпану», «неокоммунистических боевиков», пообещав взамен безграничные концессии, отдав заранее почти задаром нефть и газ Тюмени, алмазы Якутии, лес Сибири и рыбу Дальнего Востока.

Обещаны были также земли под строительство американских военных баз в Приморье, на Сахалине и Камчатке, а также в ряде сибирских городов. Курилы, безоговорочно разумеется, передавались сладострастно потирающим руки самураям.

Завидущие и загребущие чувства взыграли у европейских Ротшильдов и заокеанского международного жандарма, ломехузы раздухарились, желание прикончить Россию одним щелчком взяло верх над голосами рассудка и здравого смысла, вмиг испарились из сознания исторические параллели, сладострастно заурчали у буржуинов капстран желудки — счас, счас мы ее, голубушку, схарчим за милую душу! — и в те немногие, оставшиеся за Россией морские порты вошли американские военные корабли с десантами морской пехоты. Калининград и Балтийск оккупировали — под видом дружеской помощи, разумеется! — натовские подразделения, состоявшие из солдат и офицеров феэргэвского бундесвера.

На военные аэродромы Подмосковья принялись приземляться тяжелые транспортные самолеты военной авиации Соединенных Штатов. Они доставляли в сердце России бравых янки, парней-десантников из знаменитой 82-ой воздушной дивизии.

В ночь на первое сентября в Кольский залив и в устье Северной Двины вошли эскадренные миноносцы и десантные корабли союзников по НАТО. Попытались блокировать подобным образом и Черноморский флот независимой Крымской республики, но адмирал Нахимов на траверзе Стамбула дал морским янки солидный прочесон, и горе-вояки пока зареклись соваться к берегам Русского моря.

Довольно скоро стало ясно: вводом воинских контингентов в Россию «цивилизованный мир» допустил грубую и роковую ошибку.

В сознании простого русского человека, не допускавшего и мысли о том, что его могут так нагло предать те, кого теледикторы-монстры изображают отцами народа, предать чудовищно низко и мерзопакостно, предать за блок американских сигарет, бутылку виски и пачку жевательной резинки, этот русский человек, которого ломехузы и их марионетки-холуи без чести и совести презрительно называли «совком», в сознании этого совка, создавшего Великую Державу, возник долгожданный внешний, четко обозначенный и явственно обрисованный враг.

В Западной части России назревала народная война против иностранных интервентов.

Но еще до того, как свершились описанные события, мне довелось принять участие в спасении от диверсии Белоярской атомной…

III

Низко нависшие облака наглухо закрыли звезды, и сверху не приходило на Землю ни единого фотона.

Не было ни даже крохотного источника света и на самой Земле, во всяком случае там, где залег я со спутником в стороне от охраняемой солдатами из батальона подполковника Морозенко дороги.

Мне захотелось узнать, который час, и я повернулся было к притихшему рядом товарищу, но подумал, что и ему в темноте ничего не видно, высвободил руку, завернул манжет пятнистого комбинезона и различил на фосфорицирующем циферблате командирских: тридцать первое августа уже избыло, а новые сутки продлились на тридцать минут.

Станислав Гагарин ощутил легкое прикосновение к плечу, оно означало сигнал к отходу, до начала операции оставалось два с половиной часа, а нам с Александром Васильевичем предстояло отползти в глубь леса, затем обойти посты милицейского батальона на дороге и вернуться на ферму Логиновского совхоза, где размещался наш временный с Суворовым штаб и группа захвата боевиков ВЗОРа.

Опираясь на мягкую лесную землю локтями и коленями, я пятился, рискуя задеть ботинками генералиссимуса, который находился где-то позади и справа, но, кажется, обошлось, и когда Папа Стив сумел-таки развернуться, чтобы ползти головой вперед, Суворов оказался слева от него.

Он был надежным спутником, Александр Васильевич…

Белоярскую операцию поручил нам провести с Суворовым вдвоем Адольф Алоисович Гитлер.

Когда свергнутое Съездом народных депутатов России Важное Лицо, покинув Кремль, перебралось на Средний Урал и предъявило ультиматум, угрожая взорвать Белоярскую атомную электростанцию, вопрос о моем участии в операции решался естественным образом: Папа Стив, как хорошо, естественно, знали посланцы Зодчих Мира, много раз бывал в Белоярске, собираясь написать роман о тамошних проблемах, потому Одинокому Моряку и карты в руки.

Да и я полагал, что сия заварушка принадлежит моему раскладу, именно здесь обязан тряхнуть стариной, семейное для меня дело, куча родственников в Екатеринбурге, в пятидесяти верстах находится от него атомная подлянка.

— А подстраховывать вас будет Полководец, — сказал мне тоном, исключающим возражения, фюрер.

Поначалу мне подумалось, что речь идет о Саше Македонском, но когда понял, что о Суворове, поморщился в душе.

«На серьезное дело посылают двух траченных временем пердунов, — недовольно подумал я, хотя и понимал: эмиссар сил Добра в достаточной степени наделен потусторонней энергией и могуществом. — Почему мне не дано самому выбирать напарников по делу?».

Гитлер, конечно, прочитал ворчливые мысли мои, но, как говорится, и ухом не повел.

— Кто из нас старший? — нахально спросил я, и Адольф Алоисович от души расхохотался.

— Ну и Гагарин, — сказал он, — ну и дает шороху, бродяга… Вы, партайгеноссе, вы старший! А камрад Суворов будет у вас на подхвате. Довольны?

Мне стало стыдно.

— Я не в том смысле, — смущенно начал оправдываться было, но фюрер, продолжая незлобливо ухмыляться, отмахнулся.

— Операцией будет руководить профессионал из ВЗОРа, служивший еще недавно в знаменитой группе «Бэтта», — посерьезнев, доложил мне Гитлер. — Вы идете как участник, знающий тамошнюю обстановку, дух местности… И постреляете заодно, как говорят, за милую душу. Вам это нравится — стрелять. Александр Васильевич — координатор Зодчих Мира, опять же — поприсутствует на случай непредвиденных обстоятельств.

Впрочем, на месте и решите, кто из вас старшее.

Адольф Алоисович хмыкнул и покрутил головой, будто приходя в рабочее состояние, возвращаясь в себя после некоего стресса, вызванного моим дурацким вопросом.

А возник он оттого, что великий полководец не показался мне достаточно серьезным. Суеты в нем было много, суеты. Небольшого росточка, поджарый, как мальчишка, быстрый в движениях, Суворов не вписывался в приемлемый мною образ вояки всех времен и народов.

Вот и Бонапарт как-то императором не гляделся. Но это был чужак, да еще и противник России когда-то, с непохожестью его на императора я примирился.

А вот неприятие, с которым относился к славному герою Отечества, меня угнетало. Ведь понимал: обязан любить и восхищаться полководцем. Я им и восхищался. Заочно… А при общении нечто меня в Суворове раздражало.

Но спорить больше с товарищем Гитлером партайгеноссе Станислав Гагарин не стал.

Сразу отмечу: сообразительности Суворову было не занимать. Готовясь к операции по освобождению Белоярской атомной от ядерных шантажистов, заложивших дьявольские фугасы под зловещие котлы, начиненные ураном, я поражался быстроте реакции, с которой ухватывал самоё суть ситуации, мгновенно разрешал возникавшие противоречия Суворов, и шуточки-прибауточки, которыми генералиссимус уснащал собственную речь, уже не раздражали меня более, они даже как-то украшали сию незаурядную личность.

— Знаю, знаю, сударь, — ласково улыбаясь, сказал мне Суворов после глотка крепкого чая, которым поили нас взоровцы, когда мы вернулись с Александром Васильевичем на Логиновскую ферму после ночной вылазки к объекту. — Полагаете меня никчемным и суетливым старикашкой… Не удивлен, нет-с! Но привык к подобному отношению с отрочества. Когда батюшка мой, Василий Иванович, генерал-аншеф, записал и меня, пятнадцатилетнего недоросля, в Семеновский полк, солдаты относились к вьюношу благодушно, смею надеяться, даже любили меня, но категорически считали чудаком… Да-с!

Мне было неловко от того, что Суворов отгадал мое отношение к нему, чудаком генералиссимуса я тоже полагал…

— Не смущайтесь, батенька, — ободрил Папу Стива Суворов. — Не вы, как говорится, первый, не вы и последний.

Манеры, сударь, я выработал такие… А ежели по-научному, то мимикрия, психологическая маска. Ведь хилую природу, полученную от рождения, я сумел одолеть, закалил себя отменно, приучил организм одолевать лишения, терпеть их, если хотите…

Но сознание, душу преодолеть никому и никогда не удается! И потому чудаческими выходками прятал вечные сомнения и неуверенность, они всегда были со мною, милостивый государь…

— Но как же так? — растерянно проговорил Одинокий Моряк. — Вы, Александр Васильевич, бесспорно великий полководец, который не проиграл ни одного сражения вообще… Таких воителей попросту не было в истории! Вот и Брокгауз с Эфроном пишут про вас: величайший русский полководец. Хотя офицером вы стали только в двадцать четыре года.

— Да-с, девять лет кряду тянул срочную, как бы сейчас это назвали, солдатскую лямку, — с гордостью произнес генералиссимус. — И ни одного замечания за упущения по службе, заметьте…

— И оставались неуверенными в себе? — недоверчиво спросил Папа Стив.

— Всегда-с, — кивнул Александр Васильевич. — И полагаю, что только дурак, самонадеянный фанфарон не испытывает сомнений. Вот вы, сударь сочинитель, приступая к новому роману, убеждены в том, что роман получится, что вы обязательно создадите новый шедевр русской литературы?

— Еще как не уверен, — признался я Суворову. — Сомнения уходят не ранее, нежели ставишь последнюю точку.

— Вот-вот! — оживился Суворов. — Так и в делах полководческих, увы… Да, ни разу не был побежден ваш покорный слуга, ни разу! Но это вовсе не означает, милостивый государь, что я не знал нравственных поражений и всегда выходил победителем в тех боях, которые разыгрывались в собственной моей душе.

Полководец тяжко вздохнул, махнул рукой и отвернулся.

А я вспомнил, как отличился Александр Васильевич в войне с Пруссией, командуя отдельными отрядами, прославился как лихой и отважный партизан, а спустя два года, возглавляя Суздальский полк, принялся создавать знаменитую суворовскую школу воспитания и обучения, обобщая в «Науке побеждать» собственные опыт и наблюдения, вынесенные будущим генералиссимусом из войны против Фридриха Великого.

Именно боевые действия Суворова против взбаламученных имперскими амбициями польских конфедератов, взятие им Кракова 15 апреля 1772 года решили исход войны, результатом которой случился первый раздел Польши.

Победы Александра Васильевича над турками у Гирсова и при Козлудже в 1774 году определили и заключение Кучук-Кайнарджийского мира… А Кинбурн, Очаков, Фокшаны, Рымник, Измаил?

Теперь, когда узнал от самого полководца природу его чудачеств, которые стали второй натурой генералиссимуса, я многое в облике соратника по нынешним российским делам воспринимал с изрядною долею снисходительности.

Чурается роскоши и комфорта? Ну и что здесь плохого… Я сам всегда был за умеренность в быту — в пище, в одежде, в житейских удобствах.

Предпочитает шубам легкую одежду? Молодец, не парит собственное тело, закаляется… А что?

Предпочитает бегать, а не ходить? Стремителен и неукротим в действиях? А разве ты сам, Папа Стив, не таков в обыденной жизни? Ну то-то… Наверное, и в тебе есть нечто суворовское, потому Александр Васильевич и раздражал тебя поначалу…

— А власть? — спросил я полководца, наливавшего себе вторую чашку чая. — Власть вам нравилась, Александр Васильевич?

Как вы к ней относились, к власти?

— Целесообразие мыслю на первом месте, — подумав немного, ответил полководец. — Власть обязана быть целесообразной… Власть ради самой власти бесстыдна и крайне порочна. Дабы выиграть военную кампанию я обязан сосредоточить власть над десятками тысяч людей, доверившихся мне во имя достижения победной цели.

Такая власть целесообразна, сударь. Другой не приемлю… Когда взошел на престол император Павел Первый, мне стоило лишь поддержать его введения в войсках — и я сохранил бы власть. Но я видел нецелесообразность павловских реформ и открыто заявил об этом. Результат вам, надеюсь, известен.

Результат, конечно, не был для меня секретом. В 1797 году Суворова отставили от службы и сослали на два года в родовое имение с обязательным полицейским надзором. Потом были итальянский и швейцарский походы — лебединая песня Великого Ратника Земли Русской.

— Значит, власть — это целесообразность, — скорее утвердительно, нежели спрашивая, промолвил Станислав Гагарин.

— Ни на что иное употреблять власть не должно, — кивнул Александр Васильевич.

— А кому определять сию целесообразность? — дотошно выспрашивал я. — Ведь политической целесообразностью можно и расстрел собственного парламента из танков оправдать… Что определяет поступки властителя?

— Совесть, — сказал Суворов, — и токмо забота о принесении пользы Отечеству.

IV

Тон Гитлера был сухим и категоричным.

— Выясняете его намерения, — сказал фюрер, — и если наши предположения верны, ликвидируйте безумца.

«Ну и миссию мне подобрали, — чертыхнулся про себя Стас Гагарин. — С шизиками разбираться… То сумасшедшего хохла пришлось нейтрализовать, то не менее свихнувшихся самураев сбрасывать с Кунашира… Теперь вот еще один чиканутый на мою голову! А надо, парень, надо… Теперь уж такая у тебя доля, дружище: выручать матушку Россию. Других обязательств в жизни твоей, увы, не осталось».

Промелькнула мысль о том, что есть теперь у него и Вера, но мысль не задержалась, ускользнула, и Стас не пытался даже удержать ее, заставив себя быть повнимательнее к инструкциям Гитлера.

— Вас подведут к нему вполне логично, — объявил фюрер. — Тут и комар носа не подточит… Ваша задача — войти в полное доверие к майору. Установите его намерения — решение примете сами. Вы и судья, молодой человек, и палач. Это понятно?

— Куда уж яснее, — проворчал не по-уставному недавний еще штурман Мурманского тралфлота. — Теперь о деталях, пожалуйста, партайгеноссе фюрер…

История была трагической.

Майор одного из прибалтийских гарнизонов угнал стоявшую на боевом дежурстве подвижную ракетную установку класса «земля-земля».

Заряды у двух мощных ракет были обычными, но опасность от этого не казалась меньшей, ибо по агентурным данным майор Анатолий Сидоров намеревался взорвать украденными ракетами Игналинскую АЭС, расположенную в Литве.

— Его семью — мать, жену и троих ребятишек — безжалостно расстреляли болотные волки в Нарве, — внешне бесстрастным тоном сообщил Стасу Гагарину фюрер. — Сознание бедняги не вынесло тяжкого испытания… Потому майор и решил отомстить всем прибалтам сразу…

— Но ведь в прибалтийских районах добрая половина жителей русские! — вскричал молодой штурман. — Разве это неизвестно безумцу?

— На то он и безумец, чтобы не видеть в собственном чудовищном раскладе сего обстоятельства, партайгеноссе, — в элегической манере, которая уже раздражала импульсивного Стаса, проговорил Адольф Гитлер. — Когда палец лег на спусковой крючок, надо стрелять, дружище, а не цитировать старого хрыча Фрейда и Карла Юнга. Словоблудие побоку, в действии — все!

— Андестэнд? — спросил он вдруг по-английски.

— Андестэнд? — проворчал молодой Гагарин. — Чего тут не понять? Не впервой нам действовать, дорогой товарищ, ужо справимся с Божьей помощью…

— На Бога надейся, а сам не плошай, — улыбнулся фюрер. — Слушайте сюда, — сказал он.

Майор Анатолий Сидоров по внешним признакам впечатления безумного человека не производил.

И то, что взрослый мужчина, кряжистый и рослый одновременно, зарыдал вдруг, как ребенок, когда принялся рассказывать о ребятишках, погибших в Нарве, вовсе не говорило о больной психике одержимого стремлением отомстить потрясенного личной трагедией бедолаги.

«Да и безумец ли сей человек? — не раз и не два размышлял Стас Гагарин, общаясь в эти тревожные дни с майором. — Украсть ракетную установку, угнать ее бесследно и схоронить в перенаселенных краях — такое не под силу и рядовому интеллектуалу… Безумие его в несоразмерности отмщения… Виновны в гибели семьи майора несколько подонков, а наказать Анатолий хочет миллионы людей».

Конечно, пришелец из шестьдесят восьмого года осознавал, что подобный расчет к Сидорову тоже неприменим. Это для тебя, не ставшего жертвой избиения в Нарве, действия мстящего майора, так сказать, неадекватны.

А что такое для униженного и оскорбленного русского человека остальной прибалтийский мир, если последний уничтожил то, чем жил несчастный Сидоров, увы… Мир самого Анатолия перечеркнут навеки. Надо его глазами увидеть случившееся в Нарве, его, Сидорова, сознанием воспринять оскорбительные и несправедливые выкрики «мигрант» и «русская свинья»!

И в каком масштабе сочетать личные потери майора и тот ущерб, который готовится майор нанести потерявшему в глазах Сидорова право на жалость и пощаду прибалтийскому народу?

…По проселочной лесной дороге Анатолий Сидоров загнал закрытую брезентом установку в дальнее охотничье хозяйство, о котором знал, что егерь повез молодую жену на родины в районный центр. Чтобы перенацелить пару ракет-близнецов на новый объект, майору требовалось некоторое время, и лучшего места схорониться от преследователей, а похитителя искали уже повсюду, Анатолий Сидоров и выдумать не мог.

Кстати говоря, те, кому следовало денно и нощно бдить, спохватились преступно поздновато, дали роковую фору мстителю-безумцу. А что там говорить! В самой России армия пребывала в разнузданном состоянии, генералы забивали себе головы лихорадочными поисками новых коммерческих структур, куда бы можно подставить фиктивно родичей и через них, распродав военное имущество, не гнушались приторговывать и закрытой информацией, сбывая ее в невинных якобы переговорах за чашкой виски заезжим американским советникам и экспертам.

Офицеры выведенных из Зарубежья полков жили с женами и ребятишками в солдатских казармах, загородясь простынями от рядового состава, а из стройматериалов, выделенных для строительства им новых квартир, сооружались для ловких заправил в генеральских погонах трехэтажные особняки в ближнем и дальнем Подмосковье.

Падала дисциплина, не хватало солдат и сержантов, планы призыва в армию военкоматы дружно проваливали, опасные объекты охраняли прапорщики и офицеры, а главное — армию вот уже несколько лет тюкали морально по темечку, измывались над ратниками земли Русской ломехузные подонки, в огромном числе, будто гниды, отложенные в средствах массовой информации главным паразитом — бывшим членом Политбюро, прославленным «прорабом перестройки», публично обвиненным в сотрудничестве с ЦРУ.

Потому и в Прибалтике, в оставшихся еще на ее землях армейских частях, бардак развели похлеще российского. Здесь добавлялась и беспросветная тоска от перманентных оскорблений, от обидных кличек, в ряду которых «оккупант» и «русская свинья» были ласкательными словами, бередили душу мелкие бытовые невзгоды, сумеречное сознание от искусственно раздутой истерии недоброжелательства, улюлюканья и глумления над всем русским взбесившейся националистической местечковой интеллигенции.

Службу в Прибалтике несли кое-как, по инерции, потому и сравнительно легко удалась Анатолию Сидорову акция глобального отмщения.

К домику егеря Стас Гагарин вышел уверенно и смело, не таясь и не прячась, ибо последнее было опасным: майор мог подстрелить его, не спрашивая, как говорится, фамилии, партийности и не придираясь к пятому пункту.

По разработанной легенде Стас Гагарин был офицером рижского ОМОНа, который избежал ареста и находится в настоящее время в бегах. На сей случай хранилась у Стаса в кармане пятнистого комбинезона надежная ксива, а в ней говорилось, что Станислав Семенович Гагарин — имя решили сохранить — является капитаном специальной милиции Министерства внутренних дел Латвийской ССР.

При изготовлении документа было высказано опасение: а вдруг майор читал книги Гагарина? Сам Стас полагал такое маловероятным и, как скоро выяснилось, ошибся.

Уже после того, как Сидоров безоговорочно принял версию с ОМОНом, он вдруг замолчал на полуслове, внимательно посмотрел на пришельца и спросил:

— Кажется, писатель есть такой — Гагарин… В «Советской России» о нем читал… Не родственник?

— Однофамилец, — не моргнув глазом, равнодушно ответил Стас.

По инструкции молодой штурман должен был безумца застрелить — и делу конец. Но одно, когда ты видишь обреченного через оптический прицел, как недавно в Киеве рассматривал перед смертельным выстрелом прапорщика Мазепу, но гораздо труднее погасить человека, с которым уже разделил хлеб-соль, о трагической доле которого тебе известно, и ты в некоей степени полагаешь фантастическую его месть справедливой, во всяком случае, понимаешь его бредовую затею, краешком собственной души сочувствуешь тому, что придумал несчастный майор.

Последний, готовый поначалу изрешетить Стаса из калашника, мгновенно изменил собственное отношение к пришельцу, едва тот поведал майору о том, что прежде служил в ОМОНе.

— Слыхал я, парень, что шефа твоего освободили? — спросил он по завершении ритуала знакомства, придирчиво изучив фальшивое — увы! — удостоверение Стаса.

— Показуху устроили российские власти. Только иначе поступить не могли, — махнул рукой молодой штурман, к этому времени он усекал в антирусской политике режима не хуже Эдуарда Володина из «Советской России» или Василия Грязнова из «Русской Правды». О предательстве Кремлевского режима в отношении Сергея Парфенова знала вся Россия…

— А ты, значит, бежал, — отстраненно глядя мимо ложного капитана, произнес Анатолий. — Тогда погоди немного, дружище… Управлюсь с одним делом, отдам чухонцам небольшой должок — и побежим с тобой вместе.

Тут бы посланцу Зодчих Мира и кончать беднягу, ибо намерение он, так сказать, непосредственно обнаружил… Но Стас Гагарин снова подумал, что сумеет отвадить майора от чудовищной затеи, майор вовсе не казался законченным сумасшедшим, не походил на тех субъектов, о которых бывший преподаватель теории государства и права знал по институтскому курсу «Судебной психиатрии».

«Почему вы медлите, партайгеноссе? — пробился в сознание молодого Гагарина голос бывшего вождя германского народа. — Пора бы покончить с заданием и возвращаться восвояси…»

— Выбираю момент, товарищ фюрер, — хмыкнув, отозвался исполнитель. — Разве не мне самому решать, каким образом справиться с заданием?

— Вам и решать, — ворчливым тоном согласился фюрер и сошел со связи.

Безоговорочно поверив капитану ОМОНа, майор перестал обращать на него внимание.

Анатолий Сидоров понимал, что времени у него на прохлаждение не дано, ракетную установку, несмотря на бардак, царящий в прибалтийских войсках России, усиленно ищут: трижды, правда, оторопело и стороной, пролетали вертолеты, только на них могло-таки находиться устройство, обнаруживающее металлическую массу.

Майор лихорадочно, но без лишней суеты перенацеливал ракеты, дело это было непростым, но вовсе не даром считался Анатолий лучшим ракетчиком в части, да и в армейском масштабе тоже.

При этом, Стас Гагарин отметил сие обстоятельство сразу, Сидоров ни на мгновенье не расставался с укороченным, десантного варианта, автоматом.

Калашник так и болтался у него на шее, стволом к потенциальному врагу, а таковым был для Анатолия теперь весь остальной мир, без исключения, в том числе и Стас Гагарин, которому майор вовсе не доверился безгранично и не застрелил сразу, потому как видел в нем товарища по несчастью.

И Стас Гагарин так и не узнал никогда, усомнился ли в нем по первости ракетный майор, до конца ли поверил в омоновскую байку.

Но когда он крикнул «Готово!», и бывший доцент приблизился к установке, ствол автомата уверенно смотрел в его грудь.

— Что собираешься делать? — спросил Стас у Анатолия.

— Сейчас увидишь, — ответил тот. — Отходи вместе со мной в сторонку, укроемся за стволами деревьев…

Сидоров включил механизм эректора, и гидравлический подъемник вывел ракету в исходное положение.

Стас Гагарин вздохнул.

«Теперь без стрельбы не обойтись, — спокойно подумал он, становясь по личной традиции хладнокровным, соразмеряющим собственные действия с обстановкой и возникающими вводными. — Парень, действительно, спятил…»

Стараясь выглядеть естественным и даже заинтересованным вроде, он будто невзначай поставил ногу на поваленное дерево, чтобы дотянуться до укрепленного на лодыжке пистолета.

Но майор подозрительно глянул на него — интуиция? — решительно повел стволом калашника.

— Отходим! — повелительно крикнул он.

При этом Анатолий ловким движением набросил на грудь черную коробку с красной кнопкой посередине.

Когда они отходили от ракетной установки, Стас пару раз вполне натурально споткнулся, затем естественным образом упал и, поднимаясь, сумел достать из-под штанины небольшой пистолет, заряженный патронами непомерно убойной силы.

Распрямляясь, он видел спину Анатолия, куда и следовало пустить ему пули, только поднять пистолет Стасу Гагарину не довелось.

Анатолий Сидоров резко повернулся, указательный палец его правой руки надежно охватил спусковой крючок.

— Кто тебя послал, падла? — удивительно спокойным голосом спросил он, в голосе майора ощущалось тихое удивление, перемешанное с сожалеющими чувствами. — За сколько бабок ты продался чухонцам?

— Но позволь… Видишь ли, Анатолий, — заговорил Стас Гагарин, не выпуская пистолета из рук, но и не пытаясь поднять его для выстрела, ему попросту не дал бы этого сделать майор.

— Молчи, сука! — непоследовательно крикнул Анатолий Сидоров. — Надо тебя немедленно застрелить… Но ты умрешь не раньше, чем увидишь это!

Майор, не убирая палец с крючка, левой рукой прикоснулся к красной кнопке.

Только нажать ее Анатолию не удалось.

Из горла его вдруг высунулся металлический наконечник стрелы.

Стас Гагарин осознал это не сразу. Увидев, что майор взмахнул руками, не целит ему больше из калашника в грудь, он рефлекторно вскинул пистолет и выстрелил.

Пуля попала в красную кнопку, и тут же невообразимый грохот оглушил штурмана.

Две ракеты класса «земля-земля» сорвались с подвижного постамента и в мгновение ока с раздирающим душу ревом исчезли в сентябрьском уже небе Прибалтики.

Они помчались в сторону Игналинской АЭС.

V

Операция по захвату атомной станции началась внешне бесшумно.

Парни из Высшей Защиты оскорбленной России на прежнем месте работы в секретных службах Великого Союза считались профессионалами высокого класса. А если помножить их особую выучку на чувство патриотизма, искренней и осознанной любви к поруганному ломехузами Отечеству, то их боевые качества специального назначения затмевали известные в практике возможности рыцарей невидимого фронта.

Они и на полном, как говорится, серьезе были невидимками.

Без помехи сняв внешние посты, которые выставил подполковник милицейского батальона, взоровцы подбирались к главному корпусу АЭС с трех направлений: по водохранилищу, которое было создано для охлаждения урановых котлов, по дамбе, соединяющей станцию с жилым городком, и со стороны леса, примыкающей к собственной территории АЭС.

Поначалу командир группы захвата, уволенный без пенсии майор государственной безопасности Андрей Селижаров ни в какую не соглашался включить меня в число тех, кто первым проникнет на Белоярку.

— Ваше ли это дело — снимать ножом часовых? — ласково спрашивал он Станислава Гагарина. — А вдруг — не дай Господь! — пулю схлопочете? Или еще какую травму… Читатели ваши в клочья меня разорвут! И от потомков прощения не дождешься… Нет, нет и нет!

При этом майор критически поглядывал на мою далеко не поджарую фигуру, небольшое пузцо, которое я старательно, хотя и без особого успеха, пытался притянуть к позвоночнику, по крайней мере, не дать ему вывалиться из-под ремня, стягивающего десантный пятнистый комбинезон.

— Конечно, — продолжал настаивать Папа Стив, — головорез из меня не ахти какой… Но мне-то больше для наблюдений туда необходимо! Впечатления для романа нужны… Как я смогу написать о действиях ваших бойцов правдиво, если проболтаюсь во втором эшелоне?

А часовых снимать я тоже умею… И стреляю неплохо!

— Этого мало, — отрезал Андрей. — Мои люди стреляют виртуозно! А вы дилетант, товарищ сочинитель… В нашем, разумеется, деле…

— Ну и что? — не унимался Одинокий Моряк. — Если на то пошло, то имею право участвовать… оттуда!

Я показал пальцем в потолок конторы Логиновской фермы, на которой разместился штаб взоровской спецгруппы.

Говоря «оттуда», я имел в виду карт-бланш, который мне выдали Зодчие Мира, и уж не знаю, как воспринял мои слова Андрей Селижаров, но заметно было, что майор заколебался.

И тут вмешался Александр Васильевич Суворов.

— По-своему наш сочинитель прав, — заговорил он, тронув майора за рукав. — Позволим ему участвовать в кампании, сударь… Ведь нам не написать о ней подобно нашему летописцу. И век нынче таков, что не усидеть в монастырских кельях. Как принято было выражаться в наше время: не только пером, но и шпагой пишет Станислав Гагарин историю Смутного Времени… Дайте и ему шпагу, милостивый государь!

— По воде пойдете? — отрывисто спросил Селижаров.

— Почту за честь! — воскликнул я. — Имею вроде как отношение к водному пространству.

Впоследствии мне стало известно, что Андрей схитрил: по озеру перебиралась резервная группа поддержки, и таким образом Папу Стива, старого пердуна с пером и шпагой, засылали-таки во второй эшелон. Но события, развернулись так, что именно озерный десант первым достиг урановых котлов и обезвредил фугасы, заложенные по приказу свергнутого президента подполковником Морозенко.

Непредвиденные трудности возникли на дамбе. Что-то не сладилось в спектакле с фальшивыми документами и подлинным паролем, который добыл командир группы захвата, и парням его пришлось вступить в активную схватку со стрельбой.

Время-операции затянулось, и получилось так, что роли наши поменялись. Основная группа, отвлекая противника, превратилась во вспомогательную, а наша, резервная, форсировав озеро на резиновых лодках с моторами, беспрепятственно проникла в главный корпус АЭС.

Я был здесь много лет тому назад, меня даже в зал, куда выходили верхние крышки котлов, провели, где молодой тогда еще тридцати с хвостиком летний Станислав Гагарин задорно схулиганил: лихо отбил кощунственную чечетку на могучих плитах атомной кофеварки.

Темп, с которым передвигались молодцы Андрея, был, разумеется, не для меня, и Папа Стив безнадежно отстал от высадившихся на берегу озера ребят.

Когда я догнал их в главном зале, все было кончено. Солдатиков из батальона Морозенко собирали вместе, заставив их держать руки за головами, самого подполковника искали, но тщетно, а люди его утверждали, что комбата не видел никто со вчерашнего дня.

Минеры из озерной группы снимали мощные заряды у котлов, и в самом деле могущие поднять на воздух ядерную их начинку, им помогали коллеги из группы, закончившей бой на дамбе, лесные ребята, кажется, были тоже здесь.

Операция как будто бы закончилась уже, и мне стало скучно, ибо ни о чем таком интересном поведать читателям я не мог, не было у меня ярких впечатлений.

— Нельзя ли мне побеседовать с кем-либо из захваченных вами солдат? — спросил я майора Селижарова. — Хочу узнать, почему они пошли за этим козлом, почему не поверили законно избранной власти…

Майор был страшно занят тем, что организовывал новую охрану атомной станции, совещался с руководством и физиками из персонала о том, как обеспечить бесперебойную работу котлов, ведь ядерную реакцию нажатием кнопки не остановишь, да и не было резона заглушать урановые топки.

— Чего вы от них хотите, — пренебрежительно отмахнулся Андрей. — Это же охлос… Стадо баранов, если по-гречески…

Я не стал поправлять майора, объяснять ему, что слово охлос означает толпа, а не стадо баранов. В сущности Андрей Селижаров был недалек от истины.

— Берите любого, — сказал он.

Любым оказался среднего роста парень, по моим представлениям типичный уралец, кстати, парень и родом был из Ирбита, в котором мы однажды встречались со «всенародно любимым» в узком кругу за гостевым столом после партийной конференции: он был тогда еще завотделом строительства Свердловского обкома КПСС.

— Ты знал, что Белоярку хотели взорвать? — спросил я солдата милицейского батальона, поддержавшего ядерный шантаж.

Тот уклончиво пожал плечами.

— Вроде говорили ребята во взводе, — ответил парень из Ирбита, звали его Серегой, а по фамилии Башилов.

— А про Чернобыль слыхал?

— Как же, — отозвался он.

— Понимали вы, умники во взводе, что результаты вашего взрыва будут пострашнее, нежели Чернобыль? Что твой Ирбит разом накроет радиоактивной гадостью и земляки твои погибнут медленной, мучительной смертью, а с ними миллионы других уральцев… Да разве только уральцев…

Сергей Башилов испуганно дернулся.

— Такого уговора не было, товарищ генерал! — горячо запротестовал солдат. — Он все по-другому говорил… Попугаем, дескать, и все дело. А вам по миллиону «деревянных» и по две сотни долларов каждому в зубы. И отпуск внеочередной…

Мне стало немного смешно: парень принял меня за генерала, по возрасту прикинул, небось, в пятнистой форме мы выглядели близнецами, но смеяться было недосуг, нечто в словах долбака из Ирбита меня зацепило.

Мы вели толковище в кабинете главного энергетика Белоярки, размещенного в корпусе блока, в котором запустили когда-то первый в стране котел на быстрых нейтронах. Сие случилось уже давно, когда сей наивный расфиздяй из Ирбита и на свет еще не родился.

Майор выделил мне для конвоя собственного Шварценеггера, но я оставил культуриста из спецназа за дверью, чтобы не смущал обманутого парнишку грозным видом.

— Это кто же вам по «лимону» обещал? — спросил я. — И по две сотни долларов в придачу… Командир батальона?

— Что вы, — удивился Серега. — Откуда у подполковника баксы? Он обещал, главный…

При этом Башилов повернулся и чересчур определенно показал рукою направление.

— Самый главный?

Серега кивнул.

— И сейчас он еще здесь?

— Должен быть… Вертолет за ним не прилетал. Вы так быстро все определили… Наверху, поди, и не знают, что мы, значит, того…

«Вот так история! — лихорадочно соображал я. — Отстраненного от государственных дел узурпатора ищут по всей России, а вожачишко скрывается здесь, в какой-то сотне-другой метров от этого кабинета! Сообщить майору?»

— Охрана у него есть?

Сергей Башилов замотал головой.

— Кажись, разбежались… Мы с вами сейчас на пятом? Тогда он двумя этажами выше, в левом крыле. Вчера на посту там стоял… Хотите план нарисую?

Не произнося больше ни слова, едва сдерживая нервную дрожь, я протянул Сереге блокнот и паркеровскую — мэйд ин Чайна! — ручку.

Когда-нибудь я отдам в музей Гражданской войны и Конца Света этот незатейливый, но толковый рисунок-чертеж.

— Здорово изладил, парень, — сказал я Ариадне в брюках. — Если не соврал, будет тебе прощение и отпуск в Ирбит. А ежели вдруг горбатого лепишь…

— Что вы, дяденька генерал! — по-мальчишески неокрепшим голосом вскинулся Башилов. — Да я…

Он решительно полоснул себя по горлу ребром ладони.

— Век свободы не видать!

Я добродушно рассмеялся.

— Где ты так наблатыкался, паря? Тоже мне — урка в законе.

Сиди здесь и не чирикай.

Выглянув за дверь, Станислав Гагарин позвал взоровца-атлета.

— Посиди здесь, Валерий. Я мигом обернусь. Надо выкурить кое-кого.

— Помочь вам, начальник? — бесстрастно осведомился Валерий.

— Справлюсь, — самонадеянно произнес Станислав Гагарин.

VI

Когда из горла майора-ракетчика выглянул вдруг наконечник стрелы, и Сидоров, взмахнув руками, выронил автомат, молодой штурман рефлекторно направил в его грудь оружие и выстрелил.

Пуля, попав в красную кнопку дистанционного пускового устройства, замкнула контакты и заставила ракеты «земля-земля», нацеленные майором на Игналинскую АЭС, сорваться с креплений передвижной установки и с ревом умчаться по назначению.

Стас Гагарин лежал на мягкой лесной почве ничком, оглушенный и едва не лишившийся чувств, он еще не разобрался толком в том, что случилось, почему он едва избежал смерти — в решительности майора штурман не сомневался — не ведал, кто его спаситель, успел сообразить: случилось непоправимое — ракеты накроют сейчас зловещую цель.

— Нас тоже накроют, — услышал он сильный мужской голос над собою. — Если мы по-быстрому не уберемся… Установку засекли, и к ней идет эскадрилья боевых вертолетов. Ты в порядке, Станислав?

Молодой Гагарин пошевелился и принялся подтягивать правое колено, чтобы опереться на него и подняться с земли.

Кружилась голова, он потряс ею, пытаясь прояснить сознание, и почувствовал, как крепкие руки подхватили его и поставили на ноги.

Перед ним стоял, широко улыбаясь, белокурый гигант с голубыми глазами, с мощным длинным луком на груди, тетива лука и ремень, на котором висел колчан со стрелами, пересекали друг друга.

Вид был у Македонского Саши куда как экзотический, да и одежда не по месту пребывания и не по сезону — на ногах сандалии, мускулистое туловище охватывала короткая туника без рукавов, перехваченная в поясе ремнем с золотыми бляшками по кругу, на поясе висел широкий меч, напомнивший Стасу кубинский мачете, которым штурману доводилось рубить на Кубе сахарный тростник.

— Смываемся, Стас, — повторил Александр Великий. — Идти можешь? Обопрись на меня, дружище…

Но прежде чем увлечь соратника с собой, молодой царь наклонился к трупу безумного майора. Он хотел вытащить стрелу, пробившую ракетчику шею, но понял, что сделать это, не отрубив несчастному голову, не удастся и потому безнадежно махнул рукой.

— Оставим все как есть, — сказал он, охватывая Стаса левой рукой под мышку, а правую руку товарища закладывая за собственную шею. — Через пять-десять минут здесь будет преисподняя. Двинули помалу…

Идти им пришлось немного. Уже через сотню метров Стас, который с каждым шагом чувствовал себя лучше и лучше, увидел среди деревьев стоящую на небольшой поляне телефонную будку.

Будка была почему-то круглой, раза в два выше обычной, и напоминала еще гигантский стакан в решетчатом переплетении из серебристого металла.

Штурман освободился из бережного захвата Македонского и поспешил к странному будке-стакану, мгновенно сообразив, что именно это устройство позволит им избежать ракетного удара летящих сюда боевых вертолетов.

Едва он приблизился к летательному аппарату, как в цилиндре обозначилась овальная дверь, в нее и вошел Стас Гагарин, опередив на пару шагов Александра.

Молодой штурман не знал, за сколько минут долетят ракеты до цели, Стас Гагарин не сочинил романа о ракетчиках, как сделал это старший его двойник, но космический аппарат пришельцев доставил их в Литву в тот самый момент, когда взметенные от лесного кордона изделия ударили под основание двух ядерных блоков.

Возмездие свершилось.

Случайная пуля того, кто назначен был предотвратить вселенскую месть безумца, поставила на кровавой истории, затеянной волками в Нарве, детерминантную точку.

VII

И хотя он высился в глубине комнаты, повернувшись ко мне спиной, я сразу узнал этого человека.

Поначалу, когда подбирался к его логову, оборудованному в закрытом, конфиденциальном крыле управления Белоярки, и двумя короткими очередями из калашника отогнал хреновенькую охрану, прыснувшую в стороны, едва они заметили решительно настроенного человека с автоматом, поначалу тень сомнения-таки не оставляла меня, это точно.

От бывшего гауляйтера можно было ждать чего угодно, он и Белоярку бы взорвал ничтоже сумняшеся, обрушил бы на Урал и Сибирь без колебаний радиоактивный потоп, отдал бы американцам, японцам, австралийцам Сахалин, Камчатку, Якутию, зулусам бы подарил Землю Франца-Иосифа и озеро Селигер, индейцам племени ням-ням сдал бы в аренду парк Сокольники в Москве, дабы поставили они там вигвамы, он пошел бы на все — только бы удержать в собственных руках власть.

Власть, как и свобода, не имеет знака. Ее равно можно употребить во благо, ею можно пользоваться во имя зла. Властью обладают и Зодчие Мира, галактические боги добра, есть она и у Конструкторов Зла, сатанинских хозяев отвратительных ломехузов.

Человек, который стоял ко мне спиною, никогда не пользовался властью во благо. Он был демоном разрушения, мощным, нерассуждающим тараном, которым разномастные — и доморощенные, и заокеанские — ломехузы безжалостно разбивали российскую крепость.

И в стремлении стереть с лица Земли ненавистное им Тысячелетнее государство ломехузы зашли так далеко, что потеряли инстинкт самосохранения, не могли удержаться на грани, за которой зримо виделась Мировая война и гибель человечества.

И в это мгновенье я увидел его, это существо, принявшее облик человекоподобного демона, потерявшего право на применение к нему людских законов.

«И судья, и палач», — подумал о себе Станислав Гагарин и, не колеблясь, вскинул автомат.

В это мгновенье тот, с кем доводилось мне в давние времена сиживать за гостевым столом, повернулся.

Я успел заметить в его руке такой же, как у меня, калашник, но опущенный стволом вниз, рассмотрел гнусную кривую ухмылку, которая приводила в бешенство мою Веру, когда его являли, похмельного, на сатанинском, разнузданном теле, вспомнил миллионы бездомных по злой его воле русских людей, десятки тысяч прямо или косвенно, но по его воле убитых, о тех неродившихся в Державе миллионах младенцев, его реформами ограбленных и лишенных будущего россиянах, вспомнил о жертвах Черного Октября и Кровавого Воскресенья, припомнил в мысленном приговоре все, все — и решительно нажал на спусковой крючок.

Калашник мой излажен был на автоматическую стрельбу, но стрелок я умелый, стреляю экономно, по два-три патрона в очередь, не больше. Чувствам же разгуляться, и под их воздействием выпалить полмагазина я, естественное дело, не позволил — и судья, и палач должны быть лишены эмоций.

Станислав Гагарин явственно видел, как пули толкнули стоящего перед ним человека, но кривая ухмылка не исчезала с его лица.

«Чертовщина!» — подумал я и влепил в него короткой очередью дважды.

Я видел, как пули разодрали на нем и синий костюм, и рубашку в полоску, видел пробитый и вздыбленный красный галстук, но расстрелянный мною согласно статье 64-й УК бывший гауляйтер не торопился падать с предсмертными стонами или без оных.

Кривая ухмылка не сходила с его лица и стала, мне показалось, еще кривее…

Надо ли говорить о том, что, остервенев, я выпустил в него магазин без остатка. Но тщетно. Приговоренный был неуязвим.

— Что, — хриплым голосом произнес предназначенный к казни законом и мною убийца, — съел, сочинитель?! Теперь моя очередь…

Он ленивым движением приподнял ствол калашника и направил мне в грудь.

Роли наши поменялись, и у меня не было ни единого шанса.

Станислав Гагарин приготовился умереть, но слово последнее оставил за собой.

Он гордо выпрямился.

— Стреляй, — сказал он спокойно, — стреляй, сучий потрох… Песенка твоя уже спета. Все равно тебя достанут наши!

Лицо гауляйтера исказилось. Он потянул за спусковой крючок, я едва ли не физически ощутил, как усилилось давление пальца на рычаг, отпускающий смерть, но за моей спиной возник некий шум, и сановный убийца переместил ствол автомата.

Позади сверкнуло.

И гауляйтер исчез. Вот только что готовился он расстрелять меня, беспомощного и безоружного, из автомата — и его уже нет передо мной.

Неяркая вспышка — и жертвы моей несостоявшейся нет. Исчез, испарился, козел безрогий…

Остолбенение прошло мгновенно, но все еще офуелый от подобной развязки, я повернулся и увидел спешившего ко мне полководца.

— Живы-здоровы, батюшка? — суетливо вопрошал Александр Васильевич и, не доверяя глазам, ощупал меня. — Не задел он вас ненароком, этот монстр-проходимец? Слава Богу, кажется, цел и невредим, голубчик…

Я нежно обнял старика и по-братски поцеловал в седую голову.

— Спасибо, Александр Васильевич, спасибо, — растроганно благодарил Суворова Одинокий Моряк. — Как вовремя вы появились…

— Вам-с урок, милостивый государь! Не лезьте поперек батьки в пекло…

— Значит, этот ненастоящий?

— Смотря в каком смысле… Начинить вас свинцом мог по-настоящему.

— А вы, значит, этого монстра… молнией из глаз. Как некогда товарищ Сталин. Давненько я не встречался с монстрами… Спасибо!

— Не за что… Кстати, о вожде. Совсем запамятовал, сударь… Склероз, знаете, память подводит. Так вот. Товарищ Сталин к себе вас вызывает, партайгеноссе.

VIII

После взрыва ракет, запущенных безумным майором с лесного кордона, взрыва, который разрушил ядерные котлы Игналинской АЭС и выпустил на волю радиоактивного джинна, управлять оставшимися в целости реакторами было некому: физики-администраторы либо были мертвы, либо в начавшейся глобальной панике разбежались.

Не сдерживаемая никем и ничем ядерная реакция пошла вразнос, и урановое содержимое оказалось выброшенным наружу, атомное горючее вылетало из тщательно оберегаемых затворов на незащищенные окрестные земли в беспокойную в тех краях атмосферу.

Это было чудовищнее и страшнее Чернобыля.

Теперь не могло быть и речи о каких-то саркофагах, о полетах вертолетов-самоубийц к жерлу атомного вулкана с мешками цемента, как это было в украинском варианте.

То, что случилось с Игналинской АЭС, не завалить было челночными рейсами с нейтрализующими материалами, да и некому было лететь, время самоотверженных патриотов, кладущих жизни за Великую Державу, миновало.

Никто не хотел хватать рентгены из-за оскорбляющих русский народ неблагодарных и злобных прибалтов… Пусть, пусть они пропадом пропадут со всей их псевдоевропейской культурой и приобретенным за счет России благополучием!

Никто, увы, не думал о сотнях тысяч ни в чем не повинных русских в Эстонии, Литве и Латвии, забыли о калининградцах, поляках, жителях Луги и Пскова, про обывателей других волостей, куда расползалось смертельное облако, повисшее над южным берегом Балтийского моря.

На отчаянные вопли незаконно образовавшихся лимитрофных государств московское правительство Западной России, занятое собственными заботами в Гражданской войне, не отвечало.

Европа и пресловутое МАГАТЭ беспомощно разводили руками и ограничились лишь посылкой на Игналинскую инспекции, снабженной высшей системой защиты от радиации. Никто не спешил на помощь прибалтам. Русские зело поумнели в последние годы и хорошо понимали: они «мигранты», «оккупанты» и всего-навсего только «свиньи».

Началось массовое бегство людей на юг. Пограничные с Белоруссией и Россией населенные пункты переполнялись беженцами. Они ехали на собственных и попутных машинах, осаждали переставшие ходить регулярно поезда, шли пешком, прихватив убогие пожитки в рюкзаки и саквояжи.

Зловещее облако постояло-постояло над Прибалтикой и сдвинулось на приморскую Польшу, к северным районам Белоруссии, вызывая новый поток беженцев.

Польские пограничники поначалу противились натиску и даже стреляли в толпы напиравших, охваченных паническим ужасом людей. Но пограничников вскоре смяли, и поток зачумленных, подхлестнутых собственными бедолагами из Ольштынского воеводства, Щецина и Гданьска разлился по землям Речи Посполитой.

Восточные немцы, которые стали уже и западными тоже, забили тревогу: натиск зараженных гамма-лучами людей угрожал и Германии напрямую. Фрицы усилили границы и через МИД гнали и гнали Варшаве грозные коты протеста.

С обреченного побережья самовольно отправлялись на север захваченные теми, кто побойчее, корабли торгового флота, рыболовные сейнеры и фишботы, спортивные яхты и моторные лодки.

Паника на море достигла апогея.

И только дважды Краснознаменный Балтийский флот остался на высоте. На сохранившихся в картофельных республиках русских военно-морских базах соблюдались дисциплина и порядок.

Были организованы конвои по доставке жен и детей военных в безопасное место, хотя трудно было сейчас полагать, какое место в России действительно является безопасным…

Десантные и транспортные корабли вывозили людей в Ленинградскую область, специальные поезда с охраной, состоявшей из решительных, крутых автоматчиков, уходили в Россию, в которой тоже было неспокойно, но это был дом родной, где, как известно, и стены помогают.

А те, кто подался на север, надеясь на частично выдуманную ими самими, частично навязанную западной пропагандой духовную якобы близость скандинавов и прибалтов, попали в ловушку собственной наивности, которую заимствовали они, как это не покажется странным, от простодушных и доверчивых русских.

Многие годы враждебные голоса и суконно-посконные ораторы-националисты твердили им с пеной у рта: «Заграница нам поможет! С Европой, а тем более со Швецией и Финляндией, у нас духовное и чуть ли не кровное родство… Это же наших предков сек плетьми и вешал на деревьях Карл Двенадцатый! Эрго: мы в сродстве и братстве с парнями на том берегу Варяжского моря…»

Заграница с того берега не дремала. Повсюду была объявлена боевая тревога, провозглашена блокада собственных берегов, рубежи были закрыты — радиоактивная зараза ни шведам, ни финнам, ни норвежцам, ни датчанам была не нужна…

Подходившие к скандинавскому побережью торговые теплоходы, сейнеры, фишботы, моторные лодки и яхты безжалостно расстреливались кораблями береговой обороны.

Военные моряки балтийских стран топили любое плавсредство, плывущее с зараженного гамма-лучами юга. Плавающих на месте затопления кораблей, взывающих о помощи ради Бога прибалтов бесстрастно добивали, как разносящих бубонную чуму отвратительных крыс.

Русских, к слову сказать, среди тех, кто рискнул податься на север, не было вовсе. Русские хорошо понимали, что скандинавы не ждут их при любом раскладе.

А расклад оказался и вовсе ужасным.

Тех, кто дьявольским напряжением физических сил и нечеловеческой воли ухитрялся выплыть в холодных балтийских водах на берег, ждало последнее испытание.

Прибрежные районы патрулировали полиция и отряды самообороны из добровольцев, местных жителей. Оснащенные автоматическим оружием, одетые в защищающие от радиации легкие скафандры, они тщательно осматривали каждый квадратный метр песчаных пляжей, укромные уголки живописных бухт и скалистых мысов, они с собаками отыскивали беспомощных и наивных бедняг, одолевших морское пространство, не утонувших вместе с разбитыми снарядами яхтами, сейнерами и торговыми кораблями, выплывших на спасительный, как им казалось, берег, прибалтов, и хладнокровно, точными выстрелами пристреливали в головы, резонно полагая, что такой выстрел наиболее эффективный и экономичный.

Да и по-христиански милосердный: предельно сокращает мучения жертвы.

Возмездие не заставило себя ждать.

Подули устойчивые южные ветры, и массы зараженного радиацией воздуха принялись перемещаться через Балтийское море на север. И тогда медленная, но фатально неотвратимая и неизбежная смерть повисла над уютными, почти социалистическими государствами, построившими у себя, по слухам, общества справедливости и благоденствия.

И вся эта социальная идиллия рухнула от случайной пули, угодившей в красную кнопку ракетного пускового устройства.

IX

— Не казнись, парень, и не кори себя понапрасну, — в который раз попытался отвлечь Стаса Гагарина от нерадостных размышлений Македонский. — Про детерминизм слыхал?

— Доводилось, — через силу улыбнулся специалист по теории государства и права: странно звучали философские термины в устах бравого вояки, физическим обликом напоминавшего какого-нибудь Ван Дамма или Шварценеггера, но лицом куда посимпатичнее, нежели вездесущий и непробиваемый Арнольд.

И хотя начинающий сочинитель знал, что Сашу с двенадцати лет воспитывал Аристотель, эта особенность жизни молодого царя обывательски стиралась, затмевалась боевыми подвигами потомка Геракла.

— Поэтому помни о законе причинности и не бери в голову, — очень по-современному предложил Александр, и лексика его ничем не выдавала того удивительного факта, что атлет сей жил в Четвертом веке до Рождения Христова, тем более, одет он был не в давешнюю тунику, опоясанную мечом, а в летний стального цвета костюм, о котором всегда мечтал Стас и который так и не сумел приобрести за четверть века его старший двойник, сочинитель и издатель, потенциальный — мать бы эту потенциальность ети! — миллионер Станислав Гагарин, до сих пор живущий только на месячную получку.

— Ведь покумекай толком: не успей я по просьбе Алоисыча к тебе на выручку и не пусти вовремя стрелу — ты бы сейчас был типичным мертвецом, а Игналинку этот сумасшедший Сидоров все одно бы разрушил. И стрелял ты не в кнопку, а естественным образом в того, кто собирался тебя отправить в Аид.

Ну попал ты в красную десятку… И что?! Если уж искать крайнего в случившемся, то это болотные волки, расстрелявшие семью несчастного майора.

Находились друзья-соратники далеко от того места, где Александр Македонский спас Станислава Гагарина-младшего от неминуемой и неизбежной смерти. После взрыва на Игналинской АЭС, который они зафиксировали как разведчики Зодчих Мира, и короткого доклада Адольфу Гитлеру, отвечавшему за операции в Прибалтике, космический транспортный агрегат в мгновение ока перенес товарищей на берега Амударьи, в окрестностях которой находился полевой штаб Чингиз-хана, известного в миру под обликом полковника Чингиза Темучинова.

Полковник собирал надежные войска для удара по московскому режиму с юга, и Стасу с Македонским предписывалось, как представителям Восточной России, координировать действия фронта Средне-Азиатского с фронтом Уральским, на котором, как они уже знали, находился старший Гагарин.

— Как изменился ландшафт! — с тоскливой ноткой, оглядывая окрестности, промолвил великий полководец. — Такие здесь росли леса… Мне довелось переправляться через эту реку двадцать пять веков тому назад, и было это неподалеку от чайханы, в которой мы сейчас поедаем слишком уж жирный плов.

Мои солдаты вязали плоты из бревен, достигавших в диаметре полуметра, и это были стволы деревьев широколиственных пород. Где они теперь? Куда и почему исчезли?..

— Антропогенная деятельность, мой милый, — отозвался, стараясь уйти от мрачных мыслей, Стас Гагарин. — Почитай Льва Гумилева. Хочешь дам его «Древнюю Русь и Великую Степь»? Я уже добил, закончил эту книгу… Его теория этногенеза и твой пассионарный выброс по-научному толкует, Александр.

— Любопытно, — отозвался Македонский. — Обязательно почитаю… Книги умных людей — подарки богов. Только далеко не все могут оценить подобный подарок. Это как с властью…

Одним власть в добрый подарок, другим — наказанье Божье.

— Была ли для тебя власть наказанием? — живо спросил Стас Гагарин.

— И да, и нет…

— А если подробнее, в деталях?

— Власть — это осторожность, — сказал Александр Македонский. Надо проникнуться спасительным недоверием к скоропалительному быстрому движению вперед… Надо задуматься над проверкой тех шагов вперед, которые мы ежечасно провозглашаем, ежеминутно делаем и потом доказываем их непрочность, несолидность и непонятность.

Сын царя Филиппа на мгновение прервался, внимательно посмотрел на Стаса Гагарина, выдержал паузу, затем продолжал:

— Вреднее всего здесь было бы спешить. Вреднее всего было бы полагаться на то, что мы хоть что-нибудь знаем… Ничего нельзя поделать нахрапом или натиском… Мы должны проявить в величайшей степени осторожность… Вот!

Бывший старший преподаватель кафедры теории государства и права удивленно слушал знакомые слова. Слова эти были известны ему, что называется, назубок. Еще бы… Но произносимые легендарным завоевателем доброй половины древней Ойкумены, да еще и жившим черт-те в какие, извините, далекие времена, известное предостережение против левого радикализма казалось пришедшим из времен античных афоризмов, вроде сократовского «Я знаю, что ничего не знаю».

— Верно, — кивнул Александр Великий, — это слова Ленина, слова из его завещания, последней статьи Старика «Лучше меньше, да лучше». Прекрасный девиз, между прочим… Как жаль, что в той, прежней жизни я не руководствовался им!

«Ну и ну, — подумал молодой штурман. — Македонский царь из до нашей эры цитирует Ленина! Как сказал бы Василий Аксенов, старый и завзятый матерщинник, уссаться можно… Но старик Плутарх о знакомстве Александра с трудами Владимира Ильича ничего не сообщает!»

— Плутарх много чего не знал, — прочитав мысли товарища, усмехнулся Македонский. — Хотя надо отдать справедливость, написал обо мне относительно достоверно, хотя и пользовался воспоминаниями тех, кто был со мною рядом в боевых походах, мемуарами Онесикрата например, ученика знаменитого киника Диогена, достойнейшего человека современности, между прочим. Весьма почитаю Афинского любомудра, Станислав. Если бы я не родился Александром, то стал бы Диогеном.

Стас вспомнил, что Плутарх особо подчеркивает: его герой от природы был склонен к изучению наук и чтению книг. Воинская доблесть великого полководца затмевает в нашем сознании незаурядные интеллектуальные способности молодого царя. Одна его страсть к врачеванию чего стоит! Он всерьез занимался теорией медицины и практиковал как лечащий врач, милосердно и профессионально опекая заболевших друзей и соратников.

«А себя спасти от хвори не сумел», — с горечью — он душевно привязался к новому товарищу — подумал Стас Гагарин.

— А не заказать ли нам еще по шашлыку вместе с бутылочкой «Узбекистана»? — вдруг обратился к нему с неожиданным предложением Александр Филиппович. — Пивал-с, небось, парень, портвейн «Узбекистан» на Чукотке? Каюсь, проглядывал твою жизнь на галактическом, так сказать, потустороннем дисплее… Просматриваются там и такие эпизоды.

— Ё-моё! — с ужасом подумал молодой сочинитель. — Что же выходит? Посланцы Зодчих Мира держат нас под вселенским колпаком?! Недрёманное Око… Ни хрена себе компот!

— Ладно-ладно, — примиряющим тоном проговорил Македонский царь. — Ну заглянул разок-другой, хотел ведь узнать, как формировался русский писатель, через какие такие испытания прошел. Батяня твой, старший Гагарин, только б жизнь собственную описал — и то бы прославился… Знаю, знаю, не гомонись, кто Папа Стив по отношению к тебе на самом деле, а все одно как бы отцом твоим его воспринимаю, и похожи, опять же, очень…

Царь рассмеялся собственной шутке.

— А читать я с детства любил, спасибо Аристотелю — приохотил, — посерьезнев, сказал он, — одни только книги образуют людей, человека делают человеком. Я всегда говорил товарищам, что гомеровскую «Илиаду» знать надо им назубок. История Троянской войны — лучшее средство для постижения ратной доблести. Список великого сочинения, исправленный Аристотелем, всегда лежал у меня под подушкой вместе с кинжалом.

И к вину я был вовсе не так привержен, как писали различные борзописцы. Да, часами я мог пировать с друзьями, мне нравился сам процесс общения с единомышленниками за пиршественным столом, точно так же было и у тебя, Станислав, и у Папы Стива… Тьфу ты! Постоянно забываю, что ты и он — одно и то же…

Странное дело, но едва возникнув в 1993 году, Стас Гагарин не взял в рот ни глотка спиртного. То ли Боги Добра, вынувшие его из 1968 года, в котором он, кстати, написал первый антиалкогольный рассказ «Великий мутильщик», то ли передалось нечто от старшего двойника, с 1985 года убежденного трезвенника, только исчезло у него всякое желание быть рабом Жидкого Дьявола.

— Пошутил я насчет «Узбекистана», — успокоил Стаса Александр Македонский. — Вино и мне принесло немало, скажем так, осложнений… А разговоры можно вести и за чаем. Но к нам пожаловали гости.

Александр поднялся, и на открытой прохладной веранде, под которой уютно журчал арык, от заполнившей пространство широкой фигуры царя, стало тесно.

Царь подошел к перильцам-балюстраде, перегнулся, перильца угрожающе скрипнули, но удержали могучее тело.

— Точно, — сказал полководец, — летит вертолет…

Прошла минута-другая, и тогда Стас Гагарин услыхал характерное стрекотание летательного аппарата.

Аппарат завис над близкой площадкой, но приземляться не стал, выбросил лесенку, по которой ловко спустился человек в маскировочной одежде.

Едва он двинулся к чайхане, Стас узнал в нем полковника Темучинова, командующего Средне-Азиатским фронтом.

Он поднялся на веранду и сердечно приветствовал соратников.

— О чем вели разговор? — спросил комфронта, усаживаясь за стол.

— О власти, — ответил Александр Македонский и дружески подмигнул, улыбаясь Стасу Гагарину.

Полковник уважительно посмотрел на одного, потом на другого.

— Власть — дело тонкое, — сказал Чингиз-хан.

X

В Екатеринбург, на улицу Посадскую, юному философу-уральцу.

Милый Саша, привет!

Спасибо за присланное тобой интервью с митрополитом, прочитал внимательно. Должен сказать тебе, что именно вопросы твои мне понравились, но вот ответы собеседника — пустые и неточные. Твой владыка Мелхиседек так и не ответил, что же такое трансцендентное, с чем кушают имманентное…

Это, конечно, на его совести, но ты тоже промахнулся, надо было тебе заглянуть в словарь и увидеть там, что «трансцендентное» это значит потустороннее, лежащее за пределами сознания и познания. Заодно бы и узнал для себя, что этот термин имеет важное значение в философии Иммануила Канта, который полагал, что познание человека не в состоянии проникнуть в трансцендентный мир, мир так называемых «вещей в себе». Слыхал о таких?

А понятие «имманентного» восходит к Аристотелю, современное же его толкование дано тем же Кантом. И означает пребывание в чем-либо чего-либо. Понял?

Впрочем, и то, и другое чистой воды идеализм, я бы сказал: ярко выраженный идеализм. А быть приверженцем какой-либо одной, крайней точки зрения, всегда опасно: можешь впасть в примитивный, вульгарный догматизм. И чтобы этого не происходило, 12 июля 1993 года я открыл и вчерне обосновал философию порядка, о которой написал в статье «Наши задачи». Она опубликована в спецвыпуске «Русского пульса», где рассказывается о моем творчестве и нашей фирме. Прочти и напиши мне, что ты об этом думаешь.

И с Анатолием поговори на эту тему. Он о моем учении знает.

Опубликовали, кстати, статью о философии порядка Станислава Гагарина и в Сибири — омские «Коммерческие вести».

Конечно, теперь мне надо работать и работать в этом направлении, обосновывать новую теорию примерами и фактами, но сейчас на шее висит роман «Страшный Суд». В этом году я его закончу, вот тогда и займусь философией, стихами и сказками.

Посылаю тебе 2-ой том «Сыщика», в нем мой роман «У женщин слезы соленые». Напиши на него рецензию, Толик поможет. И еще сделай со мной беседу. О моем творчестве, об издательской деятельности. Материалов у тебя выше головы. Если что надо еще — напиши, а я вышлю. Или Толя опять же поможет, у него есть все мои сочинения, равно как и у тебя.

Вот это будет самое то. Твои работы пусть опубликуют в Екатеринбурге, дадим их и здесь, в Москве, а главное — написанное, сочиненное тобой войдет в Собрание сочинений Станислава Гагарина, первый том которого выходит на днях.

Подбираю тебе книги по философии, по истории масонства, которой ты заинтересовался. Заведи собственную умственную библиотечку, а пока бери книги у Толика, он тебе не откажет, только не теряй, сейчас философские книги в большой цене, да и не найдешь то, что нужно. Запишись еще в Белинку, там есть потребное твоим интересам… Маме и бабушке привет.

Вера Васильевна вам кланяется, приветствует тоже. Обнимаю. Папа Стив, 24 октября 1993 года.

P.S. И всегда помни — за тобой будущее Державы. Осознание этого налагает великую ответственность.

С. Г.

XI

В «Философии духа» Гегель, рассуждая об особенностях духа субъективного, утверждает, что истинная свобода состоит в тождестве его с другим.

— Я только тогда истинно свободен, — говорит йенский любомудр, — если и другой тоже свободен и мной признается за свободного.

Эта свобода одного в другом соединяет людей внутренним образом; тогда как, наоборот, потребность и нужда сводит их вместе только внешне.

Люди должны поэтому стремиться к тому, чтобы найти себя друг в друге…

Записывая эти строки утром 2 декабря 1993 года в Переделкине и торопясь на завтрак в столовую писательского Дома творчества, я полагал ограничиться приведенными выше фразами. Но позавтракав, интересно поговорив с одностольником, ташкентским сочинителем Раулем Мир-Хайдаровым о текущем моменте — никогда еще не встречал такого ярого русофила татарской крови, поговорив с Таней и Линой Яновной, узнав, что вчера привезли из типографии сигнальный экземпляр первого тома Собрания сочинений Станислава Гагарина и сообщив об этом Галине, главреду, я вернулся в двадцать первую комнату, вновь перечитал гегелевскую главку «Признающее самосознание» и понял, что цитирование необходимо продолжить.

Утверждая, что природность разобщает людей, препятствует им быть друг в отношении друга свободными, Гегель далее пишет:

«Свобода требует поэтому того, чтобы самосознающий субъект и собственной природности не давал проявиться и природности других тоже не терпел бы, но чтобы, напротив, относясь равнодушно к наличному бытию, в отдельных непосредственных отношениях с людьми, он и свою, и чужую жизнь ставил бы на карту для достижения свободы.

— Только посредством борьбы, следовательно, может быть завоевана свобода, — говорит Гегель. — Однако заверения в том, что обладаешь свободой, для этого недостаточно: только тем, что человек как себя самого, так и других подвергает смертельной опасности, он доказывает на этой стадии собственную способность к свободе».

И последнее:

«…Хотя государство… может возникнуть вследствие насилия, но держится оно тем не менее не на нем… В государстве дух народа — нравы и законы — являются господствующим началом».

Еще до того, как представитель Зодчих Мира Адольф Гитлер отправил меня в компании с Александром Суворовым и лихими парнями из ВЗОРа спасать Белоярскую атомную кофеварку, где я неожиданно столкнулся с монстром, принявшим обличье Первого Лица, Дима Королев принес мне долгожданную книгу Льва Гумилева «Древняя Русь и Великая Степь». Уже потом он достал мне и две другие работы великого — теперь я этого необычного философа иначе не называю — человека: «Этносфера. История людей и история природы» и «От Руси к России».

Конечно, мне доводилось слышать о Льве Николаевиче прежде, но как-то урывочно, в основном о его знаменитых папе и маме, но также и о некоей своеобразной теории, которая, дескать, перевернула мир исторической Науки. Но все как-то на обывательско-кухонном уровне приходила ко мне информация о Гумилеве… Вот еще о том, что мэрзкий городничий не разрешал похоронить истинного патриота России в Александро-Невской лавре, узнали мы из сообщений Невзорова в «Шестистах секундах».

Неподдельный и жгучий интерес к теории этногенеза, созданной Гумилевым, появился у меня после статьи Игоря Шишкина «Еще раз об антисистеме», опубликованной в 28-м номере газеты «День». В статье этой, точнее в развернутой и тщательно аргументированной реплике Игорь Шишкин в пух и прах разнес некоего С. Косаренко, исказившего в угоду ломехузам суть учения Гумилева.

Тогда я и насел на Диму Королева с просьбами срочно добыть мне любые книги незаурядного мыслителя.

Признаюсь: теорию этногенеза принял сразу и безоговорочно. Помимо всего, меня подкупил стиль изложения Гумилевым собственного учения, образный, отнюдь не засушенный «академический» язык, русский язык, одним словом.

«Древнюю Русь и Великую Степь» я читал, что называется, запоем. И чем дальше, тем больше укреплялась мысль о том, что пишем мы со Львом Николаевичем об одном и том же. Разумеется, ученый использует собственную терминологию. Соответственно и историю человечества он рассматривает с точки зрения особых толчков, которые обусловливают внутри того или иного народа взрыв пассионарности, или, ежели по-русски, одержимости.

И то сказать: феномен монгольского нашествия или сорвавшихся, будто с цепи, викингов классовой борьбой не объяснишь…

Но больше всего меня привлекло учение Гумилева о химерах и порождаемых ими антисистемах. В замаскированном несколько виде это как раз и есть те ломехузы, агенты галактических Конструкторов Зла, которые в разные эпохи прятались под личинами катаров и маздакитов, альбигойцев и розенкрейцеров, богумилов и обадистов.

Но ведь если считать тезис о Конструкторах Зла достоверным, а сомневаться в его истинности у меня нет оснований — зачем посланцам Зодчих Мира, героям романов Станислава Гагарина «Вторжение», «Вечный Жид» и «Страшный Суд» вешать автору и его читателям лапшу на уши — тогда объясняется и происхождение пассионарных толчков, влекущих микромутацию на поведенческом уровне, толчков явно космического происхождения.

Остается только решить: во благо или во зло взрывы одержимости целых народов? И тогда станет ясно, кто стоит за пассионарными толчками, определяющими этногенез, развитие нации — Зодчие Мира или Конструкторы Зла.

Мне срочно нужен был советник и консультант… Но к кому бы я мог обратиться с мучающими Папу Стива вопросами? Разве что спросить самих Зодчих или их посланцев… Но связи с ними в этот период у меня не было.

Я вернулся из Старого Мерчика, в реальном мире наступило первое сентября, но число это не застопорилось, как в мире параллельном, где все события развивались в одни и те же сутки.

Вот уже прошло второе, третье сентября, неделя, другая, я писал роман, отвечал на письма читателей, добывал полиграфические материалы, проверял верстку первого куска романа «Вечный Жид», помещенного в четвертом томе «Современного русского детектива», и без устали штудировал сочинения Льва Гумилева, будучи уверенным, что автор, как и я, непременно находился в контакте с силами, управляющими Иным Миром.

Но как получить подтверждение этому?

Шло время. Не за горами был погромный указ Eltcin’a и последующее за ним Кровавое Воскресенье в Черном Октябре, вызвавшие у здравомыслящих отечестволюбцев настоящий шок, но отнюдь не заставившие их сдаться и безвольно опустить руки.

Мысль уничтожить невозможно, она бессмертна.

Утром 20 сентября я оставался дома и сидел в кабинете, делал выписки из «Моей борьбы» Адольфа Гитлера, не уставая поражаться современному звучанию ряда содержащихся в книге положений.

Вера ушла в магазин, я отложил исписанные листки, намереваясь, как и в предыдущих романах трилогии, включить их в «Осколки писательской радуги».

Решив размяться, я поднялся из-за стола и прошел в кухню, поставил на газовую горелку чайник, сменив в нем воду.

В ожидании, когда закипит вода, завернул в гостиную, включил ящик для идиотов, убедился, что по всем пяти каналам продолжает изливаться на несчастного обывателя безальтернативное дерьмо, со вздохом вернул экрану одноцветность и в который раз позвал на связь кого-нибудь из посланцев Зодчих Мира: информация об открытии Гумилева переполняла меня и требовала, чтобы я с кем-либо ею поделился.

И в то же мгновение в дверь позвонили.

XII

Не было никаких театральных эффектов.

Не взрывались петарды, не взметывались языки пламени, которые принято называть дьявольскими, не возникали клубы зловещего дыма, призванные испугать клиента, не звучал громовой, опрометчиво названный нечеловеческим голос, ибо понять, что такой голос произносит, смертному изначально не дано, а тогда и смысл в нем безусловно пропадает…

Майкл Джексон, советник американского госдепа, прикомандированный к Особо Важному Лицу в России, удостоился высокой чести.

Высокой… Не то слово! За всю историю человечества лишь единицы из смертных были отмечены редчайшей милостью: лично увидеться с полномочным представителем Конструкторов Зла.

Поначалу Майкл, или просто «Миша», как любил он представляться, знакомясь с москвичами, получил официальную депешу из Вашингтона, которая извещала о необходимости срочно вылететь в Штаты для доклада в госдепе о текущем моменте.

Честно признаться, Майкл вызову был рад, ему весьма не нравилось уже в Москве, где освободившиеся от всяких сдерживающих факторов «дерьмократы» вконец оборзели, совершали грубейшие ошибки, грызлись гнусно и занудливо между собой, бесконечно делили портфели, публично обвиняли друг друга в организации разнообразных подлянок, с экрана ящика для идиотов такие выдавали горбушки, что даже обыватели-телеидиоты, электронные манкурты крутили головами от изумления.

Один Шумейко, свежевыпеченный министр печати и информации, который заявил миллионам телезрителей, что «правды нет и никогда не будет», чего стоил…

Джексону приходилось ужом вертеться, организуя дело так, чтобы и работа по разрушению России продолжалась, и внешне чудовищная сия деятельность выглядела более или менее пристойно: Дяде Сэму и Уолл-стриту приходилось пока считаться с европейскими партнерами.

Но в воздухе крепко пахло керосином, русский народ начинал просыпаться, возникало и непредвиденное обстоятельство: к пробуждению звали русских наиболее умные националы в республиках, больших и малых, они уповали исключительно на духовный потенциал русского народа, призывали соплеменников к воссоединению с Россией.

И хотя служба Майкла в этой стране считалась ответственной и престижной, и бабки платили немыслимые, и имелось в наличии чувство гордости за то, что он лично участвует в ликвидации врага номер один, а все одно хотелось Джексону податься из Москвы куда-нибудь подальше, хотя бы послом в Новую Зеландию или спокойную Канаду, а лучше вообще остаться в родимой колыбели ломехузов — Соединенных Штатах.

Но человек предполагает, а сатана располагает… Джексон знал, кому он служит и даже заикнуться бы не посмел о каких-то собственных пожеланиях. Он принадлежал Ордену Зла — и этим все сказано…

Как было принято, едва самолет приземлился, Джексон прошел через особый проход для V.J.P. и связался по телефону с департаментским шефом.

Условленной фразой тот сообщил Майклу, что советника ждут в Лэнгли, и цероушники прислали за ним машину.

Дело естественное, к тому, что он работает не только на госдепартамент, но и на ЦРУ, Джексон привык, ничего особенного в этом не было, обычная практика в заокеанском оплоте демократии. Ну а того, что у него был третий хозяин, не знал никто. За разглашение подобного рода тайны наказание было ординарным — мгновенная смерть.

Машину Майкл нашел быстро, шикарный лимузин черного цвета, который прислали за ним из ЦРУ, выразив тем самым особые, так сказать, почет и уважение, выделялся на стоянке размерами и некоей мрачной торжественностью, что ли… Мимолетные соображения на этот счет возникли у Джексона, только занятый предстоящим докладом руководству Центрального разведывательного управления Майкл не задержался на этой мысли и уверенно шагнул внутрь лимузина мимо любезно открывшего ему дверь высокого молодого парня-шофера, облаченного в безукоризненный костюм, может быть, излишне просторного покроя ввиду необходимости скрывать под мышкой наплечную кобуру с пистолетом.

Лимузин тронулся со стоянки, Майкл погрузился в размышления, прикидывая, по какой из трех сложившихся у него концепций подать события в России, свидетелем и деятельным участником которых он был.

Задумавшись, советник Первого Лица в бывшей Стране Советов не сразу заметил, что не слышит больше звука работающего мотора, хотя автомобиль не прекратил движения. Конечно, в таких моделях двигатель действовал почти бесшумно, но какие-то звуки он все-таки производил. А тут вдруг полная тишина.

Майкл Джексон взглянул в окошко и увидел… звезды.

Звезды были повсюду.

«И внизу тоже», — механически отметил ошеломленный церэушник, благоразумно не пытаясь даже схватиться за ручку, открывающую дверь наружу.

А что там, снаружи?

На мгновенье Джексону показалось, будто он умер, и тогда Майкл осторожно ощупал себя левой рукой, с леденящим ужасом ожидая, что рука пронижет насквозь его переставшее быть материальным тело.

И, слава сатане, этого не произошло.

Рискуя показаться смешным, если за ним сейчас откуда-то наблюдают, вышколенный рыцарь плаща и кинжала уже допускал и такую возможность, Майкл дотянулся до мочки правого уха и стиснул ее пальцами.

Стало больно.

И тогда Джексон повеселел.

XIII

Великий русский князь сидел в тесноватой, но уютной кухне Станислава Гагарина, простецки, по-свойски непринужденно разместившись на ящике с картошкой, на этот раз не дурандинской, как в прошлом году, а из деревни Волково Рузского района Подмосковья: три мешка картошки подарили Папе Стиву родители Тани Павловой.

Выводя эти строки 3 ноября 1993 года в Доме творчества «Переделкино», я вспомнил, что вечером буду есть эту архивкусную картошку, и в который раз мысленно поблагодарил Татьяну и ее папу с мамой.

Но вернемся, как говаривали древние, к нашим баранам, то есть к Вещему Олегу, которого я снова, как недавно в селе Старый Мерчик, угощал чаем с медом.

— К меду на Руси пристрастился, — приговаривал князь Олег, густо намазывая — я грешным делом подумал, не слипнется? — янтарную вкуснятину на краюху белого хлеба. — На острове Рюгене, где был отчий дом нашего с Рюриком родителя, князя племени ругов, отсюда и название острова Рюген, пчелы не водились, и только в Новгороде, а потом в Киеве оценил пользительные свойства меда — поистине бесценного дара, который боги подарили русским людям.

— Но мед распространен не только в России, — заметил я, вспомнив рассказы моего уругвайского друга Алексея Фельдмана о его замечательной пасеке, на которой трудится знаменитая серая русская — опять же! — пчела.

— Верно, — согласился Олег. — Но мёд — истинно русское яство, часть национальной бытовой культуры. Ну да ладно… На тему эту можно говорить часами. Зачем вы так активно призвали кого-нибудь из нас? Совет Зодчих решил временно не тревожить Одинокого Моряка, пусть, дескать, продвинется вперед с романом, да и хлопот издательских у него хватает…

— О Гумилеве и его теории этногенеза хотел потолковать, — признался я. — Потому и роман застопорился… Сомнения имею.

— А в чем сомнения-то? — живо отозвался великий русский князь. — Гениальный провидец, этот Гумилев — да и только. Угадал, понимаешь ты, попал в самую точку, равно как и вы, Станислав Семенович, с ломехузами. От того, что вы со Львом Николаевичем называете одно и то же явление по-разному, суть его не изменяется, отнюдь.

Конечно, книги его я сразу прочитал… Не во всех деталях согласен… Но это скорее личное. Вам известно: не очень лестно отзывается о моей роли ученый, полагает, что летописец Нестор в «Повести временных лет» приукрасил подвиги князя Олега в сражениях с Византией.

— Пожалуй, вы правы, — согласился я с гостем. — На странице 128-й Гумилев делает вывод: «Поводов для восхваления Олега Вещего нет».

Князь вздохнул.

— Читал, читал я эту страницу! — вскричал он, и я почувствовал в его тоне неприкрытую обиду. — Можно подумать, что токмо ради будущей похвалы Гумилева, при всем моем уважении к нему, старался я обезопасить земли едва складывающегося Русского государства от завидущих-загребущих иудео-хазаров, торгующих славянскими рабами по всей Ойкумене… А ежели по совести, то кроме пушкинской строчки «Как ныне сбирается Вещий Олег отмстить неразумным хазарам…» мне в качестве награды боле ничего не надобно.

Да… А начатое мною дело довершили все-таки мой воспитанник Игорь и сын его Святослав.

Но вот не примись мы тогда драться не на жизнь, а на смерть с хазарскими иудеями, ни о какой России и речи быть не могло.

Я подумал, что и мудрый Олег, остававшийся сыном собственного времени, наделал кучу политических ошибок, заключив, например, союз с хазарским царем Иосифом. Откуда ему было ведать, что Хазария была химерой, в которой победила привнесенная ломехузами извне антисистема. Откуда ему, предводителю русов, было знать, что вероломство и предательство собственных союзников суть главная составляющая этнического характера, стереотипы поведения тех, кто считает себя богоизбранным народом.

Мне припомнились разговоры на эту тему с Иисусом Христом. Анализируя Библию, мой тогдашний собеседник прямо указывал, что по книге Исход следует, что Яхве, который говорил с Моисеем из огненного куста, вел евреев из Египта в образе огненного столпа, а при оглашении десяти заповедей вообще являлся в огне, устроил геноцид в Палестине, провел египетские казни ни в чем неповинных людей и сотворил многое подобное, такое существо не может быть богом.

— Мой друг Магомет прямо говорит, что Яхве — огненный демон Иблис, — сказал мне тогда Иисус Христос.

Читая и перечитывая Евангелие от Иоанна, я воочию убеждался, что книжники и фарисеи приговорили Учителя к смерти — «иудеи искали убить Его» (Иоанн 7–1) именно потому, что Христос разоблачил хищную и античеловеческую сущность их «бога».

Современные Иисусу евреи полагали себя «сыновьями божьими», имея в виду только собственного национального бога. Остальные боги — римские, персидские, египетские — были им, что называется, до фени…

Вселенское величие Христа и состоит в том, что он восстал против деления людей на достойных и недостойных.

«Христос сказал им, — сообщает евангелист Иоанн. — Если бы Бог был отец ваш, то вы любили бы меня, потому что Я от Бога исшел и пришел, ибо Я не сам от себя пришел, но он послал меня… Ваш отец диавол, и вы хотите исполнять похоти отца вашего; он был человекоубийца от начала и не устоял в истине, ибо нет в нем истины; когда говорит он ложь, говорит свое, ибо он лжец и отец лжи».

Я прочитал эти слова из Нового Завета князю Олегу, тот протянул руку, взял у меня увесистый том, подумал, как бы оценивая физическую весомость Книги, осторожно положил на край кухонного стола.

— Лучше Христа не скажешь, — заметил гость Папы Стива. — Но мы опять отклонились от темы совпадения ваших с Гумилевым открытий. Кстати, вам будет интересно узнать: Лев Николаевич в Ином Мире был сразу назначен консультантом при Совете Зодчих. Разумеется, по национальным проблемам.

— А не могли бы эти Зодчие Мира сотворить нас одним этносом, так сказать, — с плохо скрываемой досадой, да я и не собирался демонстрировать угодливую лояльность перед кем-либо, даже если это и Боги Добра, спросил у Вещего Олега Одинокий Моряк. — Каких проблем бы мы тогда избежали!

— Не скажите, — возразил князь. — Есть в иных звездных системах обитаемые планеты, где проживают мононациональные народы. Перед командировкой в Россию довелось мне побывать на подобной планете, улаживая жесточайший конфликт, хотя не было там ни евреев с палестинцами, ни зулусов с бурами, ни хорватов с сербами.

А вот нашли что не поделить… Ну совсем как тупоконечные и остроконечные лилипуты!

Вещий Олег замолчал, а я подумал, что мы поторопились называть разум разумным, ибо не сумела Природа — или Зодчие Мира — создать охранительный механизм, вносящий поправки в интеллект человеков.

И верно: лилипуты были одной нацией… А вот поди ж ты! Из-за яичного конца конфликтовали… А Кравчуку с Шушкевичем, Шеварднадзе с Гамсахурдией какого конца надо?

— Что же касается вас с Гумилевым, то в собственных домыслах и догадках вы оба оказались правы, — сказал князь Олег, с видимым удовольствием отправляя в рот ложечку с рябиновым вареньем. — Разница в терминологии несущественна, не берите в голову. Химеры и ломехузы, кабаллисты и антисистемы, Конструкторы Зла и сатанисты… Хоть горшком назови, только в печь не ставь. Хотя сия безобидная поговорка здесь не совсем подходит. Порой от названия ой как зависит — сунут тебя в пекло или нет…

Я предложил Вещему Олегу перейти в кабинет и продолжить разговор там, но князь пояснил, что на кухне ему больше нравится, и если Папа Стив не возражает да еще угостит сигаретой, вообще-то он курить не приучен, но в России балуется порой, то подымить на кухне после плотного завтрака это и есть самое то.

— «Стюардессу» будете? — спросил я Вещего Олега.

— Нет, «Опал», — быстро ответил тот и расхохотался.

«Тоже мне юморист-анекдотчик», — с улыбкой подумал я о князе и принес из кабинета сигареты.

Папа Стив и сам всерьез не курил, но держал зелье для подобных курьезных случаев.

С письменного стола я взял «Древнюю Русь…» и принес на кухню.

Увидев в моих руках сочинение Гумилева, великий русский князь оживился.

— Вот-вот, — сказал он. — Именно это издание, осуществленное Товариществом «Клышников, Комаров и К°» в прошлом году, я изучал, готовясь к встрече с вами, знал, что разговор пойдет об отношении смертных к добру и злу.

— Немудрено, — усмехнулся Одинокий Моряк. — Коль вы, партайгеноссе князь, Вещий, то и мой интерес к сей проблеме обязаны были предвидеть…

Мне хотелось показать Олегу то место, где Гумилев по отношению людей к природе уточняет формулировку понятия «антисистема» особого мироощущения, которое в Девятом и Десятом веках распространялось, инспирируемое ломехузами, по всему культурному миру, за исключением Древней Руси, народов Сибири и определенной части Византии.

За отправную точку отсчета ученый, повторяю, берет Природу, вычисляет ломехузов по двоякому к ней отношению.

С одной стороны, человек признает себя частью Природы, пусть верхним, но лишь звеном всего Живого на планете, не противопоставляет себя братьям меньшим и убивает их лишь только для того, чтобы насытиться или защитить себя, отстоять право на воспроизводство рода, а когда умирает, то отдает бренные останки на пищу растениям и червям, возвращается в Природу.

Это все мы с вами, нормальные люди, исповедующие добро, именно о нас, как я полагаю, заботятся Зодчие Мира.

С другой стороны, приверженцы зла, попавшие под воздействие ломехузов, противопоставляют себя Природе, в которой видят сферу страданий. При этом они обязаны включить в отвергаемую ими сферу Живого и собственное тело, от которого необходимо освободить «душу», иначе говоря — сознание.

Пути для этого предлагались разные, говорит Гумилев, но принцип был всегда один — отрицание мира как источника зла.

— Примечательно, что те народы или общины, которые принимали ломехузные взгляды — манихейство, маздакизм и исмаилизм в Персии, катаризм во Франции, богумильство в Болгарии и павликианство в Малой Азии — быстро теряли приверженцев, но с ними заодно и собственные славу, культуру и независимость, — уверенно проговорил Олег.

— Каким же вирусом заразили российский суперэтнос современные ломехузы? — настойчиво спросил я князя.

Он ведь не какой-нибудь там политолог-футуролог из фонда стратегического вредительства России, он — Вещий, ему и карты в руки.

— Интересное кино, — насмешливо протянул князь Олег. — Товарищ «Вторжение» и «Вечного Жида» написал, пророческие, понимаешь, романы, а спрашивает малограмотного язычника-варвара, жившего тысячу с лишним лет назад и умеющего разве что щиты на ворота прибивать…

— Не скромничайте, князь, — сказал Папа Стив гостю. — Не то я поищу ответ у Гумилева…

— Правильное решение, — согласился Вещий Олег. — Ведь что говорит консультант Зодчих Мира? Он говорит о том, что несмотря на реальную угрозу потери собственного лица нации, вообще физической ее гибели, злобное, античеловеческое учение мироотрицания «вспыхивало в другом месте с новой силой, снова проповедывало «религию света» и опять оставляло после себя трупы и объятое тьмой пепелище». Конец цитаты.

— «…и опять оставляло после себя трупы и объятое тьмой пепелище», — медленно, как заупокойную молитву, четко выговаривая каждое слово, повторил я процитированные Вещим Олегом слова Гумилева.

— Ломехузный Запад подверг нас, россиян, точнее избранную, тщательно отсепарированную его профессионалами, спецами психологической войны, часть партийной верхушки, безродных обновленцев из среды творческой и технической интеллигенции, государственных чиновников-бюрократов, испытанию роскошью.

Выдержать этой пытки нищие духом не сумели… Старо, как мир, партайгеноссе сочинитель.

А трупы и пепелища не замедлили возникнуть вслед за появлением в России собственных катаров, манихеев и богумилов. Теперь это называлось «новое мышление», «общечеловеческие ценности», «демократия», «плюрализм».

Одним словом — перестройка. Грандиозная акция ЦРУ, как назвал горбачевскую подлянку старик Каганович.

И с точки зрения левых, назовем их так, радикалов гибельный для России результат прямо-таки желателен. Ведь через смерть страдания живых существ, я опять цитирую Гумилева, будут прекращены, чего же лучше… Но откуда проповедники многочисленных и разнообразных антисистем брали — и будут брать! — энергию для этих страшных свершений?

Очевидно, ломехузы были и есть столь же одержимы, как и сторонники положительного, добрых систем. Только первые пассионарны отрицательно.

— Но за счет чего бралась эта одержимость? — спросил Станислав Гагарин.

— Ответ вы опять найдете у того же Гумилева и в собственном романе «Вторжение», — усмехнулся Олег. — Предполагаю, что поклонники вашего творчества, Станислав Семенович, роман уже прочли, а «Древнюю Русь и Великую Степь» добыть не сумели, да и на книжном рынке вещи эти дороже вашего романа в пять раз… Поэтому не стесняйтесь и приводите здесь, в «Страшном Суде», цитату покрупнее. Льву Николаевичу на Том Свете будет приятно, и читатель проникнется осознанием того, какая страшная вещь — антисистема.

— Извольте, — сказал я. — Сейчас отмечу в рукописи, чтоб Ирина Лиханова отпечатала гениальные прозрения Гумилева прямо со страницы 171-й.

И тут же написал: «Ирина! Отсюда впечатай в текст романа цитату-вставку».

И надежная помощница моя перенесла из книги «Древняя Русь и Великая Степь» такие слова:

«Позитивные этнические системы возникают за счет толчка мутации или генетического дрейфа и существуют, черпая силы из Природы собственного региона. Антисистемы этносов не образуют, богатствами Природы пренебрегают и гнездятся в телах этносов, как раковые опухоли в живых организмах — или лобковые вши, в просторечии именуемые мандавошками, так на собственный лад называет ломехузов знакомец Папы Стива доктор Галушко, не путать с новым министром безопасности! — Пассионарность их всегда высока, но черпают они ее из перепадов пассионарного напряжения, вследствие чего они возникают на границах этносов или суперэтносов.

Разнообразие этносферы, т. е. ее лучшее украшение, используется антисистемами для аннигиляций культуры и Природы. Традиции их передаются вне семей, от учителей к ученикам. Это значит, что место сигнальной наследственности, роднящей человека с другими млекопитающими, здесь занимает обучение, немыслимое без записанного текста. А разница между традициями «живыми», усваиваемыми при детском воспитании, и традициями «сделанными», т. е. книжными, такая же, как между организмами и вещами.

Одни, умирая, восстанавливаются через потомство, другие медленно разрушаются без надежды на восстановление. Вещь может починить только человек, а книжную традицию восстановить — новый этнос. Вот почему эпоха гуманизма, т. е. чтения и усвоения наследия умершей культуры, получила название «Возрождение».

Но антисистема не вещь. Она вытягивает пассионарность — одержимость! — из вместившего ее этноса, как вурдалак кровь жертвы. Это для антисистемы не составляет труда потому, что цель ее не созидание, т. е. усложнение, а упрощение, или перевод живого вещества в костное, костного — путем лишения формы — в аморфное, а это последнее легко поддается аннигиляции, являющейся целью поборников антисистемы.

Поэтому антисистемы и существуют очень долго, меняя собственные вместилища — обреченные этносы. Иногда они возникают заново там, где два-три этнических стереотипа накладывают друг на друга. А если им приходится при этом сменить символ веры и догмат исповедания — не беда. Принцип стремления к уничтожению остается, а это главное».

И далее:

«Ведь войдя в мир фантасмагорий и заклинаний, люди становились хозяевами этого мира или точнее, были в этом искренне убеждены. А то, что им ради этого ощущения свободы и власти над окружающими надо было плюнуть на крест, как тамплиерам, или разбить на части метеорит Каабы, как карматам, или, убив мудрого визиря — исмаилиты? — обескровить страну, их приютившую, то это их совершенно не смущало.

Правда, встав на этот путь, они отнюдь не обрели личной свободы. Наоборот, они всегда теряли даже ту, которую имели, находясь в той или иной позитивной системе. Там закон и обычаи гарантировали им некоторые права, соразмерные с несомыми обязанностями. А здесь у них никаких прав не было.

Строгая дисциплина подчиняла их невидимому вождю, старцу, учителю, некоему мудрецу, но зато он давал им возможность приносить максимальный вред ближним. А это было так приятно, так радостно, что можно было и собственной жизнью пожертвовать».

— …Не подлежит сомнению, — говорит Лев Николаевич, — что столкновение адептов систем с противоположными мироощущениями не может пройти бесследно. Они взаимно погашаются, как заряды с разными знаками или как кислота и щелочь при реакции нейтрализации. Уцелевает та, чья масса больше, и от чего, следовательно, сохраняется остаток. Если торжествует система — этногенез — развитие нации! — продолжается нормально; если побеждает антисистема — этнос разваливается, слабеет и становится добычей соседей. Но процесс такой реакции долог. Даже острые коллизии исчисляются веками. Поэтому усмотреть антисистему можно не только на широких полотнах истории.

— Двадцать лет боролся товарищ Сталин с антисистемой, возникшей в России происками ломехузов или безродных сатанистов, называйте их как хотите, в Семнадцатом году, — проговорил князь Олег. — Трудное было время, но Иосиф Виссарионович к 1937 году срубил международной гидре голову. Но срубил он только вершки, троцкистские корешки выкорчевать ему не удалось. После Великой войны гидра отрастила новые головы, и наш кремлевский витязь вновь бросился в атаку. Но избыли силы, предатели завелись в окружении, не дали ему больше ничего и никого убрать, самого Отца народа срубили… А при пьянице Никите да при безвольном Леониде ломехузы подняли головы, перешли в наступление.

— Когда на престол сел ставропольский болтун, идеологический бандит — пораженец, все уже было схвачено, — заметил Станислав Гагарин.

— Безусловно, — подтвердил Вещий Олег.

— История русско-европейского — в этнологическом смысле! — контакта за тысячу лет сводится, как полагает Гумилев, к проникновению сугубо технической, внешней западной «цивилизации» в русскую духовную культуру, — сказал я. — Но подобная «цивилизация» вовсе не формирует национально-психологический склад, манеру поведения, образ мышления, так называемый менталитет.

— Вовсе не образует, — согласился Вещий Олег. — И потому то, что Европа не смогла поработить духовно Россию и за тысячу лет, позволяет надеяться, что у новейших реформаторов не хватит ума и пороху одолеть естественное сопротивление российской сверхнации их бредовым новациям, как бы господ «демократов» не дергали за долларовые ниточки кукловоды из Вашингтона.

ИХ ВЫБОР ВОВСЕ НЕ ВЫБОР РОССИИ!

Князь Олег замолчал и тяжко вздохнул.

— Порою так становится за Державу и русских людей обидно, — искренне проронил он, — что готов взять в руки меч, погонять как следует ломехузов, а затем прибить щит на ворота Американского Белого Дома.

— У них там и ворот-то нет, — усмехнулся Станислав Гагарин. — Зеленые лужайки…

— Тогда кол осиновый вбить им в лужайку! Или еще куда вогнать, — сердито произнес Олег и матерно заругался.

Княжеский мат прозвучал как реквием по заокеанским силам зла и новейшего катаризма.

— Западный мир, который веками называл себя христианским, давно перестал быть таковым, — продолжал я мысль Вещего Олега. — Запад духовно прогнил насквозь и бесповоротно. Это даже не требует никаких доказательств… А Россия, сходная с Западом по уровню технической культуры, сохранила собственную нравственную стать, осталась страной христианской.

Конечно, речь идет не о внешнем соблюдении церковных обрядов. В Соединенных Штатах Америки девяносто восемь процентов якобы религиозных людей, во всяком случае, они приписаны той или иной конфессии… А фули толку?

Тот же Станислав Гагарин, который не был крещен в детстве, полагающий себя атеистом, коммунист, не чурающийся желания зайти в храм и поставить свечку за упокой родителей, куда больше христианин, нежели миллионы западных жителей, носящих на груди крестики и не пропускающие ни одной воскресной обедни.

— И потому Западу само существование такой России колет глаза! — подхватил великий русский князь. — Я вот тут подумал: не предложить ли на очередном Совете Зодчих вселенский развод вам устроить… Неймется им, европейским паразитам, да и только! Как убедить их оставить Россию в покое…

— Запад есть Запад, а Восток есть Восток, — усмехнулся Станислав Гагарин и почувствовал, что гость собирается оставить его дом.

— Вы, русские, должны твердо усвоить: необходимо не просто с трепетным тщанием изучать духовное наследство, оставленное вам предками, и в первую очередь «Слово о законе и благодати Иллариона», которое каждый российский школьник обязан знать наизусть, — сказал князь Олег, мельком взглянув на часы. — Жизненно важно оживить утраченные традиции, усвоить душевно не только философскую, хозяйственную, политическую, но и бытовую культуру предков. Вы забыли, как по-русски пить и есть, как украшать собственное жилище, петь хором в застолье и в праздники русские песни… Плясать безудержно и бесшабашно, наконец!

Тупой дебил, который в телеящике кусает сниккерс, вызывающий — по свидетельству авторитетных медицинских экспертов — у мужчин импотенцию, уже доводит обывателя до судорог и корчи, вызывает психическую аллергию к существу жизни. Только никто пока не протестует, не требует, чтобы детям показывали, если без рекламы на лжевидении не обойтись, хотя бы знаменитый тульский пряник.

Что я мог возразить Вещему Олегу? И потому, опустив голову, понуренно молчал.

XIV

Ущипнув себя за мочку уха и сообразив, что полет лимузина среди звезд не галлюцинация и что сам он все еще жив и здоров, Майкл Джексон повеселел.

Человеком он был трезвым и практического ума, эдакий стопроцентный янки, который и в огне не горит, и в воде не утонет, и при дворе короля Артура бизнес изладит, чтобы налудить и прибавить к банковскому счету энное количество гринов, то бишь, зеленых.

И хотя госдеповский и церэушный посланник русский язык изучил дотошно, вон и поговорки, идиомы, крылатые метафоры коллекционировал, а душевности русских, их простодырства, широты, особого образа мышления не воспринял, в отличие, скажем, от немцев, которые, пожив в России достаточно долго, становятся заядлыми русопятами.

Нет, Майкл Джексон истово сохранял заокеанский иммунитет, не давая русской ментальной заразе захватить его в полон. Он еще в Штатах, изучая язык и историю России, памятуя о немецком опыте, положил себе за правило не расслабляться, противостоять магическому напору «великого и могучего», следить за прочностью барьера, который он воздвиг в собственном сознании, чтобы не дать коварному русскому влиянию застать его, Майкла Джексона, врасплох.

И поскольку генетическая память постоянно питала его мозг веками воспитуемой ненавистью к древним и сегодняшним русам, к славянским племенам и непредсказуемым их предводителям, не позволившим предкам Джексона создать на берегах Днепра, а затем и Москвы-реки, новую химеру, Майклу было нетрудно при внешней языковой похожести оставаться тем, кем он неизменно был, завзятым и непримиримым ломехузом, активно действующим агентом Конструкторов Зла.

Меж тем с черным лимузином прямо на глазах происходили изменения. Салон автомобиля принялся постепенно расширяться. Подволок неудержимо умчался вверх, окна удалились влево и вправо, непроницаемая перегородка, отделявшая водителя, убежала вперед и превратилась в стену комнаты, оклеенную веселенькими обоями с игривым орнаментом-рисунком.

Света прибавилось, и Джексон мог теперь явственно различить на стенах тайного, каббалистического толка изображения. Впереди обозначилась дверь, в которую вошел давешний молодой шоферюга, так любезно и предупредительно открывший Джексону дверцу лимузина в аэропорту.

И хотя внешне водитель не изменился, Майкл сразу проникся осознанием того, что перед ним появился босс, и некая сила уже заставила его проворно вскочить с широкого дивана, в который превратилось автомобильное сиденье.

— Еще раз хау ду ю ду, мистер Джексон, — приветливо и вместе с тем отстраненно обратился к пассажиру-гостю странный водитель, превративший салон лимузина в просторную гостиную, достаточно старомодного, времен нового курса, интерьера, уютного, впрочем, располагающего к задушевной беседе. — Как вам леталось, дружище?

— Благодарю вас, сэр, все было прекрасно, сэр, — заверил босса находящийся в некоем мандраже прибывший из России советник.

У него хватало ума сообразить, что принимает его оченно высокое начальство.

— Вы правы, — кивнул загадочный молодой человек. — Имею честь быть хозяином всех ваших знаменитых боссов, включая парня, который временно проживает в доме номер одна тысяча шестьсот на Пенсильвания-стрит.

Майкл Джексон судорожно наклонился, чувствуя, что душа опустилась у него ниже пояса и запуталась между ногами.

— Не обращайте внимания на мою внешность, — продолжал хозяин всех хозяев. — Я гораздо, — тут он позволил себе усмехнуться, — гораздо старше вас… И вы, Майкл, можете называть меня мистером Девилом. Попросту, как говорится, и без затей.

— Вас понял, мистер Девил, — бойко ответил Джексон.

Слава сатане, наконец-то ситуация определилась, и Майклу стало понятно, что ему позволено предстать перед недоступным для простых смертных ликом Самого.

Сам, тем временем, повел рукою, и прямо из пола возник разнообразно сервированный, заставленный блюдами и напитками стол и два стула в придачу, интимный такой причал для тихой стоянки и уютного отдохновения для двух испытанных океаном Летучих Голландцев.

— Присаживайтесь к столу, Майкл, — простецки произнес мистер Девил, сразу задавая манеру и стиль общения. — Расскажите мне в непринужденной обстановке за Россию…

Джексон, ощутивший некую внутреннюю дрожь, когда услышал имя того, кто еще недавно находился в облике водителя из ЦРУ, ныне почувствовал себя вдруг успокоившимся и даже умиротворенным.

Теперь он уже не сомневался, что сказочный летающий лимузин, превратившийся в уютную гостиную, в которой вон уже и камин с пылающими поленьями образовался, загадочные метаморфозы, кои Майкл наблюдал в истекшие последние минуты, никакого отношения к Организации, дислоцированной в вашингтонском пригороде Лэнгли, не имеют.

Он и прежде догадывался и даже получал примечательные знаки того, что помимо госдепа и ЦРУ ему приходится работать и на третью, куда более могущественную сторону. И Майкл был достаточно современным, чтоб не ждать средневековых эффектов, сопровождающих появление этой силы, снабженной традиционной парой рогов, хвостом с раздвоенным концом, парой звонких копыт и неистребимым запахом серы.

И то, что он видел сейчас, казалось ему вполне пристойным, истинно соответствующим такому джентльмену, каковым полагал себя Майкл Джексон, закономерно оборачивалось потрясной модернягой.

— Чувствую, вы достаточно освоились с обстановкой и готовы начать рассказ, — поощряюще улыбнулся радушный хозяин.

Он повел рукой, и на столе появились стаканы с напитками.

— Ваш любимый «Длинный Джон» с содовой, Майкл, — улыбнулся мистер Девил.

…Разговор был сердечным и откровенным.

Мистер Девил оказался настолько неплохо осведомленным в делах России, что молодому его помощнику казалось порой, что старший коллега и наставник, его главный босс наконец, незримо присутствовал при всех его, Майкла, проделках, совершенных им в Московии, и даже направлял руку, нацеливая, находился рядом в трудные минуты, как в последней, к примеру сказать, весьма непростой, октябрьской операции.

— Главная наша опасность в России — патриоты, — сказал босс, находящийся в обличье молодого и красивого парня. — Или как они теперь себя именуют — отечестволюбы… Их любовь к России у меня и моих товарищей по Совету Конструкторов вот где сидит…

И мистер Девил похлопал себя по мускулистому загривку.

— Они наконец-то раскусили, что главной нашей задачей, которую мы осуществляем через агентов влияния и прямых пособников в проведении перестройки или Великого слома России, является вовсе не замена социальных и политических ориентиров.

Русская национальная интеллигенция сообразила, что для наших сил задача сформулирована бескомпромиссно: российский и тюркский этносы обязаны исчезнуть, как непогрязшие до сих пор в грехе и безнравственности, потому и угодные Зодчим Мира.

И прав советник нынешнего президента России, доктор философии некий Ракитов — обратите на него особое внимание, приголубьте его, Майкл, — когда утверждает, называя русских рабами и биологическими индивидами, что объявленные нашими людьми реформы в России, эти радикальные изменения невозможны без революции в самосознании, не пойдут без глубинных трансформаций в ядре культуры. Конец цитаты.

Другими словами, русские должны перестать быть русскими, татары татарами, а осетины и чуваши соответственно ими…

— Вы правы, мистер Девил, — уважительно согласился с Конструктором советник российского Первого Лица. — Мы постоянно требуем от приобщенных к Организации людей в Москве, от полностью находящихся под нашим колпаком тамошних властителей, и требуем ультимативно: Россия обязана порвать с собственным прошлым.

По нашему заданию некто Мильдон в «Вопросах философии» выразился так: «Для России как части Европы, части человечества следование прежним, своим историческим путем, определившимся стихийно, в условиях неблагоприятной географической широты, самоубийственно. Жизнь требует, — пишет наш человек, — отказаться от русского пути. От него нужно отказаться, даже если в российском и других народах в прошлом не было образцов подобного отказа».

Юрий Буйда в «Независимой газете» требует для России расслоенного, атомизированного, распыленного общества, а советскому диссиденту и Нобелевскому лауреату Иосифу Бродскому велено заявлять повсюду, что единственно годящиеся для России энергия и сила — это деньги.

— Неплохо, неплохо… Вторжение в русские личности уже состоялось, и вторжение прошло успешно, — констатировал мистер Девил. — Теперь надо закрепить в сознании так называемых русского и тюркского народов новейшие стереотипы нашего мышления, отрицающего этику христианского и мусульманского братства.

Майкл Джексон согласно кивнул.

— И лексика, и метафоричность, терминология нынешних ведущих журналистов, политологов и просто идеологов, болтунов-демороссов, — продолжал он, — заменены нами на ветхозаветные принципы, продиктованные посланцем ваших, как я теперь понимаю, сил Моисеем избранному народу. От евангельского духа в речениях тех, кто появляется в ящике для идиотов, не осталось и следа!

— Это хорошо… А что с предоставленными в ваше распоряжение копиями «всенародно любимого»? — спросил Конструктор.

— Мы получили четыре образца, мистер Девил, — с готовностью ответил Майкл. — Все они успешно работают, дублируя Первое Лицо…

— Одну из копий погасили при невыясненных пока обстоятельствах, — недовольным тоном проворчал босс. — Белоярский вариант…

— Да, — удрученно согласился Джексон. — К сожалению, он сорвался… Но прибалтийский взрыв прекрасно компенсировал неудачу на Урале!

— Прибалтика вовсе не ваша заслуга, — отрезал Конструктор.

— Так точно! — немедленно согласился госдеповский советник.

Лично он за Белоярку не отвечал, но сейчас под испытующим, пристальным взглядом биг-босса чувствовал себя не в своем котелке.

— Наша общая цель известна вам, дорогой мистер Джексон, — наставительно, отеческим тоном, так не вязавшимся с его едва ли не юношеской внешностью, произнес собеседник Майкла, назвавшийся ему столь безнамёчным именем. — Глобальное уничтожение всего живого, истребление Сущего! Наша цель — небытие…

Майкл Джексон вздрогнул, а мистер Девил усмехнулся.

— Теперь небытие в человеческом восприятии вам лично не угрожает, — подняв голос по его торжественности на октаву, сказал Конструктор. — С этого мгновения вы извлечены из человеческой толпы и возвышены до ранга сатанинской бессмертности второго класса… Поздравляю!

— Служу Конструкторам! — от души рявкнул Майкл Джексон. «А какова же бессмертность первого класса?» — хотел было спросить у хозяина, только не решился.

— Договорим о монстрах, — продолжал биг-босс. — Одного из них кончили на Белоярке… Но как могли его погасить, если он-таки монстр, и никто из смертных кончить его не может? Полагаю, милый Джексон, что вмешались Зодчие, курвы, галактическую вселенную бы иху так и переэдак, вечные нам помехи устраивают сии заибанцы, одержимые идеей скучного добра.

Мистер Девил сочно, со смаком выматерился, четко выговаривая нецензурные выражения на всех известных его подчиненному фраеру языках. Особенно изящно получилось у Конструктора на древнегреческом и на русском.

— Известен ли вам в Москве писатель Станислав Гагарин? — безо всякого перехода спросил вдруг джентльмен-хозяин с вовсе не безобидной кликухой.

— Понятия не имею, — отозвался его младший партнер. — Никогда не слыхал… Он член?

— Член, член, — проговорил Конструктор. — И Союза писателей, и журналистов… И даже Литфонда… А теперь вот странное дело, и премию МВД России получил. Лауреат хренов, мать его перемать! Мы давно за ним наблюдаем и поелику возможно чинили и чиним ему пакости. Выбрасывали в эпоху Севрука и Шадро из издательских планов, снимали с газетных полос рецензии на его книги и статьи о творчестве. Когда Станислав Гагарин занялся издательским делом, много сил потратили, чтобы развалить созданные им фирмы, пришлось для этого кучу людишек завербовать, купить у них хотя бы по дешевке их мелкотравчатые, ничтожные, но все-таки душонки.

Но теперь его опекают Зодчие Мира! Бороться за бессмертную душу Станислава Гагарина стало труднее. Впрочем, от попыток купить его мы давно отказались…

— Сочинительская известность, слава, секретарская власть в Союзе писателей. Или еще чего, — мягко стараясь соблюсти такт и осторожность, вякнул Майкл Джексон.

— Бесполезно, — отмахнулся Конструктор. — Пробовали уже. Таких исправляет только могила. Но идеи Станислава Гагарина в гробовую яму не уложишь. Вы сами прекрасно знаете, что идеи в принципе бессмертны.

Советник госдепа, ЦРУ и конторы мистера Девила был в этом не уверен, но с готовностью кивнул.

Недавно Станислав Гагарин получил от Зодчих Мира право писать надцензурно, для него сняли ограничения по теме и сюжету, — продолжал Конструктор. — И теперь одному Сатане известно, что этот сочинитель накатает в собственных романах.

— Так ли страшен этот черт-борзописец? Не чересчур ли опасным его малюют? Вот мне же о нем ни капельки неизвестно, — усомнился Майкл, чувствующий некую неловкость за прокол и тут же обшаривающий память в поисках кого-нибудь из знакомых ему апрельцев или августовцев в Писдоме, которые просветили бы его, кто таков Станислав Гагарин.

— Прочтите его роман «Вторжение», — едва ли не в приказной манере изрек Большой Хозяин. — Продолжение сего опуса — роман «Вечный Жид», где говорится, между прочим, и про вас, Майкл — уже набран. Я устрою, чтоб вам передали верстку. Третий роман — «Страшный Суд» — сочинитель лихорадочно заканчивает в Переделкине. Опасность для нас в том, что этот неугомонный и гранитно принципиальный летописец Пимен придумает такого, что Зодчие немедленно материализуют его бредни, сорвав тем самым планы Совета Конструкторов.

Деятельность Станислава Гагарина накройте дьявольским колпаком!

— Будет исполнено, сэр!

— И последнее. Мне стало известно, что группа российских оборонщиков, которых мы заставили заниматься не своим делом, изобрела фантастическое средство. Они готовы продать секрет любой стране, которая заплатит хорошие деньги.

— Жидкое взрывчатое вещество? — едва скрывая торжествующую улыбку — уел собственной осведомленностью шефа! — спросил утверждающе Майкл Джексон.

— Рад тому, что вы уже в курсе событий и, наверное, ухватили суть информации, — поощрительно улыбнулся мистер Девил. — Покупайте технологию производства жидкой взрывчатки! Мы изготовим огромное количество ее, закачаем в пустые шахты, пробурим новые сверхглубокие скважины, зальем щели и дыры в земной коре этим жидким динамитом и при необходимости устроим Зодчим Мира сюрприз: взорвем опекаемую ими Землю к чертовой матери!

«Хотелось бы взглянуть на вашу маму, сэр», — смело и опасно подумал Майкл Джексон.

Глава одиннадцатая

ИЗДАТЕЛЬСКИЕ ТРЕВОГИ, ИЛИ СНОВА О ВЛАСТИ

Из страшного параллельного мира Гражданской войны я вернулся в тот день, когда Геннадий Иванович Дурандин привез из Электростали сигнальный экземпляр первого тома Библиотеки «Русские приключения» — так мы зашифровали Собрание моих сочинений.

Превращений с этим изданием было множество, хоть отбавляй… А все моя скромность, черт бы ее побрал! Внушили мне во время оно, крепко внушили с детства, что именно скромность, сие качество украшает большевика, навсегда сформировался в моем сознании этот нравственный комплекс.

А что, и примеров таких из большевистской жизни мы знали премного.

Тут и нарком продовольствия Цюрупа, упавший на заседании народных комиссаров в голодный обморок. И Железный Феликс, работавший так, что забывал пообедать. И скромный быт Владимира Ильича. И товарищ Сталин с его репродукциями из журнала «Огонек» на стенах Кунцевской дачи…

Знают ли мои читатели, замордованные плюрализмом — ну и словечко! — так называемых демократов, что когда умер вождь советского народа, его похоронить было не в чем? На мертвого Иосифа Виссарионовича шили мундир генералиссимуса, которого он в реальной жизни даже не видел, а в описи личного имущества Сталина значится поношенная шинель, стоптанные сапоги, две пары штанов и четыре курительные трубки…

И собственных детей товарищ Сталин в америках и швейцариях не обучал, это точно.

Вот и я пять лет уже издаю книги, а неизданных моих романов числится аж целых шесть или восемь, не меньше, в точности и не упомню…

Стесняешься себя печатать, скромный ты козел, Станислав Гагарин!

Кто тебе поверит, что за роман «Вторжение» ты не получил еще ни копейки, хотя весь тираж его почти уже продан… И за «Контрразведчика» не получил, хотя тот вот уже третий год как вышел в свет в третьем томе «Современного русского детектива» и разослан уже сотне тысяч подписчиков… А роман «Умереть без свидетелей» в пятом томе «Русского детектива», или романы «Третий апостол» и «У женщин слезы соленые» в первом и втором томах «Русского сыщика»?

Конечно, тут вопрос не только и не столько этический, сколько экономический… Одинокий Моряк думает прежде всего о производстве. Возьми он для личных нужд и целей эти гонорары — будет подорвана материальная база Товарищества Станислава Гагарина, застопорится выпуск книг, а этого допустить нельзя: соотечественники ждут очередных сыщиков, жаждут взять в руки и раскрыть новый том Библиотеки «Русские приключения».

Так вот, об этих самых превращениях. Сериал был задуман как Собрание сочинений Папы Стива изначально. Планировали мы дюжину томов. Но, увы, не влезло туда написанное мною. Сделали восемнадцать книг, так и объявили в подписке… Опять не входит, изрядно налудил плодовитый Карлсон.

Тогда остановились на двадцати четырех томах, состоящих из четырех циклов — «Шпионские романы», «Фантастика Станислава Гагарина», «Романы морских, житейских и криминальных приключений» и «Военные и исторические романы». И это только художественные произведения!

Примечание от 17 ноября 1993 года. Прикинули мы с Галиной, любимым моим главредом, когда вышел первый том, и поняли: не влезет написанное Папой Стивом и в две дюжины книг. Но решительный Станислав Гагарин не стал долго ломать голову.

— Объявим Собрание моих сочинений в тридцати томах, — круто сказал он.

Прежде мне казалось, что люди не станут подписываться на сочинения Станислава Гагарина, кому известен этот борзописец, но первые же письма соотечественников развеяли сомнения. Народ хотел читать именно Папу Стива!

Итак, первый том Собрания гагаринских сочинений мы получили.

К этому времени я поселился уже в Переделкинском Доме творчества, куда и предписано было мне явиться на встречу с Вождем всех времен и народов, туда и привез мне первый том — порадовать друга и шефа! — Геннадий Иванович Дурандин.

Едва я принял из рук моего верного соратника привезенную им книгу, то понял сразу: Собрание сочинений получилось… Конечно, еще впереди главные заботы и хлопоты, ведь появился на свет только первый том, но ведь недаром придумано народом: почин дороже денег. Будут, будут и второй том, и третий, и надцатый. Будет и тридцатый: ибо прикинули мы с Галей Поповой, повторяю, и пришли к выводу: двух дюжин книг для того, что налопатил Станислав Гагарин, не хватит…

Тридцать так тридцать! Я не стал брать в голову будущие проблемы, и, порадовавшись первенцу немного, укоротил душевную праздничность и принялся дописывать «Страшный Суд».

В Переделкине мне понравилось. Устроили меня в старом корпусе, где удобства в коридоре, несуразную четырнадцатую комнату я сменил на двадцать первую, хотя и поменьше, но более приемистую к присущему мне ладному психическому пространству. Но и здесь я не задержался. Директор Дома творчества, Александр Алексеевич Николаев — дай Бог здоровья ему! — помог мне перебраться в новый корпус, где три года назад я тянул уже один срок и писал тогда сценарий фильма «Парни из морской пехоты», а также «Стулья для России» — ответ Солженицыну.

Поселили меня в нумере сто двадцать втором, на нижнем этаже, толково здесь все, удобно, достаточно просторно и, разумеется, тихо. Только и писать… Да и Отца народов можно принять, если Сталин захочет появиться здесь сам, но могет быть и так, что вождь вызовет меня на явку в Москву, Одинцово с Власихой или то же Солнцево, кварталы которого раскинулись за полотном железной дороги.

Я много гулял по окрестностям, косился на писательские дачи, укрытые за высокими заборами гектарные участки строевого леса, ходил на платформу Переделкино за яблоками и грушами, молча, не вступая в разговоры с соседями, съедал литфондовские обеды и ужины, много читал, но и на сочинительскую работу оставалось время тоже.

Задним числом я записывал события, уже произошедшие, в частности про визит Вещего Олега, с которым мы толково посудачили о великом открытии Льва Гумилева.

Через несколько дней приехал давнишний мой знакомец, поэт Александр Говоров, и теперь мы стали разгуливать по переделкинским пенатам вдвоем.

Прожив несколько дней в Переделкине в ожидании встречи с вождем, я не раз и не два проникался чувством искренней благодарности к Иосифу Виссарионовичу за то, что предписал мне явиться именно в Дом творчества. Мне вдруг представилось логичным и духовно обоснованным писать о Конце Света именно здесь, в знаменитых литературных местах, так или иначе осененных музой, пусть и была сия муза для некоторых обитателей дачного городка не воздушной призрачной красавицей Девой, а грубой и циничной хамкой-бандершей из номенклатурного литсекретарского буфета.

— Навозну кучу разрывая, — сообщил во время оно Иван Андреевич Крылов, — петух нашел жемчужное зерно…

Далее сюжет бессмертной басни двигался в ином русле, но вышеприведенную строчку я вспомнил, когда подумал о том, что она так кстати в связи с тем, что именно в Переделкине я открыл для себя поэта Сашу Говорова, положив для себя обязательно познакомить его при случае с Отцом народов.

Если, разумеется, тот явится в Переделкино…

Но Сталина не было.

Я съездил в Москву, чтобы получить 5 ноября премию МВД России, принял множество поздравлений. 19 ноября был с Верой и Дурандиным в концертном зале «Россия» на ментовском празднике, еще раз порадовался выходу в свет первого тома Собрания сочинений Станислава Гагарина, прихватил в Переделкино экземпляр, чтобы подарить вождю, прошел день одиннадцатого ноября, резво пробежало двенадцатое, оставалось всего пять минут до полуночи, когда я вывел на листе бумаги вот эти строки, а Сталина не было.

Я уже подумывал о том, что встреча не состоится, хотя мой приезд в здешний Дом творчества вовсе не был напрасным, он делает возможным пропитать окончание романа непередаваемым сочинительским воздухом знаменитого края, и даже мимолетные встречи с бравым суперморяком Юрием Тарским, разведчиком и китаистом, предоставившим в мое распоряжение десятка два не известных мне значений китайского слова хуй, русофилом Раулем Мир-Хайдаровым, милым автором исторических баек Сергеем Алексеевым, московским шакеспеаром Львом Корсунским, беспричинно, но перманентно ненавидящим меня Виктором Устьянцевым, сидящей со мною за столом прибалтийской супругой Радия Фиша, целой ордой средних азиатов, прибывших спасаться в Россию, которую они в последние годы кляли последними словами, похмельным поэтом с украинской фамилией, успевшим обратиться ко мне с попыткой выклянчить денег на поправку головы бутылкой сухенчика и назвавшего меня при этом Сергеем Ивановичем, поэтом Николаем Доризо, одинцовским земляком Львом Перепановым, и обросшим густой бородой младшим братом Вайнером — привычный колорит Писдома и кулуаров резиденций с улицы Воровского и Комсомольского проспекта, перенесенный в Подмосковье — обязаны были на особицу подсветить финальные главы романов «Гитлер в нашем доме» и «Конец Света», составляющих вкупе «Страшный Суд».

Хорошо, конечно, что я приехал в Переделкино, но где же товарищ Сталин?

Одинокий Моряк посмотрел на часы. Прошло уже двенадцать минут новых суток, наступило 13 ноября 1993 года, но вождя как не было, так и нет.

«Утро вечера мудренее», — однозначно решил Станислав Гагарин и оставил письменный стол.

…Снилась Папе Стиву некая фуйня.

Обычно я не записываю снов, хотя видятся мне порой удивительные сны. Снятся обычно цветные картины, бывает, летаю во сне, часто вижу работников собственной фирмы, женщины мне снятся гораздо чаще, впрочем, сие не мудрено, ибо их у меня впятеро больше, нежели особей сильного пола.

Вот все Наде Бубновой собираюсь рассказать, как весьма интересно мне приснилась, а Надя смеется и говорит:

— Все обижаете и обижаете, Василий Иванович…

По моим прикидкам ближе к утру, перед самым пробуждением привиделся мне картофельный пирог с мясом, который следовало отнести в некое место, и Папа Стив ломал голову над тем, как удобнее завернуть пирог так, чтобы пирог не разломился и мясной фарш не просыпался из непрочной картофельной оболочки.

Вот такая хренотень мне приснилась, когда я добил уже в постели роман англичанина Дика Френсиса «Испытай себя», затем в тщетных попытках уснуть начал исследовать диссидентскую фигню некоего Юрия Дружинова «Ангелы на острие иглы», бросил, взялся за роман Александра Зиновьева «Смута», возмутился потоками грязи, которой мюнхенский инакомыслящий обливает недавнюю нашу действительность, плюнул на удравших за рубеж мудаков, их услужливо печатают, в том числе и так называемые патриотические издания — во козлы! — повернулся на бок и отпал до восьми утра.

Гулять после завтрака отправился один.

Вышел через главные ворота на улицу Погодина, повернул направо, спустился вниз и, не доходя до моста, снова свернул направо. Дорога вела меня к железнодорожным путям, затем я поднялся к улице Серафимовича, вывернул на Горького и двинулся к многоквартирным домам, в одном из которых живут мои новые знакомцы, семейство Шелеховых-Ржешевских.

Круг завершать Одинокий Моряк не стал, а повернул назад, добрался до перекрестка и сошел под уклон по Серафимовича.

Тут меня и обогнал серый автомобиль марки волво с номером 12–65 МОХ. Я посторонился, но завышенная тачка взяла вправо и резко тормознула, загородив мне дорогу. Сообразить, что это мне не нравится, я попросту не успел. Дверцы правой стороны одновременно распахнулись, из машины тренированно и ловко выскочили двое парней в кожаных куртках — вроде той, что недавно Вера заставила меня купить — и резко направились ко мне, вежливо улыбаясь.

«Что им надо, козлам?» — сердито подумал Станислав Гагарин: он в сей момент думал о романе, прикидывая, с чего начнет утреннюю порцию изложения.

— Вас ждут, Станислав Семенович, — сказал мне тот, который сидел рядом с шофером, — здравствуйте!

Второй парень, бугорный такой, мрачный валенок, индифферентно молчал.

— Привет, — отозвался я. — Кто меня ждет и на какой предмет?

Честно признаться, никакого подвоха я поначалу не микитил. Приехали от Зодчих Мира, из МВД от Станислава Пылёва или еще от кого, теперь я знаю там многих из руководства, завернули в корпус, там сказали: ушел гулять. Вот и прикинули, разъезжая по дачным аллеям, где можно меня укараулить.

А может быть, и товарищ Сталин их прислал. Ведь жду его в Переделкине уже две недели.

— И куда будем путь держать? — больше для порядка спросил Папа Стив.

— Тут недалеко, — уклончиво ответил тот, что вышел из передней дверцы. — Садитесь в машину… — И, видя нерешительность Папы Стива, добавил — Это не займет много времени.

Напарник его зашел мне за спину и знаком, молча, ни слова, мордоворотина, не произнес, показал рукой. Через заднее стекло я различил голову еще одного седока. Сейчас меня загонят к нему, второй зажмет справа, и я окажусь между двумя крутыми пареньками.

Такое кино мы уже видели и даже снимали.

— Нет, — решительно, хотя и вежливо, возразил я. — Сначала вы, молодой человек. Привык, знаете, ездить сбоку.

— Давай по-быстрому, козел! — рявкнул вдруг молчавший до поры молодой человек, одновременно схватил меня за левую руку, завернул ее за спину и толкнул в волвиный салон.

Привычная боль — столько лет занимался боевым самбо! — заставила меня согнуться, и я нырком влетел в автомобиль.

Придав мне необходимые направление и скорость, барбос заученным движением сунул Карлсона в салон и мгновенно уселся рядом, жестко притиснув к напарнику, устроившемуся от меня слева.

Первый фраер, который вежливо здоровался с Папой Стивом, уже сидел рядом с водителем впереди, не дожидаясь команды водила-мудила рванул моховую «волву» из ложбинки, в которой состоялась сия крутая встреча, а я мысленно простился с Переделкиным, ибо складывающаяся ситуация не предвещала мне ничего хорошего.

Но едва автомобиль принялся резво брать небольшой, пустяковый для него подьемчик, из проулка, перпендикулярно выходящего прямо на ворота дома номер семнадцать по улице, названной именем автора известного романа «Железный поток», задом выдвинулась вдруг трейлерная платформа с высокими бортами и смещенной к кабине кран-балкой.

Ошеломленный явным киднапингом, то бишь, похищением, ежели по-русски, среди бела дня, случившимся в безмятежное субботнее утро, я поначалу и не разобрался толком со столь неожиданно закрывшим дорогу трейлером.

Но серый волво с номером — фальшивым? — 12–65 МОХ вынужден был остановиться.

На этот раз из машины выскочил водитель и тот козел, а в их рогатой сущности я уже не сомневался, тот, что сидел в салоне, когда меня втискивал туда мой сосед справа.

Оба они устремились к трейлеру, яростно матерясь и размахивая руками, недвусмысленно настаивая, чтобы незадачливый трейлер убрался в проулок.

Но тот, едва не упершись в ворота семнадцатой дачи, застыл неподвижно, и только пыхтел мощным двигателем.

Когда мудила-водила подскочил к самой кабине и заорал, подняв морду к высокому окошку дверцы, дверца вдруг распахнулась, оттуда соскочил мужик в джинсовой куртке, в броске поддел водителя волво ногой, и пока тот валился на землю, выхватил из-под куртки пистолет с удлиненным стволом — глушитель? — подумал Одинокий Моряк, не целясь, но уверенный, что попадет, всадил в него пулю.

Вторым выстрелом, которого я не услышал, он свалил того, кто весьма недолго сидел в салоне слева от меня.

Я не заметил, как появились в руках двух других моих похитителей короткие автоматы.

«Мужику в куртке с пистолетом в руках против автоматов не сдобровать», — успел подумать я, и едва ли не физически ощутил, как сзади надвинулся на грубо обрубленный наш багажник микроавтобус «тойета».

Этим двоим, успевшим, правда, выскочить из автобуса, не дали даже вскинуть автоматы для стрельбы. Их расстреляли парни, возникшие позади «тойеты».

Оружие, которым пользовались так вовремя налетевшие парни, я мельком рассмотрел, когда они, одетые в бронежилеты синего цвета поверх синих комбинезонов, пробежали по обе стороны застывшей на узкой дороге моховой «волвы».

Это были новейшие бесшумные инструменты, принятые недавно секретными структурами на специальную службу.

Один из парней сел в нашу машину, на водительское место и подогнал волво вплотную к трейлеру-повозке с краном.

Второй открыл заднюю дверцу с правой стороны, небрежно приложил ладонь к суконной шапке с длинным козырьком и, вежливо улыбнувшись, сказал:

— Пожалуйте, Станислав Семенович. Вы свободны. Здравствуйте!

«Такие кругом вежливые стали, — мысленно проворчал Одинокий Моряк, вылезая из машины. — Тот улыбался, этот улыбается…»

У меня не было уверенности в том, что это действительно спасители-друзья, а не иные специалисты по киднапингу из конкурирующей фирмы, и потому я, вовсе не полагаясь на прямой ответ, спросил высокого и черноусого избавителя моего:

— Откуда будете, ребята?

— Из славного коллектива ратников ГРУ, — с неожиданной для меня откровенной готовностью ответил добрый молодец.

Гагарин облегченно вздохнул.

«Дела, — хмыкнул Папа Стив. — А к разведке Генштаба каким я боком леплюсь?».

— Спасибо, — просто сказал я, естественно не решаясь на дополнительные вопросы.

Утвердившись на обочине, Станислав Гагарин осмотрелся.

Работники ГРУ — Главного Разведывательного Управления Генерального Штаба — один за другим подносили трупы к трейлеру и ловко забрасывали их за высокий борт. Затем кран-балка вывернула в нашу сторону, двое парней застопорили серый волво, кран заработал, поднял машину в воздух, повернул ее над собственной площадкой и аккуратно поставил так, что машина скрылась за высокими бортами.

— Счастливо оставаться, — снова козырнул мне черноусый малый. — Между прочим, я ваш подписчик, Станислав Семенович. На «Современный русский детектив», «Русские приключения» и многотомный «Русский сыщик». Уже второй том получил… Блеск! А что в третьем будет?

— Начало этого романа, — машинально ответил Одинокий Моряк, еще окончательно не придя в нормальное состояние — так быстро, если не молниеносно, развертывались вокруг его личности смертельные эпизоды.

Усатый молодец недоуменно посмотрел на сочинителя.

— Про «Страшный Суд» говорю, — спохватившись, пояснил я. — «Вторжение» читали? Роман «Вечный Жид» — продолжение, и «Страшный Суд» — конец…

Бравый гэрэушник понимающе кивнул.

— Побегу, — сказал он и бросился к «тойете».

И тут меня поразила характерная деталь. Я увидел, как один из парней-ратников совочком из пластикового ведра присыпает песком кровавые следы на промерзлом асфальте!

«Аккуратисты… вашу мать», — беззлобно выматерился Папа Стив, повернулся к кабине уже тронувшегося трейлера и увидел, как уже на ходу спрыгнул на проезжую часть улицы Серафимовича Адольф Алоисович Гитлер.

…Температура воды в тонком стакане, куда я сунул мощный кипятильник, временно выделенный мне Лизой Шелеховой-Ржешевской, в считанные минуты достигла ста градусов по Цельсию, и вода протестующе забурлила, требуя вынуть из смеси водорода с кислородом электрическую спираль.

— Яд индивидуализма, которым пытаются отравить граждан Российской, понимаешь, Державы — вот главное оружие ломехузов, — продолжая разговор, произнес Иосиф Виссарионович, когда я поставил перед ним стакан чая без сахара — сегодня пошел второй месяц, как я отказался от сладкого и потому не держал его при себе, эгоистически забыв о том, что гости вовсе не исповедуют моих принципов.

Вспомнив об этом, я взглянул на фюрера и покраснел. Кому как не мне знать, что Гитлер был великим сластеной!

— Извините, Адольф Алоисович, — смущенно заговорил я, — но есть чернослив, очень вкусный…

Папа Стив хотел оправдаться тем, что не ждал Гитлера в гости, полагая, что Сталин прибудет один, но тут же пришел на ум подобный случай, когда я ляпнул такое при первой нашей встрече и так обидел фюрера, что тот не появлялся в моем мире целых полгода.

И прикусил язык.

— Всегда любил сушеные фрукты, — заметил Гитлер, поощрительно глядя, как накладываю на блюдечко чудесный чернослив из Винницы, купленный мною на платформе Переделкино.

Как я вскоре убедился, товарищ Сталин к черносливу относился тоже весьма благосклонно.

— Яду индивидуализма необходимо противопоставить державный, понимаешь, вирус, — проговорил Иосиф Виссарионович, продолжая тему. — Державный вирус постоянно находится, понимаешь, в подсознании всех славянских и тюркских народов.

Но пока этот вирус государственности угнетен болтовней о так называемой демократии. И разномастных ломехузов всерьез тревожит постоянно крепнущая тенденция жителей Великого Союза к восстановлению семьи народов, тяга у укрупнению, нарастание центростремительного движения.

— Демократия — самая дорогая, а точнее, самая разорительная для народа форма правления, — подал реплику Гитлер.

— Верно замечено, Адольф Алоисович, — проговорил Папа Стив. — События последних месяцев и недель неоспоримо доказали это. Демократия — чересчур дорогое удовольствие, российское общество не может его себе позволить, увы…

— Слова, которые я произнес выше, не есть мною придуманный афоризм, — скромно отказался от авторства крылатой фразы бывший глава национал-социалистической рабочей партии Германии. — Я услышал их из уст Льва Николаевича Гумилева, великий ученый делал недавно доклад о положении России на Совете Зодчих Мира.

Но я с ним безусловно согласен, о чем и написал еще в 1925 году в «Моей борьбе».

— Демократия в России никакая, понимаешь, не форма правления, а наглый, ничем не прикрытый обман трудящихся, демагогический, понимаешь, треп, которому уже никто не верит… Но для того, чтобы взяться за булыжники, русский народ, увы, не созрел.

— А созреет ли? — с тревогой спросил Одинокий Моряк товарища Сталина.

— Должон, — усмехнулся Отец народов. — Верю в его, народа, неограниченные, понимаешь, потенции.

— Не обольщайся, Иосиф, — остановил вождя Адольф Алоисович. — Уж как я верил в собственных немцев, какую пробудил, мне так казалось, в них национальную гордость. И что? Мой лозунг «Через общественное к частному» они превратили в идею государственного пирога, от которого больше отрежет тот, у кого нож длиннее…

«А теперь германцы отбрехиваются, открещиваются от фюрера, будто некто другой, а не Адольф Гитлер подарил им пусть и недолгое, но величие духа», — с горечью подумал я.

Меня давно занимал этот вопрос.

Разумеется, гениальные полководцы и вожди прошлого, наделившие себя неограниченной властью, умело пользовавшиеся этой властью для создания достойных государственных образований, рационально употребляющие власть в интересах подданных, получали очень разные оценки у собственных народов.

Но удивительное дело! Александра Македонского чтят и славословят не только земляки, но и поэты в завоеванных им странах, французы гордятся национальным героем Наполеоном Бонапартом, а вот Гитлер и Сталин проходят сквозь Историю осыпаемые градом незаслуженных обвинений и злобных обывательских оскорблений, хотя и те, и другие причинили вселенскую боль и иным, и собственным народам.

Может быть, они по-разному пользовались неограниченной властью?

— Власть не может быть другой, — усмехнулся Гитлер — опять я забыл о способности посланцев Зодчих Мира читать мысли! — Власть может быть только неограниченной. В противном случае она и не власть вовсе.

— Верно говоришь, Адольф! — воскликнул товарищ Сталин. — Но вместе с тем, понимаешь, власть — дело тонкое…

— Несть власть, аще не от Бога, — задумчиво проговорил фюрер. — И тот, кто забывает о том, что власть должна быть почитаемой, священной, основанной на правде, что власть имущие просто обязаны положить ее источником и основанием Всевышнего, должны опираться на категорический императив, нравственный закон и совесть в душе каждого соотечественника, тот, кто забывает об этом терпит сокрушительное поражение, и в его руках власть становится делом страшным и катастрофическим…

— Какие мы умные, понимаешь, задним умом, — проворчал Иосиф Виссарионович, и Станислав Гагарин понял, что Сталин несколько задет тем, что товарищ по Тому Свету перехватил инициативу в разговоре о власти.

— Да, Иосиф, — безропотно согласился с вождем Адольф Алоисович, — мы с тобой тоже, увы, изрядно наломали дров, разбросали по миру щепок, злоупотребляли властью, которую я уподобил бы смычку для скрипки, пользовались властью как грубо обтесанной и смертоносной дубиной.

— Уже в процессе отесывания есть, понимаешь, элемент насилия, — с некоей долей возражения, но в принципе соглашаясь с Гитлером, произнес Иосиф Виссарионович.

Папа Стив со снисходительным юмором наблюдал дружескую пикировку двух великих друзей-врагов, которые то не признавали друг друга, то на весь мир объявляли о великой дружбе. Я вспомнил, как в августе 1939 года при чествовании Риббентропа родимый наш вождь сказал, поднимая бокал с вином: «Я знаю, как любит немецкий народ своего фюрера. Я поэтому хотел бы выпить за его здоровье». Дипломатия, конечно, но все же…

А его, Сталина, многократно повторяемые заявления о том, что национал-социализм есть исторически прогрессивный строй, служащий промежуточной стадией между капитализмом и социализмом? Было такое? Ну то-то…

…Когда мы с Гитлером оставили поле, вернее, улицу скоротечного боя и вошли в новый корпус Дома творчества, в который я-таки попал милостью и душевным ко мне расположением Александра Алексеевича Николаева, директора, оказавшегося искренним поклонником моего творчества, дежурная сказала мне:

— А вас в комнате ваш родственник с Кавказа дожидается… Веселый такой и добрый! Вот пакет с орехами и чудесные груши мне подарил…

— Кушайте на здоровье, — ответил я и увлек собственного спасителя в сто двадцать второй номер.

Сталин сидел за письменным столом и писал нечто любимой моей вечной, понимаешь, авторучкой.

Он поднял голову, внимательно посмотрел на Гитлера и меня, убедился в том, что никто из нас не ранен — не знаю, можно ли повредить пулей фюрера — удовлетворенно кивнул.

— Чай я для вас вскипятить не успел, — проговорил Иосиф Виссарионович, поднимаясь из-за стола.

— Не беда, товарищ Сталин, — весело, будто и не было заварушки на улице Серафимовича, произнес Папа Стив, проворно наполнил водой из-под крана умывальника в спальне тонкий стакан и опустил в него мощный по энергоемкости кипятильник, им снабдила меня Лиза Ржешевская, сестра милосердия.

…Поначалу я держал в голове вопрос к Вождю всех времен и народов: зачем он вызвал меня к себе таким диковинным способом, через Дом творчества в Переделкине? И только через две недели с лишним соизволил появиться сам, да и то через пусть и бесшумную, но стрельбу на неприспособленной для подобных разборок дачной улице.

Конечно, я понимал, что стрельба была вынужденной и похитить меня — вот только за каким таким хреном?! — собирались на полном, как говорится, серьезе.

Видимо, вожди заранее знали об этом и явились в урочное время, вернее, появился только Гитлер, но, видимо, и товарищ Сталин неким боком был к истории сей причастен.

Вопрос Отцу народов сразу задать Станислав Гагарин не сумел, занялся чаем, затем пошли интересные разговоры о власти, и вот, наконец, Иосиф Виссарионович спросил меня, пристально глядя в упор тигриными глазами:

— Мучаетесь, понимаешь, вопросом: зачем так смудрил товарищ Сталин? Заставил сочинителя забраться в Переделкино..

— Имею намерение спросить вас об этом, товарищ Сталин, — честно признался Одинокий Моряк.

«Заодно прояснили бы, товарищи вожди, зачем понадобилось похищать мало кому известного и безвредного литератора», — подумал он.

— Кому-кому вовсе вредного, — живо отозвался Отец народов. — Все тем же ломехузам… Борьба вступает в последнюю фазу, и, к сожалению, исход ее, узы, неясен.

— Но ведь за вами стоят могущественные Зодчие Мира, охраняющие добро! — вскричал я, чувствуя, как охватывает меня отчаяние безнадежности. — И наша Россия люба им высокой, как символ, нравственностью и справедливостью отношения к бытию… Или боги отказались от российских народов и их Державы?

— Державы больше нет, — угрюмо промолвил Адольф Гитлер. — Есть жалкая пародия на государство. Но гибель России ввергнет планету Земля в кровавый хаос Последней мировой войны, последней потому, что на Земле погибнет все живое… Да и прекрасная зеленая планета расколется на множество обугленных и оплавленных кусков-обломков…

— Чур-чур меня! — поднял я руки, будто защищаясь. — Что же происходит? Куда подевался здравый смысл? Неужели ломехузы не подозревают, что они погибнут вместе с другими землянами?

— Ломехузы выполняют волю собственных хозяев, олицетворяющих, понимаешь, небытие, — пояснил Иосиф Виссарионович.

— Но Зодчие Мира…

— Всего лишь Боги Добра, — мягко произнес фюрер, пытаясь сгладить тот ужас, который породили в душе моей его мрачные слова о Конце Света. — Но ведь существуют и боги зла, неумолимые и жестокие Конструкторы. Время от времени те или другие одерживают победу. В конечном итоге верх берет добро, но порой ему приходится отступать.

Товарищ Сталин и пригласил вас в Переделкино, чтобы сообщить вам о временном поражении в России добра.

— Не хрена себе хрена, — лихорадочно соображая, что бы такое придумать в поддержку Зодчих Мира, хотя что я, смертный, мог поделать там, где отступили, беспомощно разводя руками, могучие боги, обалдело проговорил Станислав Гагарин.

— Но за каким, извините хуйсэем, то бишь, «засохшей веткой», приперся я в долбаное Переделкино? Мне что, нечего больше делать или негде писать роман «Страшный Суд»?

— Конечно, вы, Папа Стив, в состоянии писать роман даже в электричке, понимаешь, — миролюбиво усмехнулся товарищ Сталин. — Но всегда признавались в том, что в домах творчества вам пишется сноровистей, понимаешь, темп выше…

— Верно, — согласился я с вождем. — Особенно писалось в Голицыно… Нет ее теперь, голицынской обители литераторов, просрали ее горе-руководители Литфонда, и Малеевка физдой накрылась тоже.

— Кх-м, — тактично кашлянул Адольф Гитлер. — Что там дома творчества Союза писателей… Ваши долбаные фюреры великую страну в одночасье просрали… Величайший прокол во вселенской практике Зодчих Мира! О российском бардаке, я уже не говорю про бардак украинский, прибалтийский, азиатский и закавказский, толкуют по всему Млечному Пути и даже в Туманности Андромеды. Конечно, для Конструкторов Зла эта победа пиррова, погибнут миллионы их агентов влияния, мириады обнаруженных вашим прозрением ломехузов, и влияние богов мрака и небытия ослабнет, добро рано или поздно восторжествует. Но такого прорыва зла, как в ваше Смутное Время, история человечества не знала.

— Что же мне делать? — озадаченно и с тоской воскликнул я, переводя взгляд с Иосифа Виссарионовича, который кивал, соглашаясь с Адольфом Алоисовичем, на бывшего канцлера Третьего рейха и вождя германской нации.

— Писать роман, понимаешь, — ответил товарищ Сталин. — Вы сами говорили: «Страшный Суд» рвется из глотки… Вот и завершайте его в Переделкине, а атмосфера творческого, понимаешь, дома в которую вы volens-nolens окунулись, придаст роману особый флер. Читатели еще раз почувствуют, среди каких безответственных болтунов и никчемных, понимаешь, пошлых и завистливых людишек приходилось вам и приходится существовать.

— Не все писатели России таковы, — справедливости ради возразил фюрер.

— Не все, — согласился товарищ Сталин. — В мои времена были и среди них порядочные, понимаешь, люди, многих я лично поддерживал, ибо соображал: без литераторов, художников, артистов великое государство не построишь… Я вам рассказывал, как Щербаков, которому товарищ Сталин поручил курировать, понимаешь, Союз писателей, не однажды просил меня освободить от руководства этими склочными гражданами?

— Рассказывали, — кивнул я, хотя знал расхожую байку еще до встречи с вождем.

— Тогда я сказал Щербакову: «Других писателей у меня нет. Надо, понимаешь, работать с этими…»

— И потому не обольщайтесь, партайгеноссе сочинитель, не увлекайтесь новыми знакомствами и встречами с представителями вашей братии, — предостерег Папу Стива Гитлер. — Не давайте увлечь себя в какие-либо авантюры, не верьте ни единому из них, какими бы милыми парнями вам они с первого взгляда не казались, какими бы бескорыстными патриотами не представлялись…

— На сотню членов Союза писателей лишь один, понимаешь, достоин находиться рядом с вами, возле вашего, понимаешь, большого дела, — заметил Сталин.

— Сегодня у нас уже тринадцатое ноября, да? — спросил Адольф Алоисович. — Попомните мое слово: уже пятнадцатого числа вы почувствуете первые симптомы очередного разочарования. Вспомните тогда старого и надежного пророка, который хотя и глобально ошибся, задравшись с тобой, Иосиф, но по мелочам угадывавшего будущее почти со стопроцентной точностью, партайгеноссен.

Примечание Станислава Гагарина из 15 ноября 1993 года. Чертов фюрер действительно оказался прозорливым! Объявленный им прогноз оправдываться стал в этот день с утра…

— Мне кажется, понимаешь, что вы, Папа Стив, сообразили, поняли еще до нашей встречи: приезд в Переделкино оказался вовсе не напрасным, — благожелательно улыбнулся Сталин. — Сейчас мы откланяемся и оставим вас наедине с романом. Гуляйте по дачным, понимаешь, улицам и переулкам без опаски. Товарищ Гитлер принял меры к тому, чтобы вас больше ничто, понимаешь, не отвлекало.

— А что будет дальше? — спросил я вождей.

Сталин и Гитлер, не сговариваясь, неопределенно пожали плечами.

— Кто из нас создатель философии порядка? — риторически, но и с изрядной долей иронии осведомился Адольф Алоисович. — Вы, Станислав Семенович… Потому вам и карты в руки. Учение ваше ухватило самую суть мироздания.

В Совете Зодчих это открытие вызвало, признаюсь по секрету, некий переполох, или, как вы любите выражаться, мешебейрах. Раздавались голоса по поводу имевшейся якобы утечки информации. Не мог, дескать, обыкновенный землянин додуматься до постижения принципов, на которых устроена Вселенная. Не внушил ли ему эти идеи кто-нибудь из посланцев Зодчих Мира…

— Больше чем на кого-либо поглядывали при этом на товарища Сталина, понимаешь, — засмеялся-закашлял Иосиф Виссарионович. — Имелось в виду, что я первым встретился с вами, дольше всех с сочинителем общался… Агасфер заступился. Сказал, что надо внимательно изучать русскую литературу, в которой работал некий Чехов, однажды с присущим ему юмором и двусторонним сарказмом произнесший: «Человек, с которым я пью чай, не может, понимаешь, быть гением».

— Хорошо сказано, — одобрил Гитлер.

— Один вопрос, товарищи вожди, — обратился к гостям Станислав Гагарин. — Адольф Алоисович обмолвился, что сегодня 13 ноября 1993 года. И по моим расчетам тоже… Значит ли это, что мы сейчас в реальном мире?

Вожди молча кивнули.

— А кровавая заварушка на улице Серафимовича? — спросил я.

Про себя Папа Стив уже решил: как только гости покинут номер, он помчится к месту разборки и изучит оставленные там следы, особенно присыпанные песком кровавые пятна.

Сталин и Гитлер загадочно переглянулись.

— Ладно, — сказал сочинитель, — самостоятельно разберусь… Но чего ждать в ближайшее время в мире параллельном? Нет ли опасения, что эти миры сольются…

— Опасения есть, — ответил товарищ Сталин. — И серьезные, понимаешь, опасения. Мы надеемся на здравомыслие и душевные силы русских людей. Историю делают люди, Станислав Семенович. И все же, все же… Будьте бдительны!

— Но мне-то и моим землякам чего ждать, каких пакостей, что еще придумали ломехузы, с какой стороны грянет беда, что на очереди у Конструкторов Зла?! — вскричал сочинитель.

— Гибель Москвы, — просто ответил товарищ Сталин.

* * *

Курган, сочинителю и саркасту-иронику Зауральского района, милейшему Вячеславу Веселову.

Любезный Слава!

Приехал на пару дней из Переделкина, где заканчиваю «Страшный Суд». Письмо твое, где ты упрекаешь меня за второй посыл спецвыпуска «Русского пульса», получил. Заявление на аванец тоже. Переводим тебе полста тысяч на поддержку штанов. Посылаю также 1-ый том Собрания сочинений, 2-ой том «Сыщика» тебе уже послали. Миниатюры читаю. Хорошо. Согласен и на мемуарную миниатюру. Обо мне, конечно…

За тобой статья на «Мясной Бор», «У женщин слезы соленые», на 1-ый том Собрания сочинений. Отзовись, парниша! Хо-хо!

Все будет печататься в наших сериях. Статью твою «Ломехузы среди нас» вставил даже в роман и напечатаю ее отдельно в Собрании сочинений.

Читаю верстку 6-го «Русского детектива» с твоим «Августом 41-го года».

Пошлем верстку позже, для успокоения автора, когда прочтем сами и сдадим на сверку. Кстати, подпиши и отправь нам договор, который мы тебе посылаем.

С памятью моей все в порядке. Я хорошо помню, что посылаю Веселову. Второй отправленный тебе посыл для пропаганды тоже. Не «Русского пульса», а токмо деятельности Товарищества Станислава Гагарина и моего творчества.

Не хочешь ли приехать в Переделкино дней на двенадцать? На полпутевки? Проезд и путевку мы оплатим.

Пообщаемся, и сам встряхнешься, походишь по редакциям.

Срочно ответь!

Елене Прекрасной и доброму молодцу — Игорю Рюриковичу — хау ду ю ду. Вера шлет поклон.

Твой Одинокий Моряк.

4 ноября 1993 г.

Писано в Одинцове

Глава двенадцатая

КОНЕЦ ТРЕТЬЕГО РИМА

Самое важное и основное, что мы должны… помнить, это то, что внешняя политика является только средством к цели; сама же цель заключается в одном — в пользе для собственного народа.

Внешняя политика может и должна исходить только из одного соображения: полезно ли данное предприятие твоему народу, принесет ли ему выгоды сейчас или в будущем, или оно принесет ему только ущерб?

Это — единственный критерий, из которого можно исходить. Все остальные критерии — партийно-политические, религиозные, соображения гуманности — отпадают совершенно.

Адольф Гитлер

I

Человеческие судьбы похожи на геологические эпохи, разве что протекают они быстролетней.

Есть вовсе юные горообразования, которым еще предстоит превратиться в песок и глину, существуют и старые, осыпающиеся хребты, которые, будто щетиной, поросли еловыми и буковыми лесами, облепились большими и малыми постройками биологического вида, самодовольно прозвавшего себя человеком Разумным.

Базальтовая плита, на которой умостил тысячу лет назад мещерский лесной вождь летнюю охотничью стоянку, была такого же возраста, как и возникший на ней позднее Великий город. В геологическом масштабе, известное дело…

Плиты занимали в мозаичной земной коре собственное место, скрепленные в заросших иными породами разломах достаточно прочными для сложившегося в регионе сейсмического равновесия спайками.

Подземных толчков на Средне-Русской возвышенности не наблюдалось, их не ждали и в ближайшие миллионы лет.

Только никто не ведал о том, что ум человеческий развратится до чудовищной степени и научится искусственно, по злобному закону вызывать землетрясения.

— Не забывай, Василий, что красота у Фомы Аквинского связана непременно с порядком, — наставительным тоном произнес Игорь Чесноков, он привык покровительствовать племяннику Васе Соседову, который учился вместе с ним на филфаке Ленинского пединститута и был всего лишь курсом помладше. — Форма, утверждает Аквинат, дает каждой вещи бытие, а первой формой, или идеей, является Бог.

— Помню, помню, — отозвался Василий, и процитировал: — «Собственная сущность его, то есть Бога, есть благолепие, decor»… И еще: «Бог… есть самая сущность красоты. Высшая красота — в самом Боге, потому что красота состоит в благообразии — formositate. Бог же есть самый образ, на языке оригинала — forma.» Конец цитаты.

Последние два слова прозвучали аналогично выражению: «Ну, что? Съел?!», но внутренне поморщившись от неожиданной — Игорь полагал себя эрудированней племянника Васи — учености родича, молодой дядя не собирался уступать и хотел высказаться в том духе, что Фома Аквинский признает лишь виртуальное отличие красоты от блага.

Парни стояли в центре подземного зала станции метро Новослободская, высокий свод ее подпирали стройные колонны, украшенные замечательными витражами, их создал во время оно великий художник Павел Корин.

К девяти часам утра ребята ждали однокурсницу Татьяну Шелехову, чтобы отправиться втроем на выставку «Арт-дерьмо-93», очередную пощечину измордованному маскультурой общественному вкусу. Студенты отнюдь не увлекались пошлятиной Смутного Времени, но молодым всегда хочется видеть все собственными глазами, быть, как говорится, в курсе.

Уже на табло вспыхнула цифра девять, побежали секунды нового часа, а Татьяны, отличавшейся, между прочим, точностью, если не королевы, то принцессы, не было видно.

Игорь, рассматривая витражи, затеял умный разговор о разнице между красотой и благом, притянул авторитетности для Фому Аквината, и тут подкатила электричка, с шипеньем раздвинула двери, Таню, выпорхнувшую из вагона, парни одновременно увидели оба, девушка, поднеся руку к глазам и на ходу поглядывая на часы, бросилась к приятелям, и тут, в пять минут десятого, началось это.

Мелко-мелко задрожала колонна с витражами, подле которой стояли ребята.

Дрогнули и завибрировали и другие колонны, но Василий и Игорь не видели остальных, они вздрогнули, когда искривилось стекло на соседней колонне, треснуло, а затем осыпалось осколками на мраморный пол.

Позади, за их спинами, возник и прокатился по подземному залу дикий нечеловеческий вопль.

Замигали, прерывая освещение, сильные лампы под сводами станции метро.

Таня Шелехова по инерции одолела расстояние, которое отделяло ее от ребят-студентов, и ткнулась в грудь Игоря Чеснокова, судорожно — он тоже, естественно, испугался — обхватившего девушку руками.

Холодный пол под их ногами вдруг подпрыгнул, и устоять на ногах не удалось никому.

Поезд, из которого выскочила Татьяна, не отошел от перрона, видимо, ослабло напряжение в энергосети, и другой состав, идущий следом, машинист которого не успел затормозить, врезался товарищу в хвост, загнав его в черное жерло туннеля.

Лежа на вздыбившемся мраморе перрона, студенты обхватили друг друга руками, чтобы не сползти с возникшей вдруг наклонной плоскости под колеса электропоездов.

Ярко вдруг загорелись потускневшие было лампы и разом вдруг погасли.

Наступила абсолютная темнота.

Темнота скрыла страшные картины того, как стройные колонны, радующие человеческий взор собственной целесообразностью, от подземных ударов принялись разрушаться, заваливая смертоносными обломками поверженных на мраморном полу людей.

Вера подымает человека над уровнем чисто животной жизни и этим самым содействует укреплению и обеспечению самого существования человека.

Отнимите у современного человечества воспитанные в нем религиозно-нравственные верования, и если вы не дадите ему равноценной замены, то вы скоро убедитесь, что в результате поколеблется самый фундамент его бытия.

Люди существуют для того, чтобы служить высоким идеалам, но в то же время мы имеем право сказать, что без высоких идеалов нет и самого человека.

Так замыкается круг.

Адольф Гитлер

II

Олег Александрович Финько, профессор гражданского права Московского университета, на работу предпочитал ходить пешком.

Жил он в Юго-Западной части столицы, старом теперь уже микрорайоне, который заложили во времена дьявольской — так теперь полагал Олег Александрович — хрущевской весны, ядовитые ручейки которой обреченно подмыли и ныне, в наступившее несколько лет назад Смутное Время, основательно разрушили фундамент Великого Государства.

Профессор-цивилист родился в середине тридцатых годов, был уже соображающим молодым парнем, студентом первых курсов юрфака, когда почил в бозе Иосиф Виссарионович, и до Двадцатого съезда прошел путь, типичный для его сверстников: голодное детство, оккупация на Курщине, где его чудом не расстреляли полицаи из местных предателей — отец был командиром партизанского отряда, сельская школа, где в одной комнате сидели ученики семи классов, пионерия с бескорыстным тимуровским служением деревенским дедам и бабкам, горластый и без дураков, без фальши идейный комсомолец, бригадир содействия милиции и с восторженностью неофита запойное увлечение латынью на юрфаке — Олег мечтал насладиться Вергилием и постигать римское частное право на языке оригиналов.

Вергилием, однако, пришлось наслаждаться на стоянках в далеких зимовьях геологов и на стойбищах чукчей-оленеводов, в их пропахших дымом, но радушных и гостеприимных ярангах, а вот с римским частным правом пришлось погодить: Олега Финько отправили возвращать долг государству в далекий Анадырь.

Долг он вернул с лихвой, пробыл на Чукотке два трехлетних срока на прокурорской службе, там и женился, а затем поступил в заочную аспирантуру, устроившись адвокатом в Московскую коллегию — тянуло к гражданскому судопроизводству.

Был Олег Александрович честным коммунистом, идеалы разделял, не бил себя при этом в грудь и не доказывал с пеной у рта, будто он самый-самый… Впрочем, таких в партии почти не было, подобное рвение всегда полагалось дурным тоном, компрометирующим коммунистов.

Словом, чрезмерной карьеры герой наш не сделал, но профессором стал, отказавшись от заведования кафедрой, которое ему, честному служаке и серьезному ученому, предлагали дважды.

Когда началась перестройка, профессор Финько приветствовал ее, ибо более, нежели другие, понимал: сложившиеся в стране производственные отношения нуждаются в корректировке.

При этом его, посвятившего докторскую диссертацию теории частной собственности, поначалу смущало, а затем и вызывало активное неприятие чересчур легковесное отношение отечественных горе-политиков, бывших секретарей ЦК и гауляйтеров, к самому понятию собственности.

Безответственные заявления о том, что в России вот-вот возникнут миллионы?! — собственников, приводили цивилиста в тихое бешенство.

Те, кто глаголил таким образом о частной собственности, обнаруживали такое дремучее невежество в юриспруденции, что оставалось только диву даваться.

— Собственность в том значении, которое подразумевают влезающие на трибуну и в телевизионный ящик ораторы, вовсе не дача, машина или мягкая мебель, — неустанно твердил профессор ученикам, друзьям и любому собеседнику. — Собственность это то, что обладает способностью умножать себя, работать! И владение собственностью, умение ею распоряжаться предполагает особый талант, природные способности, которыми наделен далеко не каждый. Владение собственностью — это еще и великая ответственность, наконец!

Профессор Финько не вмешивался в политику, не бил себя кулаком в грудь на митингах, проклиная еще недавно такую родную партию и Советскую власть, бережно хранил партийный билет, но давно понял: неладно стало в Датском королевстве.

Сегодня было первое сентября, и торжественное открытие занятий в храме, созданном гением Ломоносова, ожидалось в десять ноль-ноль.

И хотя профессор собирался прийти пораньше, в пять минут после девяти находился он от величественного здания МГУ на Воробьевых горах довольно на приличном расстоянии.

Вдруг Олег Александрович ощутил мощный под ногами толчок, но удержался на ногах. Машинально он глянул в сторону университета и едва не лишился чувств: гордое, увенчанное величественным шпилем многоэтажное здание главного корпуса рассыпалось на глазах, будто карточный домик.

«Будто сооружение из кубиков», — отвлеченно, спасая сознание от сдвига, подумал профессор, вспомнив, как разрушает им же воздвигнутые домики его младший внук Данилка.

Рядом с тротуаром зазмеилась трещина: асфальт будто разрезали невидимым гигантским ножом. Трос, натянутый между двумя фонарными, теперь наклонившимися в разные стороны столбами, на перекрестке, лопнул, и висевший на тросе светофор угодил прямо на крышу застопорившего мерседеса.

«Так его, немчуру! — со странной веселостью подумал профессор и, справедливо решив, что надо держаться подальше от ненадежных стен окружающих зданий, перепрыгнул через метровую уже трещину у тротуара, выбрался на проезжую часть улицы, она превратилась в самое безопасное место, ибо каждый водитель инстинктивно тормозил и ставил автомобиль к обочине.

И тогда, забыв о стенокардии, ишемической болезни и повышенном артериальном давлении, профессор гражданского права неловкой трусцой заплюхал по широкой мостовой, ведущей к университету.

Олег Финько бежал к лежащей в развалинах alma mater.

По данным экспертов Совета Зодчих Мира, после первого удара, нанесенного сейсмическим оружием по Москве, время удара — девять ноль пять, было выведено из строя метро, уничтожена энергосистема города, прерваны подземные коммуникации, разорваны нитки газопровода, выведены из строя насосные установки, разрушена половина жилых и административных зданий.

Марксизм будет идти рука об руку с демократией до того момента, пока ему всеми правдами и неправдами удастся сверх всего прочего добиться еще фактической поддержки его планов со стороны тех кругов национальной интеллигенции, которые он как раз и хочет истребить.

Но если бы марксисты сегодня же пришли к убеждению, что в котле нашей современной парламентской демократии каким-то образом выкристаллизовалось большинство, имеющее намерение воспользоваться собственными законными правами большинства против марксизма, то вы можете быть уверены, что всей парламентской комедии тут же моментально был бы положен конец.

Адольф Гитлер

III

В пять минут десятого утра, в момент первого подземного толчка, машинист электровоза Московского метрополитена, сорокалетний Иван Андреевич Кислов вел пассажирский состав на перегоне Баррикадная — Площадь Пушкина.

Внезапно погасли мощные фары локомотива, разрезавшие темень подземного туннеля. Машинист попросту не успел вздрогнуть от страха, подумал о том, что вот-вот произойдет переключение на запасную систему, она предусмотрена правилами эксплуатации метрополитена, до изумительности надежного вида транспорта, особенно в Москве, где строил метро Железный Нарком, известный в миру как Лазарь Каганович, но тут же ощутил, как тряхнуло кабину.

Иван Андреевич не знал, что искривившийся рельс бросил его мчащийся вагон вправо, на соседний путь, по которому мчался навстречу товарищ по локомотивному депо, его ученик, недавно состоявший при нем в помощниках Коля Хайдаров, правнук московского дворника, пришедшего в столицу на заработки с волжского побережья.

Николай с его мгновенной реакцией, хотя и его мчащаяся к смерти машина в одночасье ослепла, успел включить экстренное торможение, но судьбы учителя и ученика, десятков и сотен пассажиров, что мчались у них за спинами, уже пресеклись, и сами машинисты не успели даже подумать о близких, оценить ситуацию, проникнуть мыслями в суть случившегося до того, как чудовищным столкновением двух поездов оба они были мгновенно расплющены и умерли в один и тот же миг.

Когда в подземельях гигантского и архисложного лабиринта Московского метрополитена разом погас свет и ужасная тьма поглотила в одночасье сотни тысяч застигнутых землетрясением пассажиров, отчаянье их было настолько ужасным, что отрицательные эмоции, непередаваемый словами страх, полное отсутствие каких-либо соображений по поводу того, что делать, заполнившая сознание паника были настолько глобальными, что казалось, будто взбудораженная и разрушенная подземными толчками верхняя Москва, едва успокоившись после первого удара, теперь шевелится от всплесков негативной энергии Москвы нижней.

Те пассажиры, которые оказались в столкнувшихся поездах, налетевших друг на друга, сошедших с искривившихся или разорванных рельсов, ударившихся о бетонные блоки, упавшие из оболочки туннелей, те несчастные погибли сразу, а раненые стонали и вопили от ужаса в мертвых, застрявших под землей голубых вагонах.

Люди, стоявшие в момент удара на перронах, метались, сталкиваясь друг с другом в кромешной тьме, сшибали тех, кто послабее, многие падали с перрона на обесточенные рельсы и брели, потеряв направление, в не видимые ими туннельные жерла, уходя все дальше и дальше от спасительного выхода на поверхность.

В лучшем положении оказались те, кто спускался или поднимался на эскалаторах. Двигающиеся лестницы тотчас же остановились, едва прекратилась подача электроэнергии. К несчастью, ряд наклонных шахт, увлекающих пассажиров в преисподнюю, тут же завалился, обрушив на бедолаг огромные куски бетона, из которого сооружались округлые стенки. Но и в этих случаях погибли далеко не все, кто находился в роковой момент на эскалаторах.

И, повинуясь чувству самосохранения, люди метнулись наверх, к тому призрачному свету, который указывал им путь к спасению.

В глубоких шахтах свет не был виден, разве что с верхних застывших ступеней, но люди хорошо осознавали, где верх, а где низ, и стремглав, что есть сил карабкались по эскалаторам к жизни.

Но и там, в конце эскалатора, их ждали, мягко говоря, сюрпризы. Многие подземные вестибюли станций безнадежно рухнули и загромоздили обломками выходы на свободу. Но здесь было хоть как-то светло, утренний свет солнечного и такого еще минуты назад безмятежного дня протекал между обломков и указывал куда и как необходимо карабкаться, чтобы освободиться от сатанинского плена.

И бедняги карабкались…

Если бы некто наблюдал со стороны за перекосившимися, зачастую смятыми, изломанными входными и выходными дверями станции метро 1905 года, Красные ворота, Комсомольская, Чистые Пруды, Кропоткинская, Цветной бульвар, площадь Революции и многих-многих других, то он был бы потрясен безумным видом окровавленных, засыпанных штукатуркой и бетонной пылью людей, которые выцарапывались через любые промежутки хаотического нагромождения останков некогда красивых и изящных построек.

Только не было в Москве праздных людей, могущих позволить себе подобное лицезрение. Столицу охватила массовая паника, и остановить ее было не под силу ни милиции, ни запятнавшим себя народною кровью так называемым российским войскам, ни звереющему при виде любящих Родину честных людей ОМОНу, ни, тем более, представителям моржовой и мэрской столичной администрации.

Управление городом было потеряно сразу и еще до того, как начались новые мощные толчки, Москва забилась в безудержных судорогах, связи, удерживающие базальтовую плиту, полностью оборвались, тяжелые громады безвозвратно освободились от земной коры и принялись медленно, но верно погружаться в подземное море.

На них с воплями натыкались обезумевшие люди, которые в панике метались в кромешной тьме по перрону станции Новослободская, пытаясь определить направление, по которому нашли бы они выход на спасительную поверхность.

Игорь Чесноков еще в тот момент, когда погас свет, ухватил левой рукой Василия Соседова за кисть, правой притянул Таню Шелехову к себе и крикнул приятелю, чтоб удерживался на ногах и не двигался с места, имея девушку в центре круга, который образовывали руки товарищей.

Так втроем они и противостояли блуждающим в темноте несчастным до тех пор, пока оголтелое броуново движение обалдевших от шока, с раздавленным, смятенным сознанием человеческих частиц не обрело некую закономерность, и стало студентам определенно казаться, будто они соображают, в какую сторону надлежит двигаться.

Игорь Чесноков помнил, что стоял спиной к старому выходу из станции метро, лицом туда, где позднее построили переход к Менделеевской, с нее начинался Савеловский отросток.

Ему казалось, что достаточно повернуться, и тогда все трое окажутся на верном пути к спасению. Но как повернуться именно на сто восемьдесят градусов, на шестнадцать румбов? — Чесноков до института служил на флоте и умел ориентироваться в пространстве почти профессионально…

А вдруг он развернет себя и прижавшихся к нему племянника и Татьяну не на половину картушки компаса, а на три четверти и увлечет их на край перрона?

— Будем двигаться к эскалатору! — прокричал он друзьям — шум вокруг требовал повышения голоса.

Когда они медленно развернулись и осторожно принялись ступать по скользящим под ногами осколкам бесценных творений Корина, Вася Соседов спросил Чеснокова:

— Что это было, Игорь?

— Террористический акт, небось, — нормальным голосом ответил Чесноков племяннику, надеясь, что тот его услышит, ибо ухо Соседова было неподалеку.

Про себя он подумал о том, что началось страшное, которого ждали, начиная с августа 1945 года, о чем люди Земли, независимо от их цвета кожи и формы носа, верующие различных конфессий и атеисты разнообразных оттенков старались не думать, загоняя мысли о ядерном апокалипсисе на край будничного сознания.

«Американцы шарахнули», — равнодушно подумал дядя Игорь и, не успев удивиться безликости чувства, с которым воспринял он признание, что вот оно, началось, ощутил вдруг, как племянник его Василий, осторожно пробиравшийся в тройной сцепке к выходу, шагнул в пустоту и очутился над бездной.

Бессмысленные крики, которыми заливаются частью совершенно наивные, частью же спятившие люди, ни в коем случае пользы принести не могут… Словесные протесты и громкие словоизлияния неизменно служат службу только нашим смертельным врагам.

Люди тратят все силы на вредные демонстрацийки против бога и всего света, забывая, что главной предпосылкой каждого успеха прежде всего является принцип:

ЧТО ДЕЛАЕШЬ — ДЕЛАЙ ДО КОНЦА!

…Мы должны научить наш народ проходить мимо мелочей и концентрироваться на главном, не рассеивать собственных сил на второстепенном и никогда не забывать, что целью данного дня для нас является борьба за существование нашего народа и что единственным нашим противником в данное время является та держава, которая лишает нас даже права на существование.

Адольф Гитлер

IV

Бригадный генерал Джон Фицджеральд, командир 82-й воздушно-десантной дивизии Армии Соединенных Штатов лично поднял вертолет незадолго до первого сейсмического толчка.

Генералу было известно время начала секретной операции «Туморроу», что в переводе с английского языка означает завтра. Знал Джон Фицджеральд и о том, что именно в составе его элитной дивизии, являющейся гордостью американских объединенных государств, прибыло в Подмосковье специальное подразделение, зашифрованное литерой «Т» и вооруженное особыми генераторами, они и вызывали подземные толчки, имитировали высокие по шкале Рихтера землетрясения.

Кое-что просочилось, проникло в сознание бригадного генерала, который официально не был посвящен в задачи группы «Т», выполняя при руководителе дьявольского оружия вспомогательную роль, знал-таки Фицджеральд о разгоревшихся в самых-самых верхах спорах: применить или воздержаться от воздействия на Советы сейсмических агрегатов.

Одни утверждали, что Советов уже нет, Советскую власть по сути бескровно ликвидировали, почти бескровно, но все же… Другие считали: без хорошей припарки русских под американскую опеку не возьмешь, даже если ООН единогласно объявит Россию территорией, подмандатной Соединенным Штатам. Третьи уповали на Гражданскую войну между Востоком и Западом, война затягивалась, пришла в движение Средняя Азия, выступившая на стороне державников, признавшая идею единой и неделимой…

Правы были и те, и эти, и в конце концов возобладала точка зрения, по которой выходило, что сейсмическое оружие надо против Москвы применить, столицу разрушить, по возможности до основания, это и будет концом России, от подобного удара русским не оправиться никогда.

Группа «Туморроу», созданная еще в конце пятидесятых годов, уже занималась подобными делами. Ряд землетрясений в Латинской Америке и Азии, а также на Кавказе и в иных местах был вызван воздействием на земную кору агрегатов, созданных высокими умами военных лабораторий Ливермора, Уэдли и Манчестер Хилла, где разрабатывались модификации оружия «Т», рассчитанные на локальные и широкомасштабные толчки, для горной и равнинной местности, различались агрегаты и по степени воздействия на земную кору.

К тому моменту, когда было принято решение ударить сейсмическим оружием по Третьему Риму, генераторы подземных толчков были усовершенствованы и вкупе с тщательной геологической разведкой местности, на которой предполагалось проведение операции «Завтра», могли произвести глобальные разрушения с ювелирной точностью.

— Главная задача — идеально оторвать по всему периметру базальтовую плиту, на которой стоит этот город, — сказал командиру 82-й воздушно-десантной дивизии некто Ричард Фридмен, жизнерадостный субъект в штатском, который прилетел вместе с Джоном Фицджеральдом в штабном самолете бригадного генерала.

Слова руководителя операции «Tomorrow», в распоряжение которого гордый и самоуверенный десантник поступал со всеми бебехами и какашками, переданные через ларингофоны, четко прозвучали в наушниках комдива.

— И тогда что? — спросил Джон Фицджеральд, набирая высоту.

— Тогда эта гигантская свалка бетонных блоков и битого металла аккуратно провалится на сто или двести метров, это зависит от рельефа той местности, где произойдет разрыв с земною корой, — пояснил Ричард Фридмен. — Под тяжестью опустившейся плиты подземное море выплеснется наружу и зальет Москву вырвавшимися на свободу водами. Вместо столицы варварской и неугомонной России — новое рукотворное озеро, их так любили создавать кремлевские вожди, дорогой генерал…

«Новое озеро с плавающими в нем миллионами трупов вместо рыбы», — намеревался весело продолжить бравый десантник, но слова эти застряли у Джона в глотке.

Нечто, которому он и сам бы не сыскал определения, возникло в сознании и не позволило вырваться кощунственной шутке.

Бригадный генерал Джон Фицджеральд хорошо знал, что никаких спасательный действий операция «Туморроу» не предполагает.

Люди бывают склонны приносить жертвы лишь тогда, когда они могут действительно ждать успеха, а не тогда, когда бесцельность этих жертв очевидна.

Адольф Гитлер

V

Когда товарищ Сталин, сообщив леденящую весть о грядущей гибели Москвы, собрался уже прощаться, чтобы вновь исчезнуть с другом Адольфом для решения неведомых мне поручений Зодчих Мира, я вспомнил обещание, которое дал Диме Королеву — рассказать вождю о подлом поступке критикессы Ольги Кучкиной — и спросил, обращаясь к Иосифу Виссарионовичу:

— Найдете пять минут, товарищ Сталин? У моего зама по идеологии конфликт с комсомолкой Кучкиной…

— Это ты про какого, понимаешь, зама? — спросил Отец народов. — Про молодого? Который пропустил массу ошибок в первой книжке «Вторжения», а затем сражался вместе с нами в Московских катакомбах?

— Он самый, Иосиф Виссарионович… Кстати, пользуюсь случаем сообщить: вычитал верстку второй части «Вечного Жида», где про наши приключения под землей говорится… И про Диму Королева тоже.

— И что на этот раз приключилось с любезным вашим, понимаешь, Королевым?

Я вздохнул, глянул на Гитлера, Адольф Алоисович сочувственно поджал губы, доводилось, мол, и мне заступаться за соратников, потом взял из импровизированной папочки, сооруженной из спецвыпуска № 1 «Наша Россия» с материалами ВС РФ и съезда народных депутатов России — второго выпуска, кажется, так и не успели напечатать, увы, — достал оттуда листок и протянул вождю.

— Что это? — спросил Сталин, недоверчиво протягивая руку за листком.

— Письмо Ольги Кучкиной в «Литературную газету», — пояснил я. — Его неизвестно зачем напечатали в сорок втором номере за 20 октября 1993 года.

Вождь брезгливо взял листок, на который был перенесен газетный текст, и быстро пробежал глазами.

«ПИСАТЕЛИ ПИШУТ…

Ольга Кучкина в «ЛГ»

Наивный, простодушный и гадкий молодой человек двадцати пяти лет Дмитрий Королев позвонил мне от имени «знаменитого» писателя Станислава Гагарина с просьбой прорецензировать многочисленные романы его хозяина. Что-то прислал. Прочла графоманскую прозу. Несколько слов о ней написала в «Литературке», а часть совершенно комических выдержек без комментариев опубликовала в «Комсомолке». Сам Дмитрий Королев, послушник своего господина, сочиняя о господине рецензии, ставящие того выше Льва Толстого, сказал мне то же самое: что проза графоманская. Зачем же вы лжете? — изумилась я. Я еще молод, а тут мне платят деньги, простодушно объяснил он. Пожалела его, сказав, что за все придется платить, и не деньгами, а кое-чем посерьезней. Он опять повторил, что молод и исправится.

Все это было бы частное дело Гагарина и Королева, если б они не прислали мне газетенку, на которой написано «Специальный выпуск газеты «Русский пульс», посвященный исключительно г-ну Гагарину, а в ней якобы мои слова, что я «придерживаюсь взглядов, диаметрально противоположных Гагаринским. Поэтому его новый роман «Вторжение» я не могла расценить иначе, как «вражеский». Два раза «боднула» книгу. И далее, что «я искренне восхищаюсь его завидной работоспособностью, умением организовать книгоиздательское дело и неиссякаемой жизненной энергией, которой так часто не хватает моим коллегам-писателям».

Здесь все ложь. Ни одного слова из этой ахинеи я не говорила ни незнакомому мне г-ну, откровенному сталинисту, ни его работнику, а уж чтоб они были напечатаны в «Русском пульсе», тем более никого не уполномачивала. Мои проникновенные наставления молодцу с глазу на глаз, что не надо быть подлецом, действия не возымели. Поэтому приходится объявить об этом во всеуслышание».

— Ну и что? — спросил Сталин, возвращая листик. — Злобная ахинея с элементами политического доноса, вполне в духе, понимаешь, нужников, которых развелось в наше время видимо-невидимо.

Надеюсь, Дима Королев не стал вызывать сию дамочку на дуэль?

— Не стал, — улыбнулся Папа Стив. — Вот его ответ, который он разместил в разных газетах.

Мой идеологический зам оформил ответ под скромной рубрикой «Реплики».

— Реплики подавала и Ольга Андреевна, разве так можно?

Далее следовал текст:

«На днях зашел я в редакцию журнала «Наш современник», беседую с заместителем главного редактора Гусевым. И… чуть не падаю со стула: на глаза попадается заметка политобозревателя «Комсомольской правды» Ольги Кучкиной, опубликованная в 42-ом номере «Литературной газеты»…

Речь в ней идет обо мне и директоре нашего издательства — замечательном русском писателе Станиславе Семеновиче Гагарине. Не буду касаться вопросов, затронутых в материале критикессы, которую многие мои коллеги-литераторы хорошо знают: до того удивительными и абсурдными представляются мне ее выводы и интерпретации событий. Остановлюсь лишь на том, что, на мой взгляд, не имеет никакого отношения к «литературной полемике» и находится за рамками допустимого.

Гадким молодым человеком, послушником, подлецом… — такими словами, оказывается, может оскорблять молодого коллегу заслуженный работник культуры и член Союза российских писателей! Век живи и век удивляйся. Это я понял, что называется, на собственной шкуре.

Естественный вопрос: что намерен предпринять я в сложившейся ситуации? Потребовать у О. Кучкиной извинений, подать на нее или «Литературку» в суд?

К последнему, кстати, призывают меня многие друзья-журналисты: дело-то беспроигрышное — «бабки» получить запросто.

Но спешу успокоить демократическую общественность — ей ничто не грозит. Если бы письмо Кучкиной написал мужчина, я — без всякого сомнения — сразу же бы «дал ему по морде»: как журналист и литератор я, думаю, имею на это полное моральное право, и слава Дантеса мне не грозила б… Но речь идет о женщине — пусть даже и на удивление больно (что я вам, Ольга Андреевна, сделал? За что вы так «отблагодарили» еще совсем недавно поклонника вашего таланта?) оскорбившей меня. С О. А. Кучкиной я не потребовал — и не потребую! — никаких извинений (позвонил ей, правда, по домашнему телефону, сказал: как же так можно?!) Не буду, ссылаясь на Закон о печати, искать извинений и в «Литературке» — раз уж не стал требовать их у автора…

«Позволю» себе лишь одно. Выскажу простую мысль. Сегодня, когда мы, по утверждению господ-демократов, покончили с тоталитаризмом, необходимо перестать навешивать на оппонентов оскорбительные ярлыки. Интеллигенция, в конце концов, должна быть интеллигентной. И, тем более, творческая. Наше дело — не искать ведьм (даже там, где они есть), а работать — писать хорошие книги, публиковать их… Чем, к слову, под руководством писателя Станислава Гагарина я и занимаюсь. Так это или не так — судить нашим читателям. Звоните нам по телефону в Москве (593-05-36), и вам подробно разъяснят: какие книги, в том числе и подписные серии, можно приобрести, заказать по почте в нашем издательстве.

Или пишите: Московская область, Одинцово-10, а/я 31.

Дмитрий Королев, заместитель главного редактора, член Союза журналистов».

Иосиф Виссарионович закончил читать, рассмеялся, протянул листок Гитлеру и сказал:

— Посмотри, Адольф, какого пропагандиста завел наш друг Гагарин… Этот Королев и в ответной оплеухе Кучкиной ухитрился прорекламировать родную фирму. Молодец! Если не скурвится, понимаешь, далеко преуспеет, парнишка.

— Надеюсь, — просто сказал Одинокий Моряк. — Но у этой истории есть продолжение… С Алтая пришло письмо от читателя Коклягина. Вот что он пишет.

«Здравствуйте, товарищ Станислав Семенович Гагарин!

Благодарю от всей души за посылку ваших книг с вашими автографами.

Прочитать еще не успел, только что получил, бегло просмотрел и спешу стать подписчиком ваших изданий: «Русские приключения» и «Русский сыщик».

Отправляю на ваш адрес почтовый перевод… Желаю вам всего хорошего. Ваш требовательный, но диаметрально противоположного мнения с Ольгой Сучкиной, поэта и драматурга, политического обозревателя газеты «Комсомольская правда», друг-читатель, один из миллионов русских, презирающий ельциноидных сучкорубов.

Октябрь 1993 г.

Г. Коклягин

г. Барнаул»

— Так-таки и назвал критикессу Сучкиной? — спросил, давясь смехом, Иосиф Виссарионович и передал письмо барнаульца Коклягина солидарно улыбающемуся фюреру.

— Так и назвал, — подтвердил Станислав Гагарин.

— Обязательно опубликуйте это письмо в романе, — посоветовал Адольф Гитлер, возвращая листок. — Полностью и напечатайте. Глас, дескать, народа… Опять же плюрализм.

— Сомнения имею, — пожал плечами Папа Стив. — А вдруг Кучкина обидится на читателя, который назвал ее Сучкиной… И чего доброго в суд подаст. А на хрена козе, то есть, Станиславу Гагарину, этот баян?

— Если Кучкина рискнет, понимаешь, подать в суд, — проговорил, вытирая выступившие от смеха слезы, Иосиф Виссарионович, — то вы в собственных объяснениях так и утверждайте: описался мой читатель, граждане судьи, описался!

От редакции

Это были последние строки романа «Страшный Суд», написанные Станиславом Гагариным 22 ноября 1993 года.

В этот день он успел создать кульминационную картину современного Апокалипсиса, невиданного испытания для Земли. Ему оставалось дойти, прожить, пережить девять эпизодов последней главы романа «Гитлер в нашем доме». И вместе с Зодчими Мира спасти человечество…

Но смерть прервала бег писательского пера, остановила биение его сердца…

Выстраданная писателем трилогия «Вожди, пророки и Станислав Гагарин» вместила все мыслимые и немыслимые испытания, выпавшие на долю Станислава Гагарина — человека, художественные искания Станислава Гагарина — писателя, надежды и чаяния Станислава Гагарина — гражданина и патриота.

С этим романом он связывал очень многое. Трилогия должна была стать поворотным пунктом в его жизни. И Станислав Гагарин торопился выплеснуть на бумагу бушевавшие внутри его бури, ужасаясь порой собственным даром предвиденья.

Несмотря на весь трагизм описываемых событий, Станислав Гагарин думал закончить роман спасением той части Земли, что служит Добру.

Но уже никто не ответит нам, почему 19 мая 1993 года у него рождается замысел завершить роман фразой о галактической Вере и Стасе Гагарине-двойнике, нашедших друг друга:

«Проводив их глазами… я облегченно вздохнул и подумал, что вовсе не без смысла… прожил на Земле русский сочинитель Станислав Гагарин.

Напишите эти слова на его могиле, потомки…»

КАЛЕЙДОСКОП ВСЕЛЕНСКОЙ БОЙНИ,

или

Как я работал над последней книгой трилогии «Вожди, пророки и Станислав Гагарин»

I. ЛИХА БЕДА НАЧАЛО

Традиционное послесловие к роману «Гитлер в нашем доме» изладить я задумал давно, когда еще заканчивал «Вечного Жида» — второй роман трилогии.

Но идея зримо оформилась — а это у меня всегда связано с появлением в сознании заголовка — после воскресного обеда 4 апреля 1993 года, когда после обычного в такие дни сна принимал душ.

Едва облачившись в халат, я сел к письменному столу и принялся набрасывать эти строки.

Именно сегодняшний день буду считать началом работы над новым сочинением, хотя первая глава его написана еще тринадцатого сентября 1992 года, я решил написать роман о Гитлере, вдруг сообразив, что без такого сочинения образ товарища Сталина будет неполон.

Эту главу я отложил в сторону, стараясь не увлечься новым сюжетом и текстом и не расплескать в себе жидовский настрой — в те дни хотя и не полным ходом, но шла работа над «Агасфером».

Работу над ним я завершил шесть дней тому назад, и вот уже прикидываю, каким будет мой «Гитлер».

Где-то я уже записывал, не помню, как Дима Королев, подарив мне книгу о Чингиз-хане, высек у меня искру, и я решил вызвать из прошлого великих завоевателей, а спустя несколько дней во время прогулки на Власихе нашел и тему последнего романа: Гражданская война в России.

Работа над архитрудным сочинением, более трудной у меня не было задачи, еще впереди, но мне хотелось, чтоб читатель узнал, как осмысленно я её начинал и серьезно к ней готовился.

Сегодня до обеда я просматривал книгу швейцарского эллиниста Андре Боннара «Греческая цивилизация», с интересом читал те места, в которых ученый говорит об Александре Македонском — одном из будущих героев моего романа, и понял, что следует записывать те книги, периодические издания, которые использую в работе над романом «Гитлер в нашем доме».

В списке этом не будет ни нумерации, ни алфавитного порядка. Помещать использованные материалы я стану в порядке их изучения, хронологическом, то бишь… Газеты, которые я читаю постоянно сейчас, в смысле выписываю — «Советская Россия», «Юридическая газета», «Книжное обозрение», недавно купил на власихинской почте два номера «Modus vivendi international», странная газета на русском языке, по содержанию вроде бы патриотическая, а так хрен его знает — никаких выходных данных вообще…

Со второго полугодия собираюсь выписать «Правду».

Итак, «Греческая цивилизация» Андре Боннара возглавляет список. Вторым идет мой роман «Вторжение», с которого, собственно, и началась трилогия.

Прежде никогда не читал своих книг, после того как они выходили из печати. Роман «Вторжение» — первое сочинение, которое потянуло меня прочитать, и не скрою, хотя кому-то может показаться нескромным, читаю сейчас собственную придумку с огромным удовольствием.

Но продолжим список. Ильф и Петров. Одноэтажная Америка.

А. X. Горфункель. Томмазо Кампанелла. 1969 и «Вопросы литературы», 1992, выпуск 1. «Тоталитаризм и культура».

Сборник «Осмысление духовной целостности». Издание Уральского университета, 1992.

Сто сорок бесед с Молотовым. Из дневника Ф. Чуева. 1991 год.

А. С. Пушкин. Звезда пленительного счастья. Стихотворения. Поэма-роман в стихах. 1990.

Словарь латинских крылатых слов. 1986.

Англо-русский словарь. 1974.

А. С. Васильев. История религий Востока. 1988.

История Древнего Мира. Упадок древних обществ. 1989.

Первый том избранных фантастических сочинений Василия Головачёва. 1992. В последнее время Вася лихо издается…

Сборник «В ночь на 14 нисана. Иисус Христос. Иуда Искариот. Понтий Пилат». Издание Ассоциации уральских писателей. 1991.

Ф. X. Кессиди. Сократ. 1988.

М. Б. Пиотровский. Коранические сказания. 1991.

Журнал «Октябрь» № 3, 1991.

Поль Сезанн. Переписка. Воспоминания современников. 1972.

Энциклопедический словарь Брокгауза и Эфрона. Том XX. 1897.

Кстати, о птичках… Сим словарем, а у меня его все восемьдесят с лишним томов, пользуюсь постоянно.

Еще «Оккультная мессия и его рейх» В. Пруссакова. 1992.

«Немецкая идеология» Маркса и Энгельса. 1988.

Вот те книги, которые у меня лежали на письменном столе на тот момент, когда я начинал вести эти записи.

Естественно, я работал с каждой из них…

Лежат у стола на красной табуретке:

A. П. Скрипник. Моральное зло. 1992.

Василий Шукшин. Нравственность есть правда. 1979.

B. Н. Басилов. Избранники духов. 1984.

Хорхе Луис Борхес. Письмена Бога. 1992.

X. Ортега-и-Гассет. Что такое философия? 1991.

Августин Аврелий. Исповедь. Пьер Абеляр. История моих бедствий. 1992. Подарил главред «Республики» А. М. Соскин.

А. С. Хомяков. О старом и новом. 1988.

Журнал «Вопросы истории», № 4–5. 1992.

Владимир Новиков. Орлы Российской Империи. 1990.

Б. Н. Левин. Банкиры мафии. 1986.

Линда Гудмен. Знаки Зодиака, или Астрология с улыбкой. 1990.

Николай Бердяев. Судьба России. Опыты по психологии войны и национальности. 1990.

Вообще-то Бердяев есть пажёвый ренегат от марксизма, но просматривать его надо…

Утром четвертого апреля проснулся около семи утра и думал еще в постели о том, что прежнее название «Гитлер в нашем доме» не соответствует гибели этой планеты и переселению части человечества большей или меньшей — не вольно, в иные миры.

Через пару минут после пробуждения выплыли из подсознанья слова «Страшный Суд», чуть позднее — «Конец Света».

Картины разорванной на части планеты, бесформенные куски её, беспомощно кувыркающиеся в безбрежном Космосе вставали предо мною уже в последние дни работы над «Вечным Жидом».

Итак, два названия: «Страшный Суд» или «Конец Света». Вера, которой за завтраком — вру, в то воскресенье я не завтракал — вообще утром рассказал о новом заголовке, выбрала «Страшный Суд». Галина Попова, я позвонил ей позднее, тоже.

Вчера, во вторник, рассказал об изменении в названии Дурандину, Татьяне Павловой, Вере Здановской, Диме Королеву и Лине Яновне. Без исключения все голосовали за «Страшный Суд». Что ж, так тому и быть…

Вчера же подумал: а прежнее название надо сохранить для первой части, роман этот надо разбить на две половинки.

Часть первая. Гитлер в нашем доме.

Часть вторая. Конец Света.

А общее название: «Страшный Суд».

Теперь откровения Иоанна Богослова наизусть надо выучить…

7 апреля 1993 года

Лев Овалов. Медная пуговица. Во втором томе Собрания сочинений. 1988.

Зигмунд Фрейд. Очерки истории психоанализа. Массовая психология и анализ человеческого «Я». По ту сторону принципа наслаждений. Тотем и табу. Избранные письма. 1991.

И еще одна работа венского чудака — «Я» и «Оно».

Вадим Кожинов. Федор Тютчев. 1988.

Иван Ильин. Наши задачи. Историческая судьба и будущее России. Статьи 1948–1954 годов в двух томах. Париж-Москва. 1992.

А. Н. Ефимов. Стилистика художественной речи. 1961.

Иван Ильин. О сопротивлении злу силою. Путь духовного обновления. Путь к очевидному. Издательство «Республика». 1993.

Э. Шпрангер, Г. Инститорес. Молот ведьм. 1991.

Ф. Ницше, 3. Фрейд, Э. Фромм, А. Камю, Ж. П. Сартр. Сумерки богов. 1989. Забавная книга!

Карл Ясперс полагает невозможным мысленно конституировать единство мира. Но Ясперс не прав, когда утверждает, будто мышление может приблизиться к собственным границам.

Таких границ попросту не может существовать, ибо мысль неукротима, бесконечна во времени и пространстве и беспредельна, как Вселенная.

Альбер Камю: «Человек определяется разыгрываемыми им комедиями ничуть не меньше, чем искренними порывами души!»

Он же: «Начало всех великих действий и мыслей ничтожно».

Воистину! Вспомнить хотя бы, чем я занимался, когда возникла идея философии порядка.

Проблема ответственности человека за собственную свободу.

Если ко мне явится ангел, и ангел скажет мне об этом, то как я узнаю, кто на самом деле ко мне пришел?

Это рассуждение Сартра породило во мне сходную проблему. Как я определил, что приходившие ко мне Сталин, Вечный Жид и Адольф Алоисович Гитлер именно те, за кого они себя выдавали?

А может быть, во всех случаях это я сам?

Гитлер был убежден: русский мороз содрогнется и отступит перед его танковыми колоннами. Убежден на полном серьезе! Не случайно слово мороз было исключено из официальной документации вермахта в зимнюю кампанию 1941—42 годов.

— Мороз — это мое дело, — сказал Гитлер Гудериану. — Наступайте, генерал!

Теория полой земли. Летчик Бендер. Тоже великий комбинатор…

Вселенная по Бендеру или Горбигеру так же безумна, как и по Эйнштейну… Разве что в первом случае это безумие общедоступнее, приемлемее для обывательского интеллекта.

Без даты

II. ДНЕВНИК ЭПОХИ СТРАШНОГО СУДА, 1992

12 сентября, воскресенье.

23.00. Пометки зеленым я делал только что… Сегодня знаменательный день! Начал третий роман из цикла «Станислав Гагарин и другие». Вот, кстати, и новое получилось название. Толчок к третьему роману дала Галя Попова, которая спросила: «Станислав Семенович! Когда вы напишете роман о Гитлере?»

Она имела в виду последнюю фразу романа «Вторжение», которую я сочинил в тот день, когда принялся писать эту вещь.

О Гитлере писать я никогда не собирался. Но слова Галины заставили меня задуматься. «А фули! — подумал я. — Почему бы и не написать?» Буквально на следующий день, когда ехал мимо Можайского мотеля, возвращаясь из Москвы, меня как осенило. Будет роман о Гитлере! Как завершающий трилогию… И назову его: «Гитлер в нашем доме». Такие вот пироги:

ГИТЛЕР В НАШЕМ ДОМЕ

Фантастический роман-детектив о вожде германского народа, прибывшего на Землю с Того Света.

А сегодня ездили на Рузу, смотреть нашу базу и захватили холодильник для Галины Поповой. Ее муж Юра за рулем, она, Дурандин, Таня Павлова и ваш покорный слуга.

Вернулся к обеду, потом прилег вздремнуть, а в 16.50 проснулся и увидел, что за моим письменным столом сидит Гитлер.

Так я и начал роман «Гитлер в нашем доме». И опять, как в случае со «Вторжением», на меня накатило. Два часа сидел за столом, не разгибаясь. В 19–00 пришла Вера от Юсовых, оставалась с Данилой, поужинали, она легла с устатку, а я продолжал писать до 21–30. Сделал первую главу, начал вторую… Идет как по маслу. Космический канал в действии! Теперь третий роман будет подпирать второй… И дело пойдет! Окончательно решил обосновать индивидуальный дом творчества на Рузе. Там и буду писать. А фули!

А год уже 1993-й…

9 апреля, пятница.

18-21. Вернулся дневник от Ирины Лихановой, она печатала из него страницы для «Писательского камбуза» к «Вечному Жиду».

За те дни, пока дневник находился у нее, выкристаллизовывался третий роман. От прежнего названия я отказался. «Гитлер в нашем доме» — название первой книги. Вторая книга называется «Конец Света». Общее название — «Страшный Суд».

Сегодня работаю дома. В третий раз редактирую «Вечного Жида», после того, как прошлась по нему Галя Попова. Есть что, увы, править, правда, в основном это мелкая шлифовка, стилистические «блохи».

В общем и целом — роман получился. Местами я попросту в восторге от самого себя.

Анатолий Ланщиков считает: я создал новое направление в русской литературе. Назвал меня русским модернистом Двадцать первого века.

19-50. Тогда позвонил Дурандин и отвлек меня от записи. Сейчас вернусь к вычитыванию жидовского «Камбуза». Надо заканчивать редактирование романа да и приступить вплотную к «Страшному Суду», пока есть вдохновение и силы.

11 апреля, воскресенье.

08-00. Уже сделал сегодня первые записи к «Страшному Суду». Коль решил взяться за третий роман без тайм-аута, значит, надо работать… И параллельно готовить «Калейдоскоп» так, чтобы он был завершен вместе с основным текстом романа.

Кстати, «Камбуз» получился, на мой взгляд, объемным. Будет ли это мое варево по вкусу читателям? Не уверен.

Сегодня уже две недели минуло, как поставил точку в «Вечном Жиде». Занимался помимо дел в Товариществе вычиткой последних глав с машинки, редактировал себя после Галины, готовил «Камбуз» и делал первые наброски к новой работе.

Фактически вовсю тружусь над «Судом» и делаю это с удовольствием, думаю над романом постоянно.

Будем считать, что начал его писать 4 апреля, не считая того, что первую главу я написал еще 12 сентября прошлого года. Кстати, вырезал сейчас эту запись из «Камбуза» и перенес ее в «Калейдоскоп». Естественно, здесь она будет уместнее.

Показал Вере эпиграф, придуманный мною к «Жиду» в тот день, когда родился замысел романа — 24 сентября 1991 года.

Вера одобрила разговор с Вечным Странником. Так тому и быть!

Но идея «Суда» пока туманна. Ясно уже, что роман будет состоять из двух частей. Как «Страда»? Листов по восемнадцать… В первой части — Гражданская война в России. Во второй — Мировая война, вселенская катастрофа, гибель планеты, переселение на другую, подготовленную для нас Зодчими Мира альтернативную Землю. По какому принципу определять — годится ли каждый из нас для жизни на новой планете??? И кто определять будет…

Вот тут и загвоздка, тут и сработает идея Страшного Суда…

А судьи кто?

Порой голова кружится от ощущения грандиозности замысла. Ведь по сути я беру на себя функции Господа Бога!

Может ли справиться с подобной миссией, пусть и в вымышленном мире, простой смертный?

Не знаю… Конечно, решать, кто достоин выжить и определиться на иной планете, Зодчим Мира, но за ними так или иначе стоит Станислав Гагарин!?

Не много ли ты на себя берешь, Станислав Гагарин? Угомонись, парень…

В эти дни мне кажется, что по завершении работы над «Страшным Судом» не смогу больше написать ни строчки. Да и зачем?

«Страшный Суд» — вершина моей литературной деятельности. Стоит ли, поднявшись на гору, начать вдруг спускаться с нее?

Не проще ли оставаться на вершине всегда?

Скоро девять. Не пора ли завтракать, милейшая Вера Васильевна?

20 апреля, вторник.

08-40. День рождения Гитлера.

Вспомнил об этом, едва уселся за письменный стол, чтобы записать мысли по «Страшному Суду», которые не дают мне покоя с воскресенья.

На Пасху записать поленился, вчера довольно поздно вернулся домой, а вот сегодня…

Потряс меня Иван Солоневич, книгу которого «Народная монархия» подарил мне на той неделе Анатолий Ланщиков, он был с дочерью у меня в гостях в минувший четверг.

Особенно изумило едва ли не текстуальное совпадение его мыслей о великой вредной русской литературе, которая весьма искаженно явила остальному миру образ русского человека, со всеми трагическими последствиями для последнего.

Помнится, я уже формулировал эти идеи о неоплатном долге русской литературы перед русским народом за то, что она провоцировала крестовые походы Европы на Великую Русь, когда в 1989 году создал воениздатовское «Отечество» и теоретически обосновывал необходимость приоритетного развития приключенческой литературы.

Когда читал, как Солоневич сравнивает национальную доминанту русской общности с другими народами, стало до слез обидно за соплеменников! Не оставить ли всех на грешной Земле, — подумал я, — а русских только и переселить в романе «Страшный Суд» на альтернативную планету, любезно предоставленную Зодчими Мира?

09-37. Прерывался для того, чтобы позвонить на работу, говорил с Геннадием Ивановичем о текущих делах, настроение испортилось слегка, пересилил себя и вновь уселся за стол.

Собственно говоря, «Страшный Суд» уже можно писать вовсю. Общая концепция выработана, в первой части — Гражданская война, во второй — Мировая и… конец света.

Видимо, сегодня и продолжу работу, ведь первая глава и начало второй у меня уже есть. Трохи сдвину сочинение, процесс, так сказать, пойдет…

Вчера новая идея возникла: не создать ли себе двойника?!

Тема двойничества вообще весьма благодатная. Тем более, что повествование я начал от первого лица. Потом думал, что будет оно вестись и от третьего. Может быть, там где я — нынешний! — от первого, а где двойник — от третьего?

Буду думать, но, кажется, это именно та форма, которая требуется в этом довольно сложном романе.

Тогда Гагарину-2 можно дать все то, что не совсем ладно для Гагарина нынешнего.

10-30. Опять отвлек звонок. Дима Королев уточнял задание на сегодняшний день. А потом шлифовал новые идеи по «Страшному Суду» с Верой.

Надо ли вообще переселять русских или кого бы то ни было на другую планету?

Ведь на той планете не будет того, что формирует наш менталитет: Кремля, Эрмитажа, Москвы-реки и Крымского моста, парка Горького и Останкинской башни. Конечно, можно и это заказать у Зодчих Мира, но… Что-то не стыкуется.

А если на другую планету выселить мерзавцев? Как в изгнание, в ссылку! А? А самим остаться и восстанавливать старую планету… Ломехузов туда сослать, ломехузов!

Видимо, надо приступить к написанию, а далее линия сама выправится. Думаю вызвать из прошлого еще и Олега. Ведь именно он создал Империю Рюриковичей.

Итак, Олег, Александр Македонский, Чингиз, Суворов, Наполеон, Гитлер, естественно, товарищ Сталин. Опять великолепная семерка!

Станислав Гагарин — писатель, и Станислав Гагарин образца 1968 года, юрист, доцент ВЮЗИ. Он и будет командовать армиями в Гражданской войне. Как его будут называть? Надо придумать некое прозвище… Знают ли окружающие о том, что этот молодой человек — двойник писателя? Могут и не знать… Так даже и загадочнее вроде.

Может быть, и встретятся двойники не сразу, а уже после того, как писателю сообщат об этом человеке. А как я сам буду его называть? В жизни и в тексте романа?

Заварил ты кашу, Папа Стив. И самому не в силах разобраться, епона мать… Ладно. Покудова дневничок откладываю, посмотрю, что у меня с началом романа. Может быть, и продвину его малость. Пора уже и писать вовсю.

25 апреля, воскресенье.

08-37. Сегодня — референдум.

Хватит ли у моих соотечественников здравого смысла? Или операция «Вторжение» завершилась, и мы имеем что? Пять миллионов дебилов с замещенными личностями?!

Только что просматривал разрозненные записи к роману «Вторжение», которые дал в «Земных передрягах» и наткнулся на знаменательные слова от 15 апреля 1990 года. Вот что я записал тогда:

«Замена личности! Тезка мой Лем — трехсотая страница «Суммы технологии». У Станислава Гагарина пытаются заместить личность. Ломехузы. Во! Но это же убийство! Идея — глобальная переделка личностей, то есть массовое убийство народа. Этому противятся Зодчие Мира, приславшие россиянам Сталина.

Смысл операции «Вторжение» — вторжение в личность. Это уже не фантастика, сие происходит сейчас в России.

Фули тут скажешь… Пророческие слова да и только! А сегодня, через три года, я записал на отдельном листке, для романа «Страшный Суд».

Снова и снова говорить в «Страшном Суде»: изменение менталитета, образа мышления, национального характера русского народа есть замена личности у каждого из нас.

А замена личности — подлинное убийство.

Уничтожение целого народа!

Вот задача тех, кто правит сегодня Россией!

И дата: 25 апреля 1993 года.

Итак — сегодня всенародный опрос. Захотелось узнать мнение соотечественников. Так уж вам оно и необходимо, физдаболы…

Поначалу я вообще не хотел идти, пока не сформулировались вопросы. Потом решил: выскажусь тоже.

Но главное дело моей жизни — писать романы. Вот и «Страшный Суд» надо двигать, а я пока только на 26-й странице. Хочу добрый кусок Солоневича задвинуть, уж очень совпали наши с ним мысли о кривом зеркале — великой вредной русской литературе.

Была возможность в эти дни крепко пописать роман, но вялость духа некая. Видимо, то, что творится в Отечестве, действует парализующе. Необходимо стряхнуть апатию, хотя рук я вовсе не опускаю.

Больше активности, выше темп! Вперед и выше — девиз гагаринского рода… Помни об этом, старикан!

Приятно удивил меня Анатолий Ланщиков. Предложил написать нечто вроде романа в письмах. Я спросил его по телефону: может быть, только русских переслать на другую планету, которую нам подготовили Зодчие Мира? Очень мне уж стало обидно за земляков, когда начитался Солоневича.

Тогда Анатолий Петрович и сказал:

— А что если я отвечу тебе письменно? А ты напишешь мне письмо тоже…

Мне сия идея пришлась по душе.

Не припомню подобного в истории литературы.

10-00. Сталин и Александр Македонский были нечеловечески работоспособны. Государства того и другого держались усилиями одного человека, незаурядные были люди!

Эти слова напечатаны на стр. 309 романа «Вторжение». Значит, когда я работал над этим сочинением, то думал про Александра Филипповича. Теперь он герой «Страшного Суда». Равно как и Суворов с Чингиз-ханом, Наполеоном, Гитлером.

Суворов — только полководец. Другие — строители империй. Олег, например. Его обязательно введу с «Суд».

Уютно ли будет завоевателям жить на мирной планете? Не станут ли тосковать по грому пушек и крикам ура? Новый роман, черт его бери, постоянно подбрасывает неожиданные вопросы.

26 апреля, понедельник.

06-00. Уже час сижу за письменным столом, но к роману не приступал — читал «Народную монархию» Ивана Лукьяновича Солоневича. Завлекательная книга!

На сон грядущий перечитывал «Хулио Хуренито» Эренбурга, язвительный текст которого служит мне приправой к тому вареву, которое бурлит сейчас во мне, не желая пока ясно и просто укладываться в стройную и простую концепцию нового романа.

Словом, говоря образно, «Страшный Суд» пока не вытанцовывается.

Конечно, определенная ясность имеется.

Гражданская война в России, великие завоеватели прошлого — Александр, Олег, Чингиз-хан, Суворов, Наполеон, Гитлер и, конечно, товарищ Сталин. Новая великолепная семерка!

Затем — Мировая война и Конец Света.

Тут все ясно. А вот как быть дальше — не знаю. Поначалу мне нравилась идея переселения на другую планету, презентованную нам Зодчими Мира.

Симпатичная была мысль о том, что не всех туда переселят. Вот отсюда и Страшный Суд. Но по какому принципу отбирать претендентов в новый, так сказать, рай?

Начитавшись Солоневича и обидевшись за соотечественников, я решил переселить только русских. Ну их всех на фуй, тех, с которыми нам приходилось уживаться тысячи лет!

Но тогда с кем мы будем соседничать в новой квартире? Ведь она уже не будет больше коммунальной…

Словом, уперся я в то, что всегда называлось утопией. А когда не знаешь, чем завершить сочинение, трудно писать первые главы.

Но попробую. Решение придет в процессе работы.

Пока же я на 31-й странице. Начало главы третьей, которая называется «Убийство русского народа». Речь пойдет о попытках изменения менталитета, образа нашего мышления, изменения личности, что есть самое настоящее убийство.

И надо в бытовой жизни становиться фаталистом. Уж очень близко к сердцу принимаю я любую фуйню, которую подсовывают нам из телевизионного ящика.

Надо больше работать, в этом спасение от ломехузов.

06-30. Идея Ланщикова писать друг другу письма мне по душе. Так и создадим мы, забавляясь, эпистолярный роман. Мне кажется, что затея может оказаться весьма интересной. Но надо уже собираться на работу, а третья глава не начата.

Даешь «Страшный Суд»!

06-50. Писать пока не писал, но сочинил забавный план главы третьей. Сегодня в ЦДЛ я встречусь с самим собой, прибывшим из апреля 1968 года. Очень закрученная штукенция! Мне даже самому понравилось…

Во время двухнедельных скитаний по чужой Москве Гагарин читает газеты, восстанавливает минувшие события по материалам в Ленинке… И приходит к выводу о существовании заговора с целью убийства народа.

Он, прибывший из прошлого, быстрее разобрался, нежели мои современники. Тут есть над чем поразмыслить… Вроде неплохой я вывернул поворот. Некая новая и оригинальная струя. Во всяком случае, «Страшный Суд» уже отличается от «Вечного Жида» и, естественно, от «Вторжения». И этот роман куда как сложнее, нежели первые два.

Что, впрочем, так и должно быть! Да, придуманный мною только что поворот мне по сердцу. Есть в нем нечто…

И время, из которого я прибыл, возраст — тридцать три года! — хорошие… Честное слово, мне уже начинает нравиться Гагарин из шестьдесят восьмого года!

Здравствуй, дружище!

1 мая, суббота.

12-00. С утра были с Верой в гараже, принесли из погреба варенье и компот к праздничному столу.

В эти дни думаю серьезно поработать над «Страшным Судом». Третья глава — «Убийство русского народа» — вся сложилась. Остается лишь записать ее. Покажу нынешние события через свежее восприятие Станислава Гагарина, прибывшего из 1968 года в наше время.

В минувшие дни вычитал после Галины «Писательский камбуз», с «Вечным Жидом» покончено. Теперь лишь верстку вычитаю, когда он будет набран. Кстати, «Жид» пойдет в 4-м и 6-м томах «Русского детектива», на то место, куда я намеревался поместить «Вторжение».

Дело в том, что на «Вторжение» мы никак не найдем покупателя. Вот и решил я разослать его вместе с 5-м томом «Русского детектива», оченно даже разумное решение. А в 4-м пойдет продолжение первого романа — «Вечный Жид».

Потом используем этот набор и для отдельного издания.

Отредактировал также роман Славы Веселова «Одинок и безоружен». Пустим его в РП-1 или в РС-4. Посмотрим… В шестом РД идет его повесть «Темные ночи августа».

Ежедневно думаю о «Страшном Суде», делаю заметки на полях книг, которые читаю, отдельные мысли выписываю на листках.

Мыслей много, а вот с финальной концепцией, так сказать, с приговором, не определился. Но перестал дергаться на сей счет, хорошо понимая, и так у меня уже бывало, что все окончательно будет решено в процессе сочинительства.

Заканчивается толстая тетрадь, скорее амбарная книга, в которой веду этот дневник.

Перейду, наверное, на солидный, японского происхождения, томище, который когда-то, а точнее в 1978 году, подарил мне на Дальнем Востоке капитан теплохода «Приамурье» Валерий Ощерин.

Роман «Страшный Суд» обещает быть интересным. Здесь будет использован ряд новых приемов.

Во-первых, прогноз Гражданской войны. Затем — Мировой войны, Конца Света. В-третьих, появятся великие завоеватели прошлого.

И товарищ Гитлер… Его восприятие происходящего, его готовность искупить причиненное России зло, его попытки объяснить причины Второй мировой войны.

Обязательно рассказать, как Гитлера подталкивали к войне с Россией. Собственно говоря, и эта война, и нынешняя свистопляска с дерьмократией — звенья одной цепи.

И прием с двойником, который поможет мне решить многие проблемы, которые было бы сложно показать без Гагарина, прибывшего в наш мир из 68-го года. От эдаких возможностей я просто в восторге.

Что еще?

Писать надо по возможности ежедневно. Никаких праздников и дней отдыха!

Хоть чуточку, а напиши, Папа Стив!

Вот и сегодня хочу главу о появлении молодого Гагарина закончить. Или, по крайней мере, сделать львиную ее часть.

Сегодня не завтракал… Пытаюсь худеть. Может быть, и в последующие дни праздника посижу на диете.

Ладно, прощаюсь с амбарной книгой, которую веду вот уже четыре года с лишним. Даже не верится, что за это время столько свершилось событий! Как ни крути, а два новых романа я написал. И каких романа! А издательское дело? Публицистика!? Такие вот пироги…

На Власихе.

4 мая, вторник.

22-44. Эту тетрадь мне подарил капитан «Приамурья» Валерий Ощерин в Японском море, когда мы возвращались с Курильских островов. Было это 15 мая 1978 года, пятнадцать лет назад.

Все эти годы я берег эту тетрадь, имел в виду когда-нибудь использовать ее под дневник, но заполнял другие тетради, оставляя сию японскую на потом.

Думаю, что потом этот уже наступил. А на снимке сам Валерий с женою Татьяной, которая была тогда с нами в рейсе. Я, помнится, песню сочинил в те дни с припевом — Татьяна, Татьяна, жена капитана.

Нынче Ощерин где-то в Москве…

Но это так, присказки. Забавно, что продолжение дневника я наметил на Первое мая, но все эти дни искал тетрадь, которую заныкал Бог знает куда… И только сегодня ее отыскала, разумеется, Вера.

Праздничные дни работал над «Страшным Судом». Полностью завершил главу «Убийство русского народа» и начал главу «Кровь на Гагаринской площади», об избиении и разгоне демонстрации.

Получается, что иду едва ли не день в день с реальными событиями.

Я, Гитлер, Стас Гагарин, мой двойник из шестьдесят восьмого года участвуем в шествии по Ленинскому проспекту и собственными глазами видим, что происходит.

«Страшный Суд» становится для меня зримее, объемнее, что ли. Вижу собственный замысел все яснее! Сегодня придумал, что великие полководцы прошлого будут выступать в роли новых политических и военных деятелей России.

И только я буду знать, что они пришельцы из прошлого.

Интересная мысль о вселенском разводе наций, который устроили Зодчие Мира.

Не сумели жить дружно — разбегайтесь по Вселенной!

Писать надо и писать! Поменьше отвлекаться на разную фуйню! Попытаться закончить роман к дню моего рождения. А что? Это вполне реальная вещь… Главное не сбавлять темпа.

Недавно прочитал у Артура Шопенгауэра о том, что слава, которой суждено перейти в потомство, подобна дубу, очень медленно растущему из собственного семени. Легкая, эфемерная слава, это — однолетнее, быстро восходящее растение, а слава ложная — это просто скороспелая сорная трава, поспешно истребляемая.

И далее: чем более кто принадлежит потомству, то есть именно человечеству вообще и в его целом, тем более чужд он для своей эпохи.

Слова философа, которого также не признавали современники, утешают…

23-10. В поисках японской тетради я рыскал по книжным шкафам и нарыл в них несколько стопок книг, которые хотелось бы прочитать в процессе работы над «Страшным Судом». Бог ты мой! Чего я только не отобрал для чтения! Но катастрофически не хватает времени… Кстати, поймал себя сейчас на мысли, что пишу быстрее, нежели прежде. И пишу, почти не задерживаясь на листе, без помарок, пособий и правок. Что сие означает? Повысилось мастерство, появилось больше профессиональности?

Впрочем, что ломать над этим голову? Надо писать, ежели пишется. Вот и все.

8 мая, суббота.

19-24. Вчера Геннадий Иванович привез первую партию тиража пятого тома «Современного русского детектива». Итак, свершилось! Разрушенная Федотовой, Павленко, Литинским, прочими пришмандовками и примкнувшим к ним самым злостным предателем Сорокоумовым подписка восстановлена.

Вечером и утром просматривал этот том, где есть и моя старая повестушка «Ночь в сентябре», написанная в 1965 году в Калининграде, нежно ласкал аккуратную книжицу, будто любимую женщину.

Какая это прелесть — издавать книги! Хорошо понимаю великого Ивана Федорова… Походить бы на него, Сытина, Гутенберга, славных издателей Земли Русской!

А «Страшный Суд» застопорился. Вчера вычитал с машинки третью главу и начало четвертой. Уже около пятидесяти машинописных страниц. Дело пошло? Вот и сейчас сдвину работу, идут трудные строки, которыми я начинаю формировать нелегкий образ нового Гитлера.

А писать о собственном двойнике, прибывшем из шестьдесят восьмого года, разве легко?

14 мая, пятница.

11-10. Сранья сижу, не разгибаясь, за столом. Считал с машинки новые страницы «Страшного Суда», дневниковые записи и «Осколки сочинительской радуги». Таким образом, «Калейдоскоп» готовлю вместе с романом. Сам роман на 96-й странице. Приступаю к описанию моих отношений с двойником. Упомянуть еще про День Победы — и пошел альтернативный ход истории. Нужны не только придуманные мною события, но и вымышленные герои и персонажи.

Мало читаю. Надо перелопатить горы литературы, и научной и художественной. Перечитываю, кстати, «Двойника» Достоевского. Побольше книг о Гитлере!

20 мая, четверг.

16-00. Сегодня получил 800 — восемьсот! — писем с просьбой выслать им роман «Вторжение», а также все, что написал Станислав Гагарин. Это результат публикации беседы со мной 8 мая 1995 года в «Советской России». Надо организовать отдельную высылку романа так, чтобы все заказавшие «Вторжение» стали нашими подписчиками.

«Страшный Суд» продвигается, впрочем, не так быстро, как мне хотелось бы… Видимо, не созрел роман в достаточной степени. Собираюсь с 1 июня во Львов, попробую там рвануться вперед. Кириллов обещает неплохую программу. Главное — поработаю с автором детективного романа «Красиво жить не запретишь», генералом Иваном Мотринцом.

Сейчас я уже на 103-й странице «Страшного Суда». Идет глава седьмая — «Начало Гражданской войны». Есть уже кое-какие наметки. Вперед и выше!

23 мая, воскресенье.

08-45. Второй день пишу интервью для «Русского пульса», уговорил Кожевников, мать бы его так… Это означает, что «Страшный Суд» стоял. Правда, в подсознании работа, разумеется, идет, о романе я думаю днем и ночью, где бы я ни был, что бы ни читал, о чем бы ни разговаривал с окружающими.

Третий день собачий холод, вплоть до заморозков. Но солнце… Интервью идет хорошо, сегодня закончу, радуюсь, что публицистика у меня получается, ни вкуса к ней, ни способность писать — остро — не утратил.

Надо бы газету основать, давно мечтаю, наметки есть, но заниматься ею, хотя и под моим контролем, некому. Мне же недосуг, справиться бы с книгами. После беседы в «Советской России» только за два дня получил тысячу двести писем с просьбой выслать «Вторжение» и все романы Станислава Гагарина, в том числе «Вечный Жид» и «Гитлер в нашем доме», которых еще нет, увы…

Найти бы мне еще одного издателя для моих сочинений! Слишком много я написал, чтобы успеть издать себя самому…

27 мая, четверг.

Уже второй час ночи, а я бодрствую…

«Страшный Суд» стоит, увы… То беседу для «Русского пульса» делал, то контакты с Московским областным советом укреплял, с письмами по поводу «Сталина в Смутном Времени», о котором написала «Советская Россия», работал, а их число перевалило уже за две тысячи. Такие вот дела.

Вчера готовил тематический план на сей и будущий год. Как будто бы возникла возможность помощи подмосковного правительства. Сан Саныч Прянчиков и Вячеслав Константиныч Крылов — вот перспективные друзья Товарищества Станислава Гагарина. Дай-то Бог!

А роман стоит… Правда, внутренняя работа идет, считал с машинки последние страницы, делаю записи во время чтения иных книг. Вот уеду 2-го июня во Львов, там еще поработаю.

Этот вопрос решен. Говорил по телефону с генералом Мотринцом, ждет… Билеты заказал, в пятницу их выкупит Дима Королев.

Днем позвонил Виктор Пронин. Он передал «Вторжение» Петру Алешкину, который стал серьезным издателем. И Петр якобы сказал Пронину:

«Гагарин достиг такого уровня раскованности, к которому все мы должны стремиться, но которого никто из нас никогда не достигнет».

Если не врет, то сказано вовсе не плохо. Впрочем, и сам я это смутно подозревал. Они еще «Жида» моего не читали…

Завтра придет Кожевников. Будем пробивать его в качестве соратника. Посмотрим, что из этого выйдет. А пока нас трое мужиков и девять женщин.

Станислав Гагарин и дюжина апостолов и апостолок, так что ли?

Добрый наш Папа Стив!

Львовский дневник

1 июня 1993 года.

20-00. Для начала запишу адрес Юрия Владимировича Кириллова, он будет нашим с Верой Вергилием во Львове.

290031, улица Стрыйская, 63–28. Надо поискать еще телефон Ивана Михайловича Мотринца, начальника Львовских милиционеров.

Необходимо взять с собой уже написанные главы «Страшного Суда», планы и наброски, рукопись романа Мотринца «Красиво жить не запретишь» — поработаю с интересом над текстом, фотонабор книги «Так говорил Каганович», две-три книги о Гитлере, томик Фрейда и сочинения Карла Юнга.

Что еще? Сегодня начну укладываться, завтра продолжу, постараюсь ничего не забыть, еду недели на две, не меньше…

23-00. Вечером звонил Кириллов. Нас ждут во Львове, просил захватить фотонабор, конечно, дело архинужное.

Отдал Ирине Лихановой последние по написанию страницы «Суда». Уже есть в машинописи порядка 90 страниц книги.

Есть интересные письма, я размышляю: не привести ли их в романе? А вот в «Одиноком Моряке» привести их сам Зодчий Мира велел. Кстати, сейчас я над ним и работаю, расширяю текст собственного мироописания.

3 июня, четверг.

11-05. Беспокойная ночь в поезде… В вагоне лишь мы с Верой и четверо забулдыг, разместившихся как назло в соседних купе. Они пили ночь напролет, недавно пробудились и готовятся вновь принести жертву Жидкому Дьяволу.

О времена, о нравы!

Прежде спальный вагон был олицетворением покоя и уюта. Здесь путешествовали солидные люди, более и менее уважающие правила общежития.

Ныне — в СВ ездит шантрапа, безмерно разбогатевшая на мошенничестве, обмане соотечественников.

Всю эту сволочь надо оставить на приговоренной к гибели планете. В «Страшном Суде» грязные подонки будут осуждены без права апелляции.

Начал писать об этом на станции Зерниво. У соседей-выпивох проверял документы лейтенант-пограничник. Но для них, судя по всему, сие как с гуся вода.

Читаю и правлю роман Ивана Мотринца. До того считал несколько страниц «Суда» с машинки. Мне нравится этот роман… Особенно будущее описание, я до него пока не дошел, отношений между моей загадочной Верой из «Вечного Жида» и Стасом Гагариным, оказавшимся абсолютно одиноким существом в нашем времени. Здесь можно — и нужно! — подняться до высочайших вершин любовной лирики.

11-35. Миновали хутор Михайловский.

19-40. Неподалеку от станции Зворичи, в районе 16–00 вдребезги вдруг разлетелось оконное стекло нашего купе. Слава Богу, внутреннее выдержало, не то осколки задели бы Вере лицо, она сидела довольно близко.

На камень не похоже — кусты у дороги и дальше деревья, место низкое. Видимо, стреляли.

Вот тебе и приключение для романа «Страшный Суд»!

Пьяные мудаки сошли в Киеве, и в вагоне теперь тихо. Еще высоко стоит солнце.

А в этом месте блокнота была вклеена бумажка со стихами. Ира, далее печатай ее как есть.

ЭКСПРОМТ СТАНИСЛАВУ ГАГАРИНУ

Скучно в Уругвае без наганов!

Я решил купить себе наган,

Чтоб текли мне песо из карманов

Белых гринго — бывших Россиян.

Александр Целищев

25 мая 90 года

Монтевидео, 6 час. 10 мин.

Пьем чай, закусываем, читаем… А что еще делать в дороге? Я увлекся «сексуальными очерками» Фрейда и набрел на интересную мысль о влечении у древних как самоценности, которое у нас сменилось самоценностью самого объекта влечения.

Использую в романе при описании чувств Стаса к Вере, которую он встретил в Севастополе.

Попробую сочинить пару-тройку образов.

21-10. Позаписывал на листке пару идей по Черноморскому флоту, набросал схему развития событий Гражданской войны на Юге России. Вызвал из прошлого адмирала Нахимова. Воображение заработало на полную катушку, и роман пошел… За неделю пребывания в Трускавце многое сделаю.

Вторая Вера появится и во Львове, в Карпатах? Надо дать нечто…

4 июня, пятница.

05-40. Через двадцать минут должны быть во Львове. Время московское. Вчера вечером хорошо поработал над «Судом». Продумал ряд эпизодов Гражданской войны, в частности на Черном море и в Таджикистане. А пока выпить бы стакан чая.

12-37, время по Москве. Перехожу на местное время. Сейчас в Трускавце: 11–37. Вот-вот появится Янковский, пойдем к главврачу знакомиться. Уже побывали в местном курзале, попробовали Нафтусю, осмотрелись в вовсе неплохом номере из двух комнат, прихожей и с просторной ванной. Первый, правда, этаж, но, как объяснил нам начальник милиции, это даже лучше, решение принимал он, ибо выше плохо с водой.

11-40. Появился главный врач Владимир Константинович Крестовников, богатырь с очень русским лицом, симпатяга с голубыми глазами.

Сетовал на шовинизм собственных сотрудников, денно и нощно строчащих в Киев на него, единственного уже здесь русского врача, кляузы, а Киев требует поголовного перехода на украиньску мову, хотя в санатории лечатся больные со всего Союза.

Прежде санаторий «Трускавец» принадлежал КГБ СССР, нынче Москва его попросту просрала, и хозяйкой стала Служба безопасности Украины, у которой, как у латыша: фуй да душа.

Общее впечатление от Трускавца — это я пишу уже утром следующего дня — запустение и провинциальность. Нет курортного шарма, ощущения нескончаемого праздника. Или сегодня так везде, или сие присуще только Трускавцу, в котором отразился маразм и последствия дебильной политики националистов.

Вчера Мотринец сказал, что Збигнев Бжезинский, который дышит горным воздухом в Яремче Ивано-Франковской области, сказал в интервью о том, что Украине отдельно от России не выжить.

Хотя и ярый антисоветчик и русофоб, а сказал правильно.

Поляки тоже осуждают антирусскую политику хохлов, скептически относятся к потугам Кравчука на полную, так сказать, суверенизацию, с настороженностью относятся к заигрыванию Германии с Малороссией, потому как боятся растущей активности немцев, могущих уже в ближайшее время предъявить полякам и старый, и новый счет.

Как ни крути, а гарантом и для украинцев, и поляков может быть только Великая Россия, которую поторопились уже списать горе-стратеги на Западе и в Штатах, а собственные иждивенцы вообще изголяются над добродушным старшим братом.

Эти размышления отразятся в романе «Страшный Суд». Надо устроить встречу Гитлера и Сталина с Бжезинским, изобразить некие таинственные события. Постараться написать в этих краях побольше. Обстановка, к счастью, располагает.

Сейчас отправлюсь в Севастополь, где Стаса Гагарина подстерегают невероятные приключения.

7 июня, понедельник.

11-00. С энтузиазмом пишу роман «Страшный Суд». Еще усилие — и полторы сотни страниц в кармане.

Сейчас еду в Яремчу Ивано-Франковской области, буду в компании с Гитлером и Сталиным беседовать с отдыхающим там на горном курорте Збигневом Бжезинским.

А вчера нас с Верой навещал генерал Мотринец с женою Ларисой. Ездили на источники с соленой Нафтусей и содовой водой.

Было интересно и содержательно. С утра написал десять страниц, вечером уже не было сил.

С Иваном Михайловичем вели разговор о его романе «Красиво жить не запретишь», о литературе вообще.

22-42. Роман пишется, но, к сожалению, не так быстро, как бы мне хотелось. Закончил эпизод с перебросом меня в Яремчу, где сейчас кейфует Збигнев Бжезинский, вызвал меня вновь появившийся Сталин.

Беседа в четверг. Сталин, Гитлер, писатель Гагарин и директор Института стратегических исследований в Вашингтоне.

Завтра утром еду во Львов. Там проведу ряд деловых и пропагандистских встреч, переночую и поеду в село Свитазiв Сокальского района, где живут Мария и Евгений, сестра и брат Степана Ивановича Короля, директора типографии в городе Электростали.

Как знать, может быть, именно у Короля будет опубликован роман «Страшный Суд»… Скорее всего, именно так.

8 июня, вторник.

00-20. Полным ходом описываю переход Черноморского флота под командование адмирала Нахимова. Но дюже вже устав. Пора спать. В 09–15 приедет за мной машина из Львова. А роман пошел оченно бойко… Ура!

9 июня, среда.

06-20. Ночевал в доме 63, квартира двадцать восемь, по улице Стрыйской, у Юрия Кириллова, который сопровождал меня вчера во время визитов в Союз писателей, где встретился с Левко Ризныком, головой местных письменников, был в издательстве «Каменяр» — директор Дмитро Иванович Сапига, который так и не решился купить у меня право на Кагановича, в штабе Прикарпатского военного округа, где встретил меня непотопляемый Вася Торчинец, ныне здравствующий в ипостаси руководителя военного пресс-центра.

И, конечно, были в конторе у Ивана Мотринца, откуда я звонил Геннадию Ивановичу, а поскольку тот постоянно был занят — Татьяне Павловой, которая доложила: на Шипке все спокойно.

Обедом и ужином кормила нас гостеприимная и обаятельная Лариса, жена генерала, вкусно кормила, дай ей Бог здоровья и личного счастья…

Утром встреча у областного военкома, затем едем в Сокальский район, где обеспечивает дальнейший мой визит начальник горотдела милиции Поменчук, имя-отчество уточню на месте.

В селе Свитазiв, что в переводе с украинского означает Звездный Свет, живут брат Евгений и сестра Мария нашего Степана Ивановича Короля, директора типографии в Электростали. Об этом я, кажется, упоминал выше.

Передам привет им из Москвы, побачу як воны здравствують, возьму, если будет, передачу яку для Степана. Берем с собою фотокорреспондента из «Милицейского курьера», пусть запечатлит Гагарина в кругу Королей, и карточки тоже привезу нашему электростальскому другу.

Такая вот программа.

А сейчас попробую написать пару-тройку страниц романа. Как говорится, ни дня без строчки!

Прибросочно знакомились с городом. Львов мне понравился. Дух в нем спокойный, умиротворяющий, дышится легко…

10 июня, четверг.

10-00. И снова в Трускавце. Вчерашний день был весьма удачным. Побывал я-таки в селе Свитазiв Сокальского района, виделся с сестрой Короля — Марией, ее мужем Богданом, сыном Богданом, дочерьми Оксаной и Лесей, детьми Леси — Степаном, четырехлетним дюже гарным хлопчиком, названным в честь внучатого деда Степана Ивановича Короля, и дочкой Оксаной.

Пришел и старший брат Короля — Евген.

Со мною был фотокорреспондент «Милицейского вестника» Алексей Львович Иутин. Он сделал групповые снимки королевской семьи. Мария накормила нас вкусным обедом, и мы подались во Львов, где в 16–00 ждала нас редакция «Курьера». Я рассказывал о себе и собственном творчестве, отвечал на вопросы. Потом ужинали у Ивана и Ларисы Мотринцов.

В 22–00 выехал в Трускавец и ровно через час был в сто шестом номере санатория «Трускавец».

…Вчера «Комсомолка» разразилась статьей Ольги Кучкиной по моему адресу. Акцию эту организовал Дима Королев. Все, как говорится, путем, иначе выступить Кучкина просто не могла, некоторые ее фразы в начале материала, где она описывает разговор с неким безымянным моим представителем, меня насторожили. Если Дима на самом деле говорил в таком плане, то ему надо надрать жопу.

В любом случае, там промелькнули моменты, о которых Кучкина могла узнать только от Королева, а этого Дима не должен был ей говорить.

Вера, естественно, расстроилась, но я ее успокоил, объяснив, что такая статья, пусть и скабрезная, пусть и пошлая, изобилующая подтасовками и подставками, сыграет в общем и целом на ту линию, которую мы проводим. Ломехузная репутация Кучкиной говорит сама за себя, честных критиков в заблуждение статья не введет. Впрочем, надо просто раскрыть мои книги и прочитать их.

Но даже Кучкина не сумела напрямую меня уделать, выдать личную оценку моего творчества.

Ну? Да не по зубам я кучкиным, Юдашкиным, фуевникам, якобы Ивановым и прочим змеям горынычам.

Позавчера Таня сказала мне по телефону, что звонил Виктор Анпилов, хочет встретиться, оставил координаты.

Видимо, прочел роман «Вторжение».

А Зюганов пока молчит. Чикин — тоже.

«Страшный Суд» идет хорошо. Сейчас я в Яремче Ивано-Франковской области. Готовится встреча Сталина, Гитлера, вашего покорного слуги и Збигнева Бжезинского. Предстоит разговор геополитического толка.

11 июня, пятница.

04-00. Еще пару часов — и ровно неделя с того момента, как я ступил на землю Верховины.

Сегодня проснулся дьявольски рано, решил поработать над «Страшным Судом». Вчера звонил Геннадию Ивановичу и Юсовым. Как будто бы все в порядке. Завтра жду — если уедет из Львова Кучма, премьер Украины, который как будто еще и не приезжал — Ивана Мотринца, поедем в Закарпатье.

Во вчерашней «Комсомолке» была сия заметка, которую привожу полностью:

ПОСЛЕДНЯЯ СТАЧКА КРАВЧУКА?

Шахтеры, оставив забои, оккупировали площадь перед зданием Донецкой областной администрации. К ним подключились работники других отраслей. Уже остановились 56 шахт Донбасса, и с каждым часом их число увеличивается. Переговоры с представителями украинского правительства ни к чему не привели. Требования забастовщиков уже носят политический характер: провести референдум о доверии президенту Украины и Верховному Совету республики не позднее 1 сентября. Если референдум состоится на самом деле, шансы остаться у власти у Кравчука, да и у Верховного Совета тоже, практически отсутствуют.

Но ведь об этом я написал в романе «Страшный Суд» еще три недели назад, когда Кириллов был у нас в Одинцове! Тогда еще Юрий Владимирович сказал, что реально именно такое развитие событий, ибо именно в Донбассе сосредоточились силы социалистической ориентации.

Я об этом не знал, выбрал Донецк интуитивно и, как говорится, накаркал… Не дай Бог, чтобы свершились и остальные мои пророчества! Жутковатое у меня предвидение.

13 июня, воскресенье.

04-30. Пишу эти строки в Карпатах, в Воловецкой долине, где расположено село Гукливое, в нем родился и вырос генерал Мотринец. Вчера утром он и Лариса, его жена, приехали на черном волво в Трускавец, забрали нас и через горный перевал помчались в Мукачево, потом в Ужгород, посмотрели вскользь Закарпатскую Украину, а затем по той же дороге, но в обратном направлении, вернулись к повороту на Воловец.

Остановились у сестры генерала — Марии. У них с мужем Федором есть дети — пятнадцатилетний Ярослав и девятнадцатилетняя Вика, студентка из Дрогобыча, учит там немецкий и английский языки.

Впечатлений — уйма! Карпатские горы — прелесть… Обидно только, что эта красота плохо служит людям. Туристов нет, инфраструктура для этого абсолютно не развита, да и жизнь ныне мало приспособлена для путешествий.

Описывать то, что видел, пока не буду, хочу поработать над «Страшным Судом». За мною разговор в Яремче со Сталиным, Гитлером и Бжезинским. Наверно, карпатские впечатления каким-то боком войдут в роман.

I вciм нам

вкупi на землi

единомыслiе

подай

I братолюбiе пошли.

Эти слова Тараса Шевченко написаны на стенде в центре Трускавца. Постоянно читаю их во Львове и в нынешней поездке встречным и поперечным — никто не знает, кому они принадлежат.

Вот вам и хрен с редькой, Панове украинские националисты! Тарас Григорьевич, оказывается, к чему призывал… А вы молитесь ему, как апостолу щирой незалежности и русофобии!

Неправда ваша!

Прочитал письмо Кириллова, которое передал мне Иван Мотринец. Оказывается, Юрий Владимирович звонил Диме Королеву, вернее, Дима звонил Кириллову и объяснил, что с ним за два дня до публикации в «Комсомолке» ее материала «Писатель с приветом от Сталина» разговаривала Ольга Кучкина и спросила: «Гагарин не обидится, если я его покритикую? Иначе материал не пройдет…»

Действительно, стиль и тон публикации типичен для нынешней газеты, которая про все и про всех пишет нынче с подковыркой.

Кириллов пишет также, что сие вызвано еще и желанием притушить пафос интервью со мной в «Советской России» 8 мая. Но два миллиона читателей СНГ правильно прочтут материал и сделают наши выводы. Молодец, Кириллов!

Проснется Вера — покажу письмо ей. Она, как всегда, расстроилась из-за опуса Кучкиной.

Уже шестой час, все спят, я один бодрствую, но «Страшный Суд» не двигается, увы…

Сижу на закрытой веранде, в открытую дверь заглядывает Карпатская гора, заросшая густым лесом.

07-25. Еще пять страниц «Страшного Суда»… Молодец, Станислав Гагарин! Завтрак ты, стало быть, заработал.

Утром, в половине шестого, когда с Иваном поднимались в горы, я увидел волка, утром они спускаются пониже, к жилью.

Потом обнаружили черно-оранжевого тритона, нарвали чабреца.

14 июня, понедельник, Трускавец.

18-10. Вчера вернулись с Карпат в восьмом часу вечера. От Петра Зворецкого записка: «К зубному врачу поедем завтра в 11–00». Молодец, Петро Степанович!

Впечатления от Карпат настолько потрясающи, что попросту нет слов. Когда меня подняли по кресельной канатной дороге на гору, с которой начинается скоростной лыжный спуск, я сказал поднявшемуся следом Ивану Мотринцу: «Увидеть — и умереть!»

Замечательный обед в горном домике в Славском.

Словом, много чего хорошего, запишу, так сказать, в процессе, сейчас хочется написать хоть пару фраз для «Страшного Суда». Кстати, вчера утром я поднялся в четыре двадцать — ночевал у сестры Ивана — и написал аж целых шесть страниц.

Потом поднялся с Иваном в гору над селом, где я увидел волка, а потом черно-оранжевого тритона. Впрочем, сие я уже отметил во вчерашней записи.

Вера приболела. Как всегда — горло. Водил ее к источнику, попила Нафтусю, прополоскались, пошли на процедуры.

В 08–21 пришел Петро Зворецкий.

15-00. Пишу главу о захвате танкера «Блэк голд», вышедшего из Одессы с ворованными нефтепродуктами.

— Русский народ, — сказал Сталин, — народ коллектива… Народ великий по численности, территории, народ, с которым только и можно делать историю.

— Замечательные слова, Иосиф, — вздохнул Адольф Алоисович. — Подписываюсь под ними обеими руками!

В Трускавце наступили прохладные дни. До обеда ремонтировал зубы. Обустраивал их местный маэстро-стоматолог Евгений Николаевич Шайдюк. Организовал сие вездесущий и проворный Петро Зворецкий, дай ему Бог здоровья.

Доктор Василий Степанович Цан с утра пользует Веру, и ей стало получше.

На моем столе — фотография Збигнева Бжезинского и жены его Эмилии. Смотрю на них и вдохновляюсь на дальнейшее строительство романа «Страшный Суд». Надо хорошо продвинуться вперед, нечего терять время! За работу, Папа Стив!

15 июня, вторник.

06-55. Сегодня потеплело, солнышко грозится присутствовать. И Вера поправляется, температура уже только тридцать шесть градусов.

Вчера во время прогулки по Трускавцу вспомнил про увиденного в Карпатах волка и тут же накатал сюжет, следующий После черноморской главы. Вернулся в номер, отставил написанное и стал писать то, что возникло в сознании. Получилось неожиданное. Волк — оберштурмбанфюрер Эрвин Вольф — прибыл для передачи мне срочной информации от Гитлера. Очень даже своеобразно… Сейчас продолжаю описывать предыдущие события.

11-48. Жду Петра Зворецкого и листаю томик Лермонтова. В неоконченном романе «Вадим» я нашел такие слова:

«Люди, когда страдают, обыкновенно покорны; но если раз им удалось сбросить ношу свою, то ягненок превращается в тигра: притесненный делается притеснителем и платит сторицею — и тогда горе побежденным!..»

А далее следуют слова, наполненные таким содержанием, с которым я согласен далеко не полностью, но которые считаю нужным привести здесь.

«Русский народ, этот сторукий исполин, скорее перенесет жестокость и надменность своего — плеоназм, увы, Михаил Юрьевич! — повелителя, чем слабость его; он желает быть наказываем, но справедливо, он согласен служить, но хочет гордиться своим — опять плеоназм! — рабством, хочет поднимать голову, чтобы смотреть на своего — с плеоназмами явный перебор! — господина, и простит в нем скорее излишество пороков, чем недостаток добродетелей».

Интересно, как отнесся бы к этим словам классика товарищ Сталин? Надо будет спросить его об этом. В словах Лермонтова есть нечто.

16-00. Есть время заняться романом. Завтра приезжает спикер израильского парламента. Генерал распорядился свозить меня в Бориславль, это рядом, где глава Верховного Совета Израиля будет разыскивать тех, кто прятал от немцев его, восьмилетнего мальчишку. Использовать сие в романе?

17 июня, четверг.

13-00. Сегодня по дороге к бювету минеральных вод увидел на лотке книгу Адольфа Алоисовича «Моя борьба». Сколько я уже читал об этом сочинении фюрера! Сколько раз сам цитировал эту работу, пользуясь фрагментами из нее в других опусах! А вот сам и в руках «Майн кампф» не держал…

Пятнадцать тысяч купонов запросил за нее лоточник Павел, с его шефом мы уже договорились через Петра Зворецкого встретиться в Москве. Разумеется, это приличные деньги, двухмесячная зарплата в Малороссии, низшая, правда… Но как писать роман о Гитлере, не проштудировав труд моего героя?!

Сам факт покупки этой книги в Трускавце я обыграю, разумеется, в романе «Страшный Суд».

Кстати, Павел сказал, что у него было два экземпляра. Первый он продал старому националисту-оуновцу.

Тираж книги всего пять тысяч экземпляров.

О вчерашнем визите Шевахи Вайса, спикера кнессета, в Бориславль, свидетелем которого я был, напишу позднее. Сейчас не терпится раскрыть сочинение Адольфа Алоисовича.

Петро Зворецкий сказал мне, что ночью по тревоге он поднял отдел милиции и перебросил в Явор, на польскую границу. Там горное производство, на котором много бывших зэков. Рабочие Явора примкнули к бастующим донецким шахтерам.

Вот тебе и противоречия между захидняками — западными и схидняками — восточными украинцами!

Классовая солидарность — это вам, господа дерьмократы, не хрен собачий! А собчий…

17-10. Пытаюсь двигать роман. Надо до отъезда закончить главу о действиях Черноморского флота. Захват либерийского танкера «Блэк голд».

Столкновение с кораблями 7-го флота Соединенных Штатов, вошедших в Черное море.

Заметка сия была опубликована в «Милицейском курьере» 16 июня 1993 года. Газету привез в тот же день в Трускавец главный редактор Валерий Алексеевич Панов.

НАШ ГОСТЬ — СТАНИСЛАВ ГАГАРИН

В гостях редакции газеты «МIлIцейский курьер» побывал известный писатель и издатель Станислав Гагарин. Автор многих фантастических и приключенческих романов, он познакомил коллектив редакции со своими — плеоназм! — творческими планами, с работой возглавляемого им издательства, ответил на вопросы журналистов.

Станислав Семенович — личность неординарная. В 15 лет поступил в мореходку. Плавал по морям и океанам, водил корабли, побывал в разных странах. Потом расстался с морем и поступил в Свердловский юридический институт. — Чепуха! Я учился во Всесоюзном юридическом заочном институте, знаменитом ВЮЗИ. — По окончании его сдал экзамены в аспирантуру, защитил диссертацию, стал доцентом кафедры государства и права. И вдруг почувствовал новое увлечение. Его будто магнитом потянуло к писательскому труду. Попробовал — получилось. — Словом, как в сказке… Что за легковесный стиль? (Станислав Гагарин) — А потом он создал издательство «Товарищество «Отечество», которое со временем стало печатной фирмой «Товарищество Станислава Гагарина».

Журналистов интересовала творческая кухня писателя, побудительные силы его вдохновения.

Станислав Семенович живо и увлекательно ответил на все — плеоназм! — вопросы.

О Станиславе Гагарине ходят разноречивые слухи. Даже будто бы он мультимиллионер. Это не так. Личное бескорыстие писателя хорошо известно. Например, 4 млн. гонорара, полученные им за последнюю книгу, он отдал в пользу своего издательства. Зато бедствующим ныне литераторам он, как говорится, платит по-царски. Его заботит, чтобы в столь трудное время не гибла литература и культура в целом. С готовностью принимает издатель талантливые романы, повести литераторов — плеоназм! — всех стран Содружества. Находят здесь поддержку и украинские писатели.

(Станислав Гагарин: Один Иван Мортинец чего стоит!)

Родство душ со Станиславом Гагариным ощутил львовский поэт Василь Мартынов, который также — плеоназм! — пришел с ним в редакцию. Мартынов перевел на украинский язык стихи Гагарина. Оказывается, Станислав Семенович пробует свои — плеоназм! — силы в поэзии. Журналисты «Милицейского курьера» прослушали некоторые его стихи.

Многое в суждениях Гагарина было необычным, непривычным, не укладывающимся в рамки общепринятого. Что ж, чем разнообразнее наша литература, чем интереснее личности, представляющие ее, тем она богаче.

Пребывая во Львовской области, Станислав Семенович Гагарин имел встречи в пресс-центре ПрикВо, во львовской организации Союза писателей Украины, в Сокальском районе.

Спасибо, малороссийские браты! За хлеб и за соль, за сало… Восемнадцатого июня отбываю в Московию, до дому, до родной хаты.

27 июня, воскресенье.

13-10. Неделю назад вернулся из Львова. Впрочем, во Львове я почти не был, обретались мы с Верой в основном в Трускавце.

Впечатления самые добрые. Иван Мотринец и его жена Лариса — чудесные люди! Надеюсь, будем дружить…

Глава, написанная в Западной Украине, уже отпечатана. Насочинял я там аж 56 страниц. Все мною вычитано, надо писать «Страшный Суд» дальше.

4 июля, воскресенье.

08-10. Второе утро просыпаюсь с некими идеями, они появляются на грани сна и яви, и трудно определить — спал я в тот момент или бодрствовал.

Вчера возникло ощущение, будто влюбился в кого или вот-вот обязательно влюблюсь… Интересное было, светлое такое ощущение. Наверно, и вправду бы влюбился в кого-нибудь, если бы располагал свободным временем.

Но весь день писал текст беседы с самим собой, которую озаглавил «Гитлер в нашем доме», назначу его для «Правды», это текст на смену «Сталину в Смутном Времени».

А в семнадцать часов встретился со Станиславом Пивоваровым и два часа гулял по окрестному лесу, обсуждая перспективы молодежного движения «Россы».

Сегодня мне привиделись праздники моих книг. День «Мясного Бора», День «Вечного Жида», День романа «Пожнешь бурю» и так далее… Сегодня же поделюсь этим соображением с Димой Королевым, Геннадием Ивановичем, Кожевниковым.

Ира Джахуа перепечатывает по второму разу карпатские главы «Страшного Суда». Сегодня двину памирскую главу, затем поставлю беседу, которая прошла в «Русском пульсе», она наиболее удачная, и сделаю главу, в которой молодой Стас Гагарин отбивает на Курилах попытку японцев высадить десант.

Вообще-то, роман идет… Надо покруче ладить сюжет, хотя меня и страшит иногда попадание прогнозов моих в десятку. Написал я о забастовке в Донбассе — через три недели она началась. Сообщил о летчиках, за доллары летящих бомбить Севастополь — двух наемников поймали в Карабахе. Совпали и события на Черноморском флоте…

№ 19, 14 мая 1993 г. Книжное обозрение. Вот такое кретинское письмо опубликовал главред Аверин. Хотя и явное вредство с его стороны, но вовсе недурная реклама! Наклеил утром 23.05.93 года.

КТО ЕСТЬ СТАНИСЛАВ ГАГАРИН?

Уважаемые господа!

Я ваш давний читатель и подписчик. Я был весьма заинтересован сообщением о творчестве С. Гагарина и об издании его произведений. Достать и прочитать смог лишь «Возвращение в Итаку». Понравилось. Немедленно послал заказы на «Мясной Бор» и «Кагановича…» Последнюю получил, прочитал и был потрясен до столбняка вступлением, написанным С. Гагариным — «Евангелие от Лазаря». Я не мог себе представить, что в наше время человек с такой интересной биографией, которого жизнь так часто била, мог оказаться таким воинствующим сталинистом.

Чего стоят такие утверждения:

— «…Сталин оставил нам великое государство…» — (в чем величие? в ГУЛАГе? В крепостном праве в деревне?..);

— «…невежественный иуда Хрущев…» — (вся беда которого состояла в том, что он был слишком верным ленинцем);

— «…именно при Хрущеве принялись мы закупать хлеб за океаном»— (разве Хрущев в этом виноват?);

— «…Эпоха Сталина — великая эпоха…» — (расхлебаем ли мы когда-нибудь это величие?);

— «…причислить Иосифа Виссарионовича к лику святых» — (разве в аду могут быть святые?);

— «…уже грядет время, когда товарищ Сталин будет объявлен национальным Героем Большой России…» — (уже объявлен со знаком минус!).

Абсолютно не аргументированной является попытка измазать в дерьме сталинизма «…бывшего президента Горбачева» и «…рои Медведевых, нуйкиных, афанасьевых, Яковлевых и др.» (с больной головы на здоровую!).

При чтении «Евангелия…» меня все время не покидала мысль, что это какая-то мистификация и в конце автор посмеется над доверчивым читателем. Отнюдь!

Полагаю, что вы имеете право предоставлять страницы практически любому автору, но в данном случае вы были обязаны хотя в двух словах сообщить

КТО ЕСТЬ СТАНИСЛАВ ГАГАРИН?

В. БЕРДНИКОВ, профессор, доктор технических наук.

[От редакции]. Приносим свои извинения за то, что вовремя не представили на страницах «КО» Станислава Гагарина, ограничившись сведениями, сообщенными в рекламе. Справка: Гагарин Станислав Семенович, прозаик, член Союза писателей РФ (ранее СССР), глава книгопечатной фирмы «Товарищество Станислава Гагарина». Ну, а о политических взглядах С. С. Гагарина… — смотрите его книги…

Разумеется, никакой я не пророк, и мистики в моих предсказаниях нету. Владение информацией и способность анализировать ситуацию, элементы логического мышления — вот и весь секрет…

Итак, я прихожу в себя и ощущаю, что вокруг горы, но горы иные, нежели Карпаты, вздыбленные, дикие и молодые…

«Где я?» — с тоской подумал Станислав Гагарин.

10 июля, суббота.

08-40. Свершилось то, о чем я предполагал всегда, осознанно или интуитивно — неважно… Шел я к этому в течение всей жизни, оно накапливалось количественно, вырастал уровень информации, закладываемой в меня отовсюду, и четверть часа назад прорвалось качественно, пробило кокон и появилось на Свет Божий.

Вылупилась и тут же зримо оформилась идея Философии Порядка — вот что!

Я сидел в это время и листал брошюру Луи Повеля и Жака Бертье «Утро магов», где они повествуют о мистической основе нацизма, в частности о воздействии на Гитлера и его товарищей идей Горбитера. Там же было несколько цитат из Плотина, древнего грека-идеалиста, который жил в Риме в Третьем веке после рождения брата Иисуса.

Собственно говоря, сам по себе Плотин, основатель неоплатонизма, тут не при чем, хотя рациональное зерно в его учении для моей философии порядка можно обнаружить.

Озарение пришло после того, как я прочитал несколько фраз из его сочинений. Вот они:

«Вселенная есть единое животное, вмещающее в себя новых живущих. Не сопротивляясь физически, все взаимодействует на расстоянии. Так как Вселенная есть единое животное, то по самой необходимости в нем все взаимосвязано, и каждая вещь взаимодействует в целом. Нет случайного, но все гармонично, все — единый порядок… Происходящее внизу связано с небесным».

Вот что было там у Плотина. И только… Естественно, Плотин явился лишь спусковым крючком, который потянуло нечто или некто, чтобы произвести выстрел, и я не знаю, по какому закону ассоциации сие сработало, но со словосочетанием философия порядка я стоял уже под душем и думал, что только такая философия может внести мир в вечную борьбу, ее ведут с незапамятных времен материалисты и идеалисты.

Отныне идеальное и материальное — суть две стороны жизни Вселенной, существующей в условиях общего миропорядка. И в этом основополагающем утверждении заключено диалектическое начало новой философии.

Эта заметка напечатана в апреле 1993 года в «Приокской правде». Мелочь, а приятно. 26.06.93 года.

ВДОХНОВИЛА МЕЩЕРА

Недавно взял полистать новый сборник «Современный русский детектив».

В книге опубликованы произведения трех авторов: «Три лица Януса» — Станислава Гагарина, «Рэкет по-московски» — Василия Веденеева, «Шпион умирает дважды» — Виктора Пшеничникова. В предисловии к роману «Три лица Януса» Станислав Гагарин пишет:

«Дело было в семидесятых годах, когда я уже профессионально занимался литературой, находился, как у нас говорят, на вольных хлебах, и жил с семьей в деревне Полково, неподалеку от знаменитой Солотчи. Не потому, что меня так уже прельщало и манило деревенское бытие, хотя до сих пор мечтаю о домике в сельской местности. Нет, я попросту был бездомным, и с радостью ухватился за предложение перебраться в Полково, где с помощью Эрнста Сафонова — за что ему вечная благодарность, тогдашнего руководителя Рязанской писательской организации, получила работу в сельской конторе моя Вера, а к ней — более или менее сносный кров для себя, мужа и двух наших ребятишек. Жилось архитрудно.

Бился как рыба об лед, но ухитрялся писать, многое сделал за эти три рязанских года, в частности, роман «Возвращение в Итаку» написал, «Память крови» — хронику тринадцатого века, рассказы, первую книгу эпопеи «Путешествие к центру земли». Славное было время».

В настоящее время Станислав Гагарин живет и работает в подмосковном городе Одинцове. Он не только писатель увлекательных произведений, но и является издателем серии книг «Современный русский детектив» в библиотеке «Отечество».

Нам, рязанцам, приятно, что мещерский край вдохновляет многих русских писателей.

Николай КУЛИНИЧИН,

краевед

Думаю, что сегодняшнее открытие Станислава Гагарина — неплохая теоретическая база для Русской державной партии. Кстати, отсутствие новой философской основы для партии меня серьезно смущало. Классический марксизм не годился, ибо увяз в переоценке экономического начала в жизни общества, необходимо было создать более диалектическое учение.

И вот сегодня оно родилось…

Разумеется, необходимы серьезные теоретические разработки, наверно, ими займутся профессиональные ученые, кое-что и автор идеи намерен подбросить, но главное сделано…

Сейчас внесу дополнения в «Слово и Дело» партии, напишу некие тезисы, сообщу в Екатеринбург Анатолию, хотя и не жду от него безоговорочного признания… Впрочем, как знать…

И вовсе не случайно была мне по душе пресловутая бритва Уильяма Оккама. Ведь в его предложении не умножать сущности сверх нужды тоже философия порядка.

Помнится, Лиза Эберлин в «Советской Чукотке» называла меня рацио-человеком. И тогда, и сегодня ничего не имею против такой оценки. Именно рационально организованный интеллект и мог додуматься до означенной выше идеи. Разумеется, моя философия не есть теория рационализма, это вовсе другое.

И если рационализм выводит всеобщность и необходимость только из ума либо понятий, врожденных уму — смотри у Декарта теорию врожденных идей — то философия порядка объединяет и ум, и опыт, не давая предпочтения одному из них.

Рационализмом грешили Кант и Спиноза, Гегель и Лейбниц, Маркс и Шеллинг, но сим достойным мужам и в голову не приходило пустяковое на первый взгляд предположение о том, что практика, опыт имеют общее происхождение с разумом, взаимно развивают друг друга, обогащают на информационном уровне.

Разум определяет, как развиваться практике, а в процессе возникновения и закрепления опыта последний обогащает и тем самым развивает разум…

Ну вот, я уже и теоретизировать принялся… А что?! Видимо, и этим придется заниматься.

По поводу места, в котором родилась философия порядка. Не вижу ничего зазорного в том, что в эти исторические минуты я сидел в сральне. Кому-то довелось в озаренческие мгновения сидеть в ванне, кто-то получил удар в лоб яблоком… Каждому, как говорится, свое. И если очередная Ольга Кучкина пожелает привести в собственной статье цитату из дневника Станислава Гагарина, который я обязательно напишу в конце романа «Страшный Суд», то исполать ей, исполать! Пусть помещает… Никогда не делал из собственного творчества излишества, всегда делился и делюсь секретами ремесла, мне не жалко.

Итак, да здравствует философия порядка! Может быть, воодушевившись новым учением, человечество прозреет и перестанет толкать самое себя к Страшному Суду… Конечно, блажен, кто верует, но Станислава Гагарина никогда не оставляла надежда. Ведь именно она осталась на дне ящика Пандоры.

11 июля, воскресенье.

08-30. Статью «Жидкий Дьявол» в «Литературной России» за 20 февраля я нашел только что, разбирая бумаги. Надо как-то использовать ее в романе «Страшный Суд».

Роман, кстати, движется туго. В основном идут подготовительные работы. Вчера идеи философии порядка включил в программу Русской державной партии.

День пасмурный, хмурый… А работать-таки надо.

18 июля, воскресенье.

09-25. Пасмурный, мрачный, холодный день. В такую погоду сидеть дома и писать роман, что я и пытаюсь делать в ожидании Веры, которую жду сегодня из Екатеринбурга.

Она находилась там с печальной миссией: хоронила Женю Русских, мужа сестры Тамары. Мужик он был еще не старый, шестьдесят два года, но давно уже маялся с сердцем, сорвал его в горячем литейном цехе.

Неделя прошла сумбурно, хотя окончательно убедился в истинности концепции параллельного времени, которое ввожу в «Страшный Суд». Сомнения, которые у меня еще оставались по поводу полностью выдуманных событий, теперь исчезли. Вообще, любые сомненья исчезли… И с этим романом я справлюсь, вот времени только для сочинительства недостает, издательские дела захлестывают. Сейчас вот ищем бумагу для первого тома Собрания сочинений.

Теперь в «Страшном Суде» будет два потока времени: один — реалистический, хотя и с фантасмагорическими закидонами. Второй: полностью выдуманный. Это касается Гражданской войны в России и следующего за ней Конца Света.

И конечно же, «Страшный Суд» должен быть написан в духе философии порядка. Кстати, я написал записку о родившейся во мне теории Анатолию. Вера передала ему ее, а третьего дня он позвонил мне и сказал, что все придуманное мною весьма любопытно, он сообщит мне собственные соображения в письме, которое передаст с мамой.

Честно говоря, я ждал от сына некоей пренебрежительности — снисходительной оценки. Рад очень тому, что ошибся.

Сейчас попытаюсь изложить суть философии порядка на трех страничках и сделать нечто вроде статьи под скромным заголовком «Наши задачи». Первые три странички: Слово и Дело Русской державной партии, то бишь, программа ее, а вторые пойдут с подзаголовком «Философия порядка».

И попытаться опубликовать этот материал как можно в большем количестве печатных органов. Рассылать всюду, ведь там еще будет дописка о том, как подписаться на сериалы Товарищества Станислава Гагарина.

А роман не движется, увы… Сейчас попытаюсь сдвинуть его с места.

Саратовский дневник

09-00. После обеда, в 15–45, отбываю в Саратов, в деревню, в глушь, так сказать, как говаривал классик…

Тщательно подбираю материалы для работы над романом «Страшный Суд».

24 июля, суббота.

06-50. Ночью вагон трясло и мотало безбожно, но проснулся относительно свежим и бодрым, готовым рьяно взяться по приезде за «Страшный Суд».

Вчера всю, как говорится, дорогу молчал, читал, читал Ортегу-и-Гассета о любви и способе, которым женщина нас возвышает и совершенствует, затем переключился на роман Алана Уильямса «Дневники Берии».

Много размышлял, изучил толковую статью в «Правде» про положение в Таджикистане и на афганской границе. Признаться, я как раз остановился в романе на этой теме.

Думал об отношениях моей романной Веры с моим же двойником, о ее роли в будущей жизни героя, о его приключениях на Курильских островах. Это те главы, которые обязательно напишу в Саратове.

И еще о страхе перед смертью, которого я не испытываю, если речь идет о моей смерти. Другое дело, я страшусь потерять Веру, и потому придумал вчера сон, в котором я обманываю ее смерть тем, что ухожу прежде.

Этот сон надо тоже поместить в романе. Причудливую конструкцию, где все вроде бы сон, но и явь, и сон я конструирую, сочиняю сознательно в надежде на его материальное воплощение в реальном бытии.

Весьма кстати я захватил книгу Фромма — как чувствовал! — где Эрих размышляет о сновидениях и их природе.

Утро солнечное, многообещающее.

19-45. Это многообещающее утро едва ли не стало первым и последним в моем пребывании на волжской земле.

Меня никто не встретил…

Разъяренный донельзя на Юсова — я считал, будто он во всем виноват — плохо известил о приезде тестя, — ринулся по домашнему адресу, пилил туда с вещами на троллейбусе, но дома никого не обнаружил…

Находясь в плену той же версии — о моем приезде неизвестно — я решил, что родители зятя вместе с гостящим здесь моим внуком Левой уехали на дачу, оставил ведра — мать бы их, вишневую, ети! — у соседей и подался на вокзал, чтобы взять билет и тут же уехать. Минут сорок ждал у кассы, когда дадут информацию о московском поезде № 5, отходящем в тринадцать часов с минутами, и тут вижу: идет ко мне Лидия Кондратьевна с Левой…

Оказывается, они меня встречали в первый раз, но как мы разминулись — ума не приложу.

Словом, все обошлось, мы благополучно вернулись в дом 89«а» по улице 50 лет Октября — не переименовали саратовские отцы-демократы, в тридцать третью квартиру, где позавтракали и поехали на дачу.

Впрочем, дачей назвать сей сарайчик можно весьма и весьма условно.

Тут есть где спать, на чем писать роман века, только нет ни света — а свечи на что?! — ни питьевой воды.

Но сад — прелесть! И я весь день пасся по кустам и веткам, собирая, будто птичка, то, что Бог — или Природа, какая разница! — послал…

Ел малину, крыжовник, яблоки, черную смородину, не совсем зрелые абрикосы… И конечно же, вишню! Ее просто огромное количество уродилось в нынешнем году, ветки обламываются под тяжестью плодов…

Ведро отборной ягоды 300–400 рублей, что по нынешним временам — даром. Разумеется, привезу пару ведер домой, пусть Вера излаживает варенье, а лучше сделает вишню живьем.

Днем было офуенно жарко. Я постоянно обливался из объемистого кувшина, благо у Александра Васильевича бочки с водой расставлены по всему саду-огороду.

Обливал и Леву, которому сия процедура пришлась очень по душе.

С полчаса назад хозяева мои уехали, оставив мне инструкции и объяснив, где что произрастает. Необходимо настраиваться на режим, но пока я пишу вот дневник, сидя под яблоней за столиком, который врыт в землю и служит для трапезы на вольном воздухе.

К сожалению, близко дорога, и шум проезжающих машин доносится-таки сюда, но терпимо.

Неизвестная мне птица попискивает над головой… Но едва я написал последнюю фразу, как она замолчала и подалась, видимо, к ночлегу.

Довольно часто пролетают самолеты, цивилизация напоминает о себе, увы, но я настроен оптимистически, надеюсь хорошо поработать над романом «Страшный Суд».

20-25. Темнеет… Скоро в саду даже читать будет невозможно, а писать — тем более… Спать еще рано. Попробуем при свечах.

25 июля, воскресенье.

08-10. Одну ночь я в саду отоспал… Где-то около часу проснулся и с полчаса бодрствовал, чтобы окончательно проснуться в начале седьмого.

Ночью шел дождь, но я ничего не слышал. Зато как приятно рвать с ветки облитую водой, покрытую крупными каплями вишню!

Читал «Дневники Берии», затем доклад Нины Андреевой «Антисталинизм — троянский конь в коммунистическом движении второй половины XX века». Она прислала мне три собственные работы, а я их взял с собой в Саратов.

Кое-что можно использовать в романе «Страшный Суд».

08-30. Доклад Н. А. Андреевой прочитал. Тут есть над чем подумать, а уж в «Суде» кое-какие идеи использую, это точно… Но пора писать и собственно роман!

19-50. Сегодня немного поработал, пока на 245-й странице. Описываю положение на афгано-таджикской границе. Появился полковник Чингиз Темучинов, он и есть Чингиз-хан, но я этого не знаю пока…

Глава эта кажется мне скучноватой, но внести некую раскладку сил необходимо. Сейчас разговор наш прервется сообщением: прорвана граница, и толпы душманов устремились в Таджикистан резать шурави.

26 июля, понедельник.

05-20. Вторая ночь миновала… Она была осложнена тем, что в девятом уже часу вечера я хлопнул кружку молока с хлебом, потому и проснулся в первом часу ночи.

А читать «Дневники Берии» прекратил в 21–20. Вполне естественно, что ровно в пять утра я окончательно проснулся, готовый к работе над романом.

Можно было бы сказать, что ложусь спать и встаю с петухами, но петухов здесь не слышно, хотя птицы уже поют. Солнца, правда, пока не видно, но мое оконце как раз выходит в ту сторону, и света вполне достаточно, чтобы видеть вот эти, написанные мною для разгона страницы.

07-00. Закончил таджикскую главу, введя Чингиз-хана и его внука Батыя, потом потяпал сорняки, размялся, поклевал вишню и пожевал почти готовые уже к употреблению абрикосы.

Вот размышляю: рвануть мне новую, курильскую главу или позавтракать… Во всяком случае, первые фразы сочинить стоит, задать подсознанию работу, пусть возникают эпизоды, происходящие на другом краю света.

12-12. Валяюсь под солнцем на песке, целая куча его разместилась посередине двора. Как хорошо никого не видеть и молчать с пяти утра! И ни в какие редакции ехать не хочется, отсидеть бы в заточении до субботы, сесть в поезд и — домой.

Но как можно больше продвинуться в романе… А сейчас я читал записи, сделанные во время полета в Буэнос-Айрес и Монтевидео, во время пребывания там. Забыл включить их во «Вторжение», ведь роман я писал в той южноамериканской жизни.

Вновь и вновь всматривался я в странную Веру и различал в ней всех женщин, которых знал и любил на собственном веку. В ней возникала вдруг рыженькая скромница Мила Титова, которую я преследовал подростковой любовью пятиклассника в тихом Моздоке, и угадывалась вдруг темноволосая красавица из Южно-Сахалинска Раиса Даунова, в нее я влюбился будучи курсантом мореходного училища.

В загадочной Вере было и нечто от Людмилы Гомберг и безотказной питерской Нонны, которую я ласково звал «цыпленком», она так напоминала пушистой желтой головкой это невинное создание.

И разве не испытываю чувство благодарности к славной Таисье Петровой, к удивительно доброй девушке из псковского села, которая жила в заводском общежитии напротив Ленинградской мореходки? Или к зрелой уже Ирине из бухты Провидения, в которую лавинообразно, тайфунно влюбился салага-штурманец с гидрографического судна «Темп»?

Бывали, не без того, романы у меня с крутыми женщинами, но только теплые чувства, светлые воспоминания о слабом поле сохранил автор сих строк, о тех, конечно, кого он приблизил, или его приблизили, какая, в сущности, разница!

Надо ли утверждать в этой исповеди перед самим собой, до остального мне нет дела, что вершиной чувства к Женщине вообще была тезка загадочной Веры.

Абы с кем попало, как говорится, не просоюзничаешь более трети века. Хотя… Бывает, живут в нелюбви и дольше, только это не для меня. Я и сам достаточно крутой парняга, не стал бы терпеть и притворяться, если бы что не по мне.

Не раз и не два я размышлял: почему мне боги подарили Веру? Ту, разумеется, что пришла под занавес и готовилась уйти к Стасу Гагарину… Тьфу ты! Черт… Она же ко мне и уходит, волосан ты хренов!

Да, но у тебя ее не будет, — возразил я себе. — Она уходит к другому Гагарину…

— Ну и что, эгоист ты несчастный?! У Стаса нет никого, а у тебя остается настоящая Вера, в которой ты всю жизнь души не чаял и любишь как и тридцать лет назад.

Настоящая?! Это слово потрясло и успокоило меня. Настоящая… Вырвалось будто случайно, а вовсе к месту, и тут же расставило акценты.

Я вспомнил, как то ли в шутку, то ли всерьез мечтал о нескольких женах сразу, под одной, так сказать, крышей, а еще раньше, мальчишкой, воображал о том, чтобы родилось у меня пятьсот сыновей. Да-да, пятьсот, я не оговорился…

А мои стихи с лозунгом-призывом: «Я хочу, чтоб земля от меня забеременела!»?

Родиться христианином мне не довелось, я жил, пусть и в безбожной, но христианской стране, и общество не оценило бы моих устремлений. Впрочем, и Вера настоящая не приняла бы подобный расклад. Никогда не оскорбляла меня незаслуженной ревностью, великая ей благодарность за это, но вряд ли ужилась бы у одной плиты со второй, третьей и так далее молодой женой. Байбише — старшей жены — из Веры не сотворишь… Н-да.

28 июля, среда.

08-00. До хрена уже написал романного, и потому пороху вчера на записи в дневник уже недостало.

Погожу пока. Четвертая ночь в саду прошла спокойно. В 05–00 был на огороде и тяпал сорняки, дабы малость размяться.

Во вторник ездили с Александром Васильевичем в «Саратовские вести». Познакомился с ответственным секретарем, местным поэтом, Владимиром Федоровичем Бойко.

10-17. С девяти часов валяюсь на песке и читаю булгаковского «Мастера». Пойду еще раз окачусь водой из бочки и полежу с полчаса, теперь уже вверх пузом.

13-30. Сейчас подумал, что вымышленные сочинители «Дневников Берии» сущие козлы. Зачем изготавливать фальшивку, рискуя стать объектом внимания и КГБ, и ЦРУ? Проще использовать мой метод и вызвать Берию с Того Света…

Куда интереснее, проще, а главное — безопаснее!

21-20. Если зажечь две свечи и поставить их слева и справа от блокнота или стопки бумаги, то вполне можно писать роман и записывать что угодно в дневник, что я с успехом и делаю сейчас.

Хозяева мои уехали поздно, уже около восьми. Юсов поливал огурцы и протчее из шланга, сегодня воду дали.

Потом я подменил его, хотя батяня Колин ворчал, мол, не справишься, не сумеешь…

Вообще, сват мой — зануда первостепенная. Признаюсь, я бываю порою занудлив, но не до такой же степени.

Все ему не так, все ему не по духу…

Сегодня окончательно раскусил его.

Даже то, что я остаюсь здесь ночевать, ему не по сердцу, его раздражает сама гагаринская физиономия, которую он лицезреет, когда приезжает на дачу.

Сегодня Лида предлагала поехать на пляж, но я решительно отказался, ибо предвидел, какую бы бодягу он развел бы…

И бензин дорог, и за рулем устает, и время драгоценное на пустяки не стоит тратить…

Сегодня он на полном серьезе заявил: Гагарин такой-сякой жару из Москвы привез. Успокоили Юсова-старшего только мои заверения в том, что в Москве за все лето не было никакой жары вообще.

Смотрю на это с улыбкой и радостью: каким же выдержанным и спокойным я стал. В другие времена Станислав Гагарин с ходу бы завелся, психанул, собрал бы вещи и умотал в Москву.

Я же отношусь к зудению Александра Васильевича философски, а когда уж очень надоедает, говорю, чтоб заткнулся, и тогда он, бубня себе под нос, уходит в дальний конец сада, в огороде всегда найдется работа.

Лида попросту святая женщина, сумевшая прожить с ним сорок лет!

К тому же Юсов — ярый ельцинист. Пытался я поговорить с ним и на эти темы… Тщетно. «На хрена нам чечен сдался!» — вот и все его аргументы против Хасбулатова.

Писательскую работу мою он считает придурью, сочинительство свата и издательское дело его абсолютно не интересует, хотя надо отдать ему должное, он осуждает сомнительный бизнес сына.

А чего тут не сообразить? Спекулянт, он и в Африке спекулянт… И только в Ельцинской России спекулянт — опора оккупационного режима.

Ну да ладно… Еще две ночи — и домой. Главное в том, что здесь пишется. Я хорошо продвинул «Страшный Суд», много толкового узнал, читая в саду под яблоней. Да вот и сейчас почитаю Пруссакова о Гитлере, Фромма о Марксе, Булгакова о Воланде и Понтии Пилате.

Правда, последняя вещь никакой искры, я уже где-то писал об этом, в моем воображении не высекает. Why?

С интересом читаю «Бхагавадгиту», историю подвигов Кришны и его изречения.

Целый мир, к которому я только-только прикоснулся… А сколько еще таких миров!

30 июля, пятница.

05-30. Еще до полуночи начался дождь, с перерывами он идет до сих пор.

Проснулся за двадцать минут до пяти, еще плохо видно строчки, тем более, пасмурно, но писать можно.

Характерная деталь!

На даче Юсова-старшего нет сральни.

— Как обходитесь? — спросил я Александра Васильевича в первый же день.

— Была у меня сральная будка, — отвечает хозяин, — да только воняло от нее…

Он прав. От садовых сортиров несет-таки да, как говорят в Одессе.

Юсов-старший завел меня за сарай у забора показал доску, на которую надо сесть, и лопату — ее полагается устанавливать под задницей.

— А дальше что?

— А дальше — известное дело. Лопатой через забор.

Я пожал плечами. Вначале я думал, что за забором соседний участок и подумал о реакции товарища по садоводству, который находит на огороде соответствующие знаки внимания от соседа.

Потом сообразил — заборы у Юсова высокие — там ведь проезжая дорога!

Мне представилось, как летит эдакий говенный привет от рабочего класса на голову зазевавшегося, ни сном, ни духом не подозревающего прохожего, но вслух ничего не сказал. Уже тогда понял, что никаких аргументов, кроме собственных, Юсов не воспринимает.

Кстати, и умывальника у них нет!

Двадцать лет без умывальника!

Какой-нибудь слабонервный европеец в штаны бы навалил, бегаючи по участку, кишечник бы у него лопнул, грязью бы зарос, одичал напрочь… А этим трын-трава, живут как ни в чем не бывало.

И сад у них, кстати, в отличном состоянии… А что до комфорта, то перебьемся…

Вот так и живут. А вы — менталитет, менталитет… Юсовы хрен на ваши общечеловеческие ценности положили, у них собственных ценностей хватает.

И никакой их цивилизацией не совратишь, они быстро к слову «европу» приделают… рифму, у них собственная цивилизация, хотя да, я согласен: кидать какашки на головы прохожих некоторым образом неэтично.

А поскольку я тоже русский человек, то меня смутило отсутствие умывальника и сральни.

Каждый день я был выбрит, вымыт, находился, что называется, в рабочем состоянии, с удовольствием писал роман «Страшный Суд», читал серьезные книги, посильно работал в саду — и никаких проблем с кишечником.

Как я решал эти проблемы? Секрет фирмы…

05-55. Двадцать пять минут понадобилось мне, чтоб записать эту хохму, из которой следует очевидное, что в поучальщиках русский народ ни коим образом не нуждается, даже если есть в чужих поучениях рациональное зерно.

А если и берем что с Запада, вроде марксизма, то так его исказим и переделаем, что форменная получается чепуха, а то и что похуже.

Казалось бы — все, довольно, давайте собственным умом жить. Нет, опять полезли в цивилизованное, так сказать, общество, опять чужая экономика, рынок, превратившийся у нас в убогий толчок, брифинги и консенсусы, мэры и саммиты, новое мышление и педерасты с плюралистами.

Лучше жить без сральни, но собственным умом, нежели иметь автоматический унитаз в цивилизованном бараке для восточных рабочих.

А про теорию отчуждения вам известно, судари и товарищи?!

18-45. Дождь принимался поливать юсовский сад-огород и днем тоже, абрикосы я собирал вообще под проливным дождем. Но что может быть приятнее сбора урожая, хотя и не ты, как в моем случае, его вырастил…

Приехали хозяева и внучонок мой Лева раньше обычного, потому я почти ничего нового не написал. Начал, правда, главу таджикистанскую, начал с рассуждения о том, что пейзаж на войне вовсе иная штучка, нежели то, что мы в это понятие вкладываем в нормальной жизни.

Эту главу я буду перебивать поездкой в Москву, буду раздваиваться: то я в поезде, то на Памире. Здесь же налет на поезд, схватка с бандитом, прыжок под откос, и последняя фраза главы: «Вишню жалко».

Сейчас я в квартире Юсовых на улице 50 лет Октября. Лева построил из кубиков дом, очень своеобразной конструкции. Приходит ко мне в кухню и говорит: «Была война, и дом разрушили, разбили…»

— А я как раз, Лева, про войну роман пишу, — сказал я внуку.

— Про мою войну? — спросил Лев Николаевич.

Поезд отходил в 20–30. Завтра днем я буду в Москве.

Настроение бодрое, неплохо поработал, от пуза поел фруктов, помолчал в одиночестве, читал умные книги, наблюдал за любопытным человеком, моим сватом.

Весьма доволен, что был сдержанным, не дал себя завести. Значит, характер мой некоим образом переменился. Не результат ли это врастания в собственную философию порядка?

31 июля, суббота.

10-41. Поезд Саратов-Москва замер на некоем полустанке. Через два с половиной часа должны быть на месте.

План, дальнейшего повествования план нужен!

Главу эту добиваю и перехожу к любви Стаса и Веры. Попутно дела в Товариществе. Анализ реальных событий и расстановку сил в мире параллельном. На все это осталось у меня менее двухсот моих страниц.

Ближе к пятисотой я добью первую книгу и оставлю на «Конец Света» не более трехсот страниц.

Странное ощущение. С одной стороны, мне хочется написать побыстрее этот роман, с другой — он меня тяготит. А все уже написанное кажется скучным. Перечитать перепечатанные страницы разом?

Итак, любовь моих молодых героев. Попытка переворота, именно попытка — в Москве.

Перенести центр восстания в Рязань, в училище десантных войска. Генерал Сокол.

Бои во Владивостоке. Приморская мафия стакнулась с японцами и янки.

Образование фронтов Гражданской войны.

Приволжское правительство в Нижнем Новгороде.

Горская республика в Моздоке.

Епона мать! Рука сопротивляется таким планам, душа кровью обливается даже над сочинительскими придумками.

Не хочу писать о подобном безобразии — вот и все! А тут еще и сбываются почти все мои предсказания едва ли не тютелька в тютельку… А что делать?

III. ОСКОЛКИ СОЧИНИТЕЛЬСКОЙ РАДУГИ

Алоис — отец, Клара — мать Гитлера.

Попистолить! Нормальное мужское желание…

Аполлон Кузьмин считает, как правило, этносы древности сохранялись до тех пор, пока их цементировала религия.

А что мы имеем сейчас?

Природный коллективизм русских людей — как высший нравственный критерий бытия. Политеизм древних славян вовсе не случаен, между прочим…

Мы просто обязаны противопоставить его индивидуализму, точнее, злостному эгоизму западных бездуховных рабов Капитала.

Март 1993 года

Эврика! В романе «Страшный Суд» роль проводника, гида, учителя будет выполнять Адольф Гитлер, как аналог Хулио Хуренито.

Именно Адольф — ключевая фигура, особенно в первой части — «Гитлер в нашем доме».

А Сталин? Надо подумать…

Можно быть пророком без религиозной системы, обойтись без постулированных канонов.

Записано на форзаце I тома Сочинений Ильи Эренбурга в первом часу ночи 10 апреля 1993 года.

— Провокатор — это великая повитуха истории, — сказал Хулио Хуренито. Там же.

Новый тезис, с которым есть смысл поработать, кинуть его как наживку: нет ни добра, ни зла.

Николай Юсов:

— Смысл жизни — в самой жизни.

Николай Юсов — генеральный секретарь партии похуистов.

Поскольку постигаемая, реальная истина всегда относительна, ее попросту не существует.

11 апреля 1993 года

Сегодня говорил с помощником Зюганова о беседе с главным редактором «Советской России» Чикиным. Рассказал о том, что Чикин так и не удосужился позвонить мне по поводу переиздания «Кагановича», использования «Советской Россией» нашего фотонабора.

Горе-коммерсанты! А ведь и газете и партии так нужны деньги…

12 апреля 1993 года

Нужен подробный и обстоятельный план «Страшного Суда».

13 апреля 1993 года

Идея — дать! Диктатор скрывался в заповедном лесу.

Никому не признался бы он, что попросту струсил, когда получил от эмбэшников информацию о возможной акции, направленной против него и могущей место быть.

Апрель 1993 года

Тайная беседа с Люцифером. Евангелие от Сатаны.

Кто выдумал Дьявола? Тот, кто первым задумался о диалектике мироздания и бытия.

Зачем прибыл Гитлер?!

Кого, куда и как переселять? Думать!

19 апреля 1993 года

Нет, других, которые какашки, надо просто выселить с планеты.

20 апреля 1993 года

Еврейский вопрос в «Страшном Суде»? Не существует вообще никакого еврейского вопроса!

Снова и снова повторять в «Страшном Суде»: изменение менталитета, образа мышления, национального характера русского народа есть замена личности у каждого из нас. А замена личности — подлинное убийство.

Уничтожение целого народа!

Вот задача тех, кто сегодня против России! И был против вчера, неделю и годы назад… Всегда!

Для ломехузов — особая планета?

Вселенский развод наций. Зодчие Мира всех разместили по разным космическим квартирам.

Может ли некая личность быть выше закона?

Пушкин: «Должен быть один человек, стоящий выше всего, выше даже закона».

Но где взять достойного человека?

Диктатура совести!

25 апреля 1993 года

Василий Розанов:

— Только то знание ценно, которое острой иголкой прочерчено в душе. Вялые знания — бессильны.

Как сделаться фаталистом? Или вступить в юсовскую партию похуистов… Что в принципе одно и то же.

Без даты

Географическая обездоленность России.

История России есть история преодоления географии России. Наша история есть история того, как дух покоряет материю, а история Штатов есть история того, как материя покоряет дух.

Мудро рассуждает Иван Солоневич, но к этому выводу я пришел до того, как познакомился с мыслями русского философа-изгнанника.

25 апреля 1993 года

Роль православия в русской истории.

Гений в политике — хуже чумы. Ибо гений — тот, кто выдумывает нечто принципиально новое.

Это говорит мне Гитлер…

Солоневич, страница 91-я.

— Русский царь заведывал всем и был обязан знать все, — говорит Иван Солоневич.

А я вспомнил повесть севастопольских авторов, где показан Николай Первый — великий заботник флота российского.

Тогда же

Идея славянского единства была всегда чисто русской идеей, идеей вселенского масштаба, который свидетельствовал о планетарном, общечеловеческом мышлении.

И такому народу навязывают жалкую бредятину про общечеловеческие ценности?! Выдают то, чем владели мы столетиями, за благодеяние цивилизованного Запада убогим якобы российским аборигенам!

Одно это должно отвратить нас от европейских и заокеанских доброхотов, давно уже сгнивших духовно…

25 апреля 1993 года

В последний час дня референдума я думаю о том, какую судьбу выбрала Россия. От ее решения будет зависеть и мое писательское право определить приговор Страшного Суда. Sic!

В 23–30 25 апреля 1993 года

План главы третьей

Убийство русского народа. Через замену национальной доминанты. Нужна лихая первая фраза!

Не разговорная глава и не описательная. Третье состояние?

Ага! Появление двойника в Москве. Весна 1967 года. Уже был Калининград… Нет, лучше весна 1968-го. После рейса на Лабрадор. Да, так лучше… Вышел из ресторана «София» с друзьями в театр «Современник», к Олегу Ефремову, с написанным в океане «Сельдяным Королем».

Апрель 1968-го переходит мгновенно в апрель 1993 года, скачок на четверть века!

Ни хрена себе скачок!

Молодой Гагарин бредет по Москве, не понимая — но только поначалу! — что с ним произошло.

Тут и возникает соображение о том, что происходит убийство народа. Он видит дикие цены, его деньги, заработанные адским трудом в ледовой преисподней Лабрадора, превратились в труху. Гагарин читает новые газеты, думает о референдуме и… прозревает.

Встреча с Гагариным-старшим. Сегодня, то есть 26 декабря 1992 года, в ЦДЛ, когда я приеду туда с Димой Королевым.

Механизм убийства народа. Библиотека Ленина.

Еще Платон утверждал — и не без оснований, что демократия есть лучшая почва для посева и прорастания чертополоха диктатуры. Куда подевались нынче подобные мудрецы?

Преимущества сословного представительства.

Соборность власти.

Соборная монархия — по Солоневичу.

Как бы роман «Страшный Суд» не превратился в трактат по государственному праву… Резонное опасение!

Профессор Виппер и его пророчество о том, что события типа Первой Мировой войны не повторятся. Русский народ всегда искал Правду Божью.

Почему? Таким уж он, сей народ, уродился…

Без даты

Прекрасные и высокие мысли пропадают втуне, если не могут найти тех, кто достойно внимает и внемлет им…

Увы и ах, Станислав Семенович!

Без даты

Находятся в работе: Эрих Фромм «Душа человека», 1992.

Зигмунд Фрейд. «Я» и «Оно». Труды разных лет. Том 1 и 2. 1991.

Культура в диалоге. Выпуск первый. Издание Уральского университета. Ответственный редактор А. С. Гагарин. 1992.

Доверие к себе, вера в себя! Вот чего нам так необходимо сегодня…

Мы победили в 45-м потому, что не сомневались в победе в сорок первом!

И мы сбросим чары заокеанского наваждения лишь тогда, когда поверим в собственные силы, отвергнем жалкие унизительные подачки, которые оборачиваются экономическим закабалением России, сметем и обратим в прах тех, кто вливает в наши души гадючий яд комплекса неполноценности.

Карл Густав Юнг. Архетип и символ. 1991.

Иван Ефремов. Час быка. 1991.

Ф. М. Достоевский. Бесы. Том седьмой. 1990.

Бесы, вышедши из человека, вошли в свиней…

Евангелие от Луки

К сожалению, тонуть нынешние бесы не собираются ни в чьем обличье.

Достоевский называет тогдашних демократов торопившимися людьми. Нынешние не только торопятся и суетятся, они еще и всеохватно воруют…

2 мая 1993 года

Киники?! Проблема нынешних диогенов. В бочках жить они не хочут…

Помимо различных точек зрения на Россию и русский народ существуют и Россия, и русский народ как таковой.

И их судьба, их будущая роль на планете Земля вовсе не зависит от дерьмократических профессоров, витийствующих горе-либералов и лукавых консультантов из Международного валютного фонда.

Национальное сознание соотечественников пробуждается. Именно в нем, будущее возрождение единой и неделимой России…

Утром 3 мая 1993 года

Нет ли в моих романах о вождях и пророках, а также обо мне самом, избытка личного?

Не заслоняет ли это личное то по-настоящему общечеловеческое, которое мне так хочется в этих сочинениях выделить? И подчеркнуть!

Сомнения, которые одолели меня в четвертом часу ночи 4 мая 1993 года.

Солоневич — смотри 122-ю страницу.

Рассказ Гитлера — 129-я страница у Солоневича.

В статье Анатолия Гагарина о романе «Мясной Бор» говорится о сущности совместного бытия Добра и Зла. Гитлер толкует об этом со мной, опираясь на приведенные моим сыном аргументы.

Двойник — Стас Гагарин — присутствует при разговоре.

Вообще, этот Стас — неосуществленная мечта автора, если хотите. Тоска по сыну-другу, увы…

7 мая 1993 года

— Разве я не был прав, когда утверждал, что только в борьбе закаляется дух? — спросил Гитлер. — Ваша жизнь, весь опыт гагаринской судьбы свидетельствует об этом… Разве не в постоянной борьбе с миром, пусть и с литературным, до сих пор не желающим вас признавать, закаляли вы собственный характер и обретали несокрушимую энергию, которые позволяли писателю Станиславу Гагарину выжить? Разве не так?

Мне чертовски не хотелось, чтобы именно Гитлер говорил об этом, но я вынужден был кивнуть утвердительно и со вздохом ответить:

— Вы правы…

Осенило в 01–12 8 мая 1993 года, когда читал «Московский литератор»:

Весь «Страшный Суд» — альтернативный ход истории. Но читатель — и автор! — узнают об этом только в конце романа.

Война — сквозняк. И вселенский насморк.

Надо привыкнуть к временности собственного бытия в этом мире. Прерывность существования. Вот!

Описать в деталях избиение первомайской демонстрации.

Главу четвертую перепечатать ретро-куском.

Встречи со Стасом моими глазами. Дима Королев, Володя Успенский и Вадим Кожинов в ЦДЛ.

Без даты

— До чего же вы похожи! — воскликнул наивный Дима Королев.

— Не забывайте о том, что я немец, виноват, австриец, что, впрочем, одно и то же, — сказал Гитлер. — Во всяком случае, никто не сомневается в том, что фюрер принадлежит к германской культуре.

Агасфер — (соб. др. — евр.) — имя легендарного «Вечного Жида», который был осужден скитаться на земле до конца мира. Словарь иностранных слов.

Во! До конца мира… Когда мой Вечный Жид снова появляется в «Страшном Суде», он говорит мне с усмешкой:

— Не будем искажать легенду… Я обязан оставаться на Земле до конца мира!

Аквилон — северный ветер, бог северного ветра.

Право богов на прямое вмешательство в земные дела.

По душе ли нам такая возможность? Ведь Беркли утверждает, что нам приятно мыслить его — Бога! — на далеком расстоянии…

Бог в нас, среди нас и для нас! Как быть с подобной концепцией?

Knowledge Георгия Беркли.

Адольф Алоисович — alter ego Иосифа Виссарионовича.

Моя мечта о том, чтобы наделать нескольких Гагариных. Вот она и осуществилась в двойнике! Не в жизни, увы…

Экстравертное и одновременно интровертное, интуитивное мышление Станислава Гагарина. Можно ли не зависеть от коллективного бессознательного?

8 мая 1993 года

От редакции. Вчера известный русский писатель Станислав Гагарин посетил нашу газету и внес в фонд поддержки крупную сумму из собственных сочинительских гонораров.

— С радостью оказываю материальную поддержку тем, кто самоотверженно трудится для торжества Истины и Справедливости, — сказал Станислав Семенович. — Благодарю славный коллектив за помощь в пропаганде идей нашего Товарищества. Будем дружить!

Мы в свою очередь призываем друзей газеты последовать примеру бескорыстного подвижника отечественной литературы.

Без даты

На четвертое сентября внес энную мзду в фонды поддержки «Книжного обозрения», «Правды», «Советской России» — дважды, «Юридической газеты», «Литературной России» — дважды. «Кто есть кто», «Сына Отечества», «Красной звезды».

Конфликт сознания.

Душа всякого человека содержит в себе множество личностей, каждая из которых обладает собственным «Я».

Легионы бесов в темных закоулках души, двойники, внутренние голоса, пропасть бессознательного.

Может быть, и Страшный Суд наблюдает некая затесавшаяся в мое сознание посторонняя личность?

14 мая 1993 года

Психологический кризис Карла Юнга образца 1912 года, видения мира, залитого кровью.

Не есть ли и мой замысел написать о Страшном Суде доказательство существования коллективного бессознательного? Может быть, мое сознание всего лишь медиум того глубинного, что таится сегодня в психике соотечественников и других жителей планеты?

Без пяти пять утра, 17 мая 1993 года

Вот ведь какая беда: слова «приключенец» — в значении человек приключений, любитель острых ситуаций — в русском языке нет. А понятие «авантюрист» носит в представлении соотечественников явно ругательский оттенок.

Чем заполнить этот понятийный пробел в великом и могучем? И на солнце есть пятна…

Как найти людям костер, у которого бы собрались обогреться апостолы?

Надо ли серьезить в «Страшном Суде»?

Не подать ли эту историю как скверный анекдот? С точки зрения туристов из Созвездия Гончих Псов…

Гений и заурядность есть две стороны медали.

Видимо, необходим некий Трибунал, который определит меру вины не только отдельному человеку, но и каждому народу. Финансы и политика. Рычаги и проблемы.

Кто затеял войну? Вот в чем вопрос…

16 мая 1993 года

Протопоп Аввакум в роли комиссара Гражданской войны.

Какие песни поет нынче автор «Комиссаров в пыльных шлемах»? Какую веру он исповедует сегодня, сукин сын?!

9 мая 1993 года

Последнее будет первым. Из Писания.

Как приговорить себя к бессмертию?

Тогда же, в День Победы

Понятие «если бы — будущее». Грегори Бенфору.

«Гитлер Победитель» — сборник американских фантастических рассказов.

«Быть беде, — думал я. — Большой беде».

Предчувствие войны. Додумать будущее!

Вот основная моя задача в «Страшном Суде».

12 мая 1993 года, в половине первого ночи

Эврика! Дать фейерверк сцен Конца Света в различных частях планеты.

Приперчить экзотикой!!! Нагнать страха…

Может быть, и мой «Страшный Суд» всего лишь альтернативный мир? Россия непременно вернется к собственной линии. Сие однозначно!

15 мая 1993 года, в 23–00

Умение уживаться — истинно русское качество.

«Все кончено!» — судорожно и залпом подумал я.

Отношение Гитлера к свободе.

История становления России — геологический процесс.

Сталин проводил ту же русскую национальную политику, что и киевские князья в Девятом и Десятом веках.

Как только на Руси затевалась некая перестройка на европейский лад — приходили печенеги, хазары, татары, поляки, шведы и немцы… А сейчас вот — американцы! Заокеанские безмозглые засранцы… Дебильные янки!

Без даты

— Единство во имя общего блага! — вот пароль к возрождению России, — сказал Гитлер. — На моих знаменах тоже было написано: общее благо — перед частным, но у меня не получилось из этого ничего.

— Но почему же? — спросил я.

— Немцы представляют общее благо как огромный пирог, — печально покачал головой фюрер, — и разом накидываются на пирог, стараясь не зазеваться… В результате никому не достается ни крошки.

И только русские умеют отказаться от доли каждого во имя общего.

Частная собственность вовсе не есть общее благо, она как раз и враждебна ему. Мне не удалось изменить образ мышления немцев, как никому еще не удавалось и не удастся изменить образ мышления русских.

Без даты

Русская интеллигенция, которая изначально была настроена против собственного народа, она является антирусским элементом в российском обществе еще со времен масона Новикова и либерала Радищева.

Там же

Солоневич: Империя есть сообщество народов, уживающихся вместе. См. стр. 236.

Самоубийство планеты. Именно об этом роман «Страшный Суд». Таким образом, этим я и замкну круг, начатый во «Вторжении».

Титанические усилия Зодчих Мира тщетны. Тогда они и решаются на Страшный Суд.

Вот и прорезалась основная линия, концепция романа. Произошло сие в 22–00, воскресным вечером 16 мая 1993 года.

Нужна ли некая фирма для претворения в жизнь планов Зодчих Мира?

С вечера 16 мая 1993 года я убежден в возможности любых перепетий альтернативного хода истории. Как придумаю, так и будет…

Пора написать план Гражданской войны.

Карабах, Приднестровье, Крым, Прибалтика! Старые огневые точки. И новые — Семиречье, Терек, Моздок, Волга, Курилы.

Интервенция!

Роман закончить такой фразой:

«Проводив их глазами — то есть Веру и Стаса! — я облегченно вздохнул и подумал, что вовсе не без смысла существовал — нет, лучше прожил на Земле русский сочинитель Станислав Гагарин.

Напишите эти слова на его могиле, потомки…»

На его могиле напишите такие слова, потомки.

Тут есть нечто, но пока нравится мне сие не до конца.

Надо думать! Пусть напишут это на моей могиле.

В 03–50 19 мая 1993 года

Скоро Час Быка начнется, а я еще не сплю…

Бай-бай, Папа Стив!

Напишите об этом на его могиле!

Карл Юнг считает, что душа народа есть лишь несколько более сложная структура, нежели душа личности.

«Лесная душа» Станислава Гагарина. В каком животном или предмете она существует?

Мизонеизм — глубокий и суеверный страх перед новым и неизвестным.

Эпитафия на моей могиле: Думайте, люди…

Без даты

Не есть ли сама идея общения с великими людьми — Сталин, пророки, Гитлер, полководцы — бессознательной попыткой подавить в самом себе комплекс неполноценности?

Карл Юнг вывел сие через сны пациента, который видел Александра Македонского, беседовал с ним… Но со мною это происходит наяву! Или вымышленные образы тоже необходимо числить по разряду снов?

Без даты

Людмила Чёрная книгу «Коричневые диктаторы» — психологические портреты Гитлера, Геринга, Гиммлера, Геббельса, Бормана и Риббентропа — начинает фразой: «Адольф Гитлер не был сумасшедшим…»

И далее: «Гитлер обладал способностью выбирать наилучшие для себя, даже логически верные решения в рамках… системы, которую он создал. Он был самым здравомыслящим и нормальным среди его окружения».

— Большое видится на расстоянии, — сказал поэт.

На расстоянии миновавших лет и десятилетий. Sic!

Вечером 19 мая 1993 года

Общинный, коммунальный образ мышления русского народа. Не путать с коммунальной кухней!

У западного обывателя — менталитет, у моих соотечественников — образ мышления. Вроде бы одно и то же. Но с другой стороны — принципиальная разница. В этом-то и суть!

Утром 25 мая 1993 года

Роль половых извращенцев в мировой политике и истории.

Гитлер о гомосеках в собственном окружении.

— Я знал, что Эрнст Рэм является активным педерастом… Но до поры до времени приходилось терпеть грязного извращенца, — вздохнул фюрер. — Высокая политика, мать бы ее туда, сюда и налево!

Без даты

Начало Гражданской войны. Дорога во Львов.

Двойник в Севастополе. Поднять корабли на протест. Смещают комфлота. Командование принимает Стас. Не жирно ли?

Мафиозный бунт во Владивостоке. Приморские республики.

Петроградская коммуна. Аннексия Восточной Эстонии. Нарвская республика. Старая Русь.

Переворот в Белоруссии. Требование отдать Вильно. Американские ракетные корабли на Балтике. Готовность номер один в НАТО.

Конституционный бум в Москве. Забастовка в метро. Отставка мэра — вынужденная мера. Каламбур!

Ослепла останкинская башня. «Рабочая Москва» вырубила электроэнергию.

В 00–15 31 мая 1993 года

В поезде Москва — Львов.

«Газовый», — с надеждой подумал он, едва в лицо ему пахнуло пламенем выстрела.

Осознать ошибку, времени попросту не осталось.

Любовный треугольник. Загадочная Вера из «Вечного Жида», Стас Гагарин и я. Позиция Веры. Одиночество Стаса, который лишился всего на свете.

Трагедия Таджикистана. Кто туда отправится? Я или Стас? Видимо, надо действовать в тех условиях мне самому. Его Зодчие Мира пошлют на Дальний Восток, пусть защищает Курилы и Сахалин от японцев.

Как схватили Стаса в Севастополе. Вера. Адмирал Нахимов в джинсовом костюме, со стечкиным на бедре.

Захват танкера у Одессы и танкера из Новороссийска. Ворованное топливо. Бункеровка флота. Налет на Севастополь авиации Кравчука.

Крымская республика и ее Черноморский флот. Требование отставки президентов. Экономическая блокада Юга России.

Седьмой флот США входит в Дарданеллы. Бой у Босфора.

Приключения Стаса в Севастополе и не Черном море. Отношения с Верой.

Вера в Карпатах. Наша с ней встреча. Рассказывает о Стасе.

Без даты

Большие и лучезарные, блистающие глаза доброй и мягкой, смиренной Клары Пёльцас — матери Адольфа Гитлера.

Тайна рождения его отца Алоиса. Вероятный дед Адольфа Алоисовича — еврей Франкенберг. Не клюква ли это, выдумка презренных ломехузов?

Алоис и Клара были родственниками, и потому элементы целибата здесь бесспорно существовали.

Гитлер почти на десять лет моложе Сталина.

Как и Сталин, Адольф мечтал стать священником.

Отцы того и другого были сапожниками. Сталин писал стихи, а Гитлер неплохо рисовал, собирался стать архитектором, мечтал строить…

Гитлер с детства любил военные игры и командовал в них товарищами. Пангерманистом Адольф стал уже в двенадцать лет. Он всегда стремился понять смысл истории.

Музыка Рихарда Вагнера и мистицизм Гитлера.

Дать исповедь Гитлера, в которой он анализирует собственный характер и оценивает личность фюрера.

Неукротимая воля Адольфа.

Гитлер — обитатель венского дна. Жизнь полунищего.

Чтение множества серьезных книг — вот университеты самоучки Гитлера! Историк Алан Буллак: «Гитлер не вылезал из публичных библиотек…»

Это объемное и глубокое чтение и позволило создать фюреру теоретическую базу, на которой он воздвиг научное строение национал-социализма.

Увлечение восточными религиями, которые порой не видят разницы между Добром и Злом. Не здесь ли тайна феномена Гитлера?

Фюрер всегда обращался к книгам за ответом на любой вопрос. Венский журнал «Остари» Либенфелькса.

— Я был слишком горд, чтобы стать чьим-либо последователем, — сказал Гитлер.

Фюрер был великим оратором.

Почему Гитлер вступил в Германскую рабочую партию? Наитие и гениальная прозорливость?

Общество Туле и Гитлера. Дитрих Эккарт — наставник фюрера.

Учение Рудольфа Штейнера о внутреннем развитии личности. Штейнер и Гитлер.

Альфред Розенберг привез из Красной России в Мюнхен «Протоколы сионских мудрецов». Так об этом документе узнал Гитлер.

— Вы читали «Протоколы сионских мудрецов? — спросил меня Адольф Алоисович. — Хотя, о чем я говорю… Знакомство с романом «Вторжение» однозначно отвечает на этот вопрос.

— Мне известно гораздо больше, нежели то, о чем говорится в Протоколах, — ответил я фюреру.

— Да, да, — торопливо проговорил Адольф Алоисович. — Вы общались с Агасфером и моим другом Иосифом, а также с величайшими пророками планеты. Вам безгранично доверяют Зодчие Мира…

— Стоп травить, партайгеноссе фюрер! — вскричал я, прервав вождя германского народа, которого явно занесло на поворотах. Впрочем, я не был убежден в том, что Гитлер не иронизирует на мой счет.

В 23–55 3-го июня 1993 года, записывая эти строки, я подумал вдруг: образ Гитлера в романе «Страшный Суд» возникнет под моим пером естественным путем после прочтения как можно большего количества разнообразной литературы о нем.

Конечно, пятьдесят тысяч серьезных работ о фюрере, мне не осилить, но стремиться к этому надо.

И тогда количество перерастет в качество.

Июнь 1993 года

Религия крови.

Надо ли русским быть христианами? Не вернуться ли нам к здоровому, естественному культу Перуна и Ярилы, Даждьбога и славянского широкобожия вообще?

Спросить у Гитлера: в чем столь необычная привязанность к нему многих людей, личная преданность их? Так фанатично не поклонялось вождю близкое окружение Сталина… Why?

Феномен Рудольфа Гесса.

Каким должен быть Сталин в «Страшном Суде»? Найти для вождя новые краски, оживить палитру!

Геринг — человек Ренессанса.

Гесс и Юлиус Штрейхер на Нюрнбергском процессе. Порядочные люди?

Уже половина нового дня — 4 июня 1993 года.

В шесть утра московского времени наш поезд прибудет во Львов. Ложусь спать.

Трускавец. Поездка в Карпаты. Пейзаж, который напоминал Гитлеру виллу Оберзальцберг, близ Бертесгадена в Баварских Альпах.

Любовь Адольфа. Его отношение к моей и Стаса Вере. Фюреру она напомнила Гели Раубаль, дочь его единокровной сестры Анжелы.

Гели Раубаль и Надежда Алиллуева. Какое сходство их судеб! И почти зеркальное подобие судеб Сталина и Гитлера… Вот уж поистине: близнецы-братья.

5 июня 1993 года

Адольф Гитлер:

«Общественное должно преобладать над частным».

И далее: «Государству необходимо сохранять контроль! Каждый собственник должен чувствовать себя слугой государства. Его обязанность не использовать имущество во вред государству или против интересов соотечественников».

Ну что можно возразить против этого? Под таким утверждением подпишутся почти все русские люди. Разве означает сие, что они национал-социалисты? Нет, нет и нет!

Они подпишутся потому, что слова Гитлера суть олицетворение здравого смысла.

— Нет, — сказал Адольф Алоисович, — не в той стране угораздило меня появиться на Свет Божий… Почему не родился я в России?

Без даты

Гомосексуалист Маринус ван дер Люббе.

Рабочий фронт Роберта Лея.

Объединяющая нацию идея и экстаз самоотречения.

Почему, придя к власти, Гитлер запретил оккультизм, предсказания будущего, объявил масонство вне закона?

Теософы, «Новые храмовники», антропософы и другие эзотеристы запрещались…

Адольф Гитлер:

«Какое счастье для правителей, что люди не думают!»

Как эти слова замечательно увязываются с нашим референдумом 25 апреля 1993 года!

Адольф Гитлер: «…Попавшая в лапы еврейского большевизма Россия созрела для крушения».

Иван Ермаков — председатель Севастопольского горсовета, ныне глава администрации. Мои встречи с ним в 1991 году.

Без даты

Прогноз Гитлера на будущее. Его завещание.

Гитлер не погиб в бункере рейхсканцелярии 30 апреля 1945 года. Фюрер оставил двойника, оберштурмбанфюрера Ганса Дитриха, который всегда носил парик и полумаску, они скрывали его абсолютное сходство с Гитлером.

У Ганса Дитриха был лишь один недостаток: отсутствие яичка — последствие футбольной травмы юности.

Двойник Гитлера. Их проблемы!

Лидеры национал-социализма принадлежали к иной цивилизации.

Бессознательное способно исследовать ситуацию и делать собственные выводы ничем не хуже, нежели сознание. Оно может и большее: использовать определенные факты и предсказать по ним возможные последствия именно потому, что мы их не осознаем…

6 июня 1993 года, Трускавец

Фауст: В начале было Дело.

Гитлер о злой тени истинного лица западного человека, которое ухмыляется ему с Востока.

— В завещании сорок пятого года я предсказал развитие событий на ближайшие полвека, — грустно произнес вождь германского народа. — И оказался прав…

Талмуд говорит, что сам он и есть его собственное толкование. Кто навевает человечеству золотые или кошмарные сны?

Лингам — фаллос, который обозначает бога Шиву. Божественный лингам? Шива, Брама и Вишну заспорили: у кого лингам больше… Выиграл Шива.

Всечеловеческая психика.

Растет научное понимание — становится все более бесчеловечным мир, в котором мы живем.

Без даты

Рисунки Адольфа Гитлера.

Выполнил по сохранившимся у автора романа наброскам художник Николай Кокуев. А может быть, Владимир Рыжов?

30 мая 1993 года, в три часа ночи

Гитлер:

— У каждого пророка есть собственная, отличная от других миссия, присущий только ему образ. И все они вместе олицетворяют тождество учения о добре, с которым приходили в мир по воле Великого Зодчего.

В соседнем купе — Сталин с двойником. А Гитлер?

Где я встречусь и с тем, и с другим?

Без даты

Подлые души завидуют всему, даже обидам, которые показывают некоторое внимание со стороны их начальника, — говорит М. Ю. Лермонтов. Фраза из незаконченного романа «Вадим», записанная в Трускавце.

15 июня 1993 года

Сделать эпизод — военный и бытовой одновременно. В седьмой главе девять, нет! — двенадцать главок. Эпизоды и развертывание войны. Мои разговоры с Гитлером. Александр Филиппович. Он и есть Македонский. Чингиз Темучинов, вернувшийся Чингиз-хан.

А. В. Суворов, который генералиссимус.

Цезарь или Бонапарт? Кого выбрать?

Олег Игоревич Русов создатель Империи.

Глаз циклопа.

Не подпустить ли мне мистики в роман? Сие оправдано в связи с тем, что об оккультизме говорят всегда, едва речь заходит о Гитлере.

В 23–50 4 июня 1993 года.

Первая ночь в Трускавце

Что случилось с Гитлером в сорок втором году?

Эль-Аламейн, Кавказ и Сталинград.

Перемена в отношении Гитлера к Сталину и русским.

Зловещая роль доктора Мореля.

Гитлер никогда не желал физического уничтожения евреев.

Холокоста!

Гитлер о «Хрустальной ночи», как все было на самом деле.

— Только в Ином Мире я и узнал о том, что мои приказы не истреблять евреев игнорировали, — заметил фюрер.

Записано в Трускавце в ночь на Троицу

На следующий день.

Гитлер в завещании подчеркнул:

— Неправда, что я или кто другой в Германии хотел войны 1939 года. Война была спровоцирована исключительно теми государственными деятелями, кто либо сами были евреями, либо действовали в еврейских интересах.

Гитлер указывает на полную ответственность евреев в развязывании войны.

— Кстати, — сказал фюрер, — вы не задумывались над тем, что единственно кто выиграл в войне — это евреи… Не так ли, дружище?

Возразить было нечего.

Глава «Карпаты».

Волк по имени Эрвин Вольф — посланник Гитлера.

Поездка в Закарпатье после разговора в Яремче. Мукачево. Ужгород. Воловец. Родное село генерала Мотринца.

Оранжево-черный тритон. Дом сестры Марии. Водитель Василий Андреевич. Монстр от товарища Сталина.

Славское. Бой на канатной дороге. Монстр-шофер нарочно промахнулся в кресло, чтоб напугать наших женщин, заставить их остаться в долине.

Гранатометом по вертолету.

Никто не видел, как упал вертолет, его по приказу Гитлера изъяли из этого мира.

Обед в горной долине. Вадим Мартынчик и его жена Таня.

Грибы. Уютный коттеджик.

Наши сны суть послания из бессознательности. Научиться читать сны, верно их интерпретировать.

Сны могут предостерегать, предвещать могущие произойти в реальной жизни события.

Цена, которую мы заплатили и продолжаем платить за цивилизацию.

Без даты

Пример из Юнга на стр. 59–60. Сопоставить с моими играми в общении с великими людьми. Но ведь они мне вовсе не снятся!

Поразмышлять об этом в «Суде»!

«В последнюю ночь перед дорогой я читал на сон грядущий Карла Юнга…» А саму книгу взял с собой во Львов. Помимо книг о Гитлере.

«Как в Адаме все умирают, так во Христе все оживут». Воистину!

Лермонтов: «Нынче по утру зашел ко мне доктор; его имя Вернер, но он русский. Что тут удивительного? Я знал одного Иванова, который был немцем».

И я знаю одного Иванова, но этот Иванов — еврей.

В Трускавце

Два местных мужика рассуждают у газетного киоска о делах и делишках украинских и российских правителей. Один из них говорит другому:

— Почекай трошки, Петро… Прийде время — и усих посодют!

Народная мудрость… Фули тут скажешь?

Утром 17 червня 1993 года, в славном Трускавце

Председатель израильского кнессета Шевах Вайс, то есть Руслан Хазбулатов тель-авивский или малороссийский Иван Плющ, приехал в Борислав, где три военных года его, тогдашнего местечкового еврейчонка, и еще семерых родичей прятали и кормили с риском для собственных жизней простые украинские жители, их соседи.

И таких людей пытаются насильно приобщить к пресловутым общечеловеческим ценностям, бесцеремонно тащат нас в западню, так называемую цивилизацию, давно превратившуюся в зловонное потребительское болото.

Ведь случаев, подобных бориславскому, по Украине, в Белорусси и России многие тысячи.

С интересом вглядывался в усато-бородатое лицо моего ровесника Вайса, довольно резво рассказывающего о пережитом на идиш, польском и иногда на украинском языках, и думал о том, что подобных историй в сионистских прессе и литературе вы не найдете.

Реальность далеко не всегда соответствует ожиданиям.

Какое место занимал и занимает секс в жизни Станислава Гагарина? По-моему, писатель относился и относится к нему поныне как к необходимости утоления жажды или голода, не более того. Хотя и то, что принято называть любовью, ему не было чуждо.

Загадочное второе завещание Ленина. Что в нем? Спросить у Иосифа Виссарионовича.

Нужен ли интим, вообще что-либо чувствительное в романе о всемирной катастрофе? Пока не знаю…

Пугающая проницательность Сталина, острый, пронизывающий взгляд вождя.

Стихи Сталина и рисунки Гитлера, которые он и мне подарил…

— Как вы относитесь к слухам о насильственной смерти Ленина? — спросил я Отца народов.

— Это версия Троцкого, понимаешь, — быстро, не задумываясь, ответил Сталин. И тон, которым он произнес эти слова, исключал дальнейшие расспросы.

Что думает Сталин о книге «Московский клуб» Иосифа Финдера? Будут ли янки скрывать, что именно они развалили Советский Союз, а лидеры великой державы были пошлыми марионетками в их руках, а то и платными агентами ЦРУ? Возможно, их подведет ребячливое желание похвастать этим на весь мир…

19 июня 1993 года, в поезде Львов — Москва

Рассуждения Гитлера о правильном чтении.

Их можно поместить в памятку «Как читать книги». Вообще, вся его «Майн Кампф» афористична и рациональна. Рекомендовал бы ее изучать если и не в средней, то в высшей школе. По крайней мере, студентам филфаков и историкам.

Интересы нации — вот фактор, определяющий личность, партию, профсоюзы, предпринимателей, государственных деятелей.

Во время чтения «Моей борьбы» Адольфа Гитлера в вагоне поезда, идущего из Львова в Москву, а было это в половине первого 19 июня 1993 года, возникла вдруг шальная мысль: а не присудить ли фюреру Нобелевскую премию за эту книгу, разумеется, посмертно?

Ведь «Майн Кампф» имеет не меньшую значимость, каковой была «Исповедь» Руссо, если не больше…

Литературные же достоинства книги достаточно высоки.

Размышления Гитлера о том, что некие высшие силы предопределили победу на Земле избранному малому народу.

— Но если бы еврейству, — сказал Гитлер, — удалось бы одержать победу над всем миром, его корона стала бы венцом на могиле всего человечества. Тогда наша планета, как было с ней миллионы лет назад, носилась бы в эфире, опять безлюдная и пустая…

— Если безжалостные силы Конструкторов Зла не разорвут планету на части в буквальном и наипошлейшем смысле слова, — заметил Станислав Гагарин.

— Сами по себе евреи вполне приличные люди, — вздохнул Адольф Алоисович, — не хуже и не лучше тех же немцев или каких-нибудь поляков… Опасна идеология еврейства! Смертельно опасны для планеты бредовые идеи сионизма по поводу мирового господства.

Станислав Гагарин — потомок викингов-берсерков. Отсюда у него умение усилием воли снимать инстинкт самосохранения и приводить себя в состояние ратного бешенства.

Душа леса. Как сочетается она с философией порядка?

Книга Сергея Плеханова «Охота за словом», выпущенная «Советской Россией» в 1987 году — о фольклористе С. В. Максимове.

Надпись на обороте экслибриса: Станиславу Семеновичу с благодарностью за «Мясной Бор» от С. Демина. Г. Дегтярск, Екатеринбургской области: «Пусть и виртуозно, но я останусь существовать…»

30 апреля 1993 года

Осенило в 01–12 8 мая 1993 года, когда читал «Московский литератор»: весь «Страшный Суд» — альтернативный ход истории, но читатель — и автор! — узнают об этом только в конце романа.

Сцены боев в метро. Я вспоминаю наши приключения из «Вечного Жида». Пророки с калашниками в руках.

24 мая 1993 года

Побольше взрывов, эпидемий, стихийных и иных бедствий.

Изобрести новые!

Вирус равнодушия. Партия похуистов.

Без даты

Дать сцены пещерной жизни тех, кто оставлен на Земле. Пробурить скважины и вводить в тело планеты термоядерные заряды. Самоубийство человечества?

Выступая по ТВ, Сергей Владимирович Михалков сказал 25 июня 1993 года:

— Сталин — сложнейшая и многогранная личность и написать о Сталине под силу лишь литератору масштаба Шекспира…

А я бы говорил о гомеровском уровне тоже…

Гитлер о значении коллективного бессознательного в судьбе народа. Можно ли управлять коллективным бессознательным?

Иисус Христос и символ дерева.

Збигнев Бжезинский находится сейчас в Ворохте Ивано-Франковской области. Уточняю — в Яремче.

Забастовка горняков в Яворе, близ Трускавца. Классовая солидарность — куда ее денешь?!

Петро Зворецкий из Трускавца. Ввести его в оборот Гражданской войны.

Как создать полотна на темы Смутного Времени, достойные гомеровских «Илиады» и «Одиссеи»?

В романах «Вторжение», «Вечный Жид» и «Страшный Суд» действуют не только герои, но и боги.

Эрго — формально мои опусы приблизились к творениям Гомера.

Без даты

— Икариец, — фыркнул презрительно Сталин, — миролюбец несчастный, Этьенна Кабе начитался… Не спорю — Адольфу удалось победить у себя дома без крови… Но что потом случилось с Европой и Россией?

Интерсекс — особь с чертами интерсексуальности. У этих особей имеются особые половые признаки, промежуточные между мужскими и женскими.

А что такое интерсекс в политике?

24 июня 1993 года

Что есть дьявол??? «Красные протоколы» — стр. 7

Гитлер и стерилизация дефективных! — стр. 8–9.

Закон равновесия — 13. Суккуб и инкуб.

Бога нет. Есть закон равновесия. Бог — созидает, дьявол — разрушает.

27 мая 1993 года

Монументальный успех. Alcogolidays.

Плохо обсеренные спички — знамение времени.

Зигмунд Фрейд в работе «Остроумие и его отношение к бессознательному» вовсе не остроумен.

На нескольких страницах старый хрен из Вены объясняет смысл гейневской хохмы со словом «фамиллионьярно» об отношениях Гирш-Гиацинта и Ротшильда.

А разгадка на поверхности. Корень в слове «фамилия», то есть семья.

И Гирш говорит о том, что Ротшильд относился к нему семейно. Ларчик открывался просто, уважаемый товарищ Фрейд.

4 июля 1993 года

Что случилось с человечеством? Куда исчезли сильные личности? Поистине — Эпоха пошляков и посредственностей… Клинтон и Бурбулис, Моэйджер и Шахрай, французский хрен — даже фамилию не упомню! — и Шумейко, крестник летчика Руцкого.

И ведь такие повсеместно командуют по белу свету!

О, Боги! Не противно вам, Зодчие Мира, общаться с подобными пигмеями? Где настоящие, эпического пошиба герои?

Скучно живете, господа хорошие!

8 июля 1993 года, в 21–00

Идеи рационализма у Декарта и Лейбница. Разум первее опыта?

Спиноза вообще сводит волю к Разуму. Тупоголовое картезианство!

Космогонические идеи гербигерианства. Параллель с учением Гробаниуса.

Падение Луны на Землю. Станислав Гагарин наблюдает сие явление из космического корабля Зодчих Мира.

— Я хотел получить ракеты, — сказал Гитлер, — но боялся оскорбить небо, беспорядочно продырявливая ФАУ-2 стратосферу!

Законы небесной механики.

Плотин о связи человека со Вселенной. «Вселенная, — говорит он, — есть единое животное, вмещающее в себя новых животных… Все — единый порядок!»

Философия порядка — вот альфа и омега существования человечества, залог его выживания.

— Живым необходимо сторониться потусторонних сил, — сказал Гитлер, — увлечение иррационализмом до добра не доводит…

10 июля 1993 года

Параллельное время. Оно позволит мне вести повествование в двух плоскостях — реальном мире, в котором я живу нынче, и в том, что выдуман мною.

Тогда мне будет легче справляться с парадоксами времени, сама условность сюжета позволит сработать зазеркальному эффекту.

Придумал в ночь перед отъездом Веры в Екатеринбург. Записал утром 13 июля 1993 года.

Концепция «Удара в спину» применительно к России.

Туле Гезельшафт.

Дитрих Эккарт: Германия нуждается в диктатуре.

В РИЛ — таинственная энергия.

В Смутное Время люди ждут мессию, тоскуют по грядущему Спасителю, надеются на чудо.

Внешность Гитлера.

Как он преображается, когда излагает собственные доводы.

Гитлер был трезвым и расчетливым реалистом.

Оккультисты считают: нарушением нравственных табу, совершением актов, вызывающих отвращение у нормальных людей, можно овладеть силами, которые не подвластны человеку, находящемуся в обычном состоянии.

Сие бред сивой кобылы, призванный оправдать пороки и извращения! Голубые поползновения…

Ведь указанные действия есть попросту насилие над психикой. Ущербная же психика искажает восприятие мира, что никоим образом не стыкуется с философией порядка.

Утром 13 июля 1993 года

Шире использовать метод иитроспекции! Постоянно наблюдать и фиксировать в романе «Страшный Суд» состояние собственной психики, явления собственного сознания, особенности отношения Станислава и Стаса Гагариных к бытию и тому, что происходит в сюжетном ключе.

Слияние романного образа и реального автора, луковица, состоящая из различных восприятий, снова обыграть феномен матрешки сознания, капустный кочан из разных Гагариных.

Когда в Вологде появились «голубые каски», имевшие целью уничтожить Вологодскую республику, писатель Василий Белов встал во главе партизанского отряда.

Универсум — Вселенная. Должна ли философия порядка носить универсальный, то есть всеобщий характер? Естественно, ибо Вселенная устроена в соответствии с постулатами философии порядка.

Греко-католическая церковь — униаты — возникла в Бресте еще в 1596 году как переход части православных Украины и Белоруссии, находившихся во владычестве польских феодалов, под власть папы римского.

Польских феодалов и след простыл, а униатская церковь, враждующая с истинно и православно верующими, существует, а в последнее время и агрессивно наступает с благословения Ватикана. Абсурд!

Общечеловеков — интерсеков, радетелей за пресловутые общечеловеческие ценности, товарищ Сталин и партайгеноссе Гитлер называет интергомиками или универпедами.

Упанишады — тайное учение.

Вселенная в песчинке — Уильям Блейк — сочетание микрокосмоса с макрокосмосом, змея, кусающая собственный хвост, атомное ядро с вращающимися вокруг электронами суть модель Солнечной системы…

Екатеринбург, Анатолию Гагарину

Дорогой сын! Спешу сообщить тебе этой запиской, которую передаю с мамой, что утром 10 июля 1993 года пришла ко мне мысль о создании принципиально нового философского учения. В основе его — необходимость примирить, точнее поглотить в одном учении материализм и идеализм. Диалектика в том, чтобы признать существование — и равноправное, заметь! — идеального и материального. Борьбу противоречий я сохраняю исключительно для целей приведения всего сущего в надлежащий порядок. Не скрою: подтолкнули меня к сему открытию некоторые высказывания Плотина. Но оглядываясь на собственную жизнь, я вспоминаю, что всегда с симпатией относился к тем учениям, кои вносили некую упорядоченность в систему отношений Человека и Мира, сокращали наши усилия в достижении поставленных целей, в частности бритву Оккама, которую я давно уже взял на житейское вооружение.

Словом, я назвал эту философию философией порядка и прошу тебя высказаться на сей счет.

Прочитал ли ты роман «Вторжение»? Видимо, еще нет, ибо к этому моему сочинению нельзя остаться равнодушным.

Передай с мамой, если найдешь время, собственные соображения.

Привет Марине.

Жму руку.

Папа Стив, он же Одинокий Моряк в океане

13 июля 1993 года

Философия порядка только укрепляет земную цивилизацию, позволяя сосуществовать вместе, и с нею в том числе, иным идеям.

Содействовать равновесию космических сил — вот главная задача человека!

Без даты

Борьба материалистов и идеалистов бесплодна, находится вне философии порядка.

Более того, диалектика заключается именно в том, чтобы покончить с проблемой первичного и вторичного, дать им статус полноправных сторон бытия.

В старой книге записей телефонных разговоров нашел сейчас, вечером 9 июля, два почему-то здесь зафиксированных сюжета двух детективов — «Труп на эскалаторе» и «Убийство в клетке».

Почему бы не использовать эти ситуации в «Гитлере»? Цепь загадочных убийств, которые потрясли Москву… Тут и марковская АРМАДА… Может быть, именно Саша создает отряд народных мстителей. Движение «Младороссы».

Завтра же обыграю сегодняшнюю находку.

В некий вторник

Извечная драма идеала.

Его возникновение, расцвет и увядание. Не являемся ли мы свидетелями подобного процесса?

— Идеал — это жизненная функция, — говорит Хосе Ортега-и-Гассет, — один из многочисленных инструментов жизни.

Мужчина велик тем, что свершает, сила женщины в том, что она существует.

Загадочная Вера накладывает мой образ, сформировавшийся в ее сознании, на встреченного ею молодого двойника, видит, что мерка совпадает, и сие усиливает ее чувство к Стасу Гагарину, но уводит Веру от образца, то есть отдаляет от меня… Вот такой парадокс!

Но где взять женственных женщин?

Алан Уильямс. «Дневники Берии». Киев. «Молодь». 1992. Читать сей опус принялся 23 июля вечером, в поезде Москва — Саратов.

Вечером того же дня я подумал о пределе человеческих желаний. Как индивидууму самостоятельно и разумно, в соответствии с философией порядка, определять границу и без внутренней борьбы останавливаться перед ней?!

Такой порядок в человеческом поведении сделал бы людей по-настоящему счастливыми.

Сон о том, как я перехитрил смерть Веры. Это я опишу, что видел сон. На самом деле я придумал сюжет для романа в 21–25.

Использование кортизона вызывает желание покончить с собой.

Роман Алана Уильямса «Дневники Берии» я взял почитать в кабинете Мотринца, когда был во Львове. И только сегодня, 26 июля 1993 года, закончил чтение, пребывая на Юсова-старшего даче. Что же полезного почерпнул в книге?

«…У него очень маленькие руки и ноги, он семенил на ходу, как педераст».

И мне это до сей поры не было известно.

Как Берия едва не погорел, скрыв в октябре 1941 года донесение от летчика-наблюдателя, что тот видел на Варшавском шоссе колонну танков в пятнадцать миль — или километров? — идущую к Москве.

История с Катынским расстрелом. Сталин сказал по-грузински: надо рассредоточить, рассеять, мол, такое количество пленных угрожает безопасности и с этим надо покончить. А Берия понял сие, как указание уничтожить людей.

Боялся ли Сталин Берию?

События в Берлине в июне 1953 года. Вальтер Ульбрихт и Лаврентий Берия.

Абакумова звали Виктор Семенович.

Странные врачи, окружавшие Сталина в последние часы. Ставили пиявки на шею, как некие дуремары — дурью маялись?! — и кололи всевозможные препараты до тех пор, пока вождь не задохнулся.

Надо спросить об этом, набравшись духу, у Иосифа Виссарионовича.

Утром 28 июля, в юсовском саду

Теория кристаллизации любви по Стендалю.

— Любовь есть жажда красоты, — говаривал Лоренцо Медичи. — Appetito di bellozza!

Режим внимания определяет состояние нашего духа.

— Не трудно понять, — наставительно поднял вождь правую руку с зажатой в ней давно погасшей трубкой, — даже вовсе не трудно понять, что антисталинизм есть подлинный троянский конь, понимаешь, в коммунистическом движении. Тот, кто много делает, всегда более удобная, понимаешь, мишень, чем тот, кто ничего не делает…

Вывод Сталина в отношении обострения классовой борьбы удивительным образом подтвердился в наше время.

Сталин предвидел также, что Ялтинское и Потсдамское соглашения продержатся не более полувека.

— После моей смерти, утверждал я, и, увы, оказался прав, понимаешь, наше поколение коммунистов будут обвинять во многом таком, в чем мы не были виноваты, — сказал вождь.

Однако ветер истории неизбежно сметет с наших могил засохшие листья клеветы и обнажит святую истину.

Без даты

Диалектика — есть необыкновенно сложная вещь, исчерпать ее пусть и гениальными законами, сформулированными Гегелем, невозможно. Великий философ наметил лишь четыре закона — вехи, всего четыре! — на пути, по которому пойдет человечество…

Если протрезвеет.

Утром 27 июля 1993 года, на саратовской даче Юсова-старшего

«Великолепие Абсолюта» — десятая глава книги «Бхагавадгита». Кришна, якобы автор сей книги, участвовал во всех событиях, описываемых в ней, находясь в обличье одного из принцев, был даже возничим на колеснице Арджуна, сына Панду, великолепного лучника.

Этот вариант стоит рассмотреть в «Страшном Суде». Быть может, один из Зодчих Мира участвует в событиях Гражданской войны в России, приняв на себя обличье… Кого? Ну хотя бы… Писателя Станислава Гагарина!

А фули!? В роли Зодчего Мира, в роли Бога я еще не был…

Идея! Потому и к философии порядка я пришел, что во мне был тогда один из Зодчих Мира. Через меня и провозгласил это учение. Ну как?

Было это уже, Папа Стив, было… И через Магомета, и через Христа, и через Будду высказывались боги перед нами, грешными. Но как повод еще раз продемонстрировать миру писательскую раскованность Станислава Гагарина — неплохо… На четыре с плюсом!

В 07–10 28 июля 1993 года, в саду

Гьянам — чистое сознание.

Душпурена — никогда не быть удовлетворенным.

Манах — ум, а буддхих — разум.

На санскрите гьянам переводится и как знание. Сознание есть знание?

Частная собственность была, есть, и будет абсолютным самоотчуждением человека.

Это ведь так очевидно!

Написать статью — «Грубый коммунизм, или как русские марксисты отреклись от бородатого пророка».

Начать такими словами:

Намерение написать эту статью пришло ко мне уже после того, как в программу Русской Державной партии я внес положение о том, что марксизм оказался чужд русскому национальному духу.

Сегодня я отнюдь не убежден в бесспорности этого, излишне безапелляционного тезиса.

И далее о повсеместных искажениях марксизма, особенно марксизма советского…

Проблема идолов, толкуется расширительно, вселенски.

Для того сей ум необуздан, самореализация тяжкий труд. Но обязательно добьется успеха тот, кто властвует над своим умом и кто идет к цели верным путем, таково мое мнение.

Кришна, текст 36.

Телеология красоты.

Многие годы грузины старались укрыться под подолом Матушки России, спасаясь от персов. А теперь то и дело пытаются нагло и бессовестно задрать этот подол, не понимая, что надо сидеть тихо и смиренно, не раздражая приютившую их Россию.

Свобода, говаривал Владимир Ильич, весьма дорогая штука и потому обязана быть упорядочена, выдаваться гомеопатическими порциями.

Много свободы — и лекарство превратится в отравляющее вещество.

Избыток свободы противоречит философии порядка.

В Саратове, в конце июля

Что читал я во время работы над «Страшным Судом» на саратовской даче?

«Бхагавадгита». Как она есть. Полное издание с подлинными санскритскими текстами, русской транслитерацией, дословным и литературным переводами и подробными комментариями.

Это руководство по сознанию Кришны, отпечатанное в России и являющееся целью распространения влияния кришнаитов, которые уже серьезно укрепились повсюду.

А начальство, иерархи Русской Православной Церкви не бьют, увы, тревогу… Хотя и ослу ясно: эти штуки вовсе не безобидная акция, это еще одна попытка, с другой уже стороны, навредить России, исказить менталитет русского народа.

Дались же эти затеи против нас всему миру! Никак не хотят оставить русский народ в покое…

Переиздали сию книжицу в 832 страницы и тиражом в 250 тыщ при участии СП «Интербук», Ленинградский «Печатный двор» тираж маханул еще в 1990 году.

Кроме того, я читаю сборник Уральского университета «Осмысление духовной сущности», 1992 года. Отметил статьи С. И. Орехова «Необходимость Антихриста» и Л. Н. Когана «Иисус Христос и Понтий Пилат», они меня заинтересовали. Здесь и работа Анатолия Гагарина «Феноменология страха».

«Лезвие бритвы» Ивана Антоновича Ефремова, изданное «Правдой» в 1986 году.

Сборник Андрея Платонова, «Правда», 1989.

Тут меня заинтересовали автобиографические заметки и его записные книжки.

«Городок в табакерке». Сказки русских писателей.

Сергей Михайлович Соловьев «Чтение и рассказы по русской истории». Та же «Правда» и тоже 1989 год.

Тогда еще выпускали достойную литературу, увы…

Ответственный секретарь «Саратовских вестей» поэт Бойко подарил мне местный сборник «Красота спасет мир», тираж всего одна тысяча экземпляров. Здесь собрано последнее, что сочинили писатели Поволжья.

Сборник идет под рубрикой «Русская провинция: дела и люди». В нем семьдесят пять! — авторов…

Как сказал Бойко, выходит сборник благодаря саратовскому энтузиасту Александру Гнутову. Спасибо тебе, дружище Гнутов!

Эрих Фромм. Душа человека. Теперь это одна из самых моих настольных книг.

Михаил Булгаков. Белая гвардия. Мастер и Маргарита. «Мастацкая литература». Минск. 1988.

Любопытно, но искры не высекает. Читаю «Мастера» в третий или четвертый раз и гадаю, в чем секрет его успеха.

Между прочим, это издание имеет тираж два миллиона девятьсот тысяч экземпляров. Однако!

А я с пятьюдесятью тысячами «Вторжения» мечтаю хотя бы о всероссийской известности. Наивняк!

Томик сочинений Александра Яковлевича Аросева, выпущенный «Современником» в 1989 году.

Внук народовольца, большевик и толковый писатель.

А скольких русских сочинителей, сгинувших в двадцатые и тридцатые годы, мы еще не знаем…

«Грубый коммунизм, или как мы отчуждаем себя от марксизма».

Капиталистический способ производства в принципе не может быть носителем общечеловеческих ценностей.

Положение Гераклита из Эфеса о том, что «в одну и ту же реку мы входим и не входим, существуем и не существуем» применительно развитию в романе «Страшный Суд» параллельного мира.

Утро 29 июля 1993 года, в саратовском саду

Посмотрел записи к роману и увидел, что в составленном мною плане развертывания Гражданской войны в России среди новых горячих точек значится — Волга. Запись от 16 мая. А ведь я не собирался тогда на Волгу… Опять интуиция?

Тогда же

Последние слова романа.

Насчет того, что Станислав Гагарин не зря жил на белом свете. Хотя сие и пустая риторика.

Ничего не случается в этом мире зря. Все имеет цену и взаимосвязано, любому овощу отведено собственное время.

В поезде Саратов — Москва, в последний день июля 1993 года

А ведь роман Виктора Гюго о Гражданской войне во Франции так и назывался — «Девяносто третий».

Черная книга предателей России. Нарисовать жуткую картину материализации приговора на бумаге в реальное приведение приговора в жизнь.

Расстрел телевизионных экранов. Выстрел в электронное изображение — и тут же загадочная смерть того, кто был на экране, смерть его на самом деле, так сказать…

А вообще-то, видимо, необходимо кому-то составлять списки тех, кто предает и продает Отечество.

Объяснения вовсе не фантастические. В студии, в одной из камер вмонтирован автомат калашник, а оператор — специально подготовленный палач ВЗОРа.

Высшая

Защита

Обиженной, нет, лучше оскорбленной

России. Аббревиатура — ВЗОР.

Расстрел экранов — на сборище продавшейся творческой интеллигенции, скажем, в ЦДЛ или Доме кино.

В Греческом, так сказать, зале…

Мы совершаем величайший грех против воли великого творца нашего, когда мы спокойно смотрим на то, как сотни и сотни тысяч одаренных людей гибнут, подвергаясь всем ужасам пролетаризации, и в то же время дрессируем зулусов и кафров, чтобы дать им возможность занять места в более высоких профессиях.

Адольф Гитлер. 12 августа 1993 года

Стыковка идей Гитлера: партия суть орден, иерархический орден секулярного священничества — и Сталин: партия есть орден меченосцев.

Фраджа — готское имя Иисуса Христа.

Роль женщин в жизни Станислава Гагарина. Дать там, где речь пойдет об отношениях Веры и моего двойника.

Без даты

Чингиз-хан появляется во время столкновения на афганской границе. Он командует войсками таджикского правительства. Его зовут Чингиз Темучинов.

Теория полой земли. «Мы одни во Вселенной и находимся внутри бесконечно далекой скалы». Капитан американской пехоты Саймонс. Создатель корешизма Сайрус Тид и летчик Бендер.

Как и все биологические дисциплины, история имеет специальный раздел для монстров — тератологию.

Хосе Ортега-и-Гассет

Любопытно! Разобраться с этой наукой… Создать собственную монстрологию.

4 апреля 1993 года

— Более чем полвека назад я утверждал, что городские массы опустошены, — сказал Гитлер. — Может быть, в прошлом веке все было иначе, и тогда оказывался прав Маркс, но в Двадцатом столетии рабочий класс перестал быть прогрессивным классом, его трудно поднять на великие дела. Высшие ценности сохранились только у крестьянства, и спасение России, а с нею и всего мира, придет из деревни…

Заявление Рудольфа Гесса после ареста его англичанами в 1941 году.

Философия порядка и отношение к ней Зодчих Мира. Мнение Сталина и Гитлера, Наполеона и Александра Македонского.

Засилие оккультизма в гитлеровской Германии парализовало немецкую науку. Сегодня мы наблюдаем аналогичное явление в России.

Говорят, что на германские оккультные исследования мистических теорий ушло больше средств, нежели на создание американской атомной бомбы.

Нисколько в этом не сомневаюсь и подозреваю, что вся эта бредятина была навязана нацистам ломехузами, дабы разрядить их силы, уменьшить энергию духа, заставить арийцев заниматься никчемной фуевиной.

13 августа 1993 года, утром

Чингиз-хан о судьбе Хазарского каганата.

«Тот институт, у которого нет решимости всеми средствами защитить собственное существование, практически теряет и право на существование.

Всякая половинчатость является только внешним проявлением внутреннего упадка, раньше или позже за проявленным внутренним упадком последует и окончательная катастрофа».

Адольф Гитлер

Ну прямо о Горбачеве и «пробках перестройки» написал партайгеноссе фюрер!

19 мая 1993 года

Универсализм Владимира Соловьева — есть норма для истинно мыслящего существа. Было бы странным, если бы любой русский сочинитель, идущий с собственным словом к соотечественникам, не был бы всесторонне и разнообразно образован и не отличался бы широким спектром интересов.

Однако мы как раз и имеем куцых, зауженных и примитивно-пошлых псевдомыслителей.

Именно они и задают тон и в литературе, и в искусстве, и, что особенно опасно, в российской политике.

Без даты

Ориген — стоический платоник, представитель доникейской патристики. Оскопил себя, мудила… Зачем?

Охлофоб — тот, кто ненавидит толпу. Это про меня… Я всегда инстинктивно сторонился, избегал, боялся большого скопления людей, не ходил на митинги. Why?

Человек-масса, добровольно отказавшийся от самостоятельного мышления и собственного достоинства личности, таким мне представляется нынешний мой народ.

Разумом далеко не исчерпывается многообразие бытия.

Человек суть чистая возможность, и только…

«Как свет обнаруживает и самого себя и окружающую тьму, так и истина есть мерило и самой себя и лжи».

Идея эманации — самоизлучения Бога — Зодчих Мира? — в космосе.

Натуралистический пантеизм — приближение Бога к природе и растворение в ней — близок моему духу на генетическом уровне. И сдается мне, что подобные подсознательные факторы присущи славянскому духу вообще…

Славянский взгляд на природу и отношение к ней.

— Возможное и случайное, — говорит Спиноза, — лишь недостаток нашего разума.

Как можно мир бесконечный мыслить как целостный и единый? Ответ на этот и другие вопросы дают постулаты философии порядка.

Утром в воскресенье, 15 августа 1993 года, на Власихе

Мадам Кускова в письме к Вольскому сообщает, что в масонской ложе состояло два виднейших большевика.

После октября они принадлежность к масонству ничем не выдали.

Еще бы! Но кто они?

Срочно перечитать «Жизнь Клима Самгина» Горького! Надеюсь, там есть кое-какие ответы на вопросы Смутного Времени…

Если философ Владимир Соловьев был поэтом, то почему прозаику Станиславу Гагарину не стать философом?

Спиноза — главный представитель рационализма.

Если философия является наукой наук, а науки не могут разделяться на идеалистические и материалистические, то одна лишь философия порядка способна стать матерью семейства разного рода уже открытых человечеством истин.

17 августа 1993 года

Декарт полагал, что разум ошибаться не может… Может… Еще как может!!!

Арон Яковлевич Аврех «Масоны в революции». Издательство политической литературы. 1990.

Автор предисловия, член-корреспондент АН СССР П. В. Володуев пишет, что суть концепции книги — в обосновании наличия в предреволюционной России разветвленной сети масонских лож и крупной, если не решающей роли их членов в событиях Февральской революции.

Так был ли мальчик, то бишь масонский заговор?

Сталин говорит обо мне теплые слова.

Не скрою: мне были по душе похвалы, которыми наделил меня Иосиф Виссарионович…

Теория отчуждения и классовая борьба.

Вертолет системы Камова ласково называют камушек.

Вера подымает камушек в воздух. Я лечу с нею осматривать горную долину, в которой уничтожены бандиты, прорвавшиеся из-за Пянджа.

— Умеешь водить вертолет?

— Я умею делать все, что в состоянии освоить человек, — ответила странная женщина. — И даже более того…

Мысль. Уж не является ли она одним из Зодчих Мира? Тогда, выходит, я близко общался с богиней?

Вертолет резко пошел вверх, в кабине потемнело, и я очутился в лифте… Цветной бульвар…

Следующая после «Любови второй свежести» глава будет девятая: «На фронтах Гражданской войны». Главок двадцать — боевые эпизоды, события политической жизни, действия, происходящие исключительно в параллельном мире.

Главу десятую назову — «Издательские тревоги». Она будет посвящена событиям реальной жизни, хотя и не без фантастики, бесед с пришельцами из прошлого, четким изложением того, что происходит вокруг меня.

Начну эту главу так: «Из страшного параллельного мира Гражданской войны я вернулся в тот день, когда Геннадий Иванович Дурандин привез из Электростали сигнальный экземпляр первого тома Библиотеки «Русские приключения» — так мы зашифровали Собрание моих сочинений».

И дать историю того, как готовилось оно, как я скромничал, стеснялся поставить собственное имя на переплете…

Без даты

— Лучше поздно, чем никогда, — усмехнулся Адольф Алоисович. — Ломехузам без разницы.

Картезианская логика Западного мира. Что можем противопоставить ей мы, русские, обитатели иного духовного бытия, обладатели другой логики?

Вечный поиск Божественной Правды.

На том стоим!

Часы и волшебные мгновения нашей с той Верой близости… Но можно ли различать чувство по степени свежести?

Прыжок из вагона. Тамбовская земля.

Не пришла на свидание в «Кто есть кто» Надежда Гарифуллина, но возникла там галактическая Вера.

Подготовка к государственному перевороту. Штурм Белого Дома связать со штурмом Бастилии. И там, и здесь провокация ломехузов.

Роль факта в истории, факта в философском, а не в житейском смысле слова.

Философию порядка можно в определенном смысле полагать философией практики.

Декабристы постоянно подчеркивали, что в их политических новациях цель никогда не освящала средство.

Это, увы, истинно русский подход. Цель, — всегда утверждаем мы, — не оправдывает средства… И отправляемся в Матросскую Тишину. Или в Лефортово.

Да, скажу я, цель не оправдывает средств, но их и не определяет… И это понятно. Ведь цель пока еще в будущем, а средства уже под рукой, они в настоящем. Вопрос в их выборе, для выбора нужна воля, а разве проявляется в каждом из нас она достаточно отчетливо и мощно? Великая вещь — выбор!

В Старом Мерчике

Ллойд Л. Чайнреб. Отказ в правосудии. Уголовный процесс в США. 1985.

Порочная практика разрешения дел в уголовном процессе посредством заявления о признании обвиняемым вины.

По сути это сговор между обвинителем и защитником при попустительстве судьи.

Принципы подобных сделок неприемлемы для нашего права.

Смотри об Антихристе на стр. 258 екатеринбургского сборника. Цитаты Марка и Матфея.

Ныне Россия проходит испытания Антихристом. Пророчества Ефрема Сирина, средневекового предтечи.

Тема пророчества в романе «Страшный Суд». Да и во «Вторжении» с «Вечным Жидом» тоже…

Разгул мракобесия и шарлатанства! А ля Джуна, Чумак, Кашпировский и иное шарлатанство в годы Смутного Времени.

…Гоните действий ход живей, за эпизодом эпизод. Гете.

Пейзаж на войне подчинен жестокому делу войны и потому перестает быть фактором, умиротворяющим человека.

«Духовной жаждою томим, в пустыне мрачной я томился, и шестикрылый серафим на перепутьи мне явился…»

Честь, это объективно — мнение других о нашем достоинстве, а субъективно — наш страх перед этим мнением.

Артур Шопенгауэр

Индивидуальность стоит далеко выше национальности.

Всякая нация смеется над другой, и все они правы.

Страх смерти не зависит ни от какого знания: ведь животное испытывает этот страх, хотя оно и не знает о смерти.

Он же

Как быть с Памиром?

Десант на Курилах. Японцы не смиряются. Морская пехота США в Петропавловске и в Анадыре. Камчатка и Чукотка выходят из Дальневосточной республики.

Сталин, Гитлер и я на Волге.

Гитлер и его истинное отношение к России.

— Я ведь не один управлял рейхом…

Влияние среды.

Сталин: — Полностью согласен с Адольфом.

Идея! В моих разговорах с Гитлером вставлять фюреру целые фразы и абзацы из его рассуждений в «Майн Кампф». Должен в этом случае возникнуть эффект прямой речи настоящего Гитлера, сохранятся его пафос и лексика.

14 августа 1993 года

Рассуждения фюрера об искусственном ограничении рождаемости. Человек не может заниматься этим, как делает это природа. Он создан из другого материала. Он «человечен».

Но как быть с его собственной практикой, когда Гитлер пришел к власти?

— Природа не признает политических границ, — сказал Адольф Алоисович. — И еще: человечество стало великим в великой борьбе — человечество погибнет при существовании вечного мира.

Ломехузы подталкивают нас к политике внутренней колонизации, которая ведет к гибели русской нации.

В каждом человеке заложена сильная энергия, которая может взаимодействовать с энергией вне нас, но человечеству эти энергии попросту пока неизвестны.

Старый Мерчик

Никакой народ не может процветать, если не есть справедлив.

Екатерина Вторая

Как сконцентрировать и извлечь глубоко запрятанную в меня энергию? Нужна, говорят, безграничная вера в собственные возможности, и эта Вера у меня уже есть… Что же еще? Самовнушение и развитие внутренней уверенности в наличии этой Веры.

Теперь, когда существует философия порядка, я обладаю куда большей психической силой, нежели в ту пору, когда был заурядным материалистом.

Личность — как вариатор истории. Развить сие положение и подкрепить примером.

Проблемы гусарства на Руси.

— Нужно быть доблестным ради себя самого, — говорит Монтень.

Гусарство — как явление нравственного экстремизма.

Что есть аналог гусарства в наше время? Десантники, спецназ, пограничники, афганцы? Нет, увы, это вовсе иное…

Любого рода экстремизм есть гусарство, перенесенное в политику.

Этическая подоплека дуэли.

Мой двойник, оскорбленный за Станислава Гагарина, вызывает оскорбителя на дуэль. Кого? Найти нетрудно, оскорбителей и обидчиков у Папы Стива предостаточно…

Дуэль — как модель террористического акта. Ситуация и психология предела! Вот что… Гусары убивали ради чести, террористы делают это ради идеи, но особый кодекс чести есть и у них…

Мотив убийства у террористов даже более значителен, если не глобален: они ведь защищают терактом поруганную честь всех униженных и оскорбленных на белом свете!

Еще раз о нравственном экстремизме.

Если все религии основаны на покорности, на добровольном рабстве, как могут радетели Новой России утверждать, что только православие спасет Отечество?!

Религия, особенно государственная, вреднее любого политического устройства.

Древние стоики полагают, что «для мудрого нет закона». Речь здесь идет, по-видимому, о том, что по-настоящему умный и образованный человек формирует собственную этику по принципам философии порядка, философии здравого смысла.

— Я стремлюсь не иметь ни в ком настоятельной необходимости, — говорит Монтень.

Как он прав!

24 августа 1993 года, в середине дня.

Старый Мерчик

Идея! Станислав Гагарин — посредник между Зодчими Мира и человечеством.

Филон Александрийский и его мысли о посредничестве.

Предтеча Иисуса — Иоанн Креститель. Его роль в формировании личности Христа.

Предтеча Антихриста — некий маг Симон, о котором говорится в Деяниях апостолов.

Появление новой мифологии, основанной научными фактами и открытыми законами, сочетается с принципами философии порядка.

Образ Антихриста по Ефрему Сирину.

Написать статью: «Россию спасут русские!»

Показать в ней, что дело не в способе хозяйствования, не в экономических реформах, а в национальном объединении русских, в консолидации соотечественников на борьбу за выживание вида.

План девятой главы.

Зачин — какова идея романа. Труп в клетке.

Заговор. Вовик сунулся и попался… Его приняли за агента ВЗОРа — Высшей защиты оскорбленной России. Просачивается взрывная информация.

Новые республики — Великорусская, в составе Липецк, Орел, Брянск, Воронеж, Тула, Смоленск, Владимир, Тверь и Ярославль, со столицей в Орле.

Старая Русь — Новгород, Псков и Ленинградская область. На правах автономии присоединилась Нарвская республика.

Визит дружбы кораблей НАТО в Ленинград.

Морская пехота США под видом войск ООН. Уличные бои в городе между ОМОНом и янки.

Совещание руководителей темных сил.

Десант миротворческих контингентов в Москве, Одессе, Мурманске, Нижнем Новгороде и Екатеринбурге.

Александр Лебедев «Честь». О духовной судьбе и жизненной участи Ивана Дмитриевича Якушкина. Политиздат, 1989.

…История сдирает с меня кожу. Это выражение Салтыкова-Щедрина весьма кстати для нашего Смутного Времени.

Якушкин — единственный из декабристов, который не дал никаких показаний.

«…Подлость русских писателей мне непонятна».

А. С. Пушкин

Мне — тоже…

С. С. Гагарин

P. S. И самое удивительное в том, что подличают они и тогда, когда корыстная необходимость в сем отсутствует, подличают исключительно из любви, так сказать, к искусству.

С. Г.

Куры и индюшки Екатерины Второй в ее письме к Вольтеру.

Энергия отталкивания Якушкина. А затем и у Пушкина, Чаадаева, Грибоедова, Лермонтова. Есть ли подобная энергия у Станислава Гагарина?

Народу России надоело состояние постоянной тревоги, потому оно с облегчением восприняло известие о начале Гражданской войны.

Иван Солоневич о князе Олеге. Основатель Российской Державы.

Дать характеристики тех, кто послан Зодчими Мира помогать России. Наполеон Бонапарт, Суворов, Чингиз-хан Батый, Александр Македонский, адмирал Нахимов.

Несмотря на мощную фигуру, Александр двигался проворно и ловко. Македонский высоко держал голову, взгляд у него был гордый и проницательный. Когда Александр всматривался в собеседника, он прищуривал нижние веки.

Какая сила двигала Александром в его постоянном стремлении на Восток?

Русские землепроходцы Семнадцатого века… Нет ли у них некоего сходства с Македонским?

В Александре Филипповиче чувствовалась сила, которой не найдешь у обыкновенных смертных.

Герой так и пёр из него, так и пёр…

Ростом Македонский был четыре локтя и палесту — ладонь.

Бессознательное состояние разума скорее подвиг. Нет у человека иного выхода на сверхъестественные действия, нежели осознанный подход к проблеме чудесного.

Папа Стив — всего лишь большой шутник, разыгрывающий соотечественников… Вот и все!

Надо ли мне побывать в тех временах, в которых действовали великие полководцы, явившиеся на помощь России?

Кажется, что есть в этом смысл. Во-первых, мне, например, интересно узнать, как Наполеон разгонял Директорию и какими чувствами при этом руководствовался Великий Корсиканец. А во-вторых, об этом полезно узнать и моим читателям тоже.

У Бога добра Ормузда в одежде три цвета — белый, красный и синий. Жаль, что я не знал этого, когда писал роман «Вечный Жид».

Николай Бердяев. Кризис искусства. Издание Г. А. Лемана и С. И. Сахарова. Москва. 1918 год.

Слишком свободен стал человек, слишком опустошен своей пустой свободой, слишком обессилен длительной критикой эпохи.

В один из дней моего одиночества в Старом Мерчике я просмотрел книги, стоявшие на полке в горнице, и обнаружил там челябинский альманах «Каменный Пояс» за 1976 год, где оказалась моя повесть «Разрешение на проезд в спальном вагоне».

Тут же была моя подпись, которой я дарил книгу Людмиле в феврале 1978 года.

Судя по девственной сохранности альманаха, никто мою повесть не читал, увы… Но я отнесся к этому спокойно, теперь уже окончательно убедившись в том, что родственники мои книг Станислава Гагарина не читают.

На этой же полке меня заинтересовали: рассказы Брет-Гарта на английском языке, «Повести Белкина» и «Дубровский» с «Капитанской дочкой», монография Г. Ю. Стернина «Художественная жизнь России 1900—1910-х годов», изданная «Искусством» в восемьдесят восьмом году. Отобрал я для знакомства брошюру И. М. Кутасовой «Антифилософия «новой философии», сборник «Эстетика Уильяма Морриса и современность», роман Джона Чивера «Буллет-Парк», и книжонку А. Т. Глухова «Книги, пронизывающие века» — панегирик «Началам» Эвклида, «Канону» Ибн Сины, «Диалогу» Галилея, «Происхождению видов» Чарльза Дарвина и некоторым другим трудам, оставившим заметный след в истории человечества.

Книжицу сию, выпущенную «Радяньской школой» в Киеве в 1974 году, я особо отметил, проштудирую ее с интересом. Есть и другие, но о них потом.

Но мне кажется, что в Старом Мерчике я больше читаю, нежели пишу. Надо разумно сочетать и то, и другое…

Roma, locuta, causa finita — Рим сказал, дело закрыто.

Проблема создания новых членов менделеевской семьи в книге Флерова и Ильинова «На пути к сверхэлементам». Педагогика, 1977.

Ионная архитектура и «рак» атомных реакторов.

После полетов к Луне по микроотверстиям в шлемах скафандров астронавтов было обнаружено, что их головы несколько раз «навылет простреливали» тяжелые ионы.

За два года полета на Марс космические ионы разрушили бы одну десятую процента клеток мозга путешественников.

Тяжелые ионы обнаружены в составе космических лучей.

И. А. Бунин. Стихотворения. Серия «Классики и современники». Москва. «Художественная литература». 1985.

Abshaffen, abshaffung — упразднить, ликвидация, выведение из употребления, замена.

Veknichtung — превращение в ничто, уничтожение.

Aufhebung — снятие, отрицание.

Экзистенциалисты полагают, что «существование предшествует сущности». Это означает, что человек сначала существует, встречается, появляется в мире, и только потом определяется в нечто, именуемое личность.

Что же, в этом утверждении есть смысл.

Не верю, что Александр Македонский отказался от использования досок, утыканных гвоздями, ежей, так сказать, античности, для борьбы с вражеской конницей, а изобретателя приказал немедленно умертвить, как пишет об этом Ефремов в «Тайс Афинской».

Конечно, крутой сей паренек таки благородный герой и мог сказать: «Есть вещи, которые не позволено преступать ни смертным, ни даже богам. Истинная судьба решается в честном бою лучших с лучшими…»

А как же военная хитрость?

Надо спросить об этом случае Сашу… Скорее всего, красивую байку выдумал Иван Антонович, человек тоже весьма благородный, но с точки зрения Двадцатого века.

Предатель собственной страны заслуживает смерти у всех народов.

Поэтому кудреватые митрейки и митреватые кудрейки напрасно уповают на «Боинги», заправленные керосином… Их судьбу давно определили неумолимые мойры.

Сражение Македонского на реке Гидиспе в Индии. Встреча с боевыми слонами. Дожди, затопленные берега, усталые от немыслимого перехода македонцы, бактрийские и согдийские конные лучники.

Но Александр, выиграв и эту тяжкую битву, с прежним упорством стремился на Восток. Почему? Что так обреченно толкало его на край Ойкумены? Что отличало порыв царя Александра от сходного стремления князя Олега расширить Державу — и тоже за счет движения к восходу солнца?

— Слабость твоя не в женщинах, в примитивном, варварском смысле, — сказала великому царю Таис, — а в том, что ты стремишься ко всему недостижимо далекому. А женственное начало суть самое неуловимое явление в мире. Гоняться за этим — безнадежное дело, и решаются стать на этот путь лишь художники и поэты.

Женское начало в высшем, божественном смысле недостижимо, как линия горизонта, достигнуть которого лишь может безумный.

Мудрость малоприятна для ее носителя. Мудрых людей очень мало. Мудрость накапливается незаметно у тех, кто не поддается восхвалению и отбрасывает ложь.

Проходят годы, и вдруг ты открываешь в себе отсутствие прежних желаний и понимание собственного места в жизни. Приходит самоограничение, осторожность в действиях, предвидение последствий, и ты — мудр.

Македонский в отличие от потомков князя Олега не достиг Великого океана.

На краю Ойкумены, на берегу индийского Гифасиса царь поставил двенадцать каменных колонн, которые обозначили восточный рубеж его империи, и повернул назад.

— Необходимо убивать всех, кто причиняет людям страдания, и тех, кто лживым словом ведет людей в бездну жестокости, учит убивать и разрушать якобы для человеческого блага.

Я верю, будет время, когда станет много таких, как я, и каждый убьет по десятку негодяев.

Но мне нужен учитель, который знает, как отличить мертвую душу от живой, знает, кто недостоин лишнего часа ходить по земле!

Чтобы человек мог взять на себя темную обязанность кары, он должен обладать божественной точностью прицела.

Так говорит Эрис, подруга Таис Афинской. И далее:

— Если нельзя спасти хороших, то, по крайней мере, можно истребить человеческую пакость, не дав ей жить дольше и лучше.

Ну что же… Собственно говоря, роман «Страшный Суд» и пишется в духе этой позиции. К сожалению, у меня нет возможности в реальной жизни поступать согласно принципам Эрис, но я готов десятками, и сотнями, тысячами уничтожать негодяев и предателей, очищать от нечисти хрустальную реку человечества хотя бы мысленно, на бумаге.

Как знать, может быть, неким образом мои идеи материализуются, и тогда многочисленные, увы, подонки будут казнены в действительном мире.

Ранним утром, в пятницу, 27 августа 1993 года, в селе Старый Мерчик

— В сущности, все мы коллективные существа, что бы мы о себе не воображали, — сказал Гете.

Цитата выше документа. Любой документ можно подделать, цитату — никогда.

История — открытый процесс с «двухсторонним движением» мысли; прошлое и будущее в ней взаимодействуют, и настоящее обнаруживается в точке их пересечения.

Александр Лебедев

— Почти все попытки истребить то или иное учение при помощи голого насилия без определенной идейной основы, которая стояла бы за насилием, кончались неудачей и нередко приводили к прямо противоположному результату, — утверждает Адольф Гитлер.

Остерегайтесь вообще считать широкую массу глупее, нежели она есть в действительности! В политических вопросах правильный инстинкт нередко означает больше, нежели разум.

Он же

Проблема двойников Президента. Южно-Уральская республика добивается выдачи президента, но тот оказывается всего лишь двойником.

Идея вселенского потопа, ожидаемого горбигерианцами после Сталинграда, и концепция Конца Света в «Страшном Суде».

В разговоре с Гитлером.

В поезде Харьков — Москва, 29 августа 1993 года

— Нацизм не укладывается в рамки политического движения, — утверждает Валентин Пруссаков.

«Форд и Гитлер» — поучительная статья Пруссакова, которую следовало бы опубликовать во всех патриотических изданиях.

В автобиографии Форд утверждал, что каждому должно быть позволено взять от общества эквивалент собственного вклада. «Если человек ничего не вносит, то не имеет права ничего брать».

В американской среде Форд видел «зловещую прослойку», состоящую из еврейских посредников, единственная цель которых — накопление капитала.

В фордовской газете «Дирборн индепендент» упорно повторялось, что евреи «сами ничего не производят, но манипулируют вещами, созданными другими, оценивая их исключительно с точки зрения денежной стоимости».

— Репринтные переиздания этой газеты назывались «Международное еврейство», германские выпуски носили заголовок «Вечный Жид», — рассказывает Валентин Пруссаков.

Использовать в романе, да и вообще в творческой деятельности, вымышленные цитаты.

Записал в ночь с 26 на 27 августа 1993 года

Старый писатель с ружьем против голубых касок.

Седьмая главка — террорист в Вологде.

Восьмая — ракетная дивизия в Хмельницком, бывшем уездном городке Подольской губернии.

Девятая — нападение на Нарву.

Десятая — Старый Мерчик. Что пришло мне вдруг в голову… Прибывает князь Олег. Что и как он говорит на Пушечной. Посмотреть у Солоневича.

Как Олег гонял под будущим Харьковом неразумных, допустивших у себя создание антисистемы, хазар.

Чингиз-хан в Пекинском университете защитил диссертацию об исторической судьбе Хазарского каганата.

Опасения Станислава Гагарина — не стал ли Папа Стив незаметно для себя ломехузой?

Майкл Хуан Диего Маккормик Сааведра — философ из Парагвая.

Личность определяет историю как элемент случайного… Или вариаторская возможность личности есть необходимый — в философском смысле — фактор?

Фильмы-репортажи из Вологды, Иркутска, Архангельска, Одессы, Харькова, Кустаная, Ростова-на-Дону, Иванова. Как развертывается междуусобная война.

Ракетные дела. Ядерный шантаж на Украине. «Взорву боеголовку!» Массовая надломленность психики.

Севастополь. У Нахимова полный порядок.

Война обрела ползучий, медленно гниющий характер. Но крови и бедствий от подобных темпов ведения боевых действий было не меньше.

Партизанский характер войны, диверсии в тылу врага, на транспорте, взрывы устрашения, террористические акты.

Забастовки на метрополитене.

Игналинская АЭС. Ее роковая роль.

Русский офицер, семью которого уничтожили латышские айзсарги, решает взорвать атомную электростанцию.

Он захватывает ракетную установку и разрушает ядерный блок. Прибалтика, Польша и север Белоруссии накрыты радиоактивным покрывалом.

Без даты

Поголовное бегство на юг. Но часть жителей захватывает любые средства и устремляется на север, в скандинавские страны.

Скандинавам не нужны облученные люди, которые несут в себе радиоактивную заразу, да и корабли представляют собой источники заражения, плавучую смерть.

Скандинавы организуют жесткую охрану побережья. Их авиация и военный флот безжалостно отгоняют от собственных берегов рвущихся к ним прибалтов и поляков, расстреливают приближающихся к морской границе, топят корабли беженцев, а тех, кто прорывает кордоны и выползает на берег, ликвидируют полицейские патрули и вооруженные отряды добровольцев из местного населения.

Но поднимается южный ветер, и ядерное покрывало перемещается с Прибалтики на Швецию и Норвегию…

Рано утром 7 сентября 1993 года

— Демосфен — болтун! — резко произнес Александр Великий.

Легенда о встрече Александра с Диогеном.

Дать ее в пересказе молодого царя.

Он привлекал к управлению завоеванными странами туземцев, с уважением относился к местным верованиям и обычаям, сохранял чужие традиции.

Заговоры против Александра.

— Вы не исключение, Станислав Семенович, — усмехнулся Александр Великий. — Осенью 330 года я раскрыл против себя заговор в Дангиане и Профазии, в котором участвовал друг детства Филат. Мне пришлось его казнить, а заодно с Филатом умертвили и его отца Парменона. Таковы были нравы античности, Папа Стив…

«В Двадцатом веке нравы мягче не стали», — мысленно усмехнулся я, но, увидев, как Саша вдруг потемнел лицом, не стал развивать эту тему.

«Наверное, вспомнил о гибели Клита, — подумал об Александре Папа Стив, — о парне, который спас ему жизнь в битве при Гранике…»

Клита молодой царь заколол, что называется, по пьянке. Раздухарился в крепкой поддаче и в гневном припадке вонзил спасителю нож в сердце.

— Я клял себя за это всю жизнь, — опустив голову, глухо проговорил Македонский. — Но фули толку… Верного Клита мне уже не дано было вернуть.

Особенность политики Александра — стремление слить эллинское начало с азиатским, создание единой системы хозяйствования и всемирной армии.

Одним словом, евразиец Саша Македонский, типичный евразиец! Идейный кореш тезке, Саше Проханову…

Почему умер Александр?

Портреты Македонского царя работы Лизиппа.

Удивительно, что об Александре, о его подвигах и героической личности с восторгом писали поэты покоренных им на Востоке стран — Фирдоуси, Низами и другие.

Его не воспринимали как завоевателя, тирана, захватчика… Почему? Что было такого необычного в юноше-царе, что отличало Александра от других предводителей?

— В чем ваш секрет, Александр Филиппович? — спросил молодого полководца Станислав Гагарин.

— По отцовским линиям у нас сходное происхождение, Папа Стив, — утвердительным тоном сказал Александр Великий.

Я немного смутился. Конечно, мне было известно, что Филипп, его отец, вел через Карана род от знаменитого Геракла, и моему самолюбию, конечно, польстило, что молодой Македонский царь уравнял рюриковичей с потомками античного героя.

Без даты

Мне кажется, что в «Страшном Суде» маловато фантастики, таинственности, проявления неких, не отмеченных еще наукой сил.

Необходимо наделить этими силами не только посланцев из Иного Мира, но и обыкновенных смертных, в первую очередь Одинокого Моряка и двойника его, Стаса Гагарина.

В 21–20 сообразил: надо научиться замещать ломехузное сознание у определенных индивидов!

А что? В этом есть нечто…

24 августа 1993 года

Вечером 3 сентября 1993 года Дима Королев позвонил мне и рассказал, что видел сегодня Валентина Чикина. Главред «Советской России» снова хвалил мою статью о философии порядка, рассказал, что постоянно носит ее с собой, перечитывает и готовится вот-вот ее напечатать.

Пусть бы сделал это побыстрее…

Роль Королева в создании общего названия будущих двух дюжин томов Собрания сочинений Папы Стива.

Отринул идею о светящихся ушах ломехузов. Чтоб не сказали, мол, Гагарин — расист. Принял идею Николая Юсова — пусть у всех нас светятся уши, а у ломехузов, увы, нет.

Лично я не против святящихся у меня ушей. Лишь бы выявить ломехузов, ввергнуть их в психологический вакуум остракизма и тем самым заставить переселиться на выделенную им Зодчими Мира отдельную, предназначенную для мирового господства на ней планету.

И хрен им всем по деревне!

Посоветоваться с киниками. Что, интересно, скажет о нашем хапужном времени Диоген Синопский…

Завтра же утром вместе с Сашей Македонским отправлюсь к нему в Афины!

В ночь с 3 на 4 сентября 1993 года. На Власихе

Когда же вновь появится Вечный Жид? Признаться, Одинокий Моряк соскучился по Агасферу… Мы так хорошо ладили с ним. И мне вовсе не мешало, что Агасфер один из Зодчих Мира.

Ермак — помощник и порученец Иосифа Сталина. Мои разговоры с Ермаком Тимофеевичем.

Образ генерала Лебедя. Его статья в «Правде» за 24 августа 1993 года. Александр Иванович на фронтах Гражданской войны.

Выработать военную доктрину России! Вместе с полководцами прошлого… Вот и Лебедя сюда пригласить, кого-то еще из толковых генералов, Василия Руденко, например.

В прошлом веке император Александр III сказал наследному: Помни, у России друзей нет. — Через сотню лет его слова подтвердились со всей очевидностью. Друзей не оказалось даже в дружной семье народов Великого Союза. А зловещие враги Отечества — европейские страны и Соединенные Штаты. Это до предела однозначно…

Это, разумеется, уже бесспорно…

Убийство Виктора Поляничко спровоцировано статьями Гутионова в «Московском сексомольце», Емельянченко в «Масонских новостях», Черниченко, Нуйкина и Оскоцкого в «Литературных гадостях».

Слово «ура» в переводе с татарского означает — бей!

Партия в шахматы Сталина с наркомом внутренних дел Николаем Ивановичем Ежовым… Что-что? Да, именно с тем самым.

Будут ли привлекать к ответственности Федотову и гоп-компанию во время Страшного Суда? Какой приговор вынесут им Зодчие Мира?

Утром на Власихе, 14 сентября 1993 года

Диалектический социализм.

Я говорю о нем в романе «Вечный Жид» в разговоре с Агасфером. Надо развивать сие положение при разработке социологического направления философии порядка.

Обязательно встретиться с Эмпедоклом! Каким образом философ потерял сандалию на краю кратера Этны…

Без даты

Чингиз-хан осознавал себя атаманом, но от природы был незаурядным организатором, интуитивно придавал большое значение государственному строительству.

Образования у него не было никакого, и полководец хорошо понимал: недостаток систематического знания мешает ему в державных делах.

Отсюда и докторская диссертация в последующей карме, изучение истории в Пекинском университете.

Диалектический социализм.

«Мировой вопрос есть попеременная экспансия то одного, то другого, — записал я утром 15 сентября 1993 года цитату из собственного романа «Вечный Жид». — То побеждает верх с его онтологическим знаком жизни и добра, и тогда направление космического процесса осуществляется как восхождение, рост, или «путь вверх». То, напротив, одолевает низ, с его онтологическим знаком зла и смерти…»

— Ба! — воскликнул я, искренне изумленный, — надо же, в собственном сочинении, находящимся, правда, в состоянии верстки, обнаружил новое нечто. Да ведь это же аргумент в пользу философии порядка!

«Чингиз-хан — замечательный завоеватель».

Так сказано об одном из героев гагаринского романа «Страшный Суд» в словаре Брокгауза и Эфрона.

Осиротев в тринадцать лет, он в полной мере испытал и нужду, и голод, и унижения.

Как знать, не явилось ли все это стимулом для честолюбивых замыслов великого полководца?

18 сентября 1993 года

Отчужденный быто-человек Сергея Солдатова, способный приумножить общественный хаос и нередко даже способствовать хозяйственному упадку.

Солдатов предлагает превратить нас в особый, славянский тип упорядоченного трудо-человека, похожего на немецкий образ. А затем мы сможем стать сплоченным отечествочеловеком. Во как!

Эти идеи он прислал нам из Франкфурта-на-Майне.

Наум — один из двенадцати малых пророков, родом из Елкоша, города в Северной Палестине.

Герцен, более чем кто-либо знакомый с западным образом жизни, пришел к выводу, что есть некая особенная русская народная психология, полная неотразимого обаяния и высокооригинальная.

Утром в субботу, 18 сентября 1993 года

Новый план.

После заварушки в Хмельницком — нападение на Нарву. Потом — десятая глава. Олег в Старом Мерчике. Отсюда — ретроспектива совещания на Пушечной, о чем говорит там Олег. А со мною в Мерчике — о трагедии Хазарского каганата.

— Поговорите об этом с Чингиз-ханом, — сказал Олег. — Он защитил по теме каганата докторскую диссертацию в Пекинском университете.

Итак: восьмая, девятая и десятая главки намечены. К понедельнику их надо написать!

Пятница 17 сентября, утром

«Тайна больничных туфель» Элери Куина. Труп человека средних лет, страдающего диабетом, окоченеет спустя десять минут после смерти.

«Повод к убийству» Рекса Стаута. Байка о генерале, который забыл, на чьей стороне воюет.

Рекс Стаут. «Бокал шампанского». Выражение Respondent Superior — отвечает старший. Юридическая аксиома.

Львовские сепаратисты улицу Маршала Рыбалко назвали улицей Симона Петлюры, а улицу Мира проспектом Степана Бандеры, Батальную — улицей Джорджа Вашингтона…

Комментарии, как говорится, излишни!

Но какое отношение к новоиспеченным петлюровцам и бандеровцам имеет американский президент Абрам Линкольн, именем которого назвали улицу Димитрова?

Поистине — у тех, кого хочет наказать, Бог отнимает разум.

Без даты

Александр Великий родился в тот день, когда был сожжен Геростратом храм Артемиды Эфесской… Не был ли царь томим злыми лаврами Герострата, когда разрушал знаменитый Персеполис? Или сие была дикая выходка пьяного хулигана?

Сталин и его сын Яков.

— А как бы вы поступили на моем месте, сочинитель?

Да, он рук не поднял, его захватили потерявшим, понимаешь, сознание. Ну и что?

Какие чувства испытывает Одинокий Моряк при общении с вождем? Познакомить Сталина с Левой:

— Дедушка Сталин? А там стоит дедушка Ленин… Только он каменный, а ты живой…

Как взорвали Игналинскую АЭС.

Непредвиденная, но роковая роль Стаса Гагарина.

В ночь с 20 на 21 сентября 1993 года. Проснулся в 01–45. Видел во сне президента во время поддачи. Два пистолета: один в легкой кобуре на поясе, скрытый под пиджаком, второй — в заднем кармане брюк. Я видел контуры его сквозь ткань, когда «всенародно любимый» нагнулся.

И подумал — Ни хрена себе! Президент сидит в собственных владениях до зубов, точнее до задницы вооруженным… Зачем ему это? Кого он боится?

И ситуация показалась мне такой глупой и смешной, что я проснулся…

Замечание, сделанное при вычитке этих записей с машинки утром 29 сентября 1993 года:

— Теперь мой сон не кажется мне смешным…

В 22–30 23 сентября 1993 года подумал, едва завалившись в постель, что в романе «Страшный Суд» неплохо бы исследовать категорию власти, идею власти, стремление к власти…

Александр стал царем в 20 лет, а перестал быть царем в возрасте Иисуса Христа.

Олег сказал северянам, платившим дань хазарам: «Я враг хазарам, а не вам…» Примерно такой же разговор был у него с радимичами.

А теперь потомки этих племен решили вдруг, будто враги им мы, рюриковичи. Абсурд и историческое невежество!

Кто он, Одинокий Моряк — добавить отзывы из «Русского пульса».

Дом-Идея! Смотри стр. 126 «Вечного Жида».

Как я заметил, что товарищ Сталин перестал курить, это он и в самом деле сумел сделать незадолго до смерти, о чем рассказал мне в личном письме читатель «Вторжения».

23 сентября 1993 года

Русская Тимоклея.

Фиванская трагедия, в которой раскаивался македонский царь всю оставшуюся жизнь. Убийство Клита и предательство в Индии — месть Александру бога Диониса.

Ответ Диогена.

Александр разбирает судьбу и положение Одинокого Моряка в этом мире.

Благородство Александра, описанное Плутархом.

К проблеме власти.

Философ Псамлон говорил в Египте Александру о том, что людьми управляет Бог, ибо руководящее начало в каждом человеке — божественного происхождения.

Каков уровень божественного в Горбачеве, Ельцине, Гайдаре, Шахрае и Шумейко?

Утром 24 сентября 1993 года

Вечером 24 сентября 1993 года решил приступить к чтению сборника из серии «Неизвестный детектив», который выпустил мой сын Анатолий вкупе с тестем.

Здесь и опус Элери Куина о Джеке Потрошителе, сексуальном, по версии автора, маньяке.

Меня, честно признаться, смутил выбор сына. Нормального человека не привлекают сочинения, смакующие патологию.

Лучше бы меня издал, стервец… Я б и от гонорара в его пользу бы отказался!

Ниндзюцу — искусство незаметного проникновения в логово врага, искусство быть невидимым и крайне опасным для противника.

Возникло во времена феодальных войн в Японии. В Двадцатом веке модернизировано с учетом опыта западных специальных служб и советской разведки.

Диалектика суть слово греческое, и означает оно просто-напросто «развитие». И в этом смысле философия порядка немыслима без диалектики.

Ну какое же развитие может быть беспорядочным?

Школа матадоров — обучение приемам убивать людей.

Катакесино-дзюцу. Термин «икс» от глагола «extinguish».

«Моя борьба» Адольфа Гитлера.

Опыт конспектирования.

Увидел я эту черного переплета объемистую книгу, вытесненные золотой фольгой буквы «Mein Kampf» на книжном лотке в Трускавце. Случилось сие 17 июня 1993 года. Без колебаний выпросил у Веры пятнадцать тысяч купонов и тут же приобрел труд германского фюрера, на который бессчетно ссылался в собственных сочинениях, обильно цитировал в том же «Мясном Боре».

А в руках сочинение не держал! Сейчас же целый роман пишу, в котором действует Адольф Алоисович и как же мне от корки до корки не прочитать «Мою борьбу»?!

Гитлер нигде не говорит, что он против евреев. «Ныне я уверен, резюмирует он вторую главу книги, что действую вполне в духе творца всемогущего: борясь за уничтожение еврейства, я борюсь за дело божие».

В книге «Оккультный мессия и его рейх» Валентин Пруссаков отводит идеологии еврейства целую главу, которую он назвал «Дети Дьявола».

Чем больше руководитель сам потерял веру в то, что он говорил, тем более пустой и плоской становится его аргументация и тем более неразборчив он в выборе средств.

Адольф Гитлер

Весьма показательны в этом отношении прорабы перестройки. Яковлев, Горбачев и другие — олицетворение не только предательства, но и политической пошлости.

«Прессе удавалось, — пишет Гитлер, — в течение каких-нибудь недель вытащить на свет Божий никому неизвестные детали, имена, каким-то волшебством заставить широкие массы связать с этими именами невероятные надежды, создать этим именам такую популярность, которая никогда и не снилась людям действительно крупным.

Имена, которые всего какой-нибудь месяц назад еще никто и не знал или знал только понаслышке, получали громадную известность. В то же время старые испытанные деятели разных областей государственной и общественной жизни как бы совершенно умирали для общественного мнения или их засыпали таким количеством гнуснейших клевет, что имена их в кратчайший срок становились символом неслыханной низости и мошенничества».

Встретив в тексте слово «мошенничество», я в который раз вспомнил, что в переводе на украинский язык это слово звучит как «шахрайство», а «шахрай» — переводится на русский язык как мошенник. Неужели об этом не знают оппозиционные газеты? А что думают хохлы, когда имеют дело с госдеятелем, обладающим фамилией Мошенник? А кто призывал его на подобного рода деятельность, они знали?

Впрочем, в расейском театре абсурда возможно любое шахрайство.

Наши журналисты слишком воспитаны и благородны, чтобы использовать, мягко говоря, подозрительное значение фамилии, которую носит весьма подозрительный в собственных действиях вице-премьер.

Далее Адольф Алоисович с негодованием пишет:

«Надо видеть эту низкую еврейскую манеру: сразу же, как по мановению волшебной палочки начинают поливать честного человека грязью из сотен и тысяч ведер; нет той самой низкой клеветы, которая не обрушилась бы на голову ни в чем неповинной жертвы; надо ближе ознакомиться с таким методом покушения на политическую честь противника, чтобы убедиться в том, насколько опасны эти негодяи прессы.

Для этих разбойников печати нет ничего такого, чтобы не годилось бы как средство к его грязной цели».

Германский фюрер пишет так о журналистах Вены накануне Первой мировой войны. Что бы он написал о наших плюралистах из «Московских новостей», «Собеседника», «Курантов», «Литгаза», «Московского, с позволения сказать, комсомольца» и совсем уже бульварных «Скандалов», «Еще» и «Частной жизни»?

Я хотел ограничиться приведенной выше цитатой, но Адольф Алоисович так современен в собственном негодовании по поводу панельных представителей второй древнейшей профессии, что я не удержался и выписал еще один кусок, тем более, сочинение фюрера есть далеко не у всех соотечественников моих…

«Они постараются проникнуть в самые интимные семейные обстоятельства и не успокоятся до тех пор, пока в собственных гнусных поисках не найдут какой-нибудь мелочи, которую они раздуют в тысячу крат и используют для того, чтобы нанести удар несчастной жертве.

А если, несмотря на все изыскания, не найдут ни в общественной, ни в частной жизни противника ничего такого, что можно было бы использовать, тогда эти негодяи прибегнут к простой выдумке.

И они при этом твердо убеждены, что, если даже последуют тысячи опровержений, все равно кое-что останется. От простого повторения что-нибудь да прилипнет к жертве.

При этом такие мерзавцы никогда не действуют так, чтобы их мотивы было легко понять и разоблачить.

Боже упаси! Они всегда напустят на себя серьезность и «объективность». Они будут болтать о журналистской «чести», в особенности если получат возможность выступать на заседаниях съездов и конгрессов, т. е. будут иметь возможность воспользоваться теми поводами, вокруг которых эти насекомые — эти мандавошки: уточнил Станислав Гагарин — собираются в особенно большом числе.

Именно эти негодяи более чем на две трети формируют так называемое «общественное мнение». Из этой именно грязной пены потом выходит парламентская Афродита».

Так писал Адольф Гитлер в 1925 году. Я прочитал его оценку свободной прессы Геннадию и Людмиле, и родичи мои сокрушенно качали головами, приговаривая: «Один к одному про нас написано…»

Конспектировать «Майн Кампф» дело неблагодарное… Целые абзацы так и просятся, чтобы их переписали… Что делать? Я и так уже стараюсь обратить внимание моих читателей только на самое-самое.

Одни рассуждения Гитлера о вопиющей безответственности правительства в парламентской демократии чего стоят!

«Все знают, что бюллетени подаются избирательной массой, которую можно подозревать в чем угодно, только не в избытке ума».

— Вообще, — говорит Гитлер, — трудно найти достаточно резкого слова, чтобы заклеймить ту нелепость, будто гении рождаются из всеобщих выборов… Скорее верблюд пройдет в игольное ушко, чем великий человек будет открыт путем выборов.

В разговоре со мной Гитлер постоянно ссылается на политику искоренения немецкого начала в империи Габсбургов, которая привела к гибели Австро-Венгрии.

— История повторяется, — вздохнул Адольф Алоисович. — Теперь на территории Великого Союза, наследника Российской империи, пытаются искоренить русское начало. Но условия сейчас другие. На пятьдесят миллионов подданных Габсбургов было десять миллионов немцев, всего лишь пятая часть. В Российской Федерации русские составляют шесть седьмых, подавляющее большинство…

Очнитесь, русские люди! Прикиньте, какая вы силища!

«Лишь та государственная власть имеет право на уважение и на поддержку, которая выражает стремление и чувства народа или по крайней мере не приносит ему вреда».

И еще:

«Когда правительственная власть все те средства, которыми она располагает, употребляет на то, чтобы вести целый народ к гибели, тогда не только правом, но и обязанностью каждого сына народа является бунт».

Хорошо сказано, партайгеноссе фюрер!

«Искусство истинно великого народного вождя вообще во все времена заключается прежде всего в том, чтобы не дробить внимание народа, а концентрировать его против одного единственного противника».

На сотой странице Гитлер говорит об этом подробно и убедительно.

Записано в селе Старый Мерчик, 22 августа 1993 года

Государство является совокупностью физически и духовно равных человеческих существ, совокупностью, ставящей своей задачей как можно лучше продолжать собственный род и достигнуть целей, предназначенных ему провидением.

Цель и смысл существования государства — только в этом, а не в чем либо другом.

…Насилие, которое не проистекает из твердого идейного убеждения, непременно будет неуверенно в себе и будет испытывать колебание. Такому насилию никогда не хватит постоянства, стабильности.

Вычитывая эту фразу с машинки утром 30 сентября, спустя месяц после пребывания на Харьковщине, Станислав Гагарин воскликнул:

— Какие пророческие слова!

Только то мировоззрение, в которое люди фанатически верят, дает такое постоянство. Такая настойчивость зависит, конечно, от энергии и брутальной решимости того лица, которое руководит операцией.

Исход дела поэтому в известной мере зависит от личного качества вождя.

— Народы, не желающие отстаивать свою честь, раньше или позже потеряют свою свободу и независимость, — говорит Адольф Гитлер.

Русский народ унижен сейчас сверх меры, хотя он как будто бы не проиграл военного сражения. Но почему народ безмолвствует? Точь-в-точь, как в пушкинской драме о Борисе Годунове… Но почему?

А ведь Гитлер вряд ли читал трагедию Александра Сергеевича… Надо будет спросить его об этом…

Без даты

Если народ вынужден вступить в прямую борьбу за само существование на этом свете, такие понятия, как гуманность или эстетика, сразу получают только подчиненное значение.

Раз понятия эти идут вразрез с инстинктом самосохранения народа, которому приходится теперь вести такую правовую борьбу, они, эти понятия, не должны более играть сколько-нибудь решающей роли в определении форм борьбы.

Так говорил Гитлер.

Полагаю, что если мы, русские люди, хотим выжить в условиях той всеобщей войны, которую нам объявили ломехузы всех без исключения стран мира, нам крайне необходимо взять пророческие слова Адольфа Алоисовича на вооружение, вне того бесспорного исторического факта по поводу огромного ущерба, причиненного человечеству вождем германского народа.

Впрочем, и Вторая мировая война была спровоцирована ломехузами. Ведь основную прибыль от шестилетней бойни получили именно они, агенты Конструкторов Зла.

Гитлер приводит на 148-й странице слова Мольтке:

— Во время войны наиболее гуманным является — как можно быстрее расправиться с врагом. Чем беспощаднее мы воюем, тем скорее кончится война.

Чем быстрее мы расправляемся с противником, тем меньше ему мучения.

Такова единственная форма гуманности, доступная во время войны! — воскликнул фюрер.

Людоедская логика, не спорю…

Но… А ля гер ком а ля гер!

И вот еще весьма важное замечание Гитлера:

— Пропаганда вечно должна обращаться только к массе.

Потому и выигрывают радикал-демократы, захватившие телевидение, самый эффективный аппарат для одурачивания тотальной массы.

Нашим горе-идеологам из ВКП(б) и КПСС надо было учить коммунистов не только по «Краткому курсу», но и по «Майн Кампф» Адольфа Гитлера, мать иху, идиотов, за ногу и еще что-нибудь!

Иметь двадцать миллионов членов партии и так бездарно потерять власть…

Пропаганда обязана заниматься лишь доказательством нашей собственной правоты. И ничем другим!

В двадцать часов ночи 25 сентября 1993 года

— Перефразируя Ницше, скажу вам, молодой человек, что ваша единственная привилегия — тяжесть задачи, которую возлагает на ваши плечи судьба, — глядя мне прямо в глаза, сказал Гитлер.

— Судьба или Зодчие Мира? — нахально спросил я.

— Это одно и то же, — ответил фюрер.

Флоренский: «Быть от мира — это не значит быть в мире, не быть здесь, но значит иметь внутреннее собственное существо свободным от мирского, над мирским…»

Подняться над тварным существованием человека, возвысить собственную сущность — вот что!

Субстанция, сущность духа есть, согласно Гегелю, свобода.

— Субъективный дух свободен лишь в отношении к себе, — полагает философ. — В отношении же к некоему другому он еще не свободен.

По Гегелю, это означает, что субъективный дух свободен в себе, но не для себя.

Когда же дух свободен не только в себе, но и для себя — это объективный дух, тут свобода приобретает впервые форму объективной реальности, форму наличного бытия.

Дух выходит из формы собственной субъективности, познает и приобретает внешнюю реальность собственной свободы: «объективность духа входит в свои права».

27 сентября 1993 года, рано утром в понедельник

Ультиматум сепаратистов — передать Украине Краснодарский край и Ростовскую область.

Азовское, мол, море — украинское море!

Гегель. Философия права. «Мысль». 1990.

Философия способна лишь понять, но не омолодить некую устаревшую форму жизни, уходящую в прошлое современность.

Задача философии — постичь то, что есть, ибо то, что есть, есть разум.

Что же касается отдельных людей, то уж, конечно, каждый из них сын своего времени; и философия есть также время, постигнутое в мысли.

И никакая философия не может выйти за пределы современного ей мира!

Что тут можно возразить старику Гегелю?

Утром 28 сентября 1993 года

Плутарх говорит, что Александр сам не верил в собственное божественное происхождение и не чванился им, но лишь пользовался этим вымыслом для того, чтобы порабощать других.

Александр: «Царям не в диковинку слушать хулу в ответ на их благодеяния».

26 сентября 1993 года

Независимая позиция Каллисфена. Александр полагал оратора недостаточно умным человеком, не умеющим озаботиться собственной пользой.

— Теперь я понимаю, что был слишком молод, чтобы оценить по достоинству мудрость Каллисфена, — удрученно сказал мне великий полководец.

Без даты

1 октября сделать в Электростали:

I. Назар — уходит в отпуск. Кто вместо?

II. Пленки «Русского сыщика» — номер два.

III. Портрет Станислава Гагарина — 2000 штук.

IV. Вручить спецвыпуск «Русский сыщик — Станислав Гагарин»!

V. Операция «Банан-2». Новый вариант.

VI. Узнать о судьбе шестого тома «Русского детектива».

Статья Сергея Брезкуна в «Правде» за 15 сентября 1993 года — «О трагедии социального идиотизма».

Общество раскололось на НЕодураченных, их всего-то процентов двадцать, кучку политических шизофреников и подавляющую массу социальных идиотов, одураченных, увы, вышеупомянутыми лицами с расщепленным сознанием.

Агасфер возвращается…

Разговор Хасбулатова и Проханова в № 36 «Дня».

Судьба поэта Владимира Григорьевича Бенедиктова.

Яков Полонский пишет о нем: «Бенедиктов был в своем роде литературный феномен, редко повторяющийся… Читая его стихи, местами изумляешься красоте стиха, местами хочется смеяться или сожалеть».

2 октября 1993 года

Необходимо привлечь моего двойника и к издательским делам Товарищества Станислава Гагарина.

Ракетой сбивают спутник, который передает телезаклинания на Сибирь и Дальний Восток. Освобожденные от облучения русские люди прозревают, поднимаются на борьбу с московским режимом.

Фронт Гражданской войны пролегает через Урал.

А. С. Пушкин «Полтава». В четвертом томе Полного собрания сочинений. Издательство Академии наук СССР. Москва. 1957.

Грозы не чуя между тем,

Неужасаемый ничем,

Мазепа козни продолжает.

Про какого нынешнего шахрая написаны эти строки?

Виды нового оружия! Поведенческое общество? Электронные СМИ и методы психотропного воздействия на рядового представителя современного охлоса.

Психотронная артиллерия. Обещанная в августе паханом пресловутая артподготовка. Как выйти из-под воздействия «телеящика»?

Вот еще дьявольское наваждение нашего времени!

В пятом часу утра в некую октябрьскую пятницу

Hössanna — греческое, nosa’na! — древнееврейское… Означает — спаси!

Хвалебный возглас в христианском и иудейском богослужениях.

— Осанна, Господи! Спаси нас, грешных и чрезмерно возгордившихся, погрязших в мерзости лжи и негодяйской жажде накопления…

Осанна от самих себя, искушаемых ломехузами!

7 октября 1993 года

Фронт пролегает по Уралу.

Прозревший Восток идет освобождать русский Запад, оболваненный специальными лучами через телевизор.

На Юге, в Средней Азии собирает армаду Чингиз-хан. Он помогает русским братьям свалить оккупационный режим.

Диверсии в Москве. Остановка метро.

Сейсмическое оружие. Столица опускается в подземное море. Гибель половины москвичей. Но падает останкинская башня, и исчезают лучи наваждения.

Увы, уже поздно… Россия уничтожена дотла.

Война перебросилась в Европу. Черное большинство ЮАР уничтожает белое население, которое гибнет, взорвав арсеналы атомных бомб.

В знак солидарности с черным населением Африки поднялись негры Соединенных Штатов.

Волна идет с юга. Белые американцы в страхе бегут на север.

Под шумок японцы захватывают Гавайские острова, Фиджи, Таити и высаживаются в Мельбурне и Веллингтоне.

Великое желтое наступление.

Американцы наносят ядерный удар по Токио и собственным Гаваям. Эпизоды Конца Света в различных уголках планеты.

Ужасы Страшного Суда.

Таков план на 7 октября 1993 года.

Индийские философы и Александр.

— Я их повесил, — будничным голосом сообщил молодой царь.

Без даты

— Мне хотелось бы стать моряком, — говорил Папе Стиву Александр Великий.

В ночь на 6 октября товарищ Сталин учуял в главаре монстра. Невидимками мы проникли в тщательно охраняемую резиденцию.

— Чтобы стрелять молниями, нужно снять на сей момент покров невидимок, — сказал вождь.

Силовой кокон. Рикошет молнии. Сталинская огненная стрела поражает нового министра обороны, даму с погонами генерал-полковника.

Оказалась монстром, сотворенным ломехузами, увы… Наш Хозяин, как его именует сообщник, сокращенно — «ЭНХЭ», тоже на нейтринной основе, пуля его не берет.

Народ расшифровывает буквы «ЭНХЭ» просто: «Пошел на …й!»

Некоторые положения книги Адольфа Гитлера «Моя борьба».

Опыт выборочного конспекта — продолжение.

На странице 152-й Гитлер говорит, что пропаганда во время Первой мировой войны должна была утверждать: Германия не виновата в развязывании войны. Даже если бы это было не так…

— Народ не состоит из людей, всегда способных здраво рассуждать, — говорит фюрер. — Народная масса состоит из детей природы, легко склонных впадать в сомнение, переходить от одной крайности к другой и т. п. Как только мы допустим хоть тень сомнения в собственной правоте, то этим самым создадим уже целый очаг сомнений и колебаний.

Масса… не в состоянии решить, где же кончается неправота противника и где начинается наша собственная неправота. Масса наша становится недоверчивой… Наш собственный народ начинает верить враждебной пропаганде больше, чем нашей собственной…

И далее:

— Душа народа отличается во многих отношениях женственными чертами. Доводы трезвого рассудка на нее действуют меньше, нежели доводы рассудка.

Примечание. Папа Стив: Как это точно! Именно на чувстве сострадания, жалости к опальному вельможе родилось и окрепло в народе доверие к уральскому партократу…

— Народные чувства не сложны, они очень просты, и однообразны, — утверждает Гитлер. — Тут нет места для особенно тонкой дифференциации. Народ говорит «да» или «нет»; он любит или ненавидит. Правда или ложь! Прав или не прав! Народ рассуждает прямолинейно. У него нет половинчатости.

Для того, чтобы память масс усвоила хотя бы совершенно простое понятие, нужно повторить его перед массой тысячи и тысячи раз.

Пропагандировать наш лозунг мы можем и должны с самых различных сторон. Освещать его правильность тоже можно по-разному. Но итог всегда должен быть один и тот же, и лозунг неизменно должен повторяться в конце каждой речи, каждой статьи…

Успех всякой рекламы — и это одинаково относится к коммерческой и к политической рекламе — заложен только в настойчивом, равномерном и длительном ее применении.

— Моя личная позиция, — говорит фюрер, — была ясна с самого начала: я ненавидел от всей души всю эту банду жалких обманщиков народа, всю шайку партийной сволочи. Мне давно уже было ясно, что для всех этих негодяев важно не благо народа, а благо собственного кармана… В моих глазах они заслуживали только веревку на шею.

Английские газы «желтый крест», под которые в ночь с 13 на 14 октября 1918 года попал Гитлер на южном участке Ипрского фронта.

По иронии судьбы я записываю это обстоятельство утром 14 октября 1993 года, ровно в семь часов, когда будущий фюрер семьдесят пять лет назад вдруг почувствовал, что ослеп… Совпадение?

Продолжаю конспектировать «Mein Kampf» 16 октября 1993 года.

Категорический вывод автора по поводу невозможности примирения с ломехузами. Никаких компромиссов!

Когда рано утром 27 апреля 1919 года трое молодцов пришли арестовывать Гитлера, он встретил их с карабином в руках… Эту деталь из жизни фюрера никто из его биографов не упоминает.

— Задача вождя, творящего программу нового великого движения, — говорит Адольф Алоисович, — заключается в том, чтобы ярко обрисовать его цель. Задача же воплощения этой цели в жизнь является задачей политика.

Если о политиках говорят, что их искусством является искусство достигать возможного, то о творцах новых программ можно сказать, что боги покровительствуют им как раз в тех случаях, когда они требуют именно невозможного.

Станислав Гагарин: Великие вожди, которых я описал в предыдущих романах, обладали обоими качествами.

Магомет и Бонапарт, Александр Македонский и Сталин, Конфуций и Петр Великий… Список может быть значительно расширен.

Далее Гитлер подтверждает мое замечание.

— Один раз в течение большой исторической эпохи может случиться и так, — говорит он, — что качество творца новой программы и качество крупного политика сочетаются в одном лице.

Каждая, даже самая лучшая идея может стать опасной, если она возомнит себя самоцелью, в то время как она является только средством к цели.

…На очереди дня стоит уже не борьба против враждебных государств, а борьба против интернационального капитала.

— И международного валютного фонда, — заметил Одинокий Моряк.

…Для нас существует только одна доктрина — народ и отечество.

Мы ведем борьбу за то, чтобы народ наш действительно мог выполнить ту историческую миссию, которая возложена на него творцом вселенной.

Каждая наша мысль и каждая наша идея, вся наша наука и все наше знание — все должно служить только этой цели.

Встреча в мюнхенской пивной «Штернэкке». Доклад Готфрида Федера.

Глава «Подлинные причины германской катастрофы» весьма поучительна и актуальна для нынешнего положения России. Конспектировать тут нечего, ибо вся она — откровенность… С одной лишь разницей: Россия не проиграла, а победила во Второй мировой войне.

Она проиграла войну холодную, психологическую. И проиграла исключительно по воле внутренних врагов, из-за созданной ломехузами пятой колонны, путем успешного вторжения антироссийского мышления в сознание высшего руководства. Но…

Рядовые люди скорее верят большой лжи, нежели маленькой, — резонно утверждает Гитлер. — Это соответствует их примитивной душе. Они знают, что в малом они и сами способны солгать, ну а уж очень сильно солгать они, пожалуй, постесняются. Большая ложь даже просто не придет им в голову. Вот почему масса не может себе представить, чтобы и другие были способны на слишком уж чудовищную ложь, на слишком уж бессовестное извращение фактов.

И даже когда им разъяснят, что дело идет о лжи чудовищных размеров, они все еще будут продолжать сомневаться и склонны будут считать, что вероятно все-таки здесь есть доля истины.

Вот почему виртуозы лжи и целые партии, построенные исключительно на лжи, прибегают к этому методу.

Лжецы эти прекрасно знают это свойство массы.

Солги только посильней — что-нибудь от твоей лжи да останется!

Станислав Гагарин: От себя добавлю, что русский народ еще более доверчив, нежели практичные немцы, о которых говорит выше Гитлер.

Наши лжецы, хорошо натасканные кукловодами из-за океана, научились лгать попросту виртуозно. Сомневаетесь? Включите любой канал телевидения, разверните любую газету «дерьмократического» толка…

Далее в «Mein Kampf» выделена курсивом такая символическая фраза:

Постепенно исчезновение прав личной собственности и систематический переход всего хозяйства в собственность акционерных обществ представляли собой грозный симптом экономического упадка.

Адольф Гитлер пишет:

— Этим самым всякий труд целиком становился объектом спекуляции со стороны бессовестных ростовщиков. Отделение собственности от труда принимало самые острые формы.

Теперь праздник был на улице бирж. Биржевики торжествовали победу и медленно, но неуклонно забирали в собственные руки всю жизнь страны, все дело контроля над судьбами нации.

— А далее, — добавим мы, — один шаг до контроля над экономикой России, ее народом, над самостью государства со стороны интернационального, как пишет Гитлер о Германии, капитала.

…Человек, действительно способный бороться за собственное дело, никогда не будет льстецом и пресмыкающимся.

Для людей честных история остается историей, а правда правдой…

На странице 202-й Гитлер делит читателей прессы на три группы: тех, кто верит всему, что читает — или, в нашем случае, тому, что видит на экране ящика лжи; тех, кто не верит тому, что читает; тех людей с головами, которые умеют отнестись критически к прочитанному — и увиденному! — и сделать соответственно этому собственные выводы.

Последняя группа в российском обществе вовсе нерешительная, увы…

Станислав Гагарин: Далее следует 203-я страница, которая настолько поражает совпадением с российской действительностью, что я привожу ее здесь целиком.

Третья группа в цифровом отношении самая небольшая. Она состоит из действительно духовно развитых личностей, которым и врожденные качества, и воспитание облегчили возможность самостоятельного мышления.

Эти люди пытаются составить свое собственное мнение, все прочитанное они подвергают собственной проверке и лишь затем делают практические выводы. Такие люди прочитывают всякую газету критически. Тут автору статей иногда приходится нелегко. Господа журналисты относятся к таким читателям весьма прохладно.

Для людей этой третьей группы уже не так опасно и вообще имеет не такое большое значение все то, что попадается в наших лживых газетах.

Этот круг читателей уже давно привык в каждом журналисте принципиально видеть человека ненадежного, который только в виде исключения иногда скажет правду. К сожалению, великое значение этих прекрасных людей не в их количестве, а только в их интеллигентности.

К несчастью, таких людей совсем мало и это очень плохо, в особенности в нашу эпоху, когда ум — ничто, а большинство — все. В наш век, когда избирательный бюллетень решает все, наибольшее значение получает именно первая, самая многочисленная группа читателей газет, т. е. группа совсем неискушенных людей, легко верящих всему.

Глубочайшие интересы народа и государства требуют недопущения того, чтобы народные массы попадали в руки плохих, невежественных и просто бесчестных «воспитателей». Обязанностью государства было бы взять на себя контроль за этим воспитанием и систематически бороться против злоупотреблений печати.

Государство должно следить особенно внимательно за газетами, ибо влияние газет на людей является самым сильным и глубоким, хотя бы уже потому, что газеты говорят с читателем изо дня в день. Именно равномерность пропаганды и постоянное повторение одного и того же оказывают исключительное влияние на читателя. Вот почему в этой области более чем в какой-либо другой государство имело бы право применить абсолютно все средства, ведущие к цели.

Никакие крики относительно так называемой свободы печати не должны были бы останавливать государство, которое просто обязано обеспечить нации столь необходимую ей здоровую умственную пищу. Здоровое государство во что бы то ни стало должно взять в свои руки это орудие народного воспитания и по-настоящему поставить печать на службу своей нации.

Ну, а что же происходит в действительности? Какую умственную пищу давала германская пресса нашему населению до войны? Разве это не был самый худший яд, который только можно себе представить? Разве не внушали нашему народу пацифизм самой худшей марки в такое время, когда противник систематически и неуклонно готовился уже схватить за горло Германию?

Разве наша пресса уже в мирное время не внушала народу сомнения в правоте его собственного государства и не подсказывала ему этим, что в предстоящей борьбе нам надо ограничиться только обороной? Разве не наша пресса расписывала германскому народу прелести «западной демократии» настолько соблазнительно, что в конце концов благодаря этим восторженным тирадам народ наш всерьез поверил, что он может доверить свое будущее какому-то мифическому «союзу народов».

Разве не наша пресса всеми силами помогала воспитывать народ в чувствах ужасающей безнравственности? Разве не высмеивала она систематически всякую мораль и нравственность как нечто отсталое, допотопное, пока в конце концов и наш народ усвоил себе «современную» мораль.

Разве не подтачивала она систематически и неуклонно все основы государственного авторитета, до тех пор пока не стало достаточно одного толчка, чтобы рухнуло все здание. Всеми способами эта пресса боролась против того, чтобы народ воздавал государству то, что государству принадлежит. Какую угодно критику готова она была пустить в ход, чтобы унизить армию. Она систематически саботировала всеобщую воинскую повинность. Она направо и налево призывала к отказу в военных кредитах и т. д. и т. п. В конце концов результаты всего этого должны же были когда-нибудь сказаться.

Деятельность так называемой либеральной прессы была деятельностью могильщиков немецкого народа и германского государства. Что уж и говорить о «работе» лживых газет марксистского лагеря. Ведь для них лгать является такой же необходимостью, как для кошки ловить мышей. Ведь их главной задачей и является вытравить всякое национальное, подлинно народное чувство из души народной и тем подготовить диктатуру интернационального капитала, диктатуру евреев над немецкой нацией.

Что же предприняло государство против этого массового отравления нации? Ничего, ровным счетом ничего. Один-два смешных указа, один-два закона о штрафах, когда дело шло уже о случаях слишком выдающейся низости. И это — все. Государство старалось только о том, чтобы так или иначе склонить на свою сторону эту зачумленную прессу. Для этого прибегали к лести, для этого болтали направо и налево о великом «значении» прессы, об ее «ценности», об ее «просветительской миссии» и т. п. А хитрые евреи выслушивали всю эту лесть, посмеиваясь в бороду, и лукаво отвечали галантной благодарностью.

Причина этого позорного банкротства государства лежала не столько в том, что этой опасности не понимали, сколько в том, что всюду и везде господствовала вопиющая трусость, а из трусости этой неизбежно рождалась поразительная половинчатость всех решений и мероприятий.

Ни у кого не хватало решимости предложить и провести серьезную систему радикальных мер. В этой, как и во всех других областях, люди носились с какими-то совершенно пустяковыми половинчатыми рецептами. Вместо того чтобы нанести гадюке удар прямо в сердце, ее только щекотали и поддразнивали, и в результате все оставалось по-прежнему. Более того, влияние всех этих вредных факторов только возрастало из года в год.

Та оборонительная борьба, которую немецкие правительства вели против систематически отравляющей народ прессы, главным образом еврейского происхождения, не имела никакой системы и не отличалась даже намеком на какую-либо решительность. Но прежде всего этой борьбе не хватало определенной целеустремленности. Государственный «разум» господ тайных советников совершенно не в состоянии был сколько-нибудь правильно оценить значение серьезной борьбы против еврейской прессы, надлежащим образом выбрать средства этой борьбы и наметить какой-нибудь ясный план кампании. Борьба эта велась без руля и без ветрил. Когда какая-нибудь газетная гадюка укусит слишком уж больно, то иногда эту газету прикрывали на несколько недель или даже несколько месяцев, но змеиное гнездо как таковое оставляли в полной неприкосновенности.

С одной стороны, тут сказывалась бесконечно хитрая тактика евреев, с другой же стороны — неопытность и глупость, поистине достойная только наших господ тайных советников. Евреи были слишком умны, чтобы всем своим газетам придавать одинаково наступательный характер. Нет, задача одной части еврейской прессы заключалась в том, чтобы составлять прикрытие для другой ее части.

На марксистские газеты возлагалась задача систематически и откровенно оплевывать все то, что свято для человека, лгать на государство и правительство самым бесстыдным образом, натравливать одну часть нации на другую и т. д.

В это же время другая часть еврейских газет, органы буржуазно-демократической «мысли», надевали на себя личину пресловутой объективности, старательно избегали всяких грубостей, превосходно отдавая себе отчет в том, что пустоголовые люди судят только по внешности и никогда неспособны схватить подлинную суть дела. Используя эту черту человеческой слабости, буржуазно-демократические газеты умели завоевать себе даже некоторое уважение.

Для тех людей, которые судят только по внешней форме, газета «Франкфуртер цейтунг» является образцом приличия. Ведь газета эта никогда не употребляет грубых выражений, всегда отвергает физическую жестокость, неизменно апеллирует к борьбе только «идейными» средствами. А ведь хорошо известно, что этакая «идейная» борьба больше всего и нравится самым безыдейным людям. Это только результат недостаточного образования.

Человек отучается как следует воспринимать природу; он нахватал кое-каких знаний, но совершенно неспособен как следует ими воспользоваться, так как одной доброй воли и прилежания тут мало; прирожденных же способностей у него нет. Обладая только некоторыми зачатками полуобразования, такой человек по-настоящему законов природы не понимает; не понимает и того, что само существование человека подчинено определенным вечным законам.

Такой человек не понимает, что в мире, где планеты и солнца вертятся, а луны обращаются вокруг планет и т. д., где всегда и неизменно сила господствует над слабостью и превращает последнюю в свою послушную служанку, — нет и не может быть никаких особых законов для самого человека. Вечные принципы этой мудрой системы определяют существование и самого человека. Человек может попытаться понять эту закономерность, но изменить ее он не сможет никогда.

Всего этого не понимают наши полузнайки. И вот для этого «полуобразованного» мира евреи как раз и издают свои так называемые «интеллигентные» газеты. Для этого круга читателей и издаются такие газеты, как «Франкфуртер цейтунг» и «Берлинер тагеблат». На этот круг читателей рассчитан их тон. И надо признать, что газеты эти достигают своей цели. Они избегают произносить хотя бы одно грубое слово, но в то же время они систематически вливают яд в сердца — только из другой посуды.

Убаюкивая читателя сладкой формой изложения, внушая ему уверенность, что газета преследует исключительно интересы науки или даже морали, такие газеты замечательно ловко, почти гениально усыпляют бдительность читателя и делают с ним все, что хотят. Овладев доверием читателя, эти «приличные» газеты ловко внушают ему ту мысль, что остальная часть еврейской прессы правда иногда «зарывается» в форме изложения, но что по существу дела она тоже преследует интересы народа и ничего более.

Усыпленный читатель начинает этому верить. Он тоже не одобряет резкостей этой второй части газет, но, разумеется, он решительно протестует против какого бы то ни было посягательства на святость «свободы печати» — под этим псевдонимом фигурируют, как известно, та систематическая ложь и тот предательский яд, которыми питают наш народ. Так и получается, что против бандитов печати никто не решается выступать открыто. Попробуй только выступить и сразу получишь против себя всю так называемую «приличную» прессу. Скажи только хоть одно слово против самых позорных органов прессы, и сейчас же все остальные газеты вступятся за них.

И вот таким образом яд этот невозбранно проникал в кровь нашего народа, а государство не обнаружило никакой силы в борьбе с этой болезнью. В половинчатости тех средств, которые государство применяло, в смехотворности этих средств проявлялись грозные симптомы упадка государства.

Ибо тот институт, у которого нет решимости всеми средствами защищать свое существование, практически теряет и право на существование. Всякая половинчатость является только внешним проявлением внутреннего упадка. Раньше или позже за проявлениями внутреннего упадка последует и окончательная катастрофа.

Я не сомневаюсь ни минуты, что нынешнее наше поколение, если мы будем руководить им правильно, легче справится с этой опасностью. Нынешнее поколение пережило многое такое, что укрепило нервы этих людей, поскольку они вообще сохранили какое-либо нервное равновесие.

Само собою разумеется, что и в будущие времена, как только мы попытаемся прикоснуться к любимому гнезду евреев и положить конец их злоупотреблениям печатью, как только мы попытаемся это орудие воспитания масс взять из рук врагов народа и передать в руки государства, иудеи, конечно, подымут страшный крик.

Но я надеюсь, что современное наше поколение отнесется к этому спокойнее, нежели отнеслись наши отцы. В конце концов шипение гадюки все же менее страшно, нежели разрывы гранат из 30-сантиметровых орудий.

Станислав Гагарин: Вот уж не думал, что анализ ситуации, сложившейся в России, я найду в «Моей борьбе» Адольфа Гитлера. Надо будет рассказать об этом фюреру.

Записано вечером в субботу, 16 октября 1993 года, на Власихе

Вы были на краю пропасти огня, и Он спас вас оттуда.

Коран, Сура 3, стих 99

Если вы творите добро, то вы творите для самих себя, а если творите зло, то для себя же.

Там же. Сура 17, стих 7

Странно: все религии мира призывают человечество перестать творить зло, убеждают, и вполне резонно, что зло обязательно обратится против тебя же, а вот тщетно… Люди не хотят, увы, воспринять бесспорную истину. Как быть?

В одно из осенних воскресений

Даниил Андреев. Роза Мира. «Иной мир». 1992.

Конечно, книгу эту необходимо было исследовать в то время, когда я работал над «Вечным Жидом» и пытался показать в романе природу и существо зла.

Но и сегодня тема эта мною далеко не исчерпана.

Более того, я пишу в эти дни роман о вселенской катастрофе, пытаюсь предупредить человечество, которое в массе своей вряд ли прочтет «Страшный Суд».

Может быть, и страхи Даниила Андреева внесут некую лепту в общую картину Конца Света, как знать…

Утром во вторник, 19 октября 1993 года

После разговора с Наполеоном дать историю образования Уральского фронта.

Потом встреча Стаса с офицером-мстителем, разговор с Гитлером о власти. Ракетный удар по Игналинской АЭС. Радиоактивное облако над Прибалтикой.

Без даты

На Красной площади поджаривают на костре бывшего министра труда и экономики, которого поймала толпа одичавших после землетрясения москвичей.

Как прервать его мучения?

Без даты

Угроза всечеловеческой тирании в масштабе планеты.

Об этой опасности знают Зодчие Мира. Потому они и решают устроить нам вселенский развод народов.

— Над деятельностью государства необходим этический, нравственный контроль! Вот что, — сказал Станислав Гагарин.

Мистический ужас перед грядущим объединением мира.

Единое общечеловеческое государство суть западня для планеты. От него один шаг к абсолютному единовластию…

Тогда все эти разговоры об интеграции, идея объединенной Европы чреваты?

Наставления Зодчих Мира переселенцам на другие планеты.

Гитлер об опыте, практике нацистской Германии, которая с необыкновенной энергией, планомерно и целенаправленно, строго продуманной системой воспитания и образования воздействовала на психику нации.

— Оставим пока в стороне нравственность прежних моих идеалов, — сказал фюрер. — Речь идет о методике, прежде всего… Полагаю, что будущей Великой России есть чему у нас поучиться! Разговор, понятное дело, о технологии идет…

20 октября 1993 года

Творения Платона. Том IV. Парменид. Филеб. Academia. Ленинград. 1929.

Каждая идея, оставаясь единою и тождественною, может в то же время пребывать во всем.

Разговор Парменида с Аристотелем о сущности единого.

И. М. Нахов. Киническая наука. «Наука». Москва. 1981.

Знаменитые римляне. По Плутарху. Учпедгиз. Москва. 1964.

Лев Диокон. История. «Наука». Москва. 1988.

И враги человеку — домашние его.

Матфей, 10–36

Какая польза человеку, если он приобретет весь мир, а душе своей навредит? Или какой выкуп даст за душу свою?

Там же, 16–26

Ибо кто из вас, желая построить башню, не сядет прежде и не вычислит издержек, имеет ли он, что нужно для свершения ее.

Дабы, когда положит основание и не возможет совершить, все видящие не стали смеяться над ним.

Говоря: Этот человек начал строить и не смог закончить?

Лука, 14–28, 29, 30

Интересно бы узнать, читал ли Eltcin Евангелие от Луки?

Ф. Г. Шилов. Записки старого книжника. П. И. Мартынов. Полвека в мире книг. «Книга». 1990.

А. Э. Голосовкер. Сказание о титанах. Москва. «Нива России». 1993.

М. Горький. Несовременные мысли. Замътки о революцiи культуръ. Репринт. «Советский писатель». 1990.

Фридрих Энгельс. Анти-Дюринг. Политиздат. 1988.

Коран. Под ред. академика Н. Ю. Крачковского. Дом Бируни. 1990.

Цицерон. Сборник статей. Издательство Академии наук СССР. Москва. 1958.

Николас Блейк. Смертельный розыгрыш. Конец главы. «Слово». 1992.

Odietama. «Ненавижу и люблю». Стихотворения римского пиита Катулла.

«Для демократии, — говорит Герман Раушнинг, — существует вполне законный прием в случае крайней необходимости обеспечить себя высокой дееспособностью путем установления временной диктатуры».

Интересно, читал ли Eltcin книгу знаменитого гитлеровского собеседника «Зверь из бездны»?

Утром в одну из октябрьских пятниц

Pro bono publico — ради общего блага.

Учение стоиков, философия стоицизма получила название по имени новой научной школы, которую создал Зенон из Китиона на Кипре, в «узорчатом портике» — стоа пойкиле. Отсюда и стоики, имя которых в русском языке неверно ассоциируется со словом стойкий.

Среди стоиков были Антипатр, Диоген Вавилонский и знаменитый ученый античности Эратосфен Киренский, живший в III веке до P. X.

Главная задача стоической философии состояла в том, чтобы найти прочное разумное основание для нравственной жизни.

Философия для стоиков — упражнения в добродетели, и тут они сходились с киниками.

Но видеть в стоицизме исключительно этическое учение неправомерно.

«Созидающее отрицание» Гегеля — диалектическое оправдание зла.

— По призванию я — строитель, — грустно сказал Гитлер. — Когда-то меня не приняли в архитектурный институт, но окольным, извилистым путем я пришел к тому, чтобы получить возможность строить…

Австрийский историк Ф. Шахермайр в книге «Alexander der Grosse», вышедшей в Вене в 1972 году, в главе «Апофеоз» излагает причины, по которым Александр Македонский потребовал воздания ему божеских почестей.

Автор, хотя и называет требование сие странным, но полагает, будто оно легко объяснимо, ибо рассматривает его как продолжение тяжелейшей и многотрудной борьбы, которую Александр вел в течение всей пусть и короткой жизни — борьбы за признание абсолютного авторитета, соответствующего его титанической натуре.

Как не вспомнить при этом других великих автократов, пытавшихся при жизни причислиться к сонму небожителей… Какое пустое тщеславие!

Саша Македонский стыдится ныне проявленной им слабости.

Утром 23 октября 1993 года

Выстрелы из телеэкранов.

Что думают о философии порядка мои герои в романе «Страшный Суд»?

Штурм Дома Советов и подготовленная ломехузами атака Бастилии.

— Тюрьма — единственное место на Земле, где человек чувствует себя свободным от общества, — говорит аргентинский философ Фернандо де ля Фер.

Майкл Хуан Диего Маккормик Сааведра полагает, что если вы не в состоянии вызвать землетрясение, надо хорошо потрястись самому…

Платон. Избранные диалоги. Протагор. Пирр. Федр. Ион. Апология Сократа. Критон. Федон. «Художественная литература». Москва. 1965.

Михаил Восленский. Номенклатура. Господствующий класс Советского Союза. МП «Октябрь» и «Советская Россия». 1991.

Этой книге предшествует абсолютно тенденциозное предисловие Милована Джиласа.

Кстати говоря, теория Джиласа о перерождении тех, кто одержал победу в борьбе за власть, может быть приложена и к так называемым демократам, назначившим себе такие привилегии, кои и не снились бывшим секретарям обкомов.

И ничего положительного, что Джилас все-таки признает за коммунистической номенклатурой — индустриализация, распространение культуры, «демократы» приписать себе не могут.

Кроме предательства национальных и государственных интересов России, тотального грабежа народа в их «активе» нет ничего.

Требования Ленина по поводу создания слоя революционеров-профессионалов.

— История знает превращения всяких сортов, — сказал он на XI съезде партии, в 1922 году. — Полагаться на убежденность, преданность и прочие превосходные душевные качества — это вещь в политике совсем не серьезная.

Ну чем не партайгеноссе Макиавелли?!

Отто Бисмарк. Мысли и воспоминания. В трех томах. Соцэкгиз. 1941.

— Тщеславие само по себе, — говорит Бисмарк, — это ипотека, которую надо вычесть из способностей обремененного ею человека, чтобы установить чистый доход, который остается в качестве полезного продукта его дарований.

К сведению рвущихся к рыночной экономике России: ипотека есть ссуда, выдаваемая под залог недвижимости.

Гегель. Лекции по эстетике. Книга первая. Соцэкгиз. 1938.

— …Хотя оригинальность в искусстве поглощает всякую случайную особенность, она, однако, — говорит Гегель, — поглощает последнюю лишь для того, чтобы художник мог всецело следовать импульсу и полету собственного гения… вместо воплощения каприза и пустого произвола мог воплотить собственную истинную самость в предмете, созданном им согласно истине.

Не иметь никакой манеры, — продолжает философ, — вот в чем состояла во все времена единственно великая манера, и лишь в этом смысле мы должны называть оригинальными Гомера, Софокла, Рафаэля, Шекспира.

24 октября 1993 года

Д. Мельников. Л. Черная. Преступник номер 1. Нацистский режим и его фюрер. «Новости». 1981.

Эту в высшей степени компилятивную, но объемистую книжицу я проштудировал дважды, когда писал «Ящик Пандоры» и «Мясной Бор».

Теперь собираюсь взять с собою в Переделкино, где буду заканчивать «Страшный Суд».

— Народ, который не помнит собственного прошлого, — заметил американский философ Сантна, — обречен вновь его пережить.

Помнит ли Америка войну Севера против Юга?

Гегель. Наука логики. Том II. Субъективная логика, или Учение о понятии. Соцэкгиз. 1939.

Пример силлогизма на стр. 133 — его заключение, которое, по словам Гегеля, не послужило хорошей рекомендацией в глазах Мендельсона.

Логическое счисление Плукэ.

Понятия всякости и правильности. Тотальность конкретного.

Немецкое слово Schluss и его не совсем точный аналог в русском языке «умозаключение». Гегель рассматривает «den Schluss» не как нечто такое, что имеет место в «уме», а как объективное соотношение моментов самого предмета или самого понятия, ибо для Гегеля сие одно и тоже.

От редакции

Далее мы публикуем выдержки писательского дневника, которые сам Станислав Гагарин не успел подготовить для публикации. В них записаны размышления писателя о романе, ставшие последними свидетелями, посланцами из творческой галактики Станислава Семеновича Гагарина, не успевшего поставить точку в уникальной трилогии — летописи нашего Смутного Времени.

Выдержки из Переделкинского дневника

…Да, кстати, вспомнил, что вчера звонил Сергей Владимирович Михалков, звонил дважды, но в первый раз я спал, и Вера не решилась меня разбудить.

Легендарный Дядя Степа и автор Гимна Великого Союза с юношеским жаром расхваливал роман «Мясной Бор» и удивлялся, как это я сумел написать такую правдивую и жестокую книгу о вожде.

— Ваш Сталин именно таков, каким я его знал, — сказал Сергей Владимирович. И мне, не скрою, были приятны его слова.

Но Михалков не читал еще «Вторжение»! Договорились, что Дима Королев отвезет ему роман о наших приключениях и еще передаст кое-какие наши книги, чтобы классик имел представление о Товариществе Станислава Гагарина.

Итак, я в Переделкине. Надо побыстрее осваиваться и писать роман.

28 октября 1993 года

07-07. Что-то я никак не могу размахнуться как следует… Вчера утром до завтрака закончил главу с майором-безумцем, а за весь день не сделал ни хрена…

Сейчас закончил главу с Белоярской АЭС. Во время штурма я обнаруживаю Первое Лицо в потайном помещении. Пытаюсь его расстрелять, но бывший среднеуральский гауляйтер оказывается… монстром.

Идея тиражирования президентов. Впрочем, их и безо всяких фантастических литературных приемов натиражировали будь здоров…

30 октября 1993 года

…Днем дошел до 600-й страницы романа. Отсюда и начну отсчет написанного в Переделкине. Надо сделать еще не менее 300 страниц от руки, а лучше три с половиной сотни. Значит, если я останусь еще на полсрока, то по десять страниц в день.

Скромная, между прочим, норма, я могу писать и больше.

Сейчас пишу главу, где ракеты «земля-земля» улетели взрывать Игналинскую АЭС, а Стас встречается с Македонским, спасшим его от смерти, и разговаривает с ним о природе власти.

30 октября 1993 года

10.50. После завтрака сел поработать, и вот уже 606-я страница. Закончил дела с Белояркой, сейчас разговор о власти с Македонским.

— Власть — это осторожность!

1 ноября 1993 года

18-40. Нет, никакой путаницы в датах нет. Просто я полагал почему-то, что после 30 октября наступило 1 ноября, и потому два дня жил под этой датой, вовсе как гоголевский бедняга Поприщин.

Но решил ничего не менять, ибо и путаница в датах — часть моего нынешнего существования, пусть все так и останется…

Несколько минут назад завершил 9-ю главку 10-й главы, которая о природе власти. Что писать в следующей — ума не приложу. Подвести некоторые итоги войны? Не рано ли? Впереди московские жуткие сцены, но после них надо первый роман завершить, переходить к «Концу Света», а мне кажется, что я не все еще сказал, и образ Гитлера далеко не полон.

Адольф Алоисович и товарищ Сталин должны еще побывать у меня в Переделкине… Предстоит с ними разговор о власти.

1 ноября 1993 года

23.15. Заканчиваются сутки, но я решаюсь хотя бы начать записывать события последних дней, а событий было много.

Во-первых, вышел в свет первый том Собрания сочинений Станислава Гагарина, и теперь Геннадий Иванович и Дима Королев вовсю возят тираж из Электростали.

Во-вторых, 5 ноября в МВД России министр вручал мне медаль лауреата премии МВД, диплом и конверт с премией. Договорились с Ериным в отношении прямых с ним контактов по поводу подписки на «Русский сыщик» и Библиотеку «Русские приключения» в милицейских подразделениях.

В-третьих, в тот же вечер сию встречу показали по ТВ в «Вестях» и «Новостях», а «Комсомольская правда» сообщила о том, что я стал лауреатом, посему посыпались поздравления.

А позавчера, 10 ноября, были с Верой и Дурандиным в концертном зале «Россия» на праздничном концерте. Был там и Eltcin.

Я сидел с ним в одном зале и думал, слушая прекрасный концерт, какие чувства пробуждаются в нем, когда Димарин поет песню «Заграница», прямо упрекающую «всенародно любимого» в том, что именно он оставил за границей десятки миллионов родственников и друзей, или когда Маша Распутина гневно утверждает: живет великая Россия, и не верьте тем, кто говорит, нет…

Роман «Страшный Суд» пошел… Вчера весь день примерялся, а потом, уже к вечеру, вдруг записался.

Завтра жду в гости товарища Сталина. Неожиданно для меня он приведет с собой партайгеноссе Гитлера.

12 ноября 1993 года

00-15. Писал перед обедом, потом вечером, только что закончил эпизод, придуманный мною в деталях утром, когда гулял после завтрака.

Эффектно появляется в Переделкине Гитлер. Сейчас пойдет с ним и Сталиным разговор о природе власти. Но это уже на утро.

07-40. Сейчас пойдет беседа с вождями. Сталин и Гитлер сидят в моей переделкинской комнате, я угощаю их чаем.

14 ноября 1993 года

13-56. Только что закончил одиннадцатую главку. Двенадцатую назвал «Конец Третьего Рима», начинаю описывать гибель Москвы. Она будет состоять из 13 главок-эпизодов. И на этом первую часть кончаю. Приступаю к «Концу Света».

17-45. Сижу перед листом белой бумаги, на котором написано: «Конец Третьего Рима». Это последняя глава первого романа в дилогии «Страшный Суд». Она будет состоять из тринадцати главок-эпизодов трагической гибели Москвы.

15 ноября, понедельник

00-30. Адольф Алоисович Гитлер оказался прав, сказав мне во время гостевания у меня с товарищем Сталиным 13 ноября: уже пятнадцатого числа вы обнаружите первые симптомы разочарования вашими коллегами-борзописцами.

Фюрер будто в воду глядел! Были, были симптомы пятнадцатого ноября… А вчера, семнадцатого, поступило, полное, те сезать, смущение.

Который раз говорю себе: с писателями нельзя иметь дела! Общение с ними должно ограничиваться необязательным трепом о литературе, ну и политике немножко! Серьезно с ними и о политике нельзя болтать: не замедлят настучать в Инстанцию.

Вернувшись утром в Переделкино, вычитывал написанное накануне и перепечатал на машинке.

Сейчас сижу перед чистым листом бумаги, на котором выведено «Глава двенадцатая. Гибель Третьего Рима». Это последняя глава первой книги романа.

Утром, моясь на Власихе под душем, придумал снабдить все 13 главок «Гибели» цитатами из «Моей борьбы» Адольфа Гитлера. Галина, которой я звонил еще из дома, в восторге от этой идеи.

18-00. Изучаю проект Eltcin’ской конституции… Тоже историческое событие…

23-05. Читаю климовского «Князя мира сего» и с удивлением вижу, что я, ничего не знавший об этой книге, ни, тем более, о Гарвардском проекте, никогда не читавший пособий по демонологии и сатанизму вдруг постиг эти идеи абсолютно самостоятельно во «Вторжении», а затем продолжил в «Вечном Жиде» и «Страшном Суде».

«Князя» мне передал Саша Шелехов — Ржешевский через маму Лизу. Спасибо ему! Славный он парень…

18 ноября, четверг

13-13. С новосельем тебя, Станислав Семенович.

Перебрался в новую — уже четвертую! — комнату, 126-ю. Она куда уютнее и комфортабельнее предыдущей. Уже разобрал вещи, разложил бумаги и книги, сижу за столом и поглядываю в окно на освещенную ярким солнцем березу.

После обеда жду заместителя министра внутренних дел России. Будем беседовать о возможности создания при моем Товариществе киностудии «Русский сыщик». Авось, и исполнится моя мечта снять детективный сериал на базе конкретного отделения милиции.

На данном этапе существуют реальные возможности для осуществления подобной затеи.

Сейчас осенила идея: в фильмах показывать, как мы снимаем этот же фильм.

Вообще — киношный «Русский сыщик» суть прекрасное дополнение к «Сыщику» книжному. И — наоборот.

Делаю последнюю главу «Гитлера в нашем доме» — первого романа «Страшного Суда». Глава идет со скрипом; уж очень жуткие вещи приходится сочинять, но так или иначе, а я уже на 4-й главке. Сделаю ее сегодня — останется девять.

Весьма удачно ложатся цитаты из «Моей борьбы» Адольфа Алоисовича. Надо будет сказать ему про цитаты. Думаю, что фюрер будет доволен.

22 ноября 1993 года, понедельник

От редакции

Станиславу Гагарину оставалось жить несколько часов. Несколько часов разговоров с гостями о планах творческих и издательских, о новом сериале и, конечно, о трилогии, с которой связаны несколько лет жизни, надежд и тревог.

Несколько часов радующих замыслов и предвкушения новых дел.

Несколько часов бесед и путешествие домой, из Переделкино на Власиху.

И несколько минут пребывания в родных стенах, за которые он успел обмолвиться парой фраз с Верой Васильевной.

И несколько секунд, остановившихся, когда телефонная трубка выпала из его вмиг ослабевшей руки…

Все случилось вмиг…

Один миг — и все…

Осталась только наша боль. И память. И горечь.

И его книги…

Анатолий Гагарин

Content

Станислав Гагарин
СТРАШНЫЙ СУД

РОМАН ПЕРВЫЙ ГИТЛЕР В НАШЕМ ДОМЕ

Глава первая ФЮРЕР ПУТЕШЕСТВУЕТ БЕЗ ВИЗЫ

Глава вторая ХРОНИКА СМУТНОГО ВРЕМЕНИ

Глава третья УБИЙСТВО РУССКОГО НАРОДА

Глава четвертая КРОВЬ НА ГАГАРИНСКОЙ ПЛОЩАДИ

Глава пятая ФЮРЕР ОТВЕЧАЕТ НА ВОПРОСЫ

Глава шестая ДВОЙНИК ПАПЫ СТИВА И ПОСЛЕДНИЕ МИРНЫЕ ДНИ

Глава седьмая НАЧАЛО ГРАЖДАНСКОЙ ВОЙНЫ

Глава восьмая ЛЮБОВЬ ВТОРОЙ СВЕЖЕСТИ

Глава девятая НА ФРОНТАХ ГРАЖДАНСКОЙ ВОЙНЫ

Глава десятая ПРИРОДА ВЛАСТИ

Глава одиннадцатая ИЗДАТЕЛЬСКИЕ ТРЕВОГИ, ИЛИ СНОВА О ВЛАСТИ

Глава двенадцатая КОНЕЦ ТРЕТЬЕГО РИМА

От редакции

КАЛЕЙДОСКОП ВСЕЛЕНСКОЙ БОЙНИ, или Как я работал над последней книгой трилогии «Вожди, пророки и Станислав Гагарин»

I. ЛИХА БЕДА НАЧАЛО

II. ДНЕВНИК ЭПОХИ СТРАШНОГО СУДА, 1992

III. ОСКОЛКИ СОЧИНИТЕЛЬСКОЙ РАДУГИ

От редакции