Седнев Никола

Матрица

Никола Седнев

Матрица

Повесть

И на летном поле в толпе пассажиров, теперь уже бывших, спускавшихся по трапу самолета, и в здании аэровокзала, где все, со мной прилетевшие, прилипли к ленте транспортера в ожидании своих чемоданов, баулов и сумок, я выделялась полным отсутствием багажа. Прогулочная дамская сумочка через плечо на шлейке. И всё. В буфете я купила бутылку пепси-колы.

— Вон открывашка, — буфетчица показала на никелированный предмет, прикованный цепью к прилавку, чтобы не сперли, — совдепия, что поделаешь.

— Не люблю открывашек, я предпочитаю вот так, — сказала я и в мгновение ока пенисто откупорила бутылку при помощи перстня.

Миновав дверной тамбур на выходе из здания аэровокзала, я увидела какую-то девицу, которая маячила передо мной с чемоданом на колесиках и странно пялилась на меня, раз за разом переводя взгляд с моего лица на мою обувь и назад.

— Вы же на выходе, а не на входе... — наконец тихо, немного насмешливо сказала она.

И тут я поняла. Я с методичностью автомата использовала по назначению деревянный подстил с густой порослью синтетический щетины...

— Ч-черт! Извините, пожалуйста. — Я шагнула в сторону, уступая ей дорогу. — Рассеянная с улицы Бассейной! Как вижу коврик на полу, так машинально начинаю вытирать об него ноги. Простите. Воспитанность, переходящая границы разумного...

— Ничего, бывает, — улыбнулась девушка. И преспокойненько прошагала себе в здание аэропорта, и не думая вытирать подошвы.

На стоянке с ее стадом заснувших автомобилей я подошла, отхлебывая на ходу из горлышка, к первой же попавшейся машине с шахматным наростом на крыше.

— Куда ехать? — оживился бритый наголо мужчина с марлевым тампоном на голове, крест-накрест прикрепленным лейкопластырем. Он стоял рядом со своим «конем», опершись локтем о капот и поигрывая брелоком с ключами.

Первое «куда ехать?» было несколько обрадованным: конец ожиданию, а кроме того, он подумал, что эта юная крашеная блондинка вряд ли планирует огреть его железной трубой по голове, что тоже просветляло. В дальнейшем интонации менялись.

— Куда ехать? — несколько громче и раздраженнее — это я уже, игнорируя его вопрос, невозмутимо взялась за ручку дверцы и ему пришло в голову, что я глухая. — Куда ехать?.. — это я открыла дверцу, параллельно еще разок отпив из горлышка. — Куда ехать?!. — с элементами истерики — таксист очень хотел, чтобы я сперва «договорилась», попросту говоря, безропотно выслушала несусветную цену. — Куда е-хать?! Ку-да е-хать?!.

Уже сидя рядом с ним, я подождала, пока закончится его кудахтанье — он все никак не мог остановиться, а когда водила иссяк, коротко сказала:

— В цирк, — и добавила: — Едем или пересесть в другую машину?

Мы уже мчались по трассе, когда бритоголовый, глянув на счетчик топлива, начал:

— Только мне нужно будет...

— Конечно, зачем рисковать, — перебила я. — Раз кончается бензин, лучше заехать на заправку, я не тороплюсь.

— Вы прямо мысли читаете...

— Бензозаправка будет километра через два с левой стороны. Там есть разрыв в сплошной осевой линии, можно повернуть.

— Вы наверное сама водитель.

— Нет, машину не вожу. Не умею.

— Значит, хорошо знаете город.

— Я в вашем городе впервые. Только что прилетела.

— Ну да! — сардонически воскликнул раненый в голову таксист. — Откуда же знаете, где заправка?

— Вы же сами себе только что ответили на свой вопрос. До того, как его задали. Мысли читаю.

Он хохотнул и некоторое время пока еще на медленном огне переваривал услышанное.

— Хорошо! — наконец сказал, решив уличить меня во лжи. — Вот вам ведь наверняка хочется спросить, отчего у меня эта повязка на голове?

— Терпеть не могу расспрашивать. Я считаю — если надо, человек сам расскажет. А если не надо — зачем в душу лезть.

— Вот если бы моя жена была такой!.. Кстати, если вы мысли читаете, расскажите, что это за повязка, почему и откуда?

— А вы подумайте об этом сначала.

— Зачем мне думать, я и так знаю.

— Ага, уже подумали. — Я потерла ногтями правой руки ребро левой ладони. — Значит, так. Три дня назад на... Манежной угол Профсоюзной вас остановила парочка — парень-доходяга и с ним какая-то в мини-юбке, которую вы мысленно называете мандолиной. Сказали, что им надо в центр. За-амедленная ре-ечь, все такие из себя неторопливые, короче, сразу видно, что наркоши. Первоначально вы не хотели их брать, потом решили рискнуть — с планом в ту смену было туго. Сели они сзади. А вы по ходу движения нет-нет да и посматривали опасливо в зеркальце заднего вида. В общем, какое-то подозрительное шевеление за спиной уловили и даже успели отклониться. Но не полностью, лишь частично, и отрезок железной трубы скользнул по голове. Кожу сбоку содрал. Вы остановили машину, выволокли нарика за шкирку на тротуар и давай метелить его ногами, как футбольный мяч. Так называемая мандолина выскочила, начала верещать, полезла царапаться, вы и ей вставили пару разочков по печени, потом вызвали ментов. Оказалось, наркоманам не хватало на дозу, решили грохнуть таксиста...

— Вы будто были при этом, — пробормотал он, разрываясь взглядом между дорогой и моим личиком.

— Надо осторожнее подходить к выбору пассажиров, Вадик, — сказала я. — Более вдумчиво.

Вот сколько раз себе говорила: не стоит кудесничать на ходу — лучше, когда такси стоит на светофоре в ожидании зеленого. Он чуть в аварию не вляпался.

Визжали тормоза — наши и чужие, крыло встречной машины еле разминулось с нашим бампером, бетонная опора электропередач разъяренно мчалась на нас с явным намерением ударить, но в последний момент передумала и ускользнула куда-то вбок...

Когда мы прочно остановились и мир перестал круговертью мельтешить окрест нас, Вадик глядел на меня широко распахнутыми глазами, а нижняя его челюсть болталась примерно на уровне коробки передач.

— Откуда в-вы з-знаете, как меня з-зовут?.. — бедняга аж заикаться начал.

— Я же сказала, мысли читаю, Вадик. Поехали.

— Вы просто... откуда-то меня... обо мне... знаете...

— Нетушки, вижу впервые. Подумайте о своих женах.

— Не понял...

Я почесала ребро левой ладони:

— Ага, уже подумал. Первую жену звали Карина, вторую, с которой вы сейчас живете, — Даша. Правильно?

— Как это у вас получается?..

— Поехали, чего зря стоять. Не знаю, это у меня с детства.

Периодически испуганно посматривая на меня, он достал из бардачка картонку со своим фото и надписью «Бабаев Вадим», всунул ее в кронштейн с рамочкой, прикрепленный к торпедо между спидометром и часами, сказал: «Ну, вы даете», — и мы вновь поехали.

Минут через пять мы были у цирка. Я доставала из сумочки кошелек, раскрывала его, когда таксист Вадик спросил:

— А вот о чем я сейчас думаю?

— Брать с меня деньги или нет, — не колеблясь, ответила я и протянула ему купюру.

— Я решил не брать, — сказал он, улыбнувшись. — Когда еще в следующий раз посчастливится встретиться с волшебницей...

Отдельные грустные нотки в его голосе позволяли с большой долей вероятности предположить, что Даша оказалась не совсем волшебницей, а то и совсем не волшебницей.

— Спасибо, — сказала я, положила купюру назад в кошелек, достала платочек, придвинулась и чмокнула его в щеку. После этого аккуратно вытерла след от своей помады.

— А будущее вы умеете угадывать?

— Мы живем в эпоху узких специалистов. Если б я все умела — мне б цены не было. В базарный день, — уклончиво ответила я. — Раскрою вам на прощание, Вадик, один секрет. Я сотни раз в своей жизни ездила на такси, и ни разу с меня денег не взяли. Когда рассказываешь водителю, как зовут его, жену его, что он сейчас думает, например, о своем звере-начальнике, владельце таксопарка, предположим, Зурабе Шалвовиче...

— Да... — выдохнул он, — Зураб Шалвович... козел редкий... Как это у вас получается?..

— ...кто ж рискнет после этого, — продолжала я, — взимать денежку с колдуньи? Лучше ее задобрить, умаслить. На всякий случай, — тут я зловеще понизила голос до шепота, — а то еще превратит тебя в суслика. Или в таракана...

— Но... вы же меня не... не заколдуете?..

— Не бойся. Я добрая кудесница. Тем более плату за проезд с меня не взял. Импотенцию я тебе не наколдую, — сказала я, — этого ведь ты сейчас испугался больше всего, не так ли?

— Ма-ма... — жалобно пролепетал он.

Я не стала говорить, что вообще колдовать не умею — зачем разочаровывать человека относительно магических способностей? Народ хочет верить в чудеса. Что ему еще остается?..

Едва я успела выйти из такси, бритоголовый рванул с места так, будто за ним гнались наркоманы всего земного шара — каждый со своей персональной железной трубой и мандолиной.

Некоторое время я смотрела вслед улепетывающему со всех колес Вадику, а собственно, оттягивала то, что мне предстояло сделать. Наконец собралась с духом, сотворила полупируэт — носок одной ноги неспешно, даже вроде лениво прячется за подколенным сгибом другой и вдруг, неожиданно распрямляясь, совершает в воздухе мгновенный, словно бросок кобры, мощный и элегантный каллиграфический росчерк пуантом, разворачивая туловище в противоположную сторону — и оказалась лицом к цирку, фасад которого был развеселен гирляндами разноколерных флажков.

Перед входом на резиновом коврике распласталась влажная тряпка — я тщательно и долго вытирала об нее подошвы, задумавшись о чем-то своем, о девичьем, когда седенький, маленький и щуплый старичок-охранник, похожий на тролля, выглянув из будки, спросил:

— Вы к кому?

— А-а...— растерянно пропела я, но тут он сам же и пришел мне на помощь:

— Вы на кастинг?

— Кастинг? — удивилась было я, но тотчас исправила оплошность: — Ах, да! На кастинг!

Цирк был гулок и пуст. Лишь посреди ярко освещенной арены на длинной скамейке сидели разномастные девушки — десятка два. Прямо перед ними стояли, вяло переругиваясь, двое — пузатый очень коротенький дядечка в костюмчике еще советского производства и очень высокая тетка — расфуфыренная, в чалме, с поношенным лицом, хранившим, однако, как говаривали в старину, «следы былой красоты», которую не удалось полностью истребить ни избыточному питанию, ни избыточному же употреблению алкогольных напитков. Парочка весьма походила на клоунов, а точнее — на Пата и Паташона. Даме несомненно было противопоказано работать дояркой — от ее голоса молоко бы моментально скисало. Впрочем, эта «дама с прошлым» ни за что и не согласилась бы доить коров, она явно была из тех, кто предпочитает доить людей.

— Но почему нельзя, чтоб я присутствовала? — вопрошала она.

— У нас конкурс девушек. Мы приглашали девушек. А вы что — девушка? Кто вас приглашал? — спокойно, даже несколько монотонно ответствовал коротышка.

— Но я руководительница модельного агентства!

— Так вы девушка?

— Но здесь пять девушек из моего агентства...

— Ну и что?

— Я их менеджер. :

— У нас конкурс девушек, а не менеджеров. Мы приглашали девушек. А менеджеров мы не приглашали.

— Но я должна оказывать моральную поддержку своим девушкам.

— Они что у вас моральные инвалиды?

— Но я веду их дела!

— А мои дела вы не ведете. Я не соглашался пока, чтоб вы вели мои дела.

— Но я не буду мешать!

— Конечно, вы не будете мешать — вас здесь не будет. Вы не сможете мешать.

— Но я должна следить за безопасностью своих девушек во время кастингов!

— Сейчас такие девушки пошли, что не их нужно оберегать от мужчин, а скорее наоборот — мужчин оберегать от девушек.

Девушки понимающе захихикали.

— Но я хотела бы присутствовать!

— Я же не спрашиваю, хотели бы вы присутствовать, или хотели бы сыграть со мной партию в шахматы. Я спрашиваю — кто вас приглашал?

— Но у вас же кастинг!

— Это я и сам знаю, что у нас кастинг, а не прием стеклотары. Но если я захочу присутствовать в вашем модельном агентстве во время вашей работы, я ведь должен буду просить вашего разрешения. Верно? Почему? Потому, что меня не в лесу воспитывали. Например, так: «Разрешите, пожалуйста, мне поприсутствовать в вашем модельном агентстве», или: «Я прошу вашего разрешения...» А моего разрешения, моего согласия, чтобы вы присутствовали у меня в цирке во время моей работы, не нужно?

— Но я директор модельного агентства!

— Это вы уже говорили. И что из этого следует? Что правила поведения для вас отменены?

— Но я должна присутствовать!

— А что следует из того, что вы должны? Я вам тоже что-то должен?

— Но у вас ведь конкурс!

— Я и без вас знаю, что у нас конкурс, а не шахматный турнир. Покиньте, пожалуйста, помещение.

— Нет, вы посмотрите на него! Но я хочу присутствовать!

— У нас конкурс девушек. Мы приглашали только девушек. А вы разве девушка? Кто вас приглашал?

— Нет, я не девушка!

— Значит, до свидания. Всего вам доброго.

Нетрудно было заметить, что почти каждую фразу эта женщина начинала с частицы «но», поэтому я сразу же мысленно прозвала ее «дама «но».

— Но я столько вложила в своих девушек! Вон там сидит Викулечка. Она пришла ко мне в агентство, когда ей едва исполнилось двенадцать лет. Она была сутулой, ужасно стеснительной, не умела ходить... Я ее научила всему, что сама умею — исправила осанку, научила красиво дефилировать, накладывать макияж, она теперь гармоничная, всесторонне развитая личность!..

— Если ваши девушки вам что-то должны, из этого вовсе не вытекает, что и я вам тоже что-то должен. — Тут мужчина заметил меня и сказал: — Вы на кастинг? Проходите, присаживайтесь. В ногах правды нет. А знаете, кстати, почему говорят, что в ногах правды нет?

— Не знаю, — ответила я, хотя это было неправдой, я отчетливо видела мысль, которую он сейчас облечет в звуки.

— Потому, что ее вообще нет. И в ногах в частности. Женщина, до свидания.

— Но я привела пять своих девушек!..

— Они что у вас — инвалиды? Самостоятельно не передвигаются? Почему их надо приводить?

Свободное место было только с одного края скамейки, где я и уселась рядом с барышней в очках, которая читала книгу. На ней было серое, давно вышедшее из моды платье «джерси».

Тем временем диалог Пата и Паташона тек прежним руслом с незначительными отклонениями: «Вы что — девушка?» — «Почему вы мне хамите?» — «А в чем же вы видите хамство?» — «Вы намекаете на мой возраст». — «Я намекаю только на то, чтоб вы ушли. До свидания». — «Но почему я не могу присутствовать?» — «А кто вас приглашал?» — «Но вот эти пять девушек из моего агентства». — «А они не хозяйки здесь. Они не могут сюда приглашать. Сюда я могу приглашать. А они могут приглашать, приводить к себе домой — туда, где они хозяйки». — «Но я привела на кастинг вот этих пять девушек». «А почему «привела»? Они что у вас — маленькие дети? За ручку привела, что ли? Они сами не могли прийти?» — «Но я пришла с ними!» — «А что вам здесь — пляж, дискотека, проходной двор — кто захотел, тот и пришел? Как на бульвар?» и т. д.

— Что это за кастинг? — спросила я у соседки.

Серенькая мышка оторвалась от книги и удивленно посмотрела на меня поверх поверх «гоночного велосипеда» на своем носу:

— Вы разве не знаете?! Олег Званцев ищет себе ассистентку, — и опять погрузилась в чтение.

Конечно же, победителем соревнования в занудстве стала женщина — концовку их содержательного разговора я прослушала, но дама с рудиментами красоты, торжествующе задрав нос, уселась в первом зрительском ряду, а муж-чинка, со страдальческим видом взглянув на купол и судорожно ослабив узел галстука, тяжело вздохнул. Тут на арене, откинув занавес, появились двое рабочих в оранжевых комбинезонах. Один из них катил на колесиках какое-то сооружение из множества пересекающихся никелированных трубок, похожее на библиотечную полку, второй — тележку с плитками, похожими на те, какими выстилают полы в ванных комнатах.

— Минуточку внимания! — сказал коротенький мужчина. — Моя фамилия, как в анекдотах — Рабинович. Я директор цирка. Зовут меня Александр Григорьевич. Итак, давайте начнем...

— Начните с моих девушек! — подала свой кефирный голос женщина в первом ряду. — У них мало времени, им скоро надо ехать на другой кастинг в другой конец города!

— Вы же говорили, что мешать не будете! — заорал Александр Григорьевич.

— Но зачем кричать? — сказала дама «но». — Я молчу.

Рабинович опять шумно вздохнул и закатил глаза. Тем временем рабочие приступили к установке плиток в пазах стенда. На каждой из них была какая-то цифра от «О» до «9» включительно. В никелированной конструкции наличествовало десять рядов, в которых помещалось по десять плиток — итого сто цифр. Я попыталась найти закономерность, некую систему в их чередовании, напрмер, почему после тройки поставлена девятка, а затем идет единичка перед четверкой, но вскоре поняла бесперспективность этого занятия — судя по хаотичным движениям подсобников, зачастую мешавшим друг другу, сующим плитки-номера куда попало — они походили на еще одну парочку клоунов, — это было случайное, неупорядоченное сборище чисел.

— Вы до утра будете расставлять цифры? — полюбопытствовал коротышка. В ответ рабочие развили бурную и, соответственно, еще более бестолковую

деятельность, в результате чего участились их столкновения друг с другом с последующими потираниями ушибленных мест, взаимными обвинениями и оплеухами.

— Вот у меня листик бумаги с текстом. В чем заключается кастинг? Каждая из вас по очереди должна будет выйти сюда и прочитать текст вслух, адресуясь ко мне. Предположим, что я — зритель...

— А Олег Званцев будет? — перебила Рабиновича руководительница модельного агентства.

— Те, кто немного потерпят, всё узнают! — сказал директор цирка тоном, предвещающим скорую насильственную смерть собеседницы.

— Но что, я спросить не могу?

— Ну, можно я продолжу?

— А я что — мешаю?

— У нас конкурс девушек!.. — заорал Александр Григорьевич.

— Я не девушка, я знаю. Но зачем же волноваться? Если я не девушка, так надо волноваться?

— Предположим, что я — зритель, вызвавшийся выйти из публики на арену и проверить уникальные способности... а вот и Олег Сергеевич!

Девушки дружно захлопали.

— Я его раньше только по телевизору видела, — восторженно прошептала серая мышка рядом со мной. — В жизни он еще красивее.

Мужчины бывают разные: чуть привлекательнее обезьяны, средненькие — ни туда, ни сюда (таких большинство), видные из себя и красавчики. Загорелый человек лет сорока, появившийся на арене, не подходил ни под одну из этих четырех категорий. Это был Олег Званцев, единственный в своем роде. Сам себе категория.

С первого взгляда впечатывалось в память сразу и навсегда редкое сочетание ярких синих глаз и черных густых волос.

Походка Званцева, его манеры представляли собой смесь потрясающей естественности, раскованности и спокойной уверенности в себе. В каждом движении, жесте сквозило благородство. Человек, не знавший, что видит сына простого колхозного механизатора, запросто поверил бы, что перед ним потомок Ричарда Львиное Сердце или графа Висконти, Гаруна-алъ-Рашида или лорда Бекингэма. В любом обществе и в любой одежде, даже в рубище нищего, его горделивая осанка, ясный взгляд, открытое лицо не могли не обратить на себя внимания.

Сказать, что он был красив, — значит, ничего не сказать. Это само собой. Главное — моментально ощущалось труднообъяснимым образом, минуя разум, что он незаурядная личность. А еще — он был нездешним. Не отсюда. Таких не бывает. Разве только в кино. Или на обложках журналов. Или в рисованных иллюстрациях к дамским романам.

Улыбка — непритворная, теплая, сердечная, обезоруживающая.

Разве может такая улыбка принадлежать плохому человеку?

Смех — легкий, искренний, мелодичный, заразительный, от души идущий.

Разве может так смеяться человек мелкий, эгоистичный, пошлый, ничтожный, подленький?

А глаза... Глаза его были... как два стихотворения!..

Стоит ли осуждать девушек, женщин, которые, едва увидев Званцева, успев сказать лишь «Ах!», тотчас скоропостижно влюблялись в него. Я и сама чувствовала, что готова вот-вот втрескаться в него по уши.

В общем, Олег-Смерть-Барышням.

— Здравствуйте, — сказал он бархатным голосом.

Девушки опять захлопали. Я, подумав, тоже — чтобы не выделяться.

— Что ж, давайте начнем с вас, — Рабинович показал на девушку с противоположного от меня края скамейки. Та встала.

— Представься, как я учила! — скомандовала руководительница модельного агентства своим кисломолочным голосом.

— Мы же договорились, что вы будете молчать! — раздельно, как учитель во время диктанта, проговорил Рабинович.

— Я молчу, — сказала женщина.

— Меня зовут... — начала было девушка.

— Не надо представляться! — перебил ее Александр Григорьевич. — Вы из модельного агентства этой говорливой дамы? — Девушка кивнула. — Ваша руководительница по сути дела вредит вам своей навязчивостью. Она ужасно боится, что, не дай Бог, без нее обойдутся. Ой, что ж это будет? Без нее обойдутся! Какой ужас! Олег Сергеевич сам угадает, как вас зовут. А вы, женщина... можно обойтись без ваших реплик? Не то я сниму вашу пятерку девушек с конкурса!

— Но я не знала, — сказала дама «но».

— А не знаете, значит, надо помолчать.

— Но я молчу.

— Нет, вы не молчите!

— Нет, молчу.

— Нет, не молчите! Вы же говорите.

— Но я же молчу!

— Как же вы молчите, когда вы говорите!

— Я же не говорю, я молчу!

— Помолчите!

— Но я молчу...

Званцев жестом призвал всех к тишине, внимательно посмотрел на стоявшую девушку, зачем-то почесал ногтями правой руки ребро левой ладони и диагностировал:

— Вас зовут Наташа.

— Да... — восхищенно сказала она. — Ой, Олег Сергеевич, сколько раз видела по телевизору, как вы это делаете, но... все равно... у меня нет слов!.. Как у вас это получается?

— Не знаю, это у меня с детства.

— Ага, сейчас, — это девушка сказала уже Александру Григорьевичу, протянувшему ей листок с текстом. — «Уважаемые дамы и господа! Мы просили вас делегировать на арену из зала любого из зрителей, желательно того, кого многие из вас хорошо знают, кому доверяют. Этого зрителя вы сами выбрали. Пусть сейчас он задаст любые вопросы Олегу Званцеву, вопросы, которые придут ему в голову, — пожалуй, она слишком принужденно, фальшиво улыбалась, хорошенькую мордашку портило это механическое «чи-из», точнее было сказать, что она не столько улыбается, сколько скалится. — Но сначала, как зовут этого зрителя, Олег Сергеевич?»

— Александр Гершкович, — моментально ответил Званцев.

— «Угадал?» — прочитала по бумажке Наташа.

— О да! — сказал Рабинович. — Угадал... А теперь назовите первый ряд по вертикали! — это уже Званцеву.

— 3302898703, — без запинки ответил Олег Сергеевич, стоявший спиной к стенду.

— Ну, читайте дальше! — скомандовал Рабинович.

— А, теперь опять я?.. — спохватилась девушка. Она засмотрелась на Званцева. — Где это?.. Я потеряла... ага, вот, — она опять осклабилась во все свои тридцать два зуба. — «Теперь подумайте, о чем хотите — можете записать на бумажке и передать зрителям для проверки, — и Олег Званцев угадает вашу мысль. Итак, о чем думает сейчас этот зритель, Олег Сергеевич?»

В этот момент раздался рев боевого слона царя Ксеркса, идущего в атаку.

Рабинович инстинктивно повернул голову в ту сторону, откуда донесся трубный звук. Это сморкалась в платок директор модельного агентства. И Званцев тут же озвучил:

— Боже, как мне надоела эта лахудра.

Рабинович изумленно хохотнул, затем поперхнулся, закашлялся. Женщина в первом ряду, выпучив глаза, перестала сморкаться и, побагровев, тоже начала судорожно кашлять. Девушки прыснули со смеху. Александр Григорьевич с открытым ртом развел руками в стороны, изобразив немую фразу «Нет слов!», а вслух сказал:

— Который раз сталкиваюсь с этим чудом, казалось, мог бы и привыкнуть, уже ж ведь знаю, что от Званцева ничего не скроешь, а все равно каждый раз поражаюсь...

— Саша, не отвлекайся, — мягко поторопил его Званцев. — Поехали дальше.

— «Уважаемые дамы и господа!..» — это, заглядывая в бумажку, декламировала уже другая девушка. Она напропалую строила присутствующим глазки — так хотела всем понравиться, аж не могла. Очами, губами и прочими местами она обещала все, на что была способна, и все остальное тоже. Точно я не разглядела, но, по-моему, она даже подмигивала во все стороны — то одним глазом, то другим.

Следующая девица натужно читала по слогам, и Рабинович ее прогнал назад, на скамейку, заметив:

— Барышня еще не все буквы выучила.

По поводу этой модели, не овладевшей, несмотря на свои лет двадцать, навыками беглого чтения, встряла ее менеджер, принявшаяся защищать подопечную:

— Но девочка просто волнуется!

— А можно сложно волноваться? — поинтересовался Рабинович.

— Но она хорошая девочка!

— Хорошая девочка — это не профессия. Ей не директор цирка нужен, а специалист другого профиля.

— Какого?

— Волнительным нужно к невропатологу.

— Если девочка переволновалась, так что ж ее — расстрелять?! — не унималась руководительница.

— Кто говорит — расстрелять? — Видно было, что эту даму Александр Григорьевич расстрелял бы самолично и с удовольствием. — Здесь народу — раз, два и обчелся, и то она, вы говорите, волнуется! А что же будет при аншлаге? Она так разволнуется, что забудет, как ее зовут!

— Ей Олег Сергеевич подскажет, если что!

— Нет, она меня до инфаркта доведет!

— Но у этой девочки есть другие достоинства.

— Какие?

— Мне при всех говорить?..

— Вы замолчите когда-нибудь?

— Но девочка просто очки дома забыла!

— Так переволновалась или очки забыла?

— Но одно другому не противоречит. Сначала очки забыла! Потом из-за этого переволновалась. Или наоборот — сперва переволновалась и поэтому не взяла с собой в цирк очки!..

— Если она плохо видит, ей надо к окулисту! — по лицу и интонациям директора цирка ясно было, что тетка доживает свои последние минуты.

— Я разрешу ваш спор очень просто, — раздался велюровый голос Званцева. Сразу наступила тишина. — Марина (так ведь вас зовут?) не носит очков... Ей их никто никогда не выписывал. Они ей не нужны. У нее стопроцентное зрение.

— Откуда вы знаете? — кокетливо заулыбалась женщина.

— Я же мысли читаю. Вы забыли?..

Следующая девушка читала «с выражением», как это обычно принято на школьных утренниках, а попросту говоря, безвкусно играла своим голосом, избыточно четко произнося каждую букву и чрезмерно, как сурдопереводчик, артикулируя. Очевидно, она была жертвой длительных занятий в самодеятельном драмкружке.

— «Пусть сейчас он задаст любые вопросы Олегу Званцеву», — это уже пятая девушка. Она читала так, будто ее кто-то душит — сдавленным голосом, невразумительно, проглатывая некоторые буквы, без каких-либо интонаций, как робот. В общем, она была полной противоположностью предыдущей барышне. Если их сложить, а потом разделить, то, возможно, вышли бы два нормальных человека.

Периодически встревала тетя «но» — комментировала, давала советы, и Рабинович медленно, но неуклонно продвигался в сторону инфаркта. В паузе, пока очередная конкурсантка еще не вернулась на скамейку, а следующая еще не подошла к нему, директор цирка подозвал одного из подсобников, о чем-то тихо переговорил с ним, после чего тот, коротко взглянув на даму в первом ряду, удалился.

Спустя некоторое время, отодвинув занавес служебного выхода на манеж, появилась усатая голова уссурийского тигра, удивительно похожего на Сталина, который, внимательно глядя своими немигающими желтыми глазами на руководительницу модельного агентства, сидевшую как раз поблизости, начал недвусмысленно облизываться и периодически сглатывать слюну. В результате женщину будто ветром сдуло в фойе, где, как видно было через открытую дверь, она заказала в буфете рюмку водки и нервно закурила.

Когда «лахудра» вернулась в зал на свое место в первом ряду, очередь дошла до моей соседки.

— Девушку зовут... Людмила, — сказал Званцев.

— Да, точно! Ой, я так волнуюсь... — начала серая мышка еще на ходу, на подступах к лобному месту. — Я так счастлива, Олег Иванович... ой, Сергеевич, извините, это такая высокая честь для меня... у меня нету слов... я так волнуюсь... я не готовилась специально... я даже сочинила стихи в вашу честь... можно я прочитаю? Нет, не сейчас? А, вы уже прочитали стихотворение в моей голове? — периодически она зачем-то высовывала язык наружу и вращала им в воздухе, очевидно, на нервной почве. — Спасибо. Вы читаете сейчас все-все мои мысли... это так стыдно, но и... так приятно!.. Такое ощущение, будто я стою перед вами совсем голая... совсем-совсем... ой... не могу сказать, что это неприятно... может, даже наоборот... но я не знаю, осуществимо ли это... ой, я так волнуюсь... не все же мечты осуществляется... ой, вам сейчас могло показаться, будто вы прочитали у меня в голове некую мысль, но вы ошиблись, я совсем ничего такого не подумала. Правда! (Какая-то из девушек присвистнула и тихо высказалась насчет «тихого омута» и кто в нем водится.) Спасибо боль-ШОе; _ это уже Рабиновичу, взяв протянутый им листик с текстом. — «Уважаемые дамы и господа!» Ой, я так волнуюсь...

Кончилось это тем, что Александр Григорьевич отправил ее досрочно назад на скамейку. Настал мой черед.

— А эту девушку зовут...— шелковисто начал Званцев.

И вдруг осекся. Некоторое время недоуменно глядел на меня. Затем ногтями правой руки почесал ребро левой ладони. Потом то же самое, но намного сильнее — будто у него началась чесотка. Напрягся настолько, что лицо побагровело, жилы на шее вздулись. Наконец он натужно выдохнул:

— Что за чертовщина? Впервые с таким сталкиваюсь... Я вас не вижу... внутри... Вы умеете ставить защиту?

Некоторое время я спокойно разглядывала его.

— Я не знаю, о чем вы говорите, — как можно равнодушнее ответила я. подходя к Рабиновичу на то самое место, где до меня поочередно стояли все девушки, и Званцев оказался за моей спиной вместе с цифровым стендом, к которому он, в свою очередь, тоже стоял затылком. — Меня зовут Лена.

Александр Григорьевич настороженно, будто я была змеей с ампутированным, но неизвестно, насколько качественно, жалом, протянул мне бумажку с текстом. Я отказалась:

— Я уже давно знаю этот текст наизусть. Уважаемые дамы и господа! Мы просили вас делегировать на арену из зала любого из зрителей, желательно того, кого многие из вас хорошо знают, кому доверяют... Этого зрителя вь сами выбрали — пусть сейчас он задаст любые вопросы... — и тут я запнулась

— Мне, — подсказал Олег Званцев за моей спиной.

— А говорила, что наизусть знает, — саркастически заметил Рабинович.

— Мне, — еще раз ласково подсказал Званцев. Среди девушек пробежал смешок.

— Любые вопросы... мне... — повторила я.

Несколько барышень рассмеялись. Чей-то девичий голос произнес шепотом, но акустика в зале была хорошей — цирк был дореволюционной постройки

— Тупая, как сибирский валенок...

— «Мне» в смысле мне, а не вам, — откровенно насмешливо подсказа; Званцев.

— Любые вопросы... мне... в смысле — мне... а не вам...— сказала я растерянно.

Девушки захохотали в голос.

— Господи! Как же вы не понимаете?! — не выдержав, немножко рассердился Званцев, хотя его голос по-прежнему оставался обволакивающим, поглаживающим. — Мне в смысле мне, — он показал рукой на себя, — а не вам! — о? показал рукой на меня.

— Господи! Как же вы не понимаете?! — я добросовестно, как прилежная ученица, скопировала его интонации. — Мне... в смысле мне, — я показала рукой на себя, — а не вам, — я показала рукой на Званцева и застыла с поднятыми плечами и беспомощным видом дурынды, которая искренно не понимает, чего еще от нее хотят.

— Но она умственно глупая, — сказала руководительница модельного агентства, неизвестно к кому обращаясь.

— Минуточку! — Рабинович поднял руку, призывая к тишине. После чего вперил в меня свои грустные и проницательные обезьяньи глаза. Затем медленно опустил руку и негромко, интимно даже, сказал, показав на цифростенд за моей спиной:

— Четвертый ряд слева направо.

— 2383607390, — спокойно ответила я.

С каждой очередной названной мною цифрой глаза Рабиновича перепрыгивали с моего лица на стенд и назад, в результате челюсть его постепенно отвисала все ниже и ниже. Среди девушек пробежал нестройный шепот, как шелест листьев перед бурей.

— Четвертый ряд по вертикали снизу вверх!.. Я ответила.

Олег Званцев уже переместился из-за моей спины пред мои светлые очи, стоял рядом с Рабиновичем, они оба глядели на меня — Званцев не отрываясь, Рабинович же после каждой цифры отводил глаза вбок — он все еще сверялся со стендом.

— От первого номера в верхнем ряду по диагонали до последнего номера в нижнем ряду...

Я ответила без запинки.

— Средняя цифра в пятом ряду по горизонтали.

Мелкая подковырка. При четном количестве цифр одной средней быть не может. Тоже мне ловушка.

— Там две средних цифры — 9 и 4.

— Корень квадратный из шестого ряда по вертикали, — сказал Званцев. Он полагал, что это очень сложное задание, только ему по плечу.

Размечтался!..

Думала я три секунды — ровно столько, сколько было необходимо, чтобы ногтями правой руки поскрести ребро левой ладони. Я назвала число, Рабинович бросил взгляд на Званцева, тот утвердительно кивнул. И опять оба вытаращились на меня так, будто перед ними предстал комар размером с грузовик.

— Ик!.. Ик!.. — раздалось вдруг в мертвой тишине из первого зрительского ряда. В следующую секунду модельная бандерша, вскочив, заорала дурным голосом, не переставая, впрочем, периодически икать: — Это подстава! Ик! Конечно, они возьмут свою! Подготовили ее!.. Она выучила заранее!.. Цирк нам тут устроили! Ик! Все было давно решено! Так нечестно! Некрасиво! Видимость конкурса!.. Но я сама в прошлом модель, я мисс Мелитополь восемьдесят седьмого года, я этих кастингов видела, как собак нерезаных! Решили развести нас, как лохов? Как лохинь! Но меня вы не проведете!.. Теперь ясно, почему так не хотели, чтобы я присутствовала!.. Но если у вас все заранее решено, зачем девушкам головы морочите?! Девочки, ко мне! Мы уходим!

Пять девушек направились было к ней, но замерли на полдороге — из-за занавеса вновь выглянул тигр. Но женщина завопила:

— Брысь, котяра раскормленная! Тигр попятился, обиделся и исчез.

Мы со Званцевым молча сидели друг напротив друга в кабинете директора цирка, я рядом с чучелом медведя на задних лапах, Олег Сергеевич на фоне застекленной «горки» с кубками и вымпелами, а Александр Григорьевич расхаживал между нами.

— Лена, как это у вас получается? — спросил он, наконец остановившись.

— Не знаю. Это у меня с детства.

— Решать тебе, — сказал Рабинович, повернувшись к Званцеву, — тебе с ней работать. Но ясно, что лучшей кандидатуры нам не найти. Со временем она могла бы выступать вместе с тобой не просто как ассистентка, а... Надеюсь, ты не рассматриваешь ее как конкурентку? (Званцев хмыкнул.) Хотя я не вмешиваюсь. Вот если б вы, Лена, умели еще и мысли читать...

Я промолчала.

— Я еще ничего не решил, — быстро сказал Званцев.

— Попроси ее, пусть расскажет о себе.

— Я не люблю расспрашивать. Я считаю — если надо, человек сам о себе расскажет. А если не надо — зачем лезть в душу, — сказал Званцев.

— Так и рассказывать особо нечего, — я пожала плечами. — Недавно закончила школу...

— Слушай, Олег, — сказал Александр Григорьевич, — а ведь не мешало бы перекрасить ей волосы в черный цвет!

— Зачем?

— Ну, прочитай мою мысль...

— Ты сейчас думаешь: у Званцева сочетание черных волос и васильковых глаз, — не спеша начал говорить Олег Сергеевич, почесывая ребро левой ладони. — У этой девушки глаза цвета летного неба, если ее перекрасить в черный, будете хорошо смотреться рядом на арене — в рифму. Волшебник и ассистентка волшебника, оба черноволосые и синеглазые. Правильно?

Рабинович опять изобразил немую сцену, видимо, привычную для него — открыл в восхищении рот и развел руками, — дескать, нет слов.

— Меня и перекрашивать не нужно, — сообщила я. — Просто восстановить мой родной цвет. Это я сейчас блондинка. Крашеная. А вообще-то натуральный мой цвет волос, от природы — черный.

— Почему же я не вижу ваших мыслей? — раздумчиво проговорил Званцев. И вдруг переменил тему и интонацию: — Вы что, передразниваете меня? Специально копируете?

В ответ на мои недоуменно округленные глаза Званцев, улыбнувшись, приподнял руки с колен, показав ими на мои руки.

И тут я поняла. Мы с ним сидели абсолютно одинаково.

— У меня и в мыслях не было передразнивать вас. Я задумалась и... и не заметила, что вы точно так... держите руки. Я с детства люблю так сидеть.

Званцев переместил руки на грудь, скрестив их, и я — одновременно, в ту же секунду сделала то же самое. В результате оба расхохотались. И оба — опять синхронно — переместили руки назад на колени. И опять рассмеялись.

— Так, ну, кажется, вы уже нашли общий язык, — сказал Рабинович, благодушно наблюдавший за нами.

— Можно мы поговорим с Леной?— мягко спросил у него Званцев.

— А... я мешаю?

Олег Сергеевич красноречиво промолчал.

— Азох'н вэй! — сказал Рабинович с нарочитым акцентом старого местечкового еврея из анекдота. — Это же нада — мине виханяют из собственного кабинэта!.. Нет, это можьна винести? Я вас спрашиваю!..

Он направился было к дверям, но по дороге вдруг остановился передо мной, сказал устало и печально уже без деланого акцента:

— Знаю я, о чем ты хочешь с ней поговорить. — Хмыкнул и выудил из-за моего уха мандаринку, которую мне же и преподнес с легким старомодным поклоном, тут же, щелкнув пальцами, сотворил из воздуха вторую и молча вышел, предварительно бросив ее, не глядя, в сторону Званцева; тот ловко поймал цитрусовый плод одной рукой.

— Мне нужна ассистентка без комплексов, — Званцев прервал молчание, заполненное очищением от кожуры мандаринки. — Понимаете?

— Что вы имеете в виду под комплексами? Он разжевал и проглотил первую дольку.

— Моя работа связана в основном с гастрольными поездками. Концертная организация, с которой у меня контракт, выделяет мне и ассистентке на время моих гастролей по сто тридцать долларов в сутки квартирных. На гостиницу. — Он дожевал вторую дольку. — Итого двести шестьдесят долларов в сутки на двоих. Никаких квитанций, отчетов не требуется. То есть, если мы, допустим, переночуем не в гостинице, а на вокзале — все равно получаем за эту ночь двести шестьдесят долларов. — Он успокаивающе-предостерегающе поднял руку: — Я не ночую на вокзалах, это я к примеру сказал. Но если мы снимаем только один номер на двоих, то мы с вами экономим ежедневно около ста долларов. Делим пополам: вам пятьдесят, мне пятьдесят и кладем в свой карман. Вы не против каждый день зарабатывать лишние пятьдесят долларов? Причем необлагаемых налогом.

— Кто же откажется от дополнительного заработка.

— Значит, вы не против жить со мной в одном номере?

— Я согласна, — сказала я, подумав. И вспомнила, что в руках у меня мандаринка.

— Но спать придется в одной кровати...

— Неужели там не найдется какого-нибудь диванчика, кресла?

— Нет, не найдется. Так что?

— Я согласна, — сказала я, подумав. И тоже стала жевать мандариновую дольку.

— Следующее турне у меня в ЮАР. Это Африка... — он занялся очередной мандариновой долькой. Трапеза волхвов.

— Я знаю, что ЮАР в Африке.

— Там жарко...

— В Африке жарко?!

— Как вы отнесетесь к тому... что мы будем спать... без одежды?

— Это обязательно?

— Я же сказал, мне нужна ассистентка без комплексов.

— Я согласна, — сказала я, подумав.

— Но когда мужчина и женщина спят в одной кровати, тем более обнаженными... то... может произойти, гм, то... что обычно происходит между мужчиной и женщиной... Ведь что естественно, то не безобразно... Как вы к этому относитесь?

— А если я откажусь?

— Я не возьму вас на работу. — Через некоторое время, когда мое молчание затянулось, он несколько вспылил: — Ну, только не надо из себя недотрогу строить! Месяцами на гастролях — я же взрослый здоровый мужчина, не буду же я там бегать искать кого-то... Или что мне — онанизмом на выезде заниматься — тихо сам с собою левою рукою?..

— Или тратиться на проституток, — добавила я вполголоса.

— Что-что? — не расслышал он.

— Нет, ничего. Я согласна.

— Прекрасно. Пойдем дальше. Многие зрительницы хотят со мной после выступления пообщаться... Ведь если я угадал, что ее зовут Маргарет, угадал, что думает она: «Почему Джон ушел от меня к Сьюзен, чем она лучше меня?», или что-то другое, но попал в точку... то естественно, что... она может проникнуться ко мне... м-м... воспылать... Ты не против иногда... на пару часиков куда-нибудь...

— Погулять пару часиков вокруг гостиницы, пока вы в номере потрахаетесь с поклонницей?

— Грубовато, но по сути верно.

— Снявши голову по волосам не плачут, — вздохнув, сказала я. — Я согласна.

— Я вижу, мы найдем общий язык. И последнее, нам с тобой осталось попробовать... гм... близость.

— Как?..

— Можно подумать, что ты не знаешь, как именно это делается... — он вновь принялся за мандаринку.

— Я так поняла, что это произойдет в ЮАР...

— Кота в мешке не покупают. Нужно же предварительно определить, убедиться, удостовериться, что мы подходим друг другу в постели... Чтобы не было потом неожиданностей. Неприятных неожиданностей. Я уверен, что все будет хоккей, но как же без пробы?.. А зачем, собственно, откладывать?

— Где произойдет эта... дегустация меня? Прям здесь?

— Нет, у меня дома.

— А что скажет ваша жена?

— Она в отъезде.

Когда мы выходили из здания цирка, мне пришлось приостановиться в тамбуре — Званцев, шагавший первым, закупорил своим телом проход, поскольку решил тщательно вытереть подошвы о влажную тряпку, разостланную на резиновом коврике...

— Ч-черт! — сказал он вдруг с досадой, осознав бессмысленность этого занятия. — Рассеянный с улицы Бассейной! Я же на выходе, а не на входе! — и полуобернувшись ко мне, виновато добавил: — Как вижу тряпку на полу — начинаю машинально вытирать ноги... Воспитанность, переходящая границы разумного...

Мое первое впечатление от квартиры Званцева — это что-то очень знакомое, на что-то очень похожее, что-то смутно мне напоминающее. Я задумчиво и даже немного растерянно осматривалась.

Перевела взгляд на хозяина квартиры — Олег Сергеевич тоже как-то странно на меня взирал.

— Что ты так на меня смотришь? — спросила я.

Ни слова не говоря, он приобнял меня за предплечья и подвел к трюмо.

— Ты удивительно гармонируешь с моей квартирой, — пояснил он, когда я, не понимая, при чем тут зеркало — разве что-то в моем туалете не так, — недоуменно обернулась к нему.

И тут до меня дошло.

В подчеркнуто модерновом дизайне его квартиры господствовали четыре цвета. Черная кожаная мебель, белые стены, точнее, на белом фоне удивительно приятные по оттенкам лилово-малиновые и жемчужно-серые пятна прихотливой, фантазийной формы, порой вступающие в сложные переплетения, плюс вкрапления золотистого: золотистый паркет, золотистый кованый цветок в дамчато-серой вазе, золотистое бра, золотистые портьеры на окнах, сквозь соторые заглядывало солнце, само по себе, естественно, тоже золотистое.

Я была в черных джинсах, белой рубашке с прихотливыми лилово-малиновыми и жемчужно-серыми пятнами-аппликациями плюс вкрапления золотис-ого — полоски на рукавчиках, окантовка ворота, кокетка, золотой браслет-[асики и цепочка с кулоном на шее...

Я нашла такое положение, чтобы видеть в зеркале одновременно оба отра-кения: и рисунка на стене и аппликации на левой поле своей рубашки.

Теперь, когда эти две абстрактные картины оказались рядом, их сходство тало просто разительным.

Моя мама этот узор, мной придуманный, вырезанный из разных тканей и гашитый на рубашку, называет «встреча двух больных сороконожек, очень боль-ых». А однажды она определила: «Две весельные шлюпки, вид сверху».

На самом деле в отличие от родительницы я замышляла поэтический сю-:ет: лилия и мышка тянутся друг к другу ручонками-отростками. Некоторые з этих потеков-разведчиков уже успели не только встретиться с арьергардом ругой стороны, но и переплестись в радостном нежно-пепельном и лиловом шце, другие только начали движение, выжидая, обтекая, маневрируя, при-матриваясь-принюхиваясь издалека, осторожничая, а некоторые ручейки — о одному из каждого стана, сиреневого и мышиного — испугались сближения другим цветом и дезертировали вбок, к пуговицам, ломая строй собратьев шлевидными на конце потеками.

А если стать к зеркалу спиной — нет, надо еще боковушку трельяжа поверить по оси, вот так — то можно, обернувшись через собственное плечо, увидеть рядышком совмещенными в иллюзорно едином пространстве композицию на спинке моей рубашки и точно такую же картинку — на стене комнаты Званцева: зайчик пушистенький пьет малиновое вино.

— Здорово! — сказала я. — Какое интересное совпадение! Такое впечатление, что один и тот же дизайнер оформлял и твою квартиру и мой прикид...

— Нет, все здесь делал я сам. И эскизы и всё-всё-всё. Я, знаешь, люблю работать руками. Это мое любимое сочетание цветов.

— Мое тоже, — я хотела рассказать ему, что рубашку шила сама и аппликации на ней тоже моих рук дело, собиралась спросить, а что он видит в этих картинах, что он думал, когда их рисовал, но в это время он решил пропальпи-ровать мои груди, и я сказала лишь: — Ты любишь работать руками... это видно. Ну, не все же сразу... — и выскользнула из его объятий, сгладив свои слова улыбкой.

— Присаживайся, — сказал он. — Давай-ка выпьем за знакомство. — Он достал из бара бутылку и сообщил, разливая по бокалам: — Не подделка. Настоящий французский коньяк. Сам в Париже покупал.

Он вышел на кухню, там щелкнула при открывании, затем утробно чпокнула при закрывании дверца холодильника, и Званцев вернулся с двумя запотевшими бутылками пепси-колы.

— Вон же открывашка лежит, — подсказала я, видя, что он собирается сделать.

— Терпеть не могу открывашек. Я предпочитаю вот так, при помощи перстня, — и он в мгновение ока небрежно-натренированным движением, как автомат на конвейере, откупорил одну за другой обе бутылки. — Ну, за знакомство, Лена.

— За знакомство, Олег. — Я пригубила коньяк, плеснула себе в стакан пепси. — Что же случилось с твоей прежней ассистенткой? Почему ты ищешь новую?

— Она ушла в декрет.

— Она забеременела, и ты дал ей отставку... Спустя время и я от тебя забеременею, ты и мне дашь отставку, начнешь искать новую ассистентку... объявишь кастинг...

Званцев рассмеялся.

— Я буду предохраняться. — Из прикроватной тумбочки он извлек большой прозрачный целлофановый пакет и бросил его на стол как раз на нейтральной полосе между нашими бокалами.

Пакет был доверху забит презервативами всевозможных фирм-производителей — в аккуратных коробочках, оживленных фотографиями полуодетых или полураздетых — как кому больше нравится — красоток.

— На целый год вперед запасся? Брови его поднялись.

— Мне едва на месяц хватит...

— О-о-о! — только и могла сказать я. С улыбкой, разумеется.

— Выбирай, какой тебе сегодня больше по душе.

Я остановила свой выбор на упаковке, на которой частично, краем налазили друг на друга два червовых туза, очевидно, призванные символизировать два сердца, положила эту коробочку на стол.

— Отличный выбор! — дежурным бодряческим возгласом продавцов и коммивояжеров одобрил он. — А чем, если не секрет, тебе приглянулся именно этот? Исходя из опыта? Твой партнер пользовался именно таким?

— Исходя из эстетических соображений. Коробочка самая красивая. Как на мой вкус.

— Чисто по-женски. Некоторая склонность к поверхностному восприятию, а отсюда — к поверхностным суждениям. Многие женщины выбирают красивую упаковку, не задумываясь о качестве содержимого...

— Если ты имеешь в виду себя, то мысль довольно верная, — заметила я. Он рассмеялся.

— Я не однолюб — разве это преступление? Что естественно, то не безобразно. Очевидно, это была его любимая поговорка.

— Тебе, должно быть, нравится такая жизнь — все время новые лица, новые страны и города, новые чужие мысли... Сегодня ты в ЮАР, завтра в Париже, послезавтра, скажем, в Японии...

— Ой, вот только про Японию не надо. Япония — тяжелый случай... Я не смог бы работать на одном месте — ка-аждый день с вось-ми-и до пяти-и... одно и то же!.. Стоматолог, например. Это же кошмар! Каждый божий день — сверлить, дезинфицировать, ставить пломбу, шлифовать заподлицо, следующий: опять — бормашина, дезинфекция, пломба, шлифовка — изо дня в день, из года в год... Я б волком завыл от тоски. У меня такая натура — нужно разнообразие. Мое любимое стихотворение: «Я ненавижу свет однообразных звезд»... — он сделал явственное логическое ударение на слове «однообразных».

Я продолжила:

— Здравствуй, мой давний бред

— Башни стрельчатой рост!

Кружевом, камень, будь,

И паутиной стань,

Неба тугую грудь

Острой иглою рань!

На лице его отразилось изумление. И несколько оправившись от него, он вступил — в начале новой строфы в унисон со мной, далее мы с ним декламировали вместе — слово в слово, буковка в буковку, одновременно делая: паузы, синхронно повышая и понижая голос, нарастая и спадая, на одном дыхании, как один человек, или же как два профессиональных чтеца, много репетировавших и много выступавших перед публикой дуэтом, даже жесты у нас были идентичными — в одних и тех же местах стихотворения:

— Будет и мой черед.

Чую размах крыла.

Так, но куда уйдет

Мысли живой стрела?

Или, свой путь и срок

Я, исчерпав, вернусь?

Там я любить не мог.

Здесь я любить боюсь...

— Ты любишь Мандельштама? — спросил он после того, как мы некоторое время послушали тишину.

— Это мой любимый поэт.

— Вот только почему я не вижу тебя внутри? Очень сильное биополе? Что у тебя в голове, что ты за человек...

— А может, я и не человек вовсе? — спокойно сказала я. Видно было, что он похолодел. Я продолжала нагнетать:

— Может, я посланец — оттуда... Твое второе «я»...

И отпила еще из фужера, потянула паузу. Ему стало еще муторнее. Тут я не выдержала и расхохоталась. Он тоже. Напряжение спало.

— Слушай, посланец, — сказал он, — я уверен, что там ты устроена так же, как все женщины: вот так вот, — он провел указательным пальцем вертикально в воздухе, — а не вот так вот, — он провел горизонтально.

Я опять расхохоталась. Может, это действовал коньяк. Нет, все-таки это смешно — Олег Званцев решил поделиться результатами своих вагинальных исследований. Открыл Америку через форточку...

— Сам пришел к такому выводу или кто надоумил?

— Опытным путем. В результате длительных наблюдений и размышлений, — сострил он.

— Мы так с тобой далеко зайдем, — сказала я еще с остаточным смехом.

— Далеко или глубоко? — парировал он. Я не стала развивать эту тему.

— Ты меня заинтриговал Японией. Так что же там произошло? Он вздохнул.

— Раскрою тебе один секрет. Я тысячи раз в своей жизни ездил на такси, и ни разу — ни разу! — с меня денег не взяли. Когда рассказываешь водителю, как зовут его, его жену, хозяина таксопарка, о чем он сейчас думает, он ни за что в жизни не рискнет взять с тебя плату за проезд. Побоится — лучше тебя задобрить на всякий случай, — тут он зловеще понизил голос чуть ли не до шепота, — а то еще превратишь его в суслика. Или таракана. Или вообще наколдуешь такое... что он лишится мужской силы. Последнее, кстати, таксистов больше всего пугает. Суеверие, вера в потустороннее вообще для меня экономически очень выгодная штука, грех не воспользоваться. Я довольно прилично болтаю по-английски, немецки, французски. А по-японски ни бельмеса не понимаю. Поехал сдуру в Японию на гастроли. Везет меня самураев сын по Токио, слышу прекрасно, о чем он, сволочь, думает: «Тосихито фудзиваро Кацосуки Хокусай... арригата... шма-ригата, Фудзияма и банзай», например... А что сие означает — пес его ведает. Как читать мысли на языке, которого не знаешь, елы-палы?!.

— В Японии пришлось тратиться на такси! — догадалась я. — В Стране восходящего солнца не удалось такси на шару! Какой ужас!

— Да... — еще раз вздохнул он. Япония определенно была для него страной печальной. — Марш в ванную! — И добавил, когда я уже направилась туда: — Халат там есть.

— Халат твоей жены? — невинно полюбопытствовала я.

— Ах, не будем о грустном, — ответил он. — Спинку потереть?

Прежде чем закрыть за собой дверь ванной комнаты, я показала ему язык. И он опять рассмеялся. Чудо какой серебристый смех у тебя, Олег Званцев, обаяшка ты наш, или это я уже начала пьянеть?..

Выйдя из ванной комнаты, я первым делом, как и любая женщина в обновке, направилась к трюмо. Оттянула на себе полы халата в стороны... Н-да, мадам Званцева не во все двери проходит, в некоторые только боком — в халате поместились бы еще три таких, как я. А если завязать поясок? Ага, так уже лучше.

— Жена у тебя... нехуденькая, — сказала я Званцеву, который, все так же сидя за журнальным столиком, все так же потягивал коньяк.

И тут по его глазам я поняла, что пока я купалась, он нализался. Я бросила взгляд на бутылку — она была почти пуста. Значит, хлобыстнул больше полутора стаканов...

Званцев встал, о-очень жизнерадостно говоря на ходу: «Во всех ты, душечка, нарядах хороша», подошел ко мне — почти ровно — то, что он хорошо подшофе, выдавала лишь избыточная старательность походки, осторожность в движениях — обнял меня сзади, обе наши головы виднелись в зеркале рядом, прильнувшие друг к другу в любовном единении.

— Любишь? Да? Нет? Почему? — на манер социологического опроса поинтересовалась я.

Он в который раз рассмеялся своим замечательно-мелодичным смехом и приступил к массажу моих молочных желез.

— А ты что, не будешь купаться?

— Я утром купался, — сообщив это, он решил помочь мне выбраться из халата.

— Ты что — грязнуля?!

Он хмыкнул, сказал иронично возражающе: «Ну, да!», направился к ванной, на ходу снимая рубашку, потом остановился, сделал полупируэт — носок одной ноги будто невзначай, неспешно, даже вроде лениво прячется за подколенным сгибом другой и вдруг, неожиданно распрямляясь, учиняет мгновенный, словно бросок кобры, мощный и элегантный каллиграфический росчерк пуантом в воздухе, разворачивая туловище в противоположную сторону — и оказался вновь лицом ко мне, при этом едва не упал, но все же удержался на ногах — даже в пьяном виде вестибулярный аппарат и, соответственно, координация движений у него оставались почти на высоте.

— Ты пока раздевайся и ложись в постель.

Я развязала поясок и замерла. Вьщала из своего арсенала самую смущенную из улыбок — глазки опускаются долу, очень хорошо, если удастся покраснеть.

— Ну, я еще стесняюсь тебя... пока...

Он опять хмыкнул и вдруг заговорил — быстро и сбивчиво, язык его немного заплетался:

— Влюбляешься... — он замолчал, потом начал сызнова: — Влюбляешься... и мир вокруг становится таким прекрасным, волшебным, как в сказке!.. Пока не заглянешь в ее черепушечку... Если б ты знала, сколько лгут девушки с честными лицами!.. Что ни слово, то ложь... Господи, если б ты только знала, какие подлости мысленно планируют женщины с виду такие милые и интеллигентные!.. И всё — любовь прошла, завяли помидоры. Как отрезало! Если ты ей не веришь, ни единому слову, какая может быть любовь... Любовь, как и религия, без веры не бывает. Волшебство пропало к чертовой матери, сказка закончилась, мир опять стал сереньким. Но терпимым. Встречаешь другую. Опять любовь. Мир вокруг опять расцветает! Хочется здороваться с незнакомыми людьми на улице, всех встречных расцеловать, всем делать приятное, всем помогать, даже если не просят, делиться со всеми своим счастьем, стихи сочинять, петь... Любовь делает человека лучше, одухотвореннее... Банальные слова, извини. Да, пока не заглянешь... — он сделал движение пальцем в сторону собственной головы, будто забрасывал крючок. — Боже, как противно, как тошно становится. Господи, такой холод поселяется в душе, будто умираешь: ты к ней с открытым сердцем, а она, оказывается, на каждом шагу хитрит и лжет, лжет и хитрит...

— А также лицемерит, водит за нос и вешает лапшу на уши... — подсказала я.

— Спасибо, суфлер. Она же считает, что она одна умная, а все дураки, она всех обведет вокруг пальца, разведет, как лохов. И ты для нее лох, которого, она уверена, одурачить, околпачить — проще пареной репы. Обманула дурака на четыре кулака! — вдруг закричал он, пританцовывая. — Извини, у меня на такую хитрозадую просто стоять перестает. Потому, что противно. Опротивела. Хоть кричи, хоть плачь! Не стоит, и всё тут. Что с ней делать? А ничего не делать. Бросать надо... Встречаешь следующую... Э, нет! Стоп! Не хо-чу! Лучше не любить, не влюбляться. Иначе ждет тебя, парень, жестокое разочарование. Слишком больно будет, когда заглянешь...

— Может, лучше не заглядывать?

— Это невозможно. Рано или поздно не удержишься. Хочется же знать, с кем ты рядышком идешь по жизни. А там... такого начитаешься, что ой-ой-ой... Может, ты и исключение... Может, ты и не лукавишь... Хотя сомневаюсь... Все равно — извини, что я с тобой так... прости подлеца... Не надо было мне все это говорить...

Он совершил некое движение — ноги слегка переставил, одно плечо уже пошло вперед-вбок — как обычно, когда собираются повернуться и уйти.

— А знаешь, я тебя понимаю, — сказала я.

Плечо удивленно вернулось на место, ноги переставились назад, он с шумом выдохнул воздух через губы, вытянутые трубочкой:

— Фуф-ф... Поскольку без вас... вас... — без женщин! — не обойдешься... Ладно... А что же тогда остается? Удовлетворение основного инстинкта? Ладненько. Получите и распишитесь.

Он вновь намерился было идти в ванную, но я его остановила: подошла поближе и сказала:

— И в результате о тебе пошла слава: Званцев-Дон Жуан — очередную соблазнил и бросил?

— Ага, Казанову нашли, — кивнул он, шмыгнув носом, совсем как маленький обиженный мальчик. — Словечко-то какое придумали: «со-блаз-нил». Скорее надо бы сказать «она сама напросилась», и не «бросил», а надо бы говорить «бежал» от нее. От очередной фальшивой сучки: думает одно, говорит другое, делает третье.

— Неужели не бывает искренних, правдивых женщин?

— Бывает. Но я не встречал. Лгут, очень много лгут бабоньки. Кому, как не мне знать. Если она не девственница, то спешит обязательно сообщить, что ты У нее второй. Через некоторое время это начинает надоедать. Ну, не могу же я, блин, у всех и у каждой быть вторым! У кого-то же я должен быть третьим! или восьмым...

— Может, они боялись, что ты о них плохо подумаешь, сочтешь распущенными. Потому и врали.

— Благими намерениями вымощена дорога в ад. Это понятно, что лгут, чтобы казаться лучше. А мне какая разница, почему, по какой причине меня обманывают?! Оправдание для вранья всегда можно найти. Но так или иначе, а ложь есть ложь. Строить душевные отношения на лжи? Душевные не получатся. Только-с шютские-с отношения-с.

— Тем не менее ты женился.

— Женился. На дуре набитой. Да-да. Потому, что она просто не умеет лгать. Это слишком сложно для ее умишка. Я в мысли жены последние годы и не заглядываю, а зачем: что на уме, то и на языке. Мне с ней хотя бы спокойно...

— Мне всегда казалось, что телепатия — это здорово, это подарок небес...

— Это проклятие. Это означает — мир без любви. Любви не будет. Лишь попытки любви. Поползновения любви. Потуги любви. Это кара Господня, а не Божий дар. Многие знания — многие печали. Лучше не уметь читать чужие мысли, Лена. Счастливее будешь. Любить и читать мысли — две вещи несовместимые. Или нужно быть матерью Терезой...Ты мне нравишься уже хотя бы потому, что я не могу заглянуть в твою головушку, похоже, светлую, я не вижу твоих мыслей, не знаю, обманываешь ли ты... — он махнул рукой.

Я не удержалась и нежно, едва касаясь, погладила его ладонью по щеке. После этого он ушел купаться.

Предварительно он отмочил еще один полупируэт, чуть не упав. Пробормотал: «Я, кажется, догадываюсь, кто ты...» И скрылся за дверью ванной.

Я сняла халат его жены, аккуратно уложила на кровать. Подумав, скрестила рукава у халата на груди, отчего хлопчатобумажное изделие приобрело и задумчиво-выжидательный, и иронично-независимый вид. Текстильные раздумья, например, о том, кому только не приходилось служить в этой квартире.

Надела свои джинсы, рубашку с аппликациями; перебросила ремешок сумочки через плечо и направилась к выходу.

Уже на лестничной площадке через несколько секунд после того, как за мной щелкнул английский замок квартиры Званцева, я вдруг поймала себя на том, что тщательно вытираю подошвы о тряпку, лежавшую на резиновом коврике.

— Ч-черт! Рассеянная с улицы Бассейной! Я же на выходе, а не на входе... — сказала сама себе.

На улице, как только я ступила на краешек тротуара и приподняла руку, сразу тормознула «мазда».

— В аэропорт.

— А сколько вы платите? — спросил пожилой водитель — толстый, с огромным животом, будто беременный.

— Сколько скажете, столько и заплачу.

— Полтинник устраивает?

— Да, конечно, — сказала я, садясь в машину. И когда мы уже поехали, добавила, глядя на него и машинально почесывая ногтями ребро левой ладони — разумеется, предварительно дождавшись нашей остановки на светофоре: — Следите внимательнее за дорогой, Михаил Степанович. Не следует отвлекаться на раздражительные мысли по поводу вашей дражайшей тещи. Клавдия Никитична, конечно, стерва та еще, но стоит ли самого себя накручивать, особенно если учесть ваш возраст, избыточный вес, давле... Что с вами?! Вам плохо?..

Я выбрала скамейку напротив туннеля-выхода на посадку. Место было удачным: стоит поднять глаза — прямо перед тобой табло с объявлениями о вылете. Хам сидела молодая женщина с раскрытой книжкой и тетрадкой на коленях, а рядом стояла девочка лет семи с большим надувным мячом.

— Здесь свободно?

— Да, пожалуйста. Я села.

— Мам! Мама-а! Ну, поиграй со мной... — канючила девочка по имени

Настя.

— Мне надо готовиться к экзамену, у меня же сессия на носу!

— А ты ее вот так вот — шелобанчиком с носа. Ну, мама, ну, хоть немножко-о!..

— Отстань.

— А сама небось думает: «Меня эти формулы забодали. На фиг мне нужен этот долбаный институт, может, бросить его на хрен?»

— Что за выражения?! Где ты таких слов набралась?!

— От тебя и набралась, мамочка, от кого же еще.

— Если я употребляю в разговоре с подругами какие-то... не очень хорошие слова, то я взрослая, мне можно! А ты маленькая! Ты не должна подслушивать! И тем более повторять такие слова!

— Тетя, поиграй со мной, — переключилась Настя на меня.

— Давай.

— Не приставай к человеку!

— Ничего страшного, — сказала я. — Мне ведь все равно нечего делать. Я жду посадки.

— А наш рейс второй раз откладывают, — вздохнула женщина и перевернула страницу конспекта со множеством формул-уравнений.

Девочка стала бросать мяч мне, я отпасовывала ей назад — скорее это был не мяч, а воздушный шарик, очень легкий, и я посылала его девочке раз за разом, лишь подставляя палец — мяч отскакивал, Настя счастливо смеялась.

— Мама, я хочу пить, — вдруг сказала она.

— Ой, горе ты мое луковое, — вздохнула мать, поднимаясь. — То пить, то писать. Присмотрите пока?

— Да, конечно, — сказала я.

— Я быстро, — сказала она и направилась в сторону буфета.

Вскоре девочке надоела перепасовка. Она обняла шарик обеими руками, прижала к своему тельцу и застенчиво-улыбчиво уставилась на меня.

— А мы едем к бабушке. Я первый раз буду ехать на самолете! Но там у бабушки такие ту-учи. Мы ждем, когда тучи пройдут и будет солнышко.

— На самолете не едут, а летят, — поправила я.

— Ага. А ты куда летишь?

— Домой.

— А-а, значит, ты сюда приехала, прилетела в... — она наморщилась, вспоминая слово, — в командировку?

— Я прилетела в этот город, чтобы познакомиться со своим отцом.

— Ну, да?! — иронично-недоверчиво сказада она. — Вот я еще маленькая... пока!., и то знаю своего папу! Он ко мне на день рождения приходит и еще... Ну, не каждый месяц... А ты такая большая... и...

— Мне мама только недавно призналась, кто мой отец. Он бросил маму, когда я должна была родиться, и с тех пор ни разу не поинтересовался ни ею, ни мною.

— Я вижу, когда взрослые обманывают. Но ты не обманываешь, ты говоришь правду. Бедняжечка... — с сочувствием сказала девочка.

— В детском садике, если меня спрашивали: «Где же твой папа, почему за тобой только мама приходит?», я говорила, что он у меня капитан, сейчас в кругосветном плавании. Потом когда спрашивали: «Что ж он так долго не возвращается из плавания?», я объясняла, что его корабль потерпел кораблекрушение, и один только мой папа спасся, потому что он сильный и хорошо плавает, и он живет сейчас на необитаемом острове. Там бесплатные бананы-ананасы растут прямо на деревьях и много смешных обезьян. Но остров далеко от торговых путей, корабли туда заходят только случайно — раз в несколько лет, и папа пока не может выбраться с этого острова. Но он уже строит плот... Я сама верила в свои фантазии. А надо мной смеялись: «Если твой папа на необитаемом острове, откуда же ты об этом знаешь?»

— Мне легче, мой папа хоть иногда приходит...

— Пусть он хотя бы какую-нибудь старую игрушку прислал — потертую куклу-голыша с отбитым носом... Мне больше от него ничего и не нужно было, только бы знать, что он есть, что он обо мне помнит. Я бы за ней ухаживала, купала бы ее, лечила от разных болезней, кормила бы с ложечки... Я бы ее берегла, потому что знала бы, что это — от папы...

— Ты плачешь?..

— Нет, — сказала я, доставая из сумки платочек. — Это просто соринка в глаз попала.

— В оба глаза одновременно?

— Извини, пожалуйста. Это ужасно, когда люди обманывают. Никакой соринки в глазу не было. Я солгала. Я плачу...

— А когда твой папа бросил твою маму, он знал, что у нее будет ребенок?

— Я не уверена, моя мама... не всегда говорит правду.

— Моя тоже...

И я полетела-полетела назад... С детства я знала — мой папа подонок. Он бросил маму беременной, и не то, что фамилии, но даже имени его знать мне не нужно, ни к чему. У меня есть мама, и этого достаточно. В моей метрике в графе «отец» — прочерк, а отчество в паспорте — от имени деда.

Но однажды я спросила: «Он бросил тебя, зная или не зная, что ты беременная?» Мама ответила: «Я же тебе говорила, он бросил меня, а я тогда была беременной, ждала тебя».

«Ты же не на тот вопрос отвечаешь, мамочка, — возразила я. — Я не спросила, какой ты была тогда, ждала ли меня. Меня интересует, знал ли он о твоей беременности или нет?» Она сказала: «Что за прокурорский тон?! Как ты разговариваешь с матерью?» — закашлялась, а затем, твердо глядя мне в глаза, проговорила: «Да, знал. Тем не менее бросил. Наплевал на тебя, дочка».

Как-то она с подругами устроила на 8 Марта девичник. Мне тогда было двенадцать. Меня накормили и отправили в мою комнату смотреть мультики по ящику. Где-то между Белоснежкой и покемонами я заснула в кресле. Пришла мама, выключила телевизор, растолкала меня и уложила в постель. От нее сильно пахло спиртным. Она села на край кровати, подоткнула одеяло и расплакалась.

Тогда я и услышала от нее другой вариант предыстории моего появления на свет. С моим родителем она расписана не бьша, даже не жили вместе, а «встретились один раз...», но тут же мама, отведя глаза в сторону, поправилась: «несколько раз». В результате он сказал, что не хочет продолжать отношений. «Он был второй мужчина в моей жизни, доченька. Я сказала ему: «Ну, и скатертью дорожка». Через некоторое время мама узнала, что у нее будет ребенок. Сначала хотела сделать аборт, и «тогда тебя не было бы», но потом решила все же рожать и воспитать ребенка сама. То есть мой отец и не подозревает о моем существовании.

На следующее утро я завела с мамой разговор на эту тему. Но, во-первых, неудачно выбрала время — мама была сонная, с красными глазами. Во-вторых, как я сейчас понимаю, чересчур резковато начала — в лоб спросила: «Мамочка, а когда же ты говорила правду?..» Закончилось тем, что она наорала на меня: «Не знаю, что я тебе по пьяной лавочке наплела вчера, ты не так поняла, я такого не говорила, это тебе вообще приснилось...»

Еще с дошкольного возраста я знала, что мой телепатический дар не распространяется на самых близких родичей, тех, кого принято называть «родственниками первой линии» — попросту говоря, я не могу читать мысли мамы, а вот двоюродного братца — запросто, в полный рост, поэтому так и осталась в неведении, когда мама говорила правду, а когда нет.

И вот мне исполнилось восемнадцать. Мамочка в тот день, прослезившись, стала говорить — как летят годы, дочь у нее уже взрослая... А я тут же возьми и скажи: «Ловлю тебя на слове, раз я взрослая, значит, имею право знать, кто мой отец». В ответ услышала недовольное: «Я столько для тебя сделала, сидела порой до самого утра у твоей детской кроватки, ночей недосыпала, и когда у тебя зубки резались, и когда ты болела разными детскими инфекциями; всегда лучший кусочек — доченьке, а ты его, этого подлеца уже любишь больше меня!..» Я возразила: «Что за глупости, мама, как же я могу любить человека, если его никогда в глаза не видела?» — «Не видела, а уже любишь, я же вижу!»

Только к вечеру маменька сдалась...

Билетов на нужный рейс не оказалось, но когда я начала говорить кассирше в аэропорту о женатом Вите, который у нее на уме...

Настя смотрела на меня, будто изучала. Пытливая девочка.

Вернулась ее мать с тремя бутылками пепси.

— Вы плачете? Дочка вас чем-то... огорчила, обидела?

— Нет, это просто соринка в глаз попа... Хотя нет, это неправда! Никакой соринки не было! Я плачу. Но ваша дочь здесь ни при чем.

— Если девушка плачет, значит, виноват мужчина, — убежденно сказала женщина. — Все мужчины сволочи. Кобели... Всунул, вынул и пошел...

— «А все бабы лживые сучки», — тихо процитировала я человека, который наверное давно уже вышел из ванной и обнаружил, что очередная дочь Евы его в очередной раз обманула, одурачила, околпачила, оставила с носом, обвела вокруг пальца...

— Что-что? — переспросила мать Насти.

— Нет, ничего, это я так... Про себя. Она протянула мне одну из бутылок:

— Вот возьмите, я вам купила тоже попить.

— Спасибо, — я потянулась за деньгами. 1

— Нет-нет, не надо. Я хочу вас угостить.

— Спасибо. I

— Ой, я же забыла открыть... Давайте, сбегаю назад, у них там открывашка есть.

— Терпеть не могу открывашек, — сказала я. — Я предпочитаю вот так, при помощи перстня, — и лихо откупорила все три бутылки.

— Класс! — восхищенно сказала девочка. — Вкуснотища-а! — это уже когда отпила.

— К сведению пассажиров! Объявляется посадка на рейс... — раздался жестяной голос дикторши.

И тут же на табло под потолком защелкали, сменяя друг друга, алюминиевые, лунного цвета таблички.

— Мне пора, — сказала я. — Спасибо вам за всё — за компанию и за то, что не дали умереть от жажды. Удачи вам, Настя и мама Анжела!

И уже за своей спиной услышала голос матери:

— А откуда она знает, как нас зовут?.. А, ты ей сказала?..

— Нет, я не говорила...

На полдороге к дверям накопителя, где дневной свет из окон вытесняется мертвенным электрическим освещением, я услышала сзади звонкий голос девочки:

— Лена, счастливого пути!

Я остановилась. Отчебучила полупируэт и оказалась к ним лицом — с потекшей тушью, с черной слезой, катившейся по щеке, помахала рукой.

— И вам счастливого пути!

И тут до меня дошло. Моя рука застыла в воздухе, а затем медленно опустилась. Я вглядывалась в лицо девочки. Черные волосы, васильковые глаза...

— Настя, а ведь я не говорила тебе, как меня зовут...

— А я ведь тоже не говорила тебе, как меня... сестрица... — ответила девочка, внимательно глядя на меня и зачем-то почесывая при этом ногтями правой руки ребро левой ладони.

Content

Седнев Никола Матрица