Виктор Коклюшкин

Убойная реприза

«Лентяи и бездельники не любят понедельники» – сочинилось у меня в то утро.

Надо было идти в РАО, не хотелось, а что делать?

Что делать, если за рассказ в «Литературной газете» платят пятьсот рублей, т. е. туда и обратно – на такси. Раньше платили рублей сорок, а проезд на метро стоил пять копеек. Сейчас на такой гонорар в метро можно проехать 25 раз, а раньше – 800! Поехал на метро. Прежде называлось: ВААП – Всероссийское агентство авторских прав, теперь: РАО, почти как название власовской армии «РОА».

ВААП находился в Лаврушенском переулке в сером писательском доме. В подвале. РАО в доме на Большой Бронной.

Поехал. Когда не хочется – лучше не делать, а я со скрипом, но поехал. Потому что на гонорар за первую книгу я мог купить однокомнатную квартиру, а за недавнюю – оплатить жилищно-коммунальные услуги. И я поехал, подхлестывая себя мыслями о скудных авторских, которыми пренебрегать нельзя, потому что если раньше…

Раньше рапортички заполняли везде: от захудалого ДК до Дворца съездов. Каждый вечер тут ли, там ли выходили на сцену конферансье, объявляя кокетливо и торжественно: «Мы начинаем наш концерт!» и летели со всех сторон Советского Союза в Лаврушинский переулок рапортички, и ты спокойно смотрел в глаза собачке, жене и себе, глядя на свое отражение в зеркале.

Постепенно, поначалу стыдливо, уловками порвалась сеть связующая. Уже не бегали администраторы и помрежи за артистами: «Вы забыли заполнить!», уже на вопрос артиста: «А где заполнить рапортичку?», чужие и холодные в деле люди спрашивали: «А что это такое?» Да и артисты, кто познаменитей, доход ковали за бугром, ублажая бывших соотечественников, или на концертах, где благодарность выдавали в конвертах. Еще пульсировала связь, перегоняя, как кровь, рубли из концертного зала «Россия», но вот и «Россию» сломали, посулив законсервировать, а потом открыть в новом гостиничном комплексе, на месте которого… как виновато доложил недавно гл. архитектор, временно будет устроен небольшой сквер.

И пошел я куда глаза глядят – в Российское авторское общество. Вышел из метро на Пушкинскую площадь. Слева на постаменте грустный Пушкин, справа – веселенький голубой туалет. У памятника встречаются влюбленные, к туалету украдкой подходит мужичок. Кабинок три. Две действующие, а в крайней к Тверской – с ведром и шваброй женщина. Работа скульптора Опекушина, единственно украшавшая площадь, теперь по яркости и выразительности проигрывает туалетной композиции.

Прохожие воспринимают это как данность, как снег зимой, а меня угнетает. Раньше, в угловом доме, был подземный туалет, просторный, с умывальниками. В Москве было много подземных туалетов.

Как известно, т. Сталин позвонил т. Хрущеву и спросил: «Почему в Москве мало туалетов?», и их сразу стало много. Сейчас позвонить некому. Проезжающим по центральной улице в заграничных лимузинах руководителям невдомек. Их эстетическое восприятие мира не коробит вид безропотной тетеньки в голубой кабинке.

С испорченным настроением двинулся я по Большой Бронной. Мимо «Макдоналдса» проходя, вспомнил, как тут на открытии ресторана стояла двухчасовая очередь желающих вкусить заграничной жизни. Подозреваю, что это были те же люди, что в двухчасовой очереди в Мавзолей и в двухчасовой очереди на колесо обозрения в парке Горького.

За перекрестком перешел на другую сторону, не рискуя пройти у дома, с которого уже не первый год отваливается штукатурка. Меры всякий раз принимаются незамедлительно: три года назад, когда шарахнуло по тротуару, – перегородили путь металлическими барьерчиками. Прохожие с ненавистью их сдвигали, норовя проскочить в опасную зону. Дворники барьерчики выравнивали, прохожие – сдвигали, дворники выравнивали, а потом барьерчики исчезли. Когда обвалился еще один пласт, уж не знаю, задело кого-нибудь или нет? – натянули красно-белые ленточки. Обходить было неловко, нагибаться – оскорбительно. И ленточки вскоре порвали. Беспомощно висели обрывки, привязанные за водосточные трубы, сигналя не о падающей штукатурке, а о безответственности людей.

Как бы в насмешку, на подступах к Литинституту, на боковой стене огромный плакат: «Все ждут новую книгу Пауло Коэльо!» Проходя мимо служебного входа театра им. Пушкина, невольно ускорил шаги. Как бывает ранней весной: попадаешь в тень и хочется поскорее выскочить на солнышко.

А вот и лужа – никуда не делась, родимая. Справа обойти – машина стоит, обойти машину – можно угодить под машину. А лужа на весь тротуар. Лужа имени Николая Васильевича Гоголя! Из двух зол выбрал большую – проскочил по мостовой, пообещав себе больше так не делать.

Было лето 2008 года. Женщины, обнажив пупки, носили брюки с низкой талией, увеличивая число дорожно-транспортных происшествий, потому что взоры многих мужчин неподвластно прыгали в сторону. И если поэт заметил, что трудно найти в России пару стройных женских ног, то пупков красивых оказалось еще меньше. О чем обладательницы не задумывались и, слепо следуя моде, сильно понижали степень своей обворожительности и привлекательности. Мужчины в претензиях на моду тоже не отставали – послушно менявшие галстуки: однотонные на полосатые, широкие – на узкие, в этот год опрометчиво расстегнули под строгими и нестрогими костюмами на рубашках верхнюю пуговицу, а самые притязательные – две! Явив миру не всегда стройную шею.

Отягощенный думами о моде, дотопал я до РАО. Раньше в отделе регистрации все стены были увешаны дареными плакатами известных артистов, композиторов, входишь, бывало, как в букет. Атмосфера медовая, теперь авторские оскудели и в отделе – сумрачно. На втором этаже – там еще пылились, выцветали на стенах узнаваемые лица, а уж тут, на первом, после переезда дух концертно-богемный улетучился напрочь. Обычный учрежденческий отдел: столы, компьютеры.

«Здрасти», – сказал я. «Здрасти, – сказали мне. – Сейчас посмотрим». Побегали женские пальчики по клавиатуре и выскочили на экране буковки моей фамилии, имени и отчества. А под ними названия. И вроде на ТВ текстов поболе прошло – тут маловато. И в кассе, куда заглянул, прибыло помене, чем ожидал. Раз в десять по сравнению с тем же временем прошлого года. Из русских пословиц мне нравится: «Работа не волк – в лес не убежит», а из еврейских: «Деньги – это дерьмо, но дерьмо – не деньги».

В задумчивости покинул я РАО. Словно нитка, выскочила из иголки, а я шил, шил… Вышел за ограду и наткнулся на Эдика. Точнее – он на меня.

– О! – вскричал Эдик. – Вот ты-то мне и нужен!

Четверть века назад он был эстрадным режиссером – это особая порода. Я делал с ним такие шедевры, как «БАМ – строить нам!» и «Любовь моя – Нечерноземье!». Потом сбежал, опасаясь умопомрачения. Театральный режиссер в своем творчестве идет от внутреннего позыва, эстрадный от указа начальника; у театрального под рукой вся мировая драматургия, у эстрадного – календарь: День металлурга, День шахтера, Международный женский день, День города… Театральный режиссер бывает деспотичен, капризен, сумасброден, он жаждет понравиться публике, поразить коллег, очаровать критиков; эстрадный режиссер проще – его творение должно понравиться заказчику и принести деньги. Сбор артистов похож на сбор экипажа пиратского корабля, веселый Роджер должен трепетать над автобусом, когда мчится он по шоссе к областному или районному центру. Не географические или ботанические открытия влекут их, за добычей едут они, за добычей! И балетные тут, и театральные, и киношные – все вырвались на волю, и ждет их впереди не трепет закулисный, не горение творческое, а – стадион!

Конечно, и здесь важен масштаб личности, тезка Эдика привлекал хоры, танцевальные ансамбли. В День колхозника по стадиону ездили комбайны, украшенные флагами, пионеры собирали разбросанные по полю колоски и вязали снопы, маршировали солдаты, олицетворяя собой надежную защиту мирного труда и т. д. Секретарям обкома и райкома подобное зрелище было любо-дорого. А прославился тезка Эдика тем, что когда из самолета раньше времени выпрыгнули парашютисты, закричал в мегафон: «Парашютисты, назад!

Парашютисты, назад!..»

Мне нравятся несдавшиеся люди.

Многие богатыри из моего поколения слиняли, обветшали, иные – просто умерли, унеся в могилу обиду на действительность, и лишь некоторые, и среди них, как я понял – Эдик, остались на плаву.

– Вот ты-то мне и нужен! – обрадовался он, испугав меня, потому что, если ты нужен таким людям, значит, будешь не нужен себе.

Много я поработал на чужое благо, отложив в дальний ящик свои дела, где они и протухли.

– Ты сейчас куда? – деловито спросил он, безразлично пожав мне руку.

– Ну, тут… – неопределенно ответил я, оглядываясь по сторонам. Мы стояли посреди тротуара. Эдик вальяжничал перед прохожими, искоса взглядывавшими на нас. Обычно он говорил тихо и как бы заговорщицки, а на публике, красуясь рядом с артистами, громыхал, ловя внимание и наслаждаясь.

– Понятно, бегаешь по корпоративам? – понял он по-своему, взбесив меня.

Человек я покладистый, взбесить меня можно, только исказив мои слова и поступки своей кривой линейкой, измерив своим сломанным аршином, взвесив на своих разболтанных весах. И приходится сдерживаться: давя в душе возмущение, гася гнев, объясняя, оправдываться. А собеседник и это истолкует по-своему.

– Я на корпоративах не работаю, – сказал я внятно.

– Понял, понял, – отступился Эдик, потому что было видно, озабочен другим. – Может, пройдемся, поговорим? Ты не торопишься?

– Ну… если недолго.

Эдик ухватил меня за локоть, что я весьма не люблю, но из вежливости выдергиваю не сразу, и повлек меня в противоположную от моего маршрута сторону. Вести пустопорожние разговоры я не мастак, с трудом открываю рот. Жена уверяет, что это от моего эгоизма и высокомерия. Я же считаю, что от простоты и искренности. Однако молчать тоже неловко.

– А ты в ВААП… в РАО ходил? – спросил я, чтоб что-то спросить.

– Нет, я – сюда, – показал он на актерский дом, мимо которого мы проходили. И добавил, увидев в моих глазах удивление: – По делам, по делам…

Локоть я высвободил; по тому, как уверенно Эдик вышагивал, было ясно, что мы не просто гуляем. И точно!

– Сейчас зайдем к нам! Выпьем кофейку! А может, что покрепче? – предложил он и, я заметил, насторожился – вдруг соглашусь?

Не от жадности – жизнь гастролирующего режиссера научила бояться запойных. Да и мне столько раз приходилось видеть, как нормальный вроде человек после третьей-четвертой рюмки становился неуправляемым, обузой, и весьма опасной.

– Сейчас выпьем кофейку, – повторял он, взглядывая, оценивая и примеряя меня к чему-то, – поговорим, пообщаемся… дома-то как, нормально?

Идиотский вопрос – для одних нормально, когда «Мерседес» в гараже, для других – отсутствие боли, а для иных нормально, когда жена и любовница не донимают упреками, а для кое-кого нормально, если с утра на холсте, на бумаге нотной, бумаге писчей остались его мысли, чувства, звуки, слышимые только им одним, вот это для них нормально. А случись, исчезнет способность творить, поймут, что это было – счастье, которое, обесценивая, воспринимали как норму.

Мы подошли к подъезду старого, гладко отремонтированного дома. Этажей шесть – все рамы из белого пластика, а стекла – мертвы. Эх, никогда уже Москва не будет Москвой! Не будут в открытых окнах цвести настурции и столетники, висеть клетки с канарейками и щеглами. Не будут в небе, над зелеными дворами, летать белые голуби, не будут из открытых окон кричать мамы своим деткам: «Витя, Саша, домой!» Не будут наши терпеливые, ласковые бабушки вставать в шесть утра и печь пироги, хотя в соседней маленькой и в большой филипповской булочной продаются калорийные булочки с изюмом и орехами, и французские булочки с вкусной поджаристой корочкой, которые в архиважных политических целях были переименованы в конце 50-х из французских в городские, отняв у них одну из составных притягательности.

Не нажимая на кнопки и не прикладывая ключа, Эдик потянул дверь, должно быть, нас заранее углядел в видеокамеру охранник. Поначалу меня это кололо, как булавками: из дома выходишь, в спину смотрит глазок, идешь к метро мимо банка – опять телекамеры, в магазине – изо всех углов. Хрен куда спрячешься! Ходишь по Москве как под неусыпным взором Господа Бога, прости, Господи!

Охранник, пожилой человек в форме, которая не молодила, а будто насмехалась над возрастом, смотрел с любопытством. Забавно, что, когда мы вошли, в телевизоре, под потолком, показывали меня.

Эдик, конечно, сразу залучился, хотя из зрителей был только один охранник. Вот уж точно – бодливой корове Бог рогов не дает.

Будь он популярен, ходил бы по улицам, млея и щурясь, и угодил под машину, которые носятся как сумасшедшие. ГАИ с этим по мере сил борется, а главный наставник человечества – телевизор, без устали показывает «Такси», «Такси-2»… «Такси-4», вдалбливая телезрителям правила неправильного поведения. Да и артисты наши, сделавшиеся по вине телевидения властителями дум, так и норовят рассказать, как они пьют и лихо гоняют на своих иномарках.

Прошли мы налево по коридору, переступили порог и очутились в офисе, который был похож на офис. Кинулись россияне за европейским стандартом, забыв опрометчиво о своей самобытности, и куда ни зайдешь, будто отсюда и не уходил! Серые стены, пустые окна, коробочки компьютеров… И это в Москве! Чей архитектурный символ – храм Василия Блаженного!

Ну, не предательство ли: очаровательным и не похожим друг на друга женщинам, внушать, что они будут обольстительными лишь в размерах: 90-60-90?

Именно такая сидела в офисном предбаннике, изображая секретаршу, хотя секретарить здесь явно было нечего.

– Настя, – представил Эдик и изобразил на лице по отношению меня: эту-то персону представлять не надо!

Настя улыбнулась, как ей показалось, обворожительно и, привстав, спросила, как показалось, изысканно:

– Чай, кофе?

– Нет, нет! – замахал я руками. – Спасибо!

– Ну, если захотите, тогда скажите, – обиделась она.

В кабинетике Эдик завалился в кресло, будто еле дошел, и ткнул мне в другое.

Опустился в кресло и я, предварительно смахнув с него крошки. Окно за спиной Эдика выходило в глухую кирпичную стену, напомнившую мне детство: два окна нашей комнаты тоже выходили на стену, развивая воображение. Что увидишь, если открывается чудесный вид – лишь то, что видишь. А глядя в темные кирпичи, многое можно напредставлять! Любопытно, что дом тот старенький двухэтажный, заслонявший мне белый свет, еще в мои детские годы собирались снести, и… четырехэтажные соседи его сгинули, а он, замухрышка, сияя новой оцинкованной крышей, соседствует теперь со стеклянным корпусом банка, возведенного турецкими строителями по австрийскому проекту. Кто? Когда? Чья легкая рука влепила его в Москву-матушку?!

Да, постарел Эдик, но не обветшал – перстень на мизинце (у писателей верный признак, что пишет теперь плохо, думая, что – хорошо), щечки пухлые и седая ровная бородка. А я? В детстве был горд, когда научился завязывать шнурки на два бантика. А до того с замиранием сердца смотрел, как это делают другие. Нет, не завидовал, не зависть, слава Богу, пронес через всю жизнь, а изумление чужой умелостью. Сокрушался, что так никогда и не научусь время узнавать, а уж когда получилось: сначала по маленькой стрелке – часы, а потом – неужели я сам! – и по большой – минуты, счастью моему не было предела. Меня аж распирало от счастья, и когда мне говорили, что есть еще секундная – я отмахивался: да что вы, мне хватит! Я и так, без секундной, благодарно проживу свою жизнь! И прожил…

А уж как ошарашенно удивился, впервые столкнувшись на концерте с Евгением Леоновым! Ну, мне, молодому и безалаберному, не в укор потешать публику, но зачем – он?! Изображая пьяного, выходил на сцену с бутылкой водки в авоське. Это для меня было несоразмеримо, несопоставимо с его талантом. А когда в платежной ведомости, выискивая свою фамилию, наткнулся на его и увидел, что сумма такая же, я почувствовал себя соучастником обмана.

Потом повидал я народных и знаменитых!.. «Десять минут позора и – месяц спокойной жизни», – сказал как-то в Коломне один из них, хотя ему и замечательным другим за заслуги перед отечеством надо дорогу соломой выстлать, чтоб только доехали, только чтоб из дома вышли, чтоб лишь хотели выйти и поехать – деньги под дверь подсунуть и убежать, и сгорать от счастья, что они их взяли, а не выбросили презрительно в окно!

Эдик считался успешным режиссером, не таким, конечно, как его тезка, который успел и в тюрьме посидеть, но тоже не промах.

– Слушаю вас, – сказал я.

– Мы же на «ты», – убеждающе напомнил он.

– Я шучу, – успокоил я. – Итак, что вы предлагаете – ограбить банк? Судя по вашему респектабельному виду…

Вид у Эдика был не респектабельный.

Невзирая на видимые старания. С трудом дается нашим актерам изысканность, и еще почему-то не могут они изображать иностранцев, как ни тужатся – все получается какая-то пародия. Поэтому и демократия забуксовала и съехала поломанной телегой на обочину. А социологи и политологи головы ломают, отгадку ищут, грешат то на иноверцев, то на коммунистов. Одно успокаивает, что и иностранцы изображают нашего брата недостоверно. При всем почитании Достоевского, Чехова и Толстого.

Эдик был одет дорого, а поставь его рядом с мусорным контейнером, покажется, что все там нашел. Но вид у него был не злой, а тут, в его комнатке, без посторонних глаз, даже радушный. Впрочем, меня это обмануть не могло, я помнил, как легко он поворачивался спиной, отдавая свое внимание более, на его взгляд, важной особе.

– Есть очень приличное дело, – перешел Эдик к делу, – тебе понравится.

Я молчал и смотрел поверх Эдиковой головы на кирпичную стену. «Интересно, кто ее выкладывал? Пожилой, уверенный в себе мастер? Деревенский мужик, пришедший в город на заработки с мечтой купить корову? У Гиляровского в „Москве и москвичах“ про эти артели написано… А сам Гиляровский – рыцарь репортерского цеха, взял название у Загоскина, – вспомнил я, – а в „Ревизоре“ у Гоголя две фамилии писательские упоминаются: Пушкин и Загоскин…»

– Эдик, ты тут главный? – в лоб спросил я.

– Нет, ну…

– А кто?

Эдик показал глазами на потолок и скривил губы, изображая, что лучше не спрашивать.

– Я отвечаю за конкретные мероприятия. Они без затей, а надо бы как-то разнообразить. А ты, я помню, и рассказы всегда писал какие-то такие… Ну, в общем, ты понимаешь, о чем я?

Я не понимал. С одной стороны, раньше Эдик не подводил, хоть и ловчил, с другой – времена поменялись и вокруг процветает, не хоронясь, кидалово. С третьей стороны: на хрена мне нужны приключения, которые как дорогая шуба на плечах, но летом, а с четвертой…

– Короче, сценарий, что ли, писать? – прямо спросил я.

– Вроде этого, но не представления, а как бы представления в жизни.

Мне стало чуть интереснее. Уловив, Эдик солидно произнес:

– Про оплату не сомневайся – все по высшему разряду.

– Какой он у вас – высший?

– Тысяча…

– Зеленых?

– Зеленых, конечно, и – выше…

– До бесконечности?

– Ты почти угадал, – без улыбки сказал Эдик, – для начала возьми что попроще, например – день рождения.

О существовании подобного бизнеса я слышал. Особо процветал на этой ниве бывший фельетонист. Выпускник МГУ, с педантичностью ученого, он изучал личные дела, выспрашивал забавные случаи, происшедшие с тем или иным сотрудником фирмы, и перерабатывал их с профессиональным мастерством во всеобщее посмешище. При этом величал по имени-отчеству с упоминанием мелких деталек, что подкупающе действовало на психику «белых воротничков». Хлеб казался легким, и другие из обмелевшего эстрадно-юмористического моря пытались заняться этим – не у всякого получилось. Работавшие на штампах и старых анекдотах свалили на путь проведения свадеб, а более щепетильные и стыдливые соблазненно попробовали, да чуть здоровья не лишились. Один, прошедший огонь, воду и частично медные трубы, с инфарктом в больницу угодил. Другой, писавший монологи для Хазанова, Петросяна, Винокура, сочинил по заказу банкира, возомнившего себя юмористом (а почему не возомнить, если деньги есть?), довольно смешной текст, банкир на юбилее, подражая Жванецкому, зачитал его с бумажки в гробовую тишину, а это хуже, чем проиграть в казино сто тысяч, потому что сто тысяч можно выиграть завтра, а недоумение и неловкость, попросту говоря – позор, из чужой памяти не выковырять. Смыть можно только большим успехом. А как рассчитывать на успех, если нет гарантии и опять может быть провал?

Всю силу неудачи банкир обрушил на автора, и тот месяц глотал таблетки. Забыл писака незыблемый закон: если у артиста успех – это заслуга артиста, если провал – вина автора!

На корпоративах удобно выступать тем, кто поет и пляшет, и уж совсем необременительно иллюзионистам. Выведет он какого-нибудь начальника на сцену, достанет у него из кармана бюстгальтер – радости нету предела! А уж когда начальник вернется на место, а фокусник спросит у него: «Сколько время?» и достанет из своего кармана его часы, и покажет захлебывающейся в злорадном хохоте публике…

– Ну, можно попробовать, – раздумчиво сказал я.

– Но учти, – посерьезнев, сказал Эдик, – нам нужен эксклюзив! Делай, что хочешь, но – эксклюзив. Поэтому я к тебе и обратился. Я помню, ты делал для Росконцерта, в театре Эстрады… – завел он, надувая мою значимость, что я терпеть не могу, осознавая свое значение. И когда шел в театр Эстрады на репетиции, не обольщался будущим, а довольствовался уже тем, что репетируется спектакль по моей пьесе, а я – Витя, иду вдоль Кремлевской стены по Александровскому саду, иду не спеша, потому что чувствую неповторимость происходящего. И через 10–15 минут сяду в пятом ряду в красное кресло и буду своими подсказками мешать режиссеру играть в режиссера.

– Успокойся, – пресёк я Эдика, – и давай показывай, что там у тебя есть?

Я выбрал день рождения и попрощался. Настя, не учуяв во мне достойную ее взысканиям персону, кивнула вежливо и равнодушно, как кассирша в супермаркете. Эдик напутствовал словом: «Жду!»

Вышел я на старую московскую улицу, длинно заставленную автомобилями, посокрушался привычно, уже смирившись, уже простившись с моей Москвой, и направился сквозь солнечный день к Патриаршим прудам.

Патриаршие всегда как бы соперничали у москвичей с Чистыми. И равно озадачивали непросвещенных: случилось, водил по Москве иностранца. «Вот, – говорю, – Патриаршие пруды». Он удивленно: «Здесь же один!», я говорю: «Остальные украли». Он глаза вытаращил, спрашивает: «Как?» Я говорю: «Ночью. Подкрались трое». Он понял, что я шучу, приехали к Чистым. «Вот, – говорю, – Чистые пруды». Он смеется: «Остальные украли?» Я говорю: «Да, и этот скоро тоже».

В каждой шутке есть доля правды – эта доля сейчас на Чистом пруду угнездилась. Ну, какую мудрую голову осенило поставить на памятнике природы харчевню? Урвав от него часть и исказив пейзаж?

Поначалу на моем веку первенствовали Чистые. Летом здесь катались на лодках, зимой – на коньках. Кинотеатр «Колизей» здесь был, и редакции газет «Вечерняя Москва» и «Московская правда», и действующая церковь Михаила Архангела поодаль, но когда появился в журнале «Москва» роман «Мастер и Маргарита»…

Заглянул на Патриаршие. С грустью отметил, что сокровенность места пропала. Будто бездарный журналист из «желтой» газетки переписал заколдованный роман.

Сел на скамейку у памятника баснописцу Крылову. Светило солнце, трепетала листва, в траве валялись пивные банки. Раньше на бульваре играли в шахматы, читали, гуляли с малышами. Нынче не играют, не читают, да и пиво-то пьют чаще на ходу, будто уж так торопятся, по таким важным делам, что и присесть некогда. А те, кто присядет, пьют, сосредоточившись на чем-то довлеющем. Посидят, потом потрясут банкой, проверяя: есть ли там еще? Бросят под себя или сбоку и поспешат дальше. А ведь хорошие люди… если их построить да заставить сделать двадцать приседаний, а потом по бездорожью километров пять в сапогах с портянками – вполне могут научиться пустые банки аккуратно опускать в урны.

Я смотрел на пруд, на уток, на молодую мамашу, неспешно катящую перед собой коляску и бережно покуривающую в сторону. Перед памятником прохаживался мужичок предпенсионного возраста. Поначалу ходил пружинисто, свежо вглядываясь в даль аллеи. Потом стал ходить медленнее и нервно взглядывать на часы, потом пошел было прочь, вернулся. Потоптался, ушел, и… явилась она. Снисходительно глянула по сторонам и села на скамейку, делая одолжение и скамейке, и дедушке Крылову, и солнечному дню, и, разумеется, тому, кто, не дождавшись ее, ушел. Посидев секунд десять, закурила, достала из сумочки мобильник и стала звонить.

Откуда-то шустро припорхнул сизарь, два раза клюнул шелуху от подсолнухов – тут же прилетели еще три. Деловито обследовали прискамеечную территорию и шумно улетели.

Красивая неласковая рябь зеркалилась на пруду. Я представил, что ушедший мужик не ушел, а утопился… и меня осенила идея «дня рождения». Я встал со скамейки и… сел. Откладывать было негоже – жизнь показала, что дело подчас не в сюжете, а в энергии, которая его наполняет. Приедешь домой, остынешь и подумаешь: какая ерунда! А если, не остывая, наполнить эту, подчас действительно ерунду, энергией слов… Вот, к примеру, «Швейк»: в первой части энергии много, а потом… Или «Дон Кихот» – там тоже… Или…

Я поозирался – вроде бы внимания не привлекаю: не косятся, не лезут за автографами, не просят сфотографироваться. Жена недавно сказала: «Ты бы хоть деньги с них брал». Я спросил: «За что?» Она говорит: «Я видела на Арбате с обезьянкой фотографируются за деньги». Она пошутила, а я промолчал, что за деньги пришлось фотографироваться… Вицину. Выступали они, старики, в юмористическом концерте в театре Киноактера, а потом он – великий, выходил в фойе, и дошлый, хваткий фотограф снимал…

Женщина, не дождавшись и докурив сигарету, без сожаления ушла; слева, на ближней лавочке, примостились два молодых бизнесмена, захлебываясь, балаболили: доллар… евро… курс… предоплата…

Но на чем писать? Я достал конверт, в который мне положили в раоповской кассе деньги (а писать на таком конверте – верный признак удачи), и мелкими буковками убористо настрочил сценку, исписав конверт с двух сторон. Не минуло и получаса, а тысячу баксов я, считай, уже заработал. Поднялся и с чувством исполненного перед семьей долга двинулся к Тверскому бульвару.

Утром, пробудившись и еще не открывая глаз, я перебрал по косточкам вчерашний день и по-звериному почувствовал, что эта тропа может привести к водопою. Жена, утомленная полуночным хождением в Интернет, устало спала. Когда она читала перед сном «Как заработать миллион» или «Как похудеть за неделю», правда, не более двух страниц, у нее на лице отдыхала улыбка.

За окном шумела и вскрикивала нервными автомобильными гудками наша маленькая улица. На соседней, большой, по утрам пробки, и вот повадились объезжать по нашей. Дожили! По статистике больше всего дорогих «Мерседесов» – в России! Где средняя пенсия ниже прожиточного минимума! Холодильник опять пустой! Жрет он, что ли, по ночам продукты?!

Я вылил кофе и, не дожидаясь одиннадцати, позвонил Эдику – небось, не артист, должен вставать рано. Артиста утренним звонком лучше не тревожить: во-первых, можно разбудить, а во-вторых, человек, который в одиночку общается с тысячными залами, может спросонья так рявкнуть, что комок его негативной энергии влетит в ухо, как пуля. И ранит на весь день.

– Что, уже сделал? – удивился Эдик. – Ну, тогда перекинь мне, у тебя компьютер есть?

Ох, уж эти вопросы! Но общаешься с людьми – терпи! Не хочешь объяснять – терпи! Если объясняешь, а не понимают – общайся с теми, кто поймет! А понимает меня лучше всех Джек. Сколько раз, бывало, втолковываю на кухне, что такое Жизнь! Сын, немного послушав, потихоньку уходит, жена – засыпает, и только Джек – немецкая овчарка, уши навострит, смотрит, не мигая. Изумляется: какой Витя умный! И радуется и гордится мной!

Отдать эстрадный текст без разъяснений – это все равно что цветок розу сразу отнести на помойку. Сколько раз попадал впросак, доверившись, понадеявшись. В Москонцерте, бывало, смотрит редактор в рукопись, ожидая привычных реприз и не понимая, где же тут смех? И в театре – на праздновании 90-летия МХАТа у Дорониной, доверился я, затюканный бытом, режиссеру, не ходил на репетиции, а когда пришел в верхний малый зал – увидел на сцене понурых актеров, расстроенного режиссера и взбешенную львицу Татьяну Васильевну.

Как холодной водой окатило меня. Сел в задний ряд и слышу ее голос: «Кто эту ерунду написал?!»

«Я!» – сказал я. И вышел на сцену. Подмостки меня всегда успокаивали – может быть, жена права, и я действительно высокомерен? Но спасибо, закалила она меня: никогда я не мог доказать зимой, что на улице – зима, если ей хотелось, чтоб было лето! В лучшем случае, сводилось к тому, что да, холодно, снег, но в этом виноват я. Вышел я на сцену, как на боксерский ринг, однако народная артистка враз уловила, где собака зарыта. Откопали псину, и та радостно загавкала. И отлегло у всех от сердца. Даже Вл. Бондаренко, служивший тогда у Дорониной зав. литературной частью и сидевший с двумя продуктовыми наборами на коленях, повеселел. Что можно, наконец-то, идти домой со спокойной совестью, потому что сценария он не читал, а в пакетах могло что-нибудь подтаять, год-то несытый был – 1989-й!

И позже тоже… Союзконцерт делал презентацию книжки Лужкова. Гр. Горин написал монолог Гоголя для Хазанова, я меня уговорили написать монолог Гиляровского – дяди Гиляя, для Ляховицкого; и я написал и, затюканный жизнью, не ходил на репетиции, а потом позвонил режиссер, тот самый легендарный Эдик, и сказал, что надо что-то делать, потому что монолог «не идет», и что машину за мной он уже послал. И я приехал, и на втором этаже у окна, выходящего на Неглинку, показал артисту, где сделать акценты и с какой интонацией, и он, с ходу вняв, обрадовался и на выступлении в концертном зале «Россия» имел успех. Потому что истинный юмор прячется не снаружи, а внутри слов, как косточка в персике, как деньги в бумажнике, как…

Послать по электронной почте я могу, а что толку – если все равно придется ехать и объяснять?

– Ты скажи лучше, кто будет ставить?

– Режиссер, – быстро заверил Эдик.

– И фамилия у него есть?

– И даже имя, – сказал Эдик с ударением на «имя».

– Ну, тогда надо как-то встретиться поговорить…

– Жди! – пообещал Эдик.

Ждать пришлось недолго.

– Виктор Михайлович, это – Икс Игрекович, – сказал глуховатый, тревожно-знакомый голос. Конечно, не Икс Игрекович, но про себя я могу откровенничать, а другие пусть сами решают, как им предстать миру.

– А… а вы кто? – не сразу сообразив, спросил я.

– Режиссер… Икс Игрекович.

Я соотнес услышанное со знаемым, и перед мысленным взором встала, как бы выплыла, из тумана невысокая фигура пожилого, седоватого мужчины с большим носом и грустными глазами.

– Здравствуйте, Икс Игрекович, – ошеломленно сказал я, уверенный, что он уехал или, прости Господи, умер, а получается…

– Эдуард Наумович предложил нам встретиться, когда вы смогли бы?..

Я смог вечером. Во-первых, часам к восьми Москва угомонится, во-вторых, я часов с четырех до девяти не творец. Даже править текст не берусь – обязательно испорчу. В полной уверенности, что улучшил. А потом диву даюсь, как меня угораздило? Сколько раз случалось – вычеркну абзац, а потом Фима звонит после концерта и говорит: «Ты зря вычеркнул, я попробовал – он хорошо проходит». Так я в следующие разы, вычеркивая, не сильно замарывал.

Ну, и в-третьих, не дергает никто. Днем сядешь переговоры вести, то у одного – мобильник, то у другого, как будто тот, кто звонит, важнее того, с кем ты нос к носу беседуешь. Да и время растягивается непотребно: пока твой собеседник уйдет в свой разговор, пока вернется. А ты сидишь и ждешь, и еще как бы подслушиваешь, а к тебе еще боком норовят повернуться, говорят недомолвками, а на хрена мне их секреты нужны!

Поехал вечером, подождал, пока спадет пассажиропоток в метро, и тронулся в путь. С таксистом ехать или с бомбилой – не всегда спокойный мужик попадется: один всю дорогу гундел, жаловался на жизнь – последнюю энергию, гад, у меня вытянул! Мне в Театре Российской армии выступать – там зрительный зал громадный, а у меня сил нет слово через рампу перекинуть. А как-то в такси отъехал от дома метров пятьсот и у светофора выскочил. Шофер такой попался – взглядом зарезать мог. Сунул я ему деньгу и выскочил. И спокойно успел на концерт, отряхиваясь в метро от его злобности. А однажды на съемку в Олимпийскую деревню ехал – женщина-таксист попалась, я опрометчиво сел на переднее сиденье, отодвигался, отодвигался и чуть в дверь не вывалился. А однажды…

В общем, поехал я на метро и приехал – будто под дверью стоял ожидаючи, когда восемь стукнет. Эдик уже мельтешил перед Икс Игрековичем, рассказывал какой-то анекдот и сам смеялся.

– О, а вот и Виктор Михайлович! – чрезмерно обрадовался он. – Чай? Кофе?

– Я пришел работать! – веско пошутил я, но такие мои шутки мало кто понимает.

В 72-м… осень, в квартире холодно, Лялька маленькая. Поехал к Сереге – он брал у меня обогреватель, все собирался завезти, но…

Я поехал. Станция «Лось». Редкая желтая листва, зябкость раннего утра. Открыл калитку, подошел к дому, постучал в дверь. Сначала в окне показалось лицо Сереги, потом он неодетый – в дверном проеме:

«Ты что?!» «Петька арестован!» – ляпнул я. Петька учился с Серегой на филфаке и давал нам читать самиздатовскую литературу. «А ты?!» «Вот предупредить…» Лицо у Сереги побелело. «Я сейчас порву! Сожгу! В печке!»

«Что там, Сереж? Здравствуй, Вить!» – появилась Нина. Я опомнился: у него жена, годовалая дочь! «Ну, может быть, это ошибка», – сказал я. «Как ошибка? – уцепился, порозовел филфаковец. – А ты-то как узнал?!» – впервые догадался спросить он. «Ну-у… – сказал я, – я ничего не узнал, но… на всякий случай надо быть готовым!»

«…………………!» – заорал Сергей, хотя чего орать – вернул бы обогреватель, и…

Или в 85-м, после концерта – банкет в московском КГБ. После первой рюмки – анекдоты. Я налил себе в фужер нарзана, встал и говорю: «За этим столом собрались те, кто должен народ защищать, и те, кто просвещать (я имел в виду журналистов), и что же: выпили и – стали рассказывать анекдоты, смеяться над этим народом!» Как меня угораздило? Кто подтолкнул?! Может быть, потому что в то время я не пил. За столом у сидевших рюмки в руках сковало. Ратмир Тумановский из «Литературной газеты» говорит: «Вить, мы не на собрании». Лучше бы он молчал, потому что я вмазал: «А я в отличие от других: и на собрании, и за столом говорю одно и то же!» Гробовая тишина образовалась в полуподвальном зале за овальным столом. И тут встал председатель КГБ по Москве и Московской области и сказал: «Наверное, мы не правильно сделали, что сразу сели за стол, надо было сначала рассказать о наших успехах. Я думаю, это сделает Н. Н., как председатель месткома». Встал обескураженный председатель месткома и: «В текущем году сотрудниками Комитета проделана большая работа… в настоящее время проводится операция, о которой вскоре будет проинформирована широкая общественность…» При этом все готовы были меня убить. Особенно журналисты.

– Я пришел работать, – наслаждаясь своим юмором, повторил я, – чай я мог бы попить и дома!

Режиссер взглянул на меня с любопытством.

– Ну, давайте работать, – заюлил Эдик. – Ты принес сценарий?

Сценарий, четыре странички на машинке, я принес. К слову сказать, накануне Нового года позвонил какой-то дядька, говорит: «Я знаю, вы печатаете на машинке и не пользуетесь компьютером, я рядом живу и мог бы вам машинку дать – она мне не нужна». «Спасибо! – заорал я. – Мне не нужно!» Моя машинка – это моя машинка! Сколько на ней напечатано, сколько шуток улетело из-под ее валика во все концы страны и заграниц! Моя машинка – это часть моей жизни! Души! И потом – откуда он узнал?

– Сценарий есть, – сказал я, опустившись в кресло. И вытащил из левого накладного кармана пиджака свернутые в два раза странички (Фима при встрече всегда поглядывал на этот карман – есть ли там чем поживиться?). – Сценарий вот он, и вы сразу скажите: да или вам что-нибудь попроще?

«Попроще желательно», – всякий раз говорили мне на телевидении, а Винокур (ого, двадцать лет назад!), не заметив меня, высказал режиссеру: «В других передачах выйдешь на сцену, отработаешь свой номер, и – всё! А здесь напридумывали херни всякой!» Херня, ставшая впоследствии визитной карточкой той передачи, – это закулисные интермедии, которые, как я учувствовал, весьма привлекательны для зрителей, всегда готовых заглянуть в замочную скважину, то есть – за кулисы.

Я прочитал сценарий и, как обычно при чтении вслух, исправил кое-что. Недаром Лев Толстой любил, чтобы ему читали, и говорил, что так он лучше усваивает.

Эдик усвоил. Потускнел. Сказал:

– Ну, это, возможно, смешно, но у нас определенный контингент – солидные люди. Хотелось бы что-нибудь такое… но с юмором.

Я давно уже не удивлялся хотению иных взлететь, но так, чтобы от земли не отрываться. А после пожелания организатора концерта на мебельном комбинате: «И обязательно что-нибудь смешное про фурнитуру», только улыбался и говорил: «Понятно». Тут я попробовал объяснить.

– День рождения празднуется как?

– Как? – спросил режиссер, несколько оживившийся после моего чтения.

– Поздравляют гости – выступают артисты, поздравляют – выступают. Тамада шутит. Гости, подвыпив, изображают веселье. Потом кто посолиднее – солидно уходит, потому что считается: у такого человека должно быть много важных и неотложных дел, а оставшиеся… ну, вы знаете. И в итоге как знак сорта: кто был из именитых персон и звездных на тот день артистов. Некоторые персоны вскоре попадают под следствие, и видеодокументы о совместном праздновании становятся опасной уликой, а артисты – кто-то исчезает со звездного небосклона, оставляя недоумение: как он туда забрался? А те пять-шесть долгожителей, что с них взять – если они и там и сям, ну что здесь может быть эксклюзивного?

– Что-нибудь оригинальное, помнишь, ты для Славы делал…

– Когда это было? При советской власти. Когда телевизионные передачи заканчивались в одиннадцать вечера, а в тюрьму сажали за то, что сейчас днем показывают!

– А мне понравилось, – неожиданно сказал режиссер. – По-моему, это хорошее озорство… не пошлое, и уж точно запомнится на всю жизнь! – Он многообещающе и довольно засмеялся, видимо представив.

– Да? – внимательно спросил его Эдик. – А нас не того?..

– Если правильно расставить акценты и вырулить не на оскорбление, а на добрый юмор, – все может получиться.

Не первый уж раз я видел, как в потухших, казалось, навсегда человечках, просыпалось их детство, как с готовностью бросались они в игру. Помню, неопохмеленный оператор, ворчавший, бубнивший и затравленно озирающийся по сторонам в надежде поскорее сбежать, залез с нами на крышу большого дома на проспекте Мира, да побегал, гремя железом, да там, где и мне, бывшему голубятнику, было не по себе, да посмотрел в близкое голубое небо, только и сказал благодарно и трогательно, когда прощались, одно слово: «Спасибо».

– Можно попробовать, – сказал Икс Игрекович, по-новому взглянув на меня. – Похулиганим напоследок…

– Жить-то охота, – вдруг серьезно произнес Эдик.

И я понял, что он в эту минуту подумал не о себе, а о ком-то из близких, кому он нужен и о ком у него забота. И тоже взглянул на него по-новому.

Репетицию назначили – Эдик договорился – в малом зале ЦДКЖ. Дом культуры прославлен Ильфом и Петровым в «Двенадцати стульях», роман читают, любят и… не замечают: Бендер попадает в новое здание клуба железнодорожников в конце октября, а аукцион, где распродавались стулья, был – 15 мая. За столь короткий срок спроектировать и построить клуб не могли. Но читателю, насладившемуся приключениями двух проходимцев, уже все равно. Да и сама концовка по-советски позитивно-плакатная… впрочем, и тут есть частичка правды жизни: сторож сапожищами на английское сукно лампочку вывинчивать…

Я не хотел идти и, как всегда, чувствовал, что без меня не справятся. Мешаться режиссеру – последнее дело, а не влезешь со своими советами – чувствуешь себя предателем. Который знал, что впереди пропасть, и не предостерег.

Приперся на репетицию. На служебном входе новшество – турникет и два охранника, что особенно забавно, потому что почти все ходят через центральный – он ближе. Однако руководству видней. Когда в Чечне грузовик со взрывчаткой влетел в ворота воинской части и взорвался – приказали перед всеми воинскими воротами положить бетонные блоки. У нас неподалеку военный институт – тоже положили. Хотя там ворота ведут на помойку. А большие стеклянные двери центрального входа – милости просим!

– Рады видеть! – приветствовал меня режиссер.

По сникшим лицам я понял: у них не клеится. Артисты стояли на сцене, будто преступники в суде, готовые выслушать обвинительный приговор. Эдик, молодец, размножил сценарий, и у каждого в руке была бумажка.

– Я не понимаю, она его любит? – спросила артистка, которой предстояло изображать покинутую жену.

В Москве артистов много. И многие куда как талантливее мелькающих на экранах, но характер рисует судьбу. Ох, рисует! Этот после первого успеха нос задрал, да с задранным носом, не в дверь, а – в стену. У другого терпения не хватило своего часа дождаться, как будто ложку до рта не донес. У третьего – наоборот, терпенья через край, как если бы я, когда в авторучке кончилась паста, все водил бы и водил пустым стержнем по бумаге.

А вот – Сеня Снегирев, тестя играть приготовился. Знаю я его – талантливый, но чтоб он прославил себя, его в задницу бульдозером толкать. Сбежал у меня из спектакля, когда в конце 80-х коммерческие концерты начались. Говорил я артистам: «Вы в центре Москвы, прямо напротив Кремля, играете! Билеты на вас, остолопов, у метро “Боровицкая” перепродают втридорога! В газетах рецензии хвалебные с упоминанием фамилий ваших, до того никому неведомых!» Нет, разбежались в неизвестность. Если кто и набил кубышку, все равно ни с чем остался.

Развалили спектакль… Года через три, в том же ЦДКЖ, концерт, переодеваемся в артистической, и Кунаков, будто продолжая со мной спор (я молчал) и успокаивая себя, сказал: «Ничего, будет и на нашей улице праздник!», а натягивающий серебристое трико и стоящий ко всем спиной седой артист сказал: «Ни х… в твоей жизни больше не будет». И прозвучало это так убийственно, что я и сегодня, как вспомню…

А Снегирев… написал я ему потом номер по просьбе худрука. Ныл: не получится! Но я с ним больше не нянчился, сказал худруку: «Пригрозите, что если не выучит текст – уволите!» И Сеня с перепугу стал лауреатом. Я уже знал из телевизора и из газет, когда он позвонил и сказал: «Виктор Михайлович, наше сотрудничество оказалось успешным, может быть, продолжим и сделаем что-нибудь еще?» Прошло две недели, он опять позвонил и – слово в слово: «Виктор Михайлович, наше сотрудничество оказалось успешным, может быть…» Оказалось, что эти две недели он пил запойно и ничего не помнит.

Сейчас он стоял передо мной, отводя глаза, значит, вспомнил.

Я влез на сцену и объяснил:

– У вас ничего не получается, и не получится, пока вы не поймете, что вы делаете.

– Что? – спросила толстушка, которая спрашивала: любит ли она мужа?

– Вы издеваетесь! – внятно пояснил я. И на недоуменные взоры продолжил: – Вы издеваетесь с удовольствием над этими зажравшимися буржуями!

Сказано провокационно, грубо и, возможно, необоснованно, однако посыл – точный. И режиссер, искавший сверхзадачу, радостно свалился с театральных небес, уловил суть и захлопал в ладоши.

– Всё! Всё! Начинаем работать. Время идет!

Время прошло быстро. Оно вообще, я заметил, ускорило свой бег в последние годы, будто кто под прессом сдавливает вечер к утру. И готовыми болванками складывает в никуда. Я еще раз заходил на репетицию, да она и была-то еще одна, но меня почти не заметили. Так бывает: подтолкнешь телегу, покатилась она, и кому ты теперь нужен?

Оставшийся позади…

Время прошло, и день – настал! Мы с Эдиком сидели в подсобке. Икс Игрекович возился с артистами, наставляя их перед боем, в кабинете хозяина ресторана, где на стенах были развешаны фотографии вип-посетителей, а над письменным столом – икона и фото, на котором владелец запечатлен рядом с Аллой Пугачевой.

Артисты, занятые в концертной программе, располагались в банкетном зале, там был длинный стол – метров в семь, и слишком мягкие кожаные кресла болотистого цвета и болотистого же ощущения. Я туда заходил, и когда сел, захотелось крикнуть: «Тону!» На столе теснились: водка, коньяк, вино, виноград, апельсины, киви, бананы… Артисты теперича не пьют, их прислуга – хотелось бы, да нельзя! Сидят, тоскуют, ждут, когда отбарабанит их работодатель. Костюмер изредка встанет, снимет ниточку с барского плеча, и с таким видом – не сними он ниточку, провал обеспечен. Гример подойдет, махнет по лбу вспотевшему легкой кисточкой с пудрой, взглянет на дело своих рук, как живописец на полотно. Директор, названный директором для солидности, а в москонцертно-росконцертовские времена именовавшийся просто администратором, возопит: «Где звукорежиссер, мне нужно кассету передать!» Бывает, набьются в артистическую: с этим артистом свита, и с тем – не продохнуть! Прибежишь, и переодеться негде.

Заглянул я к ним, ничего нового не увидел, вернулся в подсобку: стулья жесткие, на металлических ножках, стены понуро-бледные, шкаф какой-то. Эдик сидит напротив, глазами хлопает. «Однако он храбрец! – подумал я. – Мы с Икс Игрековичем разбежимся по углам своим темным, паутинным, а отвечать за провал – не дай бог! – ему!» Трудно сейчас деловым людям: в Симферополе старый цеховик жаловался: «При советской власти придет один – дашь ему и работай спокойно! А сейчас ходят чуть не каждый день, и все разные!» На днях здоровенный мужик тоже с досадой: «Совсем обнаглели! Знаете, сколько они берут – откат сто пятьдесят тысяч долларов из четырехсот! Я дороги делаю, а они сидят – бумажки перебирают!»

Мы сидели с Эдиком в подсобке, а в зале уже цвел праздник, о значимости которого можно было судить по дорогим иномаркам, что густо окружили заведение. Кухня тут, по слухам, отменная, место престижное, а сам ресторан – дворец из восточной сказки! «Рай для нищих и шутов», как пел Владимир Семенович.

– Эдик, ты с Высоцким работал?

– Ну… случалось.

– Если бы он сейчас был жив, как думаешь, что бы он делал?

– Умер, – коротко ответил Эдик. Вспомнил что-то, вздохнул и сказал: – А если бы жил и выступал тут – не был бы уже Высоцким.

Какой-то с душком диалог получился. Привычка моя: задавать как бы расхожие вопросы, на которых люди открываются, трескаются, словно орехи. Ну, а насчет выступления тут… В концертном зале зрители располагаются лицом к артисту. Здесь – кто боком, кто – спиной. А долго ли человек может внимать, повернув неудобно голову – отворачивается он к своей тарелке, к своим застольникам, и под разговоры, под смех посторонний, раздражающий, под звон бокалов и хмельные вскрики – выступают артисты. По природе своей артист хочет нравиться, и как же страдает его натура, когда видит он не лица, озаренные восхищением, а – затылки. Затылки наклоняются, поворачиваются…

Концерт вел телевизионный диктор, который в последнее время на экране не появлялся, отдаваясь полностью новой деятельности. Обаятельный, внимательный, он появился в Москве в начале 90-х не без помощи влиятельного человека. Ступал по телевизионным коридорам мягко по-кошачьи, он и сейчас не утратил этой способности. И вид у него, особенно за кулисами, мурлыкающий. Концерты вел, не в пример хамоватым, радушно, почти ласково. И стал незаменим. За это время он купил квартиру, «Мерседес» и даже получил орден.

В программе наше выступление у него значилось как «Поздравление». Какое именно, он не знал. И когда, обольстительно улыбаясь, объявил: «А сейчас нашего юбиляра ждет еще одно поздравление!» – был весьма удивлен – из боковой двери со скандалом выскочила возбужденная толстушка и закричала юбиляру:

– Что, не ожидал?!

Головы не сразу, но все-таки повернулись к ней, недаром Икс Игрекович говорил, что пауза – ее конек. Выждав и примагнитив к себе внимание, она произнесла с мексикано-сериальной страстью:

– Я так ждала этой встречи! Сколько раз я видела ее во сне! По ночам, когда не могла сомкнуть глаз! Глаз, полных слез!..

Ведущий, смекнув, убрался восвояси, а тамада, с присущей тамадам надменно-дружеской интонацией, спросил:

– Кто вы, голубушка?

– Кто?! – переспросила артистка, подминая застольный шум и нагнетая внимание до полной тишины.

Я, выглядывая из-за кулис, уже начал побаиваться, что она сорвется и ухнет с набранной высоты, как с горки на салазках.

Она выдержала и…

– Жена его! – Толстуха ткнула пальцем в юбиляра, как на известном плакате:

«Ты записался в Красную Армию?»

Поджидавший еще одно сладкое словословие, юбиляр опешил. И сделал рукой жест, будто отгонял муху.

– Какая жена? – проговорил он, оглянувшись на сидящую рядом жену и при этом покраснев.

– Законная! – убежденно выкрикнула толстушка. И, выхватив из лифчика, показала какой-то документ.

Жена юбиляра изменилась в лице, как если бы Джоконде на ногу упал утюг.

– Это шутка! – стараясь улыбаться, выкрикнул юбиляр – дядечка средних лет, с большими залысинами и с глазами, смотрящими настороженно даже на заливную рыбу.

Зрители готовы были угодливо рассмеяться, но тут появилась Раиса, ведя за руки двух очаровательных детишек, кстати толстушкиных. И произнесла прокурорским тоном:

– Вот твои шутки!

Появление детей – всегда беспроигрышный вариант, будь то правительственный концерт или елка в ЖЭКе.

– Папочка, поздравляем тебя с днем рождения! – нестройно пролепетали детишки.

Гости заулыбались – злорадство неудержимо рождает смех и заставляет верить в то, во что не сразу и поверишь.

– Как же вас зовут? – вспомнил тамада, что он – тамада.

– Арнольд и Луиза, – сказал за обоих Арнольд.

А дети и вправду были очаровашки: Луиза в белом длинном платьице, лакированных красных туфельках и с большим розовым бантом. Арнольд в бордовой жилетке и белой рубашке с галстуком-бабочкой.

– А это, дети, ваша няня? – продолжая затыкать прорехи в своем ведении, спросил тамада.

– Какая я тебе няня?! – рявкнула Раиса. – Я – теща его! – указала она на юбиляра, что вызвало неудержимый приступ хохота.

Супруга юбиляра, замерев, ждала продолжения. Есть женщины, глядя на которых, видишь одежду и украшения, а сами они как бы за этим забором; встречаются дамы, в глазах у которых вопрос: «Я красива? Ну, скажите, я – красива?» Бизнес-леди выделяются прозаичностью. Занятие бизнесом вымывает обаяние, и тут никакие драгоценности и неохватное декольте не помогут. Кстати, о декольте: почему-то многие уверены, что это их козырной туз, в чем сильно ошибаются, чаще это – шестерка пик. Жена юбиляра была бизнес-леди, одета подчеркнуто элегантно, и так жирно подчеркнуто, что видно за версту; ну, а прическа, конечно, такая же – и не иначе! – как у жены президента.

– Хватит ломать комедию! – раздраженно выкрикнул юбиляр.

– А жизнь ломать можно?! – парировала актриса. Тут хитрость простая: на возможные реплики пишутся ответы, если реплик нет никаких, артист произносит их сам: «Вы хотите сказать: не надо ломать комедию? А жизнь ломать можно?!», после чего, какой бы ни был тугой зал, все равно кто-нибудь ввяжется в разговор.

– Я первый раз их вижу! – отбояривался юбиляр.

– Конечно, – давила Раиса, – если ты уехал, когда жена была в положении! Записку только оставил…

Толстуха выудила из лифчика записку и прочитала: «Дорогая, срочно посылают в командировку, целую. Твой Андрей!»

– Это чушь! – вскричал Андрей. – Сколько им лет?! – И понял, что этим вопросом как бы выдал себя. – Мне все равно, сколько им лет! – отмахнулся он, отчего получилось еще хуже.

– Конечно, все равно, а я ночи не спала! Знаешь, как это страшно, когда одна в квартире?! – выкрикнула толстушка фразу, которой не было в сценарии, и выкрикнула с такой достоверностью, что даже я на секунду подумал, будто она жена этого юбиляра. Так бывает иногда в театре, к сожалению, все реже; когда забываешь, где ты, и входишь в действие, что называется, всем сердцем. Не ожидал я от толстушки, не ожидал…

А она продолжала уже по сценарию:

– Зла я на тебя не держу, спасибо тебе за те счастливые часы… и за детей! Поздравляю тебя…

– Но я вас не знаю! Первый раз вижу! Позовите охрану!

Два крепких парня в черных костюмах, что сидели на них, как рыцарские доспехи, шагнули к Раисе.

– Чего уж дурака-то валять! – укоризненно произнесла Раиса. – Успокойся, уезжаем мы. Навсегда, и претензий к тебе не имеем, вот, подпиши, – протянула она бумагу, – что ты не имеешь тоже!

– Что подписать?! – Глаза у юбиляра бегали чуть не по всему лицу. – Зачем мне что-то подписывать?!

– Зачем ему что-то подписывать? – повторил тамада, как будто переводил с другого языка.

– Как зачем? – обращаясь к гостям, объяснила Раиса. – Чтоб претензии не было, а то ведь сейчас как: разойдутся, а потом воруют друг у дружки детей-то!

– Я не собираюсь никого воровать!

– Ну, так и подпиши! – шагнула к нему Раиса. – А то сегодня не нужны, а завтра – вынь да положь! А в старости еще потребуешь, чтоб они тебя содержали! Подпиши…

– Да подпиши ты им, – раздался чей-то балагуристый голос.

– Ага, – поняла какая-то женщина, – подпишешь – значит, признал!

– Сейчас это не проблема: сделают анализ ДНК – и всё! – нашелся знаток.

– Да что признавать-то, что признавать! Вот наша свадебная фотография! – достала и показала толстушка. – А как он добивался моей руки! – обратилась она к женщинам. Это тоже беспроигрышный прием, потому что всем женщинам любопытно, как кто-то другой добивался?

– Как? – спросили сразу две.

– На коленях стоял!

– Нет! – выкрикнул юбиляр.

– Ну да, потом встал, – как бы подтвердила слова юбиляра толстушка, – а сначала стоял!

– Зятек, подпиши – на поезд нам надо! Что уж там – дело прошлое! У тебя своя жизнь, у ей – своя! – указала Раиса на толстуху, которая ходила от стола к столу и показывала довольно удачно смонтированную фотографию.

И тут черт принес Снегирева. Оставленный в резерве на случай чего выскочить с криком: «Сколько можно его упрашивать!», он, оказывается, нашел собутыльника, заглотнул не меньше двухсот граммов водяры, и выскочил невпопад со словами: «А вот и я!» На груди у него болталась гармонь.

Чтоб он не запел, Раиса заткнула ему рот ладонью и объявила:

– А это тесть его!

– Кто? – испуганно переспросил тамада. Он вообще чего-то перепугался больше всех – знать, причина была.

– Тесть его! – кивнула на юбиляра Раиса. – Подписывай, ну!

К юбиляру наклонился некто услужливый и что-то шепнул. Вероятно, научил поставить не ту закорючку.

– Давайте вашу бумагу! – рявкнул юбиляр. – Я подпишу, чтоб только вы убрались!

Раиса сунула ему, он подмахнул.

– А теперь, Андрей Никитыч, прочитайте, что вы подписали! – Толстушка выхватила у него бумагу и зачитала сама: «Я, Андрей Никитович, от всей души благодарю всех, кто пришел поздравить меня в этот торжественный для меня день!»

Хохот раздался… аж захлебывались! Послышались голоса: «Да я сразу догадался!», «Это же было сразу видно!», как будто не водили их за нос всю жизнь: коммунизм через 20 лет, отдельная квартира в двухтысячном году, Ельцин обещал лечь на рельсы. Сказал летом, что если его выберут, то осенью у всех всё будет, а откуда это «всё» могло взяться? А на рельсы не лег, хотя в России самая протяженная сеть железных дорог! А потом – «МММ», «Тибет», «Чара», обещавшие 100–200 % годовых, и – подольская Властелина, покровительница артистов эстрады, при виде которой Бабкина с придыханием кричала: «Царица!»

Между тем Снегирев развернул свою гармошку и рванул: «Эх, Андрюша, нам ли жить в печали?!» Толстушка, подскочив, выволокла юбиляра из-за стола, глаза у которого встали на место и сверкали как два бриллианта, и пустилась с ним в пляс. Раиса сцапала тамаду и пошла так лихо отплясывать, что зажгла еще нескольких дам, забывших, что они дамы как бы светского общества. Эдик, покинув подсобку, гоголем ходил вдоль стены, показывая, что он здесь не последний человек. Я подумал, что, случись провал, ему впору было бы залезть в шкаф и, как в том анекдоте, кричать: «Выносите мебель!» Детишки, отпущенные на волю, носились между столами, причем Арнольд умудрялся бегать, кричать и есть банан, а Луиза…

В общем, розыгрыш удался, и как ни пытался привлечь к себе внимание тамада, выкрикивая: «А сейчас я хотел бы сказать!..», сказать ему так и не дали. Спев «Андрюшу», Снегирев переключился на советскую песенную классику, и бывшие пионеры и комсомольцы, омываясь своим светлым детством, с радостью ударились в хоровое пение.

Напоследок дружно сфотографировались на память, Андрей Никитович, стоя в центре, держал на руках раскрасневшихся детишек, и, я заметил, на глазах у него были слезы…

Мы шли с Икс Игрековичем по Тверскому бульвару. Эдик, удовлетворенный содеянным, укатил. Актерский состав, упрятав конвертики с гонораром, затерялся в мегаполисе.

– Здесь ходили Пушкин… Есенин, а сейчас идем мы, – шутил я непонятно для других.

Икс Игрекович понимать и не собирался, пережевывая в себе происшедшее.

– От них остались нетленные плоды творчества, – не унимался я, – а мы развлекали публику, которая, поставь вы свой самый раззамечательный спектакль – смотреть его не придет и не купит в магазине мою книгу…

Икс Игрекович покосился на меня и усмехнулся:

– Они вообще в книжные магазины не ходят. Не ходят и… не надо, у них иная жизненная функция. А по поводу сегодняшнего – ох, появись мы со своим «поздравлением» чуть позже, в пьяную бестолковщину, не докричаться бы нам до юбиляра. А если раньше – перед трезвыми, вывели бы нашу женушку под белы рученьки, а тестю с его гармошкой – еще бы и накостыляли.

– Опасная у нас работа! – опять пошутил я. – А кто ж заказал-то такой подарок?

– Как кто? – остановился Икс Игрекович. – А вы не знали – жена!

Прошло два дня.

– Витюша, – ввинтился мне в ухо голос Эдика. «Витюша» – значит, не разочаровался. – Витюша, надо выручить одного человека, причем – срочно.

Я держал трубку мокрой рукой, поэтому не предполагал говорить долго.

– У человека похороны – надо ему помочь.

Рука высохла моментально, или я забыл, что она мокрая.

– Эдик, ты куда звонишь? – сказал я. – Это не похоронное бюро, это… – я оглядел кухню и недочищенную картошку, – это министерство культуры. Это главный штаб всех вооруженных сил!

– Там работы не много, он послезавтра хоронит отца, он – один, родственников нет, а человек солидный, хочет, чтоб все на уровне, чтоб шли за гробом, как там положено.

– Эдик, это не ко мне.

– Кстати, и ты там тоже – хорошо, чтоб появился.

– Эдик!..

– Оплата за срочность двойная.

– Эдик!..

– За твое участие – отдельно, ну потеряй денек – заработай деньги!

– Эдик! Это кощунство!

– Какое кощунство – это благородное дело!

– Ну, я не знаю, кто он был – хороший человек или…

– Хороший! – немедля успокоил Эдик. – Плохой – я бы тебе не предложил. Икс Игрекович ждет сценарий. Сможешь сегодня вечером? Даже до часа, до двух – он поздно ложится, – вцепился Эдик.

– Что – большие деньги?

– Очень! – вырвалось у абонента. – То есть – нормальные. Тебе практически делать нечего: кто что сказал и – всё! Ну, соглашайся!

– Нет!

– Ну что тебя смущает? На Руси всегда были профессиональные плакальщицы. Цветочная фирма предоставляет свои услуги, а мы – свои! И потом: человеку просто надо помочь!

Отправляясь на эстрадные мероприятия, я всегда выползаю из себя, как улитка, и тороплюсь поскорее вернуться обратно, где я – это я. Но… откажешься, а потом чувствуешь себя виноватым. В молодости я заклеил циферблат ручных часов бумажкой, на которой написал: «Пора работать!» Дернешься посмотреть сколько времени и видишь: «Пора работать!» Сейчас надо бы заклеить и написать: «Пора подумать!»

– Ладно, – сказал я. – Сейчас возьму бумагу, подожди. Подождать-то ты можешь?

– Не спеши, не спеши! – убаюкивающе заурчал Эдик, довольный своей надо мной победой.

Бумаги, как всегда, под рукой не оказалось, и я записал на конверте «Мосэнергосбыта», что лежал на «Аристоне» – посудомоечной машине. Она давно не включалась, потому что зачем? И превратилась как бы в деловой столик – тут лежали квитанции, письма, очки, авторучки, скрепки и горстка денежной мелочи.

Через пяток минут, опуская обнаженные клубни в кипящую воду, я уже еле сдерживался, чтобы не кинуться к дивану – не спать, разумеется, а – творить. Первое, что я написал: «Участие артиста Снегирева исключается». И стал выводить действующих лиц: генерал, генеральша, иностранные представители – говорят с акцентом, только не кавказским, пожилая дама – намек на старую любовь, и т. д.

Главное было – схватить тему за горло. Я насобачился, когда для радио рассказы лудил. Юмористических передач было много: во вторник, четверг – «Встречи накоротке», в субботу – «В субботу вечером», с понедельника по пятницу и тоже на «Маяке»: «Опять двадцать пять», которую убрали из эфира, когда подошло время XXV съезда КПСС. А на первой программе вечером в субботу – «Вы нам писали», и в воскресенье – фирменная передача отдела «Сатиры и юмора» Всесоюзного радио: «С добрым утром!», которую слушала вся страна! Почти вся…

К 1980 году у меня прошло в эфире двести рассказов; когда счет достиг этой цифры – никого не поразившей, кроме автора, я считать перестал. Рассказы озвучивали замечательные артисты: Папанов, Миронов, Вицин, Ларионов… Позвонит редактор – их было несколько, скажет: «У меня “Доброе утро” на такое-то число», и сандалишь! Если рассказ не проходит в «Добром утре» – проскакивает на «Маяке». Главное, получив задание, не дать себе остыть, откладываешь прочие дела и…

Генеральский монолог дался мне легко – вспомнил своего, как он приходил проверять порядок в казарме, и, улыбаясь, уложил на бумагу быстрые строчки. Да и как не улыбнуться, если у него был коронный номер: проверять пыль на сливных бочках. Пройдется во главе свиты по казарме: в спальном помещении откроет наугад тумбочку, заглянет туда, не сильно нагибаясь; в Ленинской комнате перелистнет подшивку газеты «На боевом посту» (беспечные защитники родины дергали из нее на всякие нужды), в бытовой комнате поднимет утюг, подержит, спросит: «Работает?» И – в туалет! Встанет там на приступочку, в которую утоплены чугунные унитазы, вынет из кармана белоснежный платок, потянется на мысочках и… проведет платочком по сливному бочку сверху. И ткнет сопровождающим – укорит в нерадивости. Когда он опять пожаловал в полк, а я был дежурным по роте, то приказал вымыть затылки бочков с мылом. И что же я наделал! Пришел генерал, провел платочком, а он – чистый! Обиделся старый служака – отнял я у него любимую игрушку! Сразу стало видно, что человек он уже пожилой, что скоро в отставку…

И пошел командир дивизии ракетвойск стратегического назначения вон из казармы, а заместитель командира полка по строевой части майор Блинов сказал: «Хорошая девка всегда пернет!» Он всегда говорил прибаутками, построит полк и: «Мы здесь нести боевое дежурство или с голой жопой через костер прыгать?!»

Монолог генерала я написал быстро, генеральши – еще быстрее, над «незнакомкой в черной вуали» сам чуть не всплакнул; с иностранцами повозился – акцент вилял: то они у меня немцы получались, то американцы, то вдруг – китайцы. Решил сделать их бывшими нашими соотечественниками, приехавшими из Америки. Удачно и современно разобрался с одноклассником. Не сразу получилось с молодым поколением. Одного генерала показалось мало и вбухал – адмирала, прибавил молчаливую массовку, Икс Игрековича, Эдика и себя, и решил – хватит!

Первым, кого я увидел на месте сбора, был – Снегирев. Предчувствуя недоброе, я спросил:

– А вы… кто?

– Одноклассник, – сказал Снегирев. – Он мне всегда давал списывать, и кончил школу с золотой медалью.

– Он?

– Я! – заносчиво сказал Снегирев. – Но благодаря ему!

– Этого нет в тексте!

– Я думал сделать образ в развитии. И выйти на позитив.

Выяснять отношения я не стал – себе дороже. Вечером, когда говорил с Эдиком по телефону, он насторожил вопросом: «Что будем делать с Сеней, может, поработает?» «С гармошкой на кладбище?» – не удержался я.

Я не зря боялся гармонистов. Обжегся… В Кимрах концерт был – театр маленький, уютный. И городок милый. После концерта нас в какой-то клуб потянули, там то-се, а тут и – ночь опустилась на Волгу-матушку и ее окрестности. Кто-то предложил переночевать в Дубне, благо город ученых недалеко, на противоположном берегу. Прикатили, а в гостинице – мест нет! Международный симпозиум или семинар. Но, увидев меня не на экране телевизора, молодая служащая рискнула и пустила нас до утра. И утро в гостинице города ученых наступило рано. Намного раньше, чем ожидали постояльцы. Часов в шесть я проснулся оттого, что в соседнем номере играли на гармошке. Звуки громкие и заунывные дрелью пронзали стену. Гостиница пробудилась, но игравшего не прерывали, вероятно, международные ученые полагали, что так в России, особенно среди ученых, положено. Обслуга же, вероятно, боялась своими действиями афишировать и выжидала, когда гармонист насытится и заткнется. Я влетел в портки, в ботинки и кинулся в соседний номер – игрун сидел посреди комнаты и, склонив голову на гармонь, страдал. В глазах было тоски на 100 % и жалости к себе – на 500! Я тряс его за плечо, заглядывал в зенки, присаживаясь на корточки, – не помогало. Эти подлецы привезли с собой водки, опохмелились и вот – роняли достоинство нашей державы в глазах, то есть – в ушах иностранцев. С трудом уговорив не играть, я покинул номер, и, едва шагнул в свой – этот балбес заиграл опять! И теперь уже ухарски (видимо, успели еще выпить!), а второй сокамерник, то есть – сономерник, заголосил частушки! С тех пор я боялся гармонистов.

Из дверей появился Икс Игрекович с мобильником у уха.

– Ну, а вы как думали! – сердито сказал он кому-то, убрал мобильник и оповестил: – Едут!

Подъехали автобус с массовкой, микроавтобус «Форд», черный джип «Мерседес» и черный новенький, будто прямо с рекламного проспекта «БМВ». Из ресторанных дверей потянулись костюмированные артисты со скорбными лицами. Мне стало не по себе. А когда увидел заказчика – средних лет, плотного телосложения, с глазами, терпеливо осознающими что-то важное, – понял, что я забрел не в тот лес: тут водятся не только волки, но и динозавры.

Отступать было поздно. В подобных случаях обычно говорю себе: «Ладно, хрен с ним!» Думаю, что так поступает большая часть мужского населения нашей страны, что и помогает выживать.

Женщины в темном, мужчины – в темном, кроме Эдика, этот хлыщ вырядился в песочного цвета замшевый пиджак, светлые брюки, а запястье окольцевал золотой цепью – позже я догадался: чтобы удобнее торговаться с клиентом! Генерал оказался улыбчивым старичком; войдя в роль и забывшись, стал рассказывать мне про Курскую битву. Орденских планок на кителе было до пупа, выше них – юбилейная медаль «100 лет со дня рождения В. И. Ленина». Вот уж чего я не понимал – узаконенное Указом ее расположение выше всех боевых и трудовых наград. Поддерживала генерала дочка ли, внучка?

– По сценарию – жена, – напомнил я.

– С женщинами надо осторожнее, – пояснил Икс Игрекович.

– Но текст?..

– А я чуть подправил, и легло один в один!

– Ну-ну! – сказал я.

Молодых артистов найти легко, но они в предвкушении своих будущих, как им верится, достижений, не станут дорожить тем, что имеют, а чтоб возвыситься над своим унижением, и в первую очередь перед собой, начнут потом самоистязаться на людях, сея сплетни. А старые актеры, получающие копеечную пенсию, дорожат приработком и отдаются делу с душой.

– Цветы не трогать! – закричал режиссер. – Цветы получите на кладбище!

Снегирев слонялся поодаль, искоса поглядывая на меня и на Икс Игрековича. Подошел Эдик.

– Ну что, Сеню берем?

Старых эстрадников частенько связывает что-то невысказанное: или на гастролях кто кого выручил, или что по донжуанской линии, или…

Подошел и Икс Игрекович, вопросительно посмотрел на меня.

– Ну, ладно, – сказал я, – если он текст одноклассника выучил…

– Он выучит, выучит! – заверил Эдик. И махнул Сене рукой. Вроде простой жест, а в нем: «Все нормально! Я же тебе говорил, а ты сомневался! Да я не такое могу! Со мной не пропадешь!» Конечно, он сознательно этих смыслов не вкладывал, получилось само собой, однако актер в своей работе должен к этому стремиться. А сейчас до того упростились: целует актер на крупном плане как бы любимую женщину, а в глазах у него курс доллара скачет.

«Если одноклассник… – подумал я, – а сколько покойному лет было?»

– Сколько лет было покойному? – спросил Эдика.

– Сейчас узнаю, – быстро отозвался тот. Удивляя резвостью, подскочил к заказчику и, вернувшись, сообщил: – Покойному восемьдесят два, сыну – сорок девять.

Наш одноклассник получался лет на двадцать моложе! Хоть литры выпитого алкоголя и наложили отпечаток…

Уж сколько раз зарекался: делаешь дело – никаких одолжений и поблажек, никаких родственных и приятельских снисхождений – обязательно свинью подложат! В армии Костя Харитонов – мороз за тридцать, кто в карауле мерзнет, кто на периметре в тайге охранную сигнализацию тянет «тантал», «графит», а его я, как годка (вместе в карантине были) – в теплую каптерку в автопарке отправил крепления к лыжам прикручивать. Неделю он там валандался, а когда рота на лыжный кросс пошла, жду я их, жду к обеду – нету, потом появляются поодиночке, в снегу все вываленные. Оказалось, отошли километров на пять, а там крепления у всех и поотскакивали. Этот сачок не ввинтил шурупы, а – вбил. И наши славные бойцы по яй… по пояс в снегу! С лыжами в руках!..

– Ладно, хрен с ним! – сказал я, имея в виду артиста-гармониста. – Будем считать, что покойный дал ему денег на лечение.

Жалко, конечно, – тут же пожалел я, будто покойный и вправду одарил Сеню.

– А от чего он лечился? – уточнил режиссер.

– От идиотизма! – с удовольствием ответил я.

Массовка глазела на нас из автобуса.

– А эти… не подведут? – спросил я у Эдика.

– По тыще на брата, – многозначительно сказал Эдик. – Будут стоять насмерть! Тьфу! Сделают все, что скажете!

– А где ты их?.. Насобирал где?

– Так в агентстве… которое их тягает на все эти телешоу, там им за двенадцать часов сиденья – пятьсот рублей, а я им – по тыще! А про наших, – он понизил голос, – они не в курсе, думают, родственники, друзья…

– А про тебя, наверное, – дедушка! – не удержался я.

Погрузились в машины, тронулись в путь. И лето, и полдень, а улицы забиты автомобилями.

– Успеем? – озаботился я.

– Покойник не спешит, – отозвался Икс Игрекович, сидящий сзади, – а нам спешить не рекомендуется, чтобы не стать покойниками.

– Да, – согласился я, – сейчас автокатастроф хватает!

– Напокупали права! – проворчал водитель. – Шпана!.. Я б их всех…

Мы чуть не врезались в автобус. «Лучше молчать!» – понял я. И стал смотреть в окно. «Это даже хорошо, что Снегирев не одноклассник, – размышлял я, – благодарность передать легко, и ясен мотив, почему человек пришел проститься. Выздоровел и – пришел…» Нацарапал на листочке блокнота текст, вырвал и протянул режиссеру. Тот взглянул, хмыкнул и убрал в карман.

Я восседал в черном бумере, справа егозился невзрачный «жигуленок». Брызнет его водитель на меня ненавистным взглядом, прошмыгнет вперед, у светофора – снова рядом. Я ни в чем не виноват, а он меня взглядом жжет. Мужичок лет средних, «жигуль» купил, наверное, когда и должность была, и окладец сытный, а сейчас бедствует, и – виноваты все, кто в дорогих иномарках, а если бы ему повезло, он бы таких, как посейчас он, – презирал.

Я смотрел в окно… Много в Москве мест, где я выступал, гляжу: и здесь, и здесь… Случалось всякое: на Новом Арбате, на высоком этаже, в конференц-зале какая-то бизнес-школа… бизнес-секта. Я же не знал, прочитал один монолог – вдруг громкая музыка, все вскочили, руки над головой и в такт: «Раз, два, три!» Я от неожиданности обалдел, а мне устроитель ласково: «Читайте, читайте дальше». Я прочитал еще один монолог – опять музыка! Опять все вскочили и руками над головой: хлоп-хлоп! А устроитель с первого ряда ласково: «Читайте, читайте…» И так – сорок пять минут! Причем во время чтения монолога смеялись, и некоторые нарочито жизнерадостно, отчего мороз пробегал по коже. Моей.

И тут тоже, чувствую, ситуация засасывает меня, как пыль пылесос, но еду. Смотрю в окно на окружающую действительность, отмечаю, что женщин за рулем много, что взгляд у большинства из их – не дай боже! Какой-то омертвело-погубленный.

Газонокосильщики в оранжевых жилетах… поубивал бы всех! Заткнут уши и скашивают, сволочи, многоцветье, лишая бабочек, стрекоз, шмелей и пчел еды, и птичек певчих – еды, расплодились кругом одни вороны! Выехали из Москвы…

Но вот и приехали. И, как всякий раз, не хочется вылезать. Сядешь в поезд – ехать не хочется, а подойдет время выходить – ехал бы и ехал дальше! Весной на «Маяке», поджидая свой прямой эфир и болтая о том о сем, болтанул и об этом, и помощница режиссера вдруг удивленно и радостно: «И я так же!» Меня это почему-то насторожило.

Приехали… развилка дорог, на полуостровке, образованном развилкой, – церковь с кладбищем, слева от церкви – не вру! – привязана за кладбищенскую ограду веревка, и на ней сушится белье. Справа, вне ограды, пост ГАИ, и рядом для устрашения и воспитания – три сильно искореженных автомобиля. А над всем этим голубое, безоблачное небо России!

Машины с двух сторон обтекают кладбище, белье вздувается на веревке… Когда-то в городском Дворце пионеров, что был у Чистых прудов в пер. Стопани – ныне переулок Огородная Слобода, руководитель фотокружка очень гордился своим фотоэтюдом: купол церкви с крестом, а рядом на доме телевизионная антенна. Он назвал этюд: «Старое и новое» и говорил нам свысока: «Ищите!», уверенный, что мы не найдем. В кружке я занимался один день, но мне хватило научиться «кадрировать» увиденное.

Сейчас на общем плане маялась массовка, поодаль генерал вышагивал туда-сюда, вероятно, накачивал себя батальными сценами, виденными в кино, Снегирев за оградой разглядывал искореженные автомобили, как знаток разглядывает произведения искусства.

Семейная пара, чураясь массовки, изучала сушившееся белье – преобладали детские вещи: распашонки, колготки… Раиса бубнила в мобильник, вколачивая слова, как гвозди. Икс Игрекович с недоумением рассматривал неподалеку от входа в церковь памятник – высокая полированная плита черного гранита с короткой надписью: «Стасу».

Мимо прокатили гроб, за ним тянулись провожающие, впереди несли крест. И тут я впервые осознал значение нашей акции: я представил, как заказчик – этот угрюмый, невысокий мужчина один! Один идет за гробом с крестом в руках… Меня как током прошибло и освободило от сковывающего чувства неловкости. И я по своей старшинской привычке, которая появилась во мне задолго до армии, подозреваю, еще до рождения, стал давать указания и наставлять. Снегиря отогнал от поверженных авто, Раисе погрозил пальцем, чтоб умолкла и не нарушала тишины смиренного места. В массовке, узрев на женщине яркую кофточку, ненавязчиво посоветовал снять на время… Откуда-то, словно из-под земли, тьфу-тьфу-тьфу! Появился Эдик, за ним несли венки. «От верящих в правоту твоей жизни» было нетрадиционно написано на одном. Это я придумал, когда смотрел в окно на трубы ТЭЦ. Хорош был и некролог, начинавшийся словами: «Мы с тобой не прощаемся, мы говорим: “До свиданья!”» Катафалк въехал в кладбищенские ворота плавно и так торжественно, будто покойный всю жизнь старался попасть сюда и вот – свершилось! Гроб дорогой – не пожадничал потомок, я-то, когда вижу такие траты, думаю: лучше бы при жизни и деньгами!

Массовка в храме присмирела, казалось, все стали меньше ростом. И как при групповых фотографированиях, все как-то сами собой рассортировались: те, кто ощущал себя более важным, очутились впереди, кто поскромнее – сзади. Я лишь напомнил: «Мобильники отключили?» Раиса – «безутешная незнакомка в черной вуали» полезла в сумочку, мобильник как раз вякнул, и она его придушила.

Покойник лежал в гробу, словно задумался о чем-то. Мерещилось, встанет сейчас, скажет: «Спасибо, что пришли!» Заказчик – сын его, смотрел на отца, будто вспоминал: кто это?

Священник начал отпевание. Наши адмирал с генералом стояли впереди, красиво держали перед собой свечи и размашисто крестились, наверное, играли когда-то царских офицеров.

Молодые крестились напряженно, вспоминая: откуда и как? Внучка ли, жена ли генерала, укромно и с таким видом, словно забыла: выключила ли дома утюг? Супруги-эмигранты – с оглядкой друг на друга, Раиса с важностью, всем видом показывая, что она тут главная, не считая усопшего. Снегирев, осеняя себя, не забывал посматривать на Икс Игрековича – демонстрируя свою покорность и умение. Икс Игрекович поднял было руку и… опустил. Эдик не поднимал, но так закатывал глаза, что сразу видно – скорбит, верит, предается власти Всевышнего. Полноватая женщина, которой я посоветовал снять яркую кофту, держалась на удивление по-домашнему, и вписывалась в окружающее, как разухабистый повеса в ресторанный загул, как облаченные дайверы в подводный мир, как…

Суетились старушки-помощницы, священник строго взглядывал на них. А я прикидывал: попадет ли нам от Господа Бога или?.. С одной стороны, благое дело делаем, с другой, как ни крути – обман. Да еще в церковных стенах, перед ликами святых.

Обман, что вырядились в генеральскую, адмиральскую форму, но сейчас такие генералы – они большие обманщики. Святость места – так у нас, в Уланском, на прицерковном захоронении дом построили. А в 75-м в Одинцовском районе остановку у кладбища перенесли метров на сто, так местные жители, сокращая к ней путь, тропинку протоптали прямо по могилам. И районная газета взывала к совести и благоразумию, и областная «Ленинское знамя» клеймила – бесполезно. Пришлось остановку возвратить. И здесь к старому кладбищу кусочек землицы прирезали, точнее – вернули. В советские годы умыкнули безбожные люди себе в довольствие угол, поставили гаражи. И стояли бы они там до пришествия Антихриста, не появись в последнее время в кладбищах острая надобность.

Кончилось отпевание, и потянулась процессия мимо оград и крестов, и ступали люди осторожно, будто боялись разбудить спящих в земле вечным сном. Крест нес Снегирев. На секунду мелькнуло: вот так, с крестом впереди, и войдем мы все в рай! Красиво нес Снегирев крест… благодарно и покаянно. Очень процессия выиграла, что впереди был он. Сильно пьющие – они ближе к загробному миру…

У могильной ямы чуть в стороне стояли, опершись на лопаты, могильщики. Гроб водрузили на подставку. Тропинка была узкая – провожающие сгрудились теснее, кое-кто зашел за соседние могилы… Мужчины с непокрытыми головами, скорбно склонив головы, молчали, как двоечники, вызванные к доске. Женщины вели себя проще, естественнее, а та, которую я попросил снять кофточку, подошла к гробу и поправила на покойном галстук.

После священнослужителя первым взял слово якобы генерал. Пригладив редкие седые волосы, он начал говорить об усопшем негромко, постепенно зажигаясь и набирая силу. В конце речи он уже грозил кулаком, вероятно воображаемым агрессорам, и, окончательно распалившись, закончил фразой, которой в тексте не было: «Если бы все были такие, как он, то все было бы вообще! Понятно?!» Могильщики, зачарованно слушавшие, послушно кивнули. Рвался вперед и псевдоадмирал, но его оттеснила Раиса, откинув вуаль, чего делать было не надо, однако поди объясни женщине, если на нее смотрят мужчины! Она столь проникновенно произнесла свой монолог, что один из могильщиков сказал тихо, я услышал: «Сегодня напьюсь!» Затем вышли к гробу якобы эмигранты, всхлипывая и поднося к глазам носовые платки, они четко, как парный конферанс, отмолотили свою сценку. Будь концерт, тут бы он и провис. Выправил положение застоявшийся псевдоадмирал; видимо, вступая в соревнование с имевшим успех якобы генералом, он начал неожиданно: «Как сказал Шекспир: весь мир – театр, и люди в нем актеры!» И дальше повел свой монолог широко и мощно, делая паузы, во время которых чувствовалось, что он вспоминает океаны, штормы, боевые тревоги… Есть мужики – им военная форма как балерине валенки, наш адмирал был не таков! Уже пора было уходить со сцены… то есть от гроба, а он – полыхал! А потом: «Боевых друзей мы провожали песней!» Запел: «Не думали, братцы, мы с вами вчера, что нынче умрем под волнами!..» У могильщиков предательски заблестели глаза.

Икс Игрекович смотрел встревоженно, видимо, опасаясь, что слишком глубоко загнал актеров в образы. Эдик мельком поглядывал на заказчика – тот наблюдал происходящее, оценивая, и, судя по всему, оценивая положительно. Удивила меня якобы генеральская родственница – ее актерскую судьбу поломала несчастная любовь, и она, начав говорить о незнакомом человеке, вероятно, вообразила невесть что, и с такой проникновенностью произнесла монолог о верном сердце, которое перестало биться, о светлых очах, которые закрылись, о надежных и ласковых руках, что даже у Эдика увлажнились глаза, а могильщики – их было четверо – еще сильнее ссутулились над своими лопатами.

Удержать Снегирева было уже не в моих силах, я мог ему оторвать рукав пиджака, руку… Он взял с места в карьер: «Смог ли из вас кто отдать незнакомому человеку несколько тысяч долларов?» Все затаились, будто отдать нужно было прямо сейчас. «А он, – указал Снегирев на бледное чело покойного, – смог! Потому что поверил! Вы знаете, что это значит: если в тебя верят? Когда от тебя отворачиваются друзья, тяготятся родственники… Когда ты сам думаешь, что лучше не жить… Идешь по улице и думаешь: хорошо бы, тебя сбила машина. А он, – Снегирев опять указал на покойного, – не побрезговал, не отвернулся, а протянул руку помощи. И вот сейчас, когда его нет, а душа его, я уверен, смотрит на нас (в этом месте я испугался: а вдруг вправду смотрит?!), я хочу еще раз сказать ему: „Спасибо тебе, и пусть твоя жизнь послужит примером для более слабых духом! Придаст им силы достойно, как и ты, пройти по жизни! Прощай, дорогой друг! Не поминай лихом! – лихо закончил Сеня. – И пусть земля тебе будет пухом!“

Победно взглянув на меня и Икс Игрековича, Сеня поцеловал покойного в лоб и в законном праве занял место рядом с сыном усопшего.

Самолюбие… тщеславие, даже на кладбище вы не оставляете человеков.

…Возвращались к воротам с облегчением. Режиссер делал замечания, я услышал, как он говорил якобы эмигрантке: «Вы не стесняйтесь, жалейте себя, и все получится». «С Шекспиром больше не надо, – урезонивал псевдоадмирала, – рабочие подумали, что это фамилия усопшего. Не надо нежелательной путаницы…»

Трепетали по бокам аллеи листья деревьев, грустно стояли памятники… и кресты, как скелеты памятников, посвистывали птицы – им тут раздолье. По неумности своей, мы в детстве с ребятами ездили на Пятницкое кладбище за ольховыми шишками для щеглов. В зоомагазине на Кузнецком много щеглов продавалось, канареек, чижей… У меня были щегол и зеленушка, годом позже решил я их выпустить. Поехали мы с другом Федей в Сокольники – май был, все цвело. Поставил я клетку на полянке, открыл дверцу, щегол выпрыгнул, огляделся и взлетел на дерево, а зеленушка толстая выпрыгнула на зеленую травку, огляделась и – обратно за решетку. А ольховые шишки мы собирали у ограды со стороны железнодорожных путей.

Ресторан ждал нас во всем блеске, но не было жадности в едоках. Учтиво сели за длинные столы. Массовка – на периферии, активные участники – ближе к председательскому месту. Помянули… по очереди вставали и уже более спокойно произносили теплые слова. После третьей рюмки псевдоэмигрант вдруг сказал просто:

– А я бы хотел, чтобы меня так проводили… – Уловив мой взгляд, усмехнулся: – А то соберутся родственнички, при жизни-то ничего общего не было, а тут – все чистенько, как первое свидание! – еще более неожиданно закончил он. И пояснил: – Ну, когда не знаешь еще всех заморочек семейной жизни.

Икс Игрекович засмеялся и, спохватившись, нахмурился.

– А что, правда, хорошо проводили! – подтвердил псевдоадмирал. Он расстегнул мундир и сидел, откинувшись на стуле, любуясь собой. – Я, во всяком случае, доволен!

– А я бы хотела, чтобы пришли все, с кем я училась. У нас такой дружный класс был! – сказала Раиса. – И в институте тоже… хорошие были ребята.

Старенький якобы генерал задремал, а проснувшись, бодро объявил, что с покойным он бы пошел в разведку, и если бы того ранило, отдал свою кровь.

– А какая у вас группа? – спросил якобы эмигрант, вспомнив что-то свое.

– Ты ешь, закусывай, закусывай, – сказала ему его не якобы жена.

– А помнишь, – повернулась Раиса к Эдику, – с нами на «Огни магистрали» ездила Таня? Она сейчас где?..

– Тыс-с! – приложил палец к губам Эдик.

Налимонившийся Сеня, наклонившись к молодой паре, полагая, его не слышно, громко рассказывал анекдот про блондинку. Я было шикнул, но заказчик разрешил: «Пускай, теперь уж…» Эдик не позволил смазать концовку и снарядил молодежь увести артиста. А подумав, удалил и массовку, поманив в коридор на расчет.

Прошло еще с полчаса, и остались мы с заказчиком одни… он, потому что – он, а я, потому что – я. Водка в последние годы не смывала, а умножала внутреннюю неутеху. Поэтому я почти не пил. А Борис – так звали сына покойного, пил, не пьянея. На мой осторожный взгляд объяснил:

– Я никогда не пьянею. Если перебрал – засыпаю. А отец не пил… никогда. Нас с братом поднимал… Без матери мы… – Борис оглядел пустой полутемный зал, будто хотел увидеть кого-то. – Родни не было – отец один… детдомовский он. Все для нас, а я – стеснялся, что он дворник. В школе каждый сентябрь анкеты заполняли – серый день для меня: матери нет, отец – дворник. У других – инженер, у Мурата – летчик какой-то арктический, у Леньки – артист, а у меня… Не пил, все у нас с братом: велосипед, пальто, ботинки… телевизор. Всё для нас. Говорил иногда: «Пойдем погуляем», а я – стеснялся…

Борис налил водки в фужер, смотрел вбок. Я понимал, что ему нужно выговориться, и осознавал, что потом он меня возненавидит.

– Женщина у него была – в дом ни-ни! Я видел ее – хорошая баба, а он – ни-ни! Так вот, бля, живешь и не думаешь, а сейчас – хули говорить!

Он выпил махом водку, потянулся вилкой закусить, швырнул вилку на стол.

– И что толку, – сказал зло, с обидой, – брат в лагере помер… убили, наверное, гоношистый был. Работать не умел, а: я! Я!.. Красивый, правда… я по сравнению с ним – обезьяна, хотя тоже не урод. И что обидно – красивый, все есть… ну, что мальчишке надо, все есть, а он – воровать! А почему? Я скажу почему: не хотел жить на деньги дворника! Гордый, бля, красивый и… по тюрьмам, лагерям! А отец ему туда посылки, на свидания… И я вот тоже… детей нет, жены – нет. Как думаешь, почему Бог не дает детей?

Я пожал плечами. На душе было мутновато, если кто-то рассказывает об ошибках – невольно думаешь о своих. Да и брат у меня тоже был, и тоже… Я налил водки, спохватился и отодвинул рюмку. Борис смотрел на меня, не мигая.

– Я думаю, за неуважение своих родителей, – ответил он сам себе. – Кому-то делает, что дети их не любят… ну там есть шанс исправить, а некоторым, как топором… бац! – Он рубанул ребром ладони по столу.

Упал нож.

– Мужик придет, – невпопад пошутил я. – Примета такая…

– Теперь уж не придет…

Борис откинулся на спинку, достал мобильник, потыкал пальцем, распорядился:

– Миша, отвезешь человека домой и возвращайся. Вам, наверное, пора, – сказал мне, убирая телефон. – Спасибо. Смешно вы там… по телевизору.

Он возвращался к привычной жизни…

Весь следующий день… смотрел ли я «Новости» – видел лицо Бориса, смотрел ли в окно – передо мной его глаза с немым вопросом: «Как же так?» Чтобы затмить, представлял Ленина, Карла Маркса… Жириновского, сыпящего словами: «Подонки! Мерзавцы!» Даже поющего Филиппа Киркорова – не помогало! Облик, вызванный усилием воли, будто кто ластиком стирал, и вместо него – лицо Бориса.

Вечером позвонил Эдик.

– Витя, привет, – приветливо сказал он, проверяя, как я и что.

– Привет, – отозвался я.

– Ты напрасно расстраиваешься, – сразу и точно понял он мое настроение. – Все было хорошо. Заказчик, я звонил ему сегодня утром, – доволен.

– Я рад за него, – сказал я. – И за тебя тоже.

– Подожди, не клади трубку, – попросил Эдик, – есть дело, тебе точно понравится!

– Нет! – сказал я с решительностью, получая удовольствие от своей решительности.

– Ты сначала выслушай! – не унимался Эдик.

– Нет, – повторил я надменно и, перехватив взгляд жены, насторожившейся, что я от чего-то отказываюсь, смягчился: – Сейчас нет времени…

– Ты послушай сначала, – не унимался Эдик, – тебе понравится, делать почти ничего не надо!

– Два раза посотрудничал и хватит! – твердо сказал я, потому что жена ушла на кухню.

– «Два» не то число, на котором надо останавливаться, – добавил мистики соблазнитель. – Давай так: приедешь, поговорим, если не понравится – твоя воля!

Жена опять прошла мимо, ошпарив мне спину взглядом.

– Ну… в общем…

– Завтра часика в два сможешь подъехать?

– «Два» не то число, – напомнил я.

– Ну хорошо – в три!

Эдик вцепился в меня не как в сочинителя – чего там сочинять-то? Тертый калач, он знал, что не буду плести интриг, тянуть одеяло на себя, чужого не возьму, да и свое-то не всегда. А коли впрягусь в телегу, потащу, даже если у нее колеса отвалятся. Где бы ни работал, начальники своим начальницким нюхом это угадывали и взваливали, и должности заместителей предлагали, а я увиливал, предполагая впереди светлый писательский путь. Иногда думаю: зря… Зря отказался в издательство «Прогресс» пойти – начальница из «Лесной промышленности» туда переходила и звала заместителем. Мне двадцать семь лет, издательство огромное, у метро «Парк культуры», перспективное, как шоссе в благополучие. Отказался. Помню, она уехала оформляться, я сижу за ее столом, читаю. Технолог по печати Алла спрашивает: «Что читаешь?», я говорю: «Олешу». Она говорит: «А я его не люблю: напьется и спит на лавочке, а нам, детям, играть негде». Я не сразу понял, а потом сообразил – она жила в писательском доме в Лаврушинском. Отказался… А согласился, дослужился бы там до кабинета с секретаршей, дома бы меня уважали: «Папа с работы пришел – он устал!» А тут ляжешь на диван подумать – лежит, ничего не делает! Поедешь на концерт – «Может быть, заодно купишь…» Дали бы мне от издательства квартиру, сидел бы сейчас в своем домашнем кабинетике, уставленном по стенам полками с любимыми книгами, и… писал бы юморески. Ходил бы по редакциям, где мне мило улыбались, а за спиной называли «чайником». И было бы у меня на душе спокойно, а сейчас… Выступал в Туле в филармонии, вовремя со сцены не ушел – потянулся народ за автографами. Стоит только одному – и другим надо, хотя вовсе и не надо! Листочки протягивают, записные книжки, билеты концертные, кто-нибудь непременно купюру денежную сунет. Я свои загогулины вывожу, и все неряшливее – рука-то устала. Какой-то дядька, получив автограф, посмотрел на невнятную закорючку и сказал разочарованно: «Так и я могу!»

Назавтра день случился пасмурный. У меня было ощущение, что по моей вине. Поехал в офис к Эдику. Чтобы окончательно не испортить себе настроение, поехал сначала до «Лубянки», там – пересадка. В школе рабочей молодежи Юрка Шкарин чуть что: «Мой отец на Лубянке работает!» – все боялись. А его отец работал на Малой Лубянке бухгалтером в добровольном спортивном обществе в двухэтажном домике.

Поехал до Лубянки, сделал пересадку, а там – «Пушкинская», «Баррикадная»… По этой линии я частенько ездил в «Московский комсомолец». Печатался много… Атмосфера дружелюбная – ближе к вечеру уборщица по полтора-два мешка пустых бутылок уносила. Сын ей, подросток, помогал. Дружно было… А однажды пришел – главный волком смотрит. Через два дня выяснилось: Володька сказал ему: «Витя переезжает, надо помочь машиной», и… на редакторской черной «Волге» весь день по своим делишкам ездил, да вдобавок еще – опоздал! Но я на него не обижался – такой человек! Жена его, Алла, на новую мебель копила, складывала деньги в нижний ящик шкафа, в постельное белье, а он нашел, брал потихоньку, а когда она заметила, сказал: «У Вити сейчас трудное положение, надо ему помочь». Алла в «Вечерке» работала, этажом выше, на меня при встрече смотрит: когда отдам? А я – ни сном ни духом! А молодой юморист и немолодой реставратор Каретный (он тогда нутро «Минина и Пожарского» чистил, говорил, что прогнило все) заметил эти взгляды и сказал Володьке: у твоей жены с Витей шашни! И вот: Володька тягает из шкафа деньги, Алла смотрит: когда я отдам, а Володька приглядывается: правда ли между нами что-то есть? А Каретный, вычистив кислотой нутро памятника, купил у Жванецкого его желтый «жигуленок», на котором тот разъезжал по Москве с ленинградскими номерами, и стал смотреть на всех загадочно и свысока. Пока в машине не обнаружились скрытые недостатки…

Доехал до «Баррикадной», вышел к высотке… справа в начале 80-х была забегаловка. Как-то летним полувечером я видел там трех полковников, втихаря распивающих бутылку водки, и остро понял: вооруженным силам – кранты! А когда в Севастополе на противолодочном ракетном крейсере «Москва» увидел тараканов…

Эдик и Икс Игрекович встретили меня, как родного.

– А вот и наш писатель! – пафосно произнес Эдик.

Я сел в кресло и уставился в уже знакомую кирпичную стену.

– Что беспокоит нашу умную голову? – спросил Икс Игрекович.

– «Они жили долго и счастливо и умерли в один день», а кто же их хоронил?

– Ну, об этом пора уже забыть! – вразумительно сказал Эдик. – Нас ждет новое дело. Ты знаешь Д.? – Он назвал фамилию частенько мелькающего на телеэкране артиста. – Как ты к нему относишься?

– Никак. Я ко всем отношусь «никак».

– Ну, ты его знаешь?

– Кто ж его не знает – эдакий гусар!

Гусар – на сцене. А за кулисами… перед телесъемкой грим накладывают: минута-две-три – он сорок! Каждый волосок ему на бровях расчесывают. Вид гвардейский придают – лаком волосы поливают. Ох, уж эти маменькины сынки! Позаканчивали музыкальные, театральные училища, а ведут себя, будто вышли из огня пожарищ! Тачки у них крутые, джинсы драные, в бутиках задорого купленные, а настоящие герои? В электричке встретил одного во время чеченской войны – летчик в отпуске, ездил родителям помогал картошку копать, сидит парень с лопатой, замотанной в мешковину. «Надо, – говорит, – помочь, а то если не вернусь…»

Гусары! В Орехово-Зуеве: старлей и капитан… Старлей под два метра – три ордена «Мужества», капитан ему по плечо, худенький, как пацан, у него – пять! И денег получают эти герои в двадцать раз меньше, чем артисты, которые их изображают! И к тому же – плохо.

– Ну и как ты относишься к Д.? – повторил Эдик. – Что ты молчишь?

– Надо подумать…

– Думай быстрей – заказ срочный!

Не люблю, когда меня подгоняют. Я «Стрелец» – меня тормозить надо. Я в молодости рассказы писал: напишу название и уже думаю: куда нести? Я!..

Икс Игрекович молчал и смотрел, склонив голову набок. Так у нас учитель математики ждал вразумительного ответа от нерадивых учеников. Я решил выровнять его голову и сказал:

– Сегодня утром из милиции звонили…

Голова режиссера приняла нормальное положение. В глазах, как лампочки, зажглось внимание.

– Ну и?.. – напрягся Эдик.

– Ну, что «ну» – дело завели. Статья сто сорок… сто двадцать… забыл какая.

– Какое «дело»?! – не встал, но будто подпрыгнул Икс Игрекович. (А не смотри на меня учителем Дмитрием Степановичем!) – При чем тут милиция?

– Это вы сами у них спросите «при чем»? Вы когда из дома вышли?

– Я… не помню, часов в одиннадцать.

– А мне в двенадцать позвонили, значит, вас не застали. Вечером позвонят. Статья сто тридцать или… сто двадцать какая-то… И еще эта… за незаконное ношение государственных наград.

– Но я ничего не носил!

Ох, тупеют люди, если беда рядом оказывается! Зайца… кролика за медведя принимают. Эдик – тот шаг к двери сделал, словно бежать уже собрался.

– Ваш Сенечка дорогой-любезный, наверное, треплется! Языком молотит! Я же просил его не привлекать!

– Но я!.. – начал опять Икс Игрекович.

– Наград не носили… значит – вы проходите по делу как организатор преступного сообщества.

При слове «организатор» Икс Игрекович посмотрел на Эдика.

– Да он врет! – опомнился Эдик. – Шутит. Кому мы нужны – вокруг миллионы воруют! Миллиарды, – подумав, добавил он.

– Не знаю, не знаю, – сказал я. – Может быть, номером ошиблись… а может быть, еще позвонят…

– Ну, у вас и шутки! – покачал головой Икс Игрекович, но больше ее не наклонял.

– Ну, ладно, давайте работать! – призвал Эдик.

И включил запись ток-шоу, которое я, кстати или некстати, видел по телевизору несколько дней назад. Не полностью – нагружать себя чужими проблемами я не охотник, а выслушивать умозаключения типа: чужую беду – рукой разведу, тем паче. Что-то они в том ток-шоу обсуждали-рассуждали о человеческом достоинстве, и этот обалдуй заявил: «Жалко, что отменили дуэли!» Сей фрагмент и продемонстрировал Эдик.

– Ну, – спросил он, – каков молодец? Жалко ему!

Настя принесла на небольшом подносе три чашки кофе и тарелочку с печеньем. Я взял одну печенину и воскликнул:

– Смотрите! «Юбилейное» с ошибкой – «юбэлейное»! Кавказцы, наверное, делали!

– Где?! – дернулись все. Причем Икс Игрекович опрокинул чашку.

– Шучу! – заорал я, испугавшись, что он испачкается.

– Все! Хватит, давайте работать! – мобилизовал Эдик. – Настя, ты здесь подотри. Никто не испачкался, нет?

Настя принесла маленькую тряпочку и стала размазывать по столу пролитое. Жену надо выбирать, тестируя на протирание пролитого кофе. Настя так неумело, нехотя и брезгливо водила тряпочкой, что ее будущая жизнь была для меня как на ладони. Я уже начал сочувствовать ее будущему мужу. Но Эдик прервал хозяйственную деятельность секретарши нетерпеливым:

– Всё, всё! Иди!

– Я забыла, вам с сахаром? – обернулась она в дверях.

– Нет, нет! – отмахнулся Эдик.

– А мне с сахаром, – нарочно сказал я.

– А я уже положила! – вспомнила Эдикова помощница.

– Ну, хорошо, хорошо! Иди!

Она ушла, как уходит боль.

Д. был из плеяды, рожденной сериалами. Картонный, возомнивший, подогревший внимание неприхотливой публики шумным разводом… Всякие артисты снимаются в сериалах. Кто-то конфузясь; кто-то, смирясь и призывая себя потерпеть до лучших времен; кто-то отпустил вожжи и – будь что будет! А этот – возомнил! И возомнение расплылось на его лакейском лице и засияло. В детстве про таких говорили: «Фраеров не бьют – они наглеют». И еще: «Наглый фраер страшнее танка». Ха-ха!.. Такое детство… у каждого свое.

– Поступил заказ: предоставить ему возможность поучаствовать в дуэли, – перешел к делу Эдик.

– Э, нет! – встал я. – Это без меня! Спасибо за кофе, я пошел…

– Подожди, сядь! – Эдик взял меня за плечи и попробовал вдавить в кресло. Я сел, не потому что повиновался, а потому что не люблю, когда меня трогают, особенно мужчины.

– Ты послушай: никакого криминала – шутка. Пошутим – ему, дурачку, понравится.

– Заказчику?

– Боже упаси! Он отнюдь не дурачок, он человек солидный, с юмором…

– Нет, нет! – Я опять встал. – На хрена мне нужно! Ну, закружилась у мальчика головка, ну остудит его жизнь – ни он первый, ни он последний. Сколько их было на моем… на нашем веку.

– Ты можешь послушать пять минут, сядь! Ну, сядь, я тебя прошу!

– Вот именно «сядь»! Его от страха кондрашка хватит, а мы с вами потом – на зоне в художественной самодеятельности играть? Это же сговор! Если не «покушение», то «хулиганку» пришьют!

Икс Игрекович молчал, обмозговывая слышимое. Жизнь крепко обстругала его. Чтобы стать известным режиссером при советской власти, нельзя было не стать мошенником! Молчал Икс Игрекович, молчал и… изрек:

– Надо обезопасить себя. Мы зарегистрируем сценарий в РАО: название, персонажи и… фамилии участников. Если, не приведи Господи, что – вот у нас все официально и заранее зарегистрировано!

Я изумился его находчивости, а Эдик засомневался:

– А если он… этот скажет, что ничего не знал?

– А это его проблемы, – развел руками Икс Игрекович. – Важно, что мы ничего не скрывали.

Помолчали, думая каждый о своем. Я вспомнил Володьку, который, выйдя на сцену, прежде чем читать, говорил: «Этот монолог я написал для Аркадия Райкина». Я ему сказал как-то: «Что ж ты врешь-то – Райкин и в глаза не видел твоего монолога!», на что журналист и эстрадный драматург объяснил: «Я написал для Райкина, а будет он читать или нет – это его проблемы!»

– И все-таки как-то… что-то… в этом… – поморщился я.

– Вы напрасно щепетильничаете, – сказал режиссер, – именно типы, подобные этому артистику, пробиваются к власти и в конце концов помыкают нами. Мы зависим от их невежества, лизоблюдства, от их глупости и продажности! И при советской власти и сейчас! Сбить с него спесь – не преступление. Твардовский говорил…

– Что котят надо топить слепыми, – закончил я фразу. – Но Д. уже не котенок. Как же свобода личности? Которая кончается там, где начинается свобода личности другого?

– Не дай вам бог, Виктор Михайлович, столкнуться со свободой другого в темном переулке!

– Нет, нет! – не сдавался я, дразня. – Лучше пускай он придет к власти, оставит нас без куска хлеба, опакостит культуру, пусть лучше Земля, наша планета цветущая, превратится в пустыню, но я не пойду на обман. Давайте лучше его убьем. Это честнее и благороднее. Эдик вызовет его на дуэль… нет, лучше я вызову на дуэль, причем по телефону, Эдик будет стреляться, а вы, Икс Игрекович, будете секундантом. Не исключено, правда, что на поединке погибнет Эдуард Наумович, но зато какая смерть!

Эдик смотрел терпеливо и снисходительно – у таких людей шутки кончаются там, где начинаются деньги. А Икс Игрекович вдруг завелся – вскочил с кресла и стал мне втолковывать:

– Поймите, это не смешно! Побеждать должен сильный, а не подлый, орден должен носить герой, а не трус! Дурак должен знать, что он – дурак! И сидеть в своем углу, на своей жердочке и не мешать умным! Мы же передохнем скоро все от их идиотизма!

– Икс Игрекович, я все понял, я согласен – давайте, я застрелю его сам! Вот из этого пальца, – я поднял указательный палец.

– Не всегда надо шутить! – сказал с обидой Икс Игрекович и сел в кресло.

В кабинетике сделалось так тихо, что было слышно, как шуршат мозги у Эдика.

Мне показалось. Надо было прощаться и уходить – у меня, случается, видимых причин нет, а чувствую: пора уходить и… не ухожу. Задним умом понимая, что для чего-то это потом пригодится. Для чего-то сызмальства интересно мне было смотреть, как люди ходят – все по-разному, как улыбаются, как врут, не в силах смотреть прямо и отводя взгляд, то есть – человек сам себя не может пересилить, когда врет! По-разному люди жестикулируют, смеются, едят… и по тому, как смеются, ходят и едят, можно, наловчившись, узнать характер и почти точно – судьбу. Зачем-то мне, ребенку, взрослые доверительно рассказывали свои тайны – уж не сохранить ли так старались? И я таки сохранил. Вот, например…

– В Москве около сотни театров, – никак не мог остыть Игрекович, – половина не собирает публику на пятьдесят процентов! В других пыжатся, выкручиваются: не понимая и не умея поставить классическую вещь, нашпиговывают ее своими дописками, додумками, выводят на сцену голых актеров! И пьеса, над которой работал, которую вынашивал гений – разрушается, смешивается с дерьмом! И потом этому узколобому, этому преступнику!.. вместо пинка, вручают – премию! Под бурные аплодисменты и одобрение критики! И другие кретины думают: а, вот как надо! Публику… истинно театральную публику разогнали, отвадили от театра, а вы!..

– Тем более он сам просит, – встрял Эдик. – Жаль, говорит, что сейчас нет дуэлей! Гусар! Денис Давыдов!..

Я медлил, глядя на кирпичную стену. Забавно, что именно в том доме, чья стена заслоняла мне в детстве солнечный свет, жила правнучка или праправнучка Дениса Давыдова. Старушка… И была вынуждена покинуть наш двор, куда опрометчиво переехала, спасая нравственность внучки.

– Молодежь! – продолжал Эдик настраивать меня против Д. Причем самым примитивным способом. – Им же все на блюдечке досталось, а они!.. Они же ничего не ценят! Ни во что, кроме денег, не верят!

Тут мы, не сговариваясь, с Икс Игрековичем рассмеялись.

– А что, – не смутился Эдик, – правда!

У меня была причина не уважать показное гусарство. В 1981 году вышел на экраны фильм «Эскадрон гусар летучих». А годом раньше, на съемках этого фильма, киношники взорвали арку и часть ограды церкви Воскресенской в селе Васильевское Рузского района, сковырнули на погосте надгробные плиты, а это – родовое имение отца А. К. Герцена. Директор картины потом плакалась: «Это моя первая картина!» Клялась: «Мы все восстановим!» «Зачем же, – спросил… как ее фамилия, Австриевская, кажется, – взорвали-то?» Она говорит: «Ну, война же, чтоб красиво было!»

Я не стал посвящать в эту киноисторию подельников. Но злостью себя зарядил.

– Твардовский говорил, что котят надо топить слепыми, – продолжал Икс Игрекович уже не так запальчиво, – а мы – добренькие, и паршивых котов развелось – ступить некуда!

– Ну, кошек вы зря оскорбляете, – вступился я.

– Эх, дорогой вы мой! Иисус изгнал из храма торгашей, мы-то не изгоним, мы пошутить стесняемся… интеллигенты!

– Я не интеллигент! – поспешил я отмежеваться.

– И потом, кто вам сказал, что мы унизим его? – вдруг не меня, а больше себя спросил Икс Игрекович. – Если он окажется молодцом – мы будем посрамлены, а он – благодарен нам за предоставленную возможность продемонстрировать свои блестящие качества!

– Ну что ж – это аргумент! – сказал я.

– Вить, ты над Горбачевым смеялся, – напомнил Эдик. – Над Ельциным. Над Гайдаром. Помнишь твою репризу, что у него дедушкин псевдоним, а настоящая фамилия – Голиков, когда он премьер-министром был! А когда премьером – Павлов, у тебя была реприза, что академик Павлов проводил опыты над собаками, а этот – над людьми, а тут какой-то… обормот!

Меня всегда удивляло, что кто-то помнит мое авторство и об этом говорит. На эстраде хорошо помнят репризы, а вот авторство…

– Ну, допустим, – начал сдаваться я, – а кто второй дуэлянт? Опять Снегирев, он же кого-нибудь застрелит! И хорошо, если Эдика…

– Пистолеты будут заряжены холостыми, – успокоил меня и себя Эдик.

– Он и из незаряженных застрелит!

– Соперника я найду, есть один на примете… – сказал Икс Игрекович. – Тут нужен тип нахрапистый, нагловатый… знаю я одного такого.

– Я тоже, – сказал я и посмотрел на Эдика. Теперь, когда сговорились, он был готов откликаться на шутки, и засмеялся.

– Ну, что – по рукам! – провозгласил он. – А сценарий лучше бы уже завтра…

– Завтра сценарий будет, – сказал я. – А вот руку-то вам я не пожму.

– Почему? – удивился Эдик.

– Чтобы не оставлять отпечатки своих пальцев! – пошутил я и… почувствовал, что уже самому себе надоел сегодня своими шутками…

После ужина сел сочинять, представил золотую осеннюю рощу, вдоль нее проселочная дорога, а по дороге, пыля – карета, запряженная четверкой коней…

Представил заснеженную поляну… скинутые на снег шубы и целящихся друг в друга молодых людей с непокрытыми головами…

Представил горный утес… внизу быстрая река, а на утесе две фигуры в белых офицерских кителях… вот блеснули на солнце клинки… один пошатнулся, клинок выпал у него из руки, офицер сделал несколько нетвердых шагов, зажимая на груди рану и…

Позвонил Эдик.

– Привет.

– Привет.

– Ты что – заболел?

– С чего ты взял?

– Ну… голос у тебя такой…

– Сейчас посмотрю в зеркало. Ах, голос в зеркало не видно! А какие еще недостатки надо исправить, чтобы ты со мной мог говорить? Может быть, сменить фамилию? Что-нибудь попроще – Гернфельд-Заяузский тебя устроит?

– Ну, я смотрю, голос у тебя…

– Голос… в образе я! Пишу сцену дуэли! Ты же знаешь… впрочем, ты не знаешь: когда Горький описывал драку, он со стула упал! Такую боль почувствовал, будто его ударили… а может, и вправду, кто-то подкрался и…

– Хотел узнать, не нужно ли чего? – завиноватился Эдик.

– Нужно! – рявкнул я. – Чтобы мне не мешали! Когда я выполняю ваше же задание!

Я веселился, и, как всегда, непонятно для других.

– Эдик, все нормально, – снизошел я. – Трудимся. Сегодня вечером черновичок Игрек Игрековичу… то есть, Икс Игрековичу подкину.

– Ну, все, все – не мешаю! – дал задний ход подельник.

«Беспокоится старый хрыч!» – понял я. Как говорится: доверяй, но проверяй. А проверять пока нечего. Написать сцену дуэли легко, трудно – чтобы она была выполнима в условиях, которые для начала и необходимо придумать. Должно быть все просто, наглядно и возможно к реализации. Чтобы потом говорили: что тут выдумывать-то?! На телевидение, помню, пришло письмо из Астрахани: «Приезжайте к нам на День города, а сценарий мы уже написали: слева на сцену выходит Петросян, справа – Винокур и говорят что-нибудь смешное». А кто это «что-нибудь смешное» напишет? А если кто-то напишет – понравится ли артисту? А если понравится, артист должен выучить, проверить на публике и, если номер смешной, он к вам приедет… и будет читать старье! А новый номер постарается «накатать» и показаться с ним в наиболее популярной телепередаче.

Сценарий… Во Дворце съездов на праздновании 300-летия Российского флота Пахмутова с Добронравовым опоздали, и – на сцену выпихнули меня! После председателя Совета Федерации! В первых рядах военные атташе разных держав, я читаю по бумажке, в зале смеются, а они головами вертят – не поймут, потому что подумали, что я тоже какой-то чиновник. А если бы сначала Юлиан спел про Россию… Пахмутова с Добронравовым тогда его, молодого, везде с собой таскали. И что примечательно: при советской власти до Пахмутовой рукой не достать, потом, в перестройку – на маленькой ткацкой фабрике в крохотном зальчике мы с ней вместе выступали; а развалили Союз, потоптались на его обломках и… никуда не денешься без «надежда – твой компас земной!». То же и с Зыкиной… Народная СССР, Герой Соцтруда, подруга Фурцевой – в конце восьмидесятых в ДК ЗИЛа, в малом зале. Большой закрыт, в фойе – репетиция кружка бальных танцев, а в малом: сначала я со своими рассказиками, потом – народная артистка со своим ансамблем. А когда потоптались на обломках, спохватились и – вновь артистка, на большой сцене, потому что если страна великая, должны быть у нее и…

Сценарий… Скажи конферансье зрителям, что сейчас вы умрете от смеха, и самый смешной монолог прозвучит вполсилы. Потому что ждать будут черти что!

Сценарий… Включил телевизор без звука… Проверенный способ создания художественных произведений: смотрю на безмолвные картинки и… как бы улетаю в безмолвное пространство.

Мне вообще иногда кажется, что жизнь на Земле – это проекция жизни, нами не видимой, как луч кинопроектора высвечивает на белом экране подобие жизни, так и…

Два раза выходил на балкон, смотрел сверху на большой дуб слева… на большой пень от недавно спиленного шикарного каштана, справа. Своим великолепием он затенял угловые квартиры, и в борьбе за солнечный свет погиб бесславно. Я смотрел на крыши гаражей и дальше – на засохшую красавицу березу, у которой равнодушные и невежественные люди спилили толстые ветви, чего с березой делать нельзя, и она умерла. Она даже не вскрикнула, не послала проклятье, не отхлестала ветвями нерадивых, посягнувших на ее жизнь, а тихо увяла.

Сначала предстояло выбрать место. Подходил Колонный зал – там наш красавец должен был выступать. Я с ним пересекался – он выскакивал на сцену, как застоявшийся жеребец, и, вскинув руки, в одной из которых была гитара, кричал: «Я с вами!» Раздавались аплодисменты – они бы раздались даже, если так же энергично выскочил на сцену дворник с метлой. А дальше наш гусар, отметая тех, кто выступал до него, произносил: «Ну, то, что тут выступали и пели – пусть, а мы – споем нашенское!»

Внедрившись, он начинал петь. В кулисах хуже слышно – слова я понял не все, но напор был как танковая атака. А в конце еще устроил себе скандежку, притопывая незаметно для зрителей ногой. Кто ногой, некоторые (что наблюдать особенно неловко), держа руку с микрофоном за спиной, постукивают по нему пальцем. И публика, подчиняясь ритму, послушно отбивает ладонями такт.

Колонный зал для вызова на дуэль подходил как нельзя лучше, к тому же – бывшее дворянское собрание. Но… не знаю, как другие, а я, когда выступал там, не мог отделаться от мысли, что здесь лежал мертвый Сталин в гробу. Конечно, я несоразмерно впечатлителен, мне достаточно посмотреть в морозильную камеру холодильника, чтобы представить арктические просторы и вздрогнуть: уж не простудился ли я?! Конечно, соблазнительно представить, как на сцену выходит будто бы поклонник с цветами, вручает букет, а потом неожиданно говорит в микрофон: «Милостивый государь, вызываю вас на дуэль!» Место достойное, свидетелей – уйма. Не отвертится. В газетах сразу появятся фотографии – сейчас наловчились мобильниками снимать. Я уже предвидел кричащие заголовки: «Скандал в дворянском собрании!», «Вызов на смертельный поединок!», «Позор смывают кровью!». Соблазнительно, но… опасно. Шутить со смертью, где Сталин в гробу… и другие тоже. Поэтому и трясет страну, что у могил, на Красной площади, рок-концерты устраивают. Мне за примерами далеко ходить не нужно – поехали, помню, акт техосмотра составлять церкви запущенной, загаженной: дверей нет, на стенах непристойности, мусор везде, бутылки битые… Составили акт, перед дорогой дальней обратной в кустики зашли, а один составитель задержался в храме и там пописал; когда догнал нас, объяснил: «А что – там и так все засрано!» Приехали мы в Москву, выходим из машины, а он – встать не может. Боль дикая внизу живота. Потому что те, кто гадил, по невежеству своему это делали, а он – ведал, что творил, а в пример себе, в оправдание, взял чужое невежество. Кто-то скажет: совпадение, кто-то: провидение, а бедняга – три дня в лежку. А врачи обследовали, говорят: ничего болеть не должно, все нормально!

Подходил и Центральный дом офицеров, ныне называемый как-то коряво: «Культурный центр вооруженных сил Российской Федерации им. М. В. Фрунзе». Но публика… чем удивишь офицеров и их жен? Помыкавшихся по далеким гарнизонам и городкам. Привлечешь их внимание фразой: «Милостивый государь, надеюсь, вы окажете мне честь стреляться с шести шагов или я сочту вас трусом?» Они разнимут, растащат, для примирения увлекут в ресторан, что находится на первом этаже, и там так нарежутся, что утром у всех будет состояние, будто они все участвовали в дуэли, ранены в голову, и спасти их от смерти могут лишь 150 граммов водки!

Пока я размышлял что и как, судьба решила по-своему. Мне подкинули концерт в Доме архитектора, я, как водится, спросил: «Кто еще работает?», и узнал, что там будет и гусар.

– Ну что ж, – сказал Икс Игрекович, – на ловца и зверь бежит!

Да, изменилась Москва. Вот и переулок Гранатный какой-то… жалостливый. Машины вдоль тротуара как трупы… каких-то животных. Дом береевский как холодная батарея в холодную погоду, а за ним – о ужас! Все снесено и – большая стройка! Дорогие же здесь будут кв. метры. А деньги сейчас у кого? Кстати, в бункере штаба Московского военного округа, где расстреляли Берию, все еще стоит его кровать.

Пыльные они какие-то теперь: Дом литераторов, ЦДРИ, и – Дом архитектора тоже. Впечатление, что войдут сейчас рабочие в спецовках, вынесут вот эти часы большие напольные, диваны старые кожаные, стол темный дубовый, потом подъедет бульдозер и снесет здесь все к чертям, и поднимется облако строительной пыли и осядет, и предстанет взору – пустырь. И мусор…

Праздник был муниципальный и чему-то посвящен. Праздников у нас много.

Если считать с осени: День знаний, День учителя, День пожилого человека… В ноябре широко разливается по стране День милиции, затем – День Конституции, следом приватизированное нашими бездельниками католическое Рождество, а там – Новый год, православное Рождество, старый Новый год, Татьянин день, навязанный и пропиаренный День св. Валентина, День защитника Отечества, когда за неделю радио и телевидение настырно поздравляют «всех мужчин» – получается, что и тех, кто откосил от армии, и кто ее обворовывал; и все мужчины, без зазрения совести, принимают поздравления, а уж близится 8 Марта – Международный женский день, о чем другие народы не подозревают, и так катится телега праздников по ухабам и колдобинам России… «Эх, тройка, птица-тройка!.. Куда несешься ты? Дай ответ. Не дает ответа…»

Два довольных чем-то своим чиновника поприветствовали сидящих в зале, вручили почетные грамоты (в начале перестройки зубоскалили: вместо денег – бумажки!) и – начался концерт.

Раньше наши славные народные войдут в артистическую, кто громче, кто тише скажет: «Привет!», «Добрый вечер!», а нынешние – молчком! Или оглядятся, если увидят кого из знакомых, сделают на лице улыбку, приобнимутся, припоцелуются. Если заведут разговор – озираются, будто замыслили недоброе. Простота в общении ушла, как детство.

Храбрец, войдя в артистическую и еще не положив гитару, спросил: «Кто сейчас?», дескать – торопится. Знаем мы этих торопыг – один такой выступит, потом сидит в трусах в позе роденовского мыслителя. Показывая – выложился, сил нет! Не плохой, между прочим, артист. Иные, опаздывающие будто бы на самолеты, поезда, норовящие пораньше выскочить на сцену, потом беззастенчиво фланируют перед носом ждущих. А иногда и вправду опаздывают. Как-то в «России» Киркоров опаздывает – очередность меняют, Бабкина со своим выводком куда-то спешит – очередность перетряхивают. А телесъемка – все под плюсовую чешут, ну и – перепутали: на сцене дочь Винокура с партнером позы для танца приняли, а им – фонограмму Ярослава Евдокимова врубили. Мы с ним в предбаннике в телевизор трансляцию смотрим, он спрашивает – устал ожидаючи: «А кто сейчас?» Я говорю: «Вы!» Он чуть со стула не упал. Такой славный концертный зал был – «Россия», сломали. Но по-умному поступили – сначала ремонт в артистических сделали: новые столы, зеркала, раковины… Все как у меня в повести «Три вопроса»: «Штукатур Пахомов штукатурил стену, которую завтра должны были сломать, он об этом знал, но работа ему нравилась».

Дуэлист между тем уже поднялся к кулисам и затаился, поджидая своего объявления. Вот-вот выскочит на сцену чертом из табакерки! А в зале уж хлопцы Икс Игрековича его поджидают.

Ненадолго отвлекли меня девчушки из самодеятельности, попросили сфотографироваться. Делал свой том в антологию «Сатиры и юмора» – с трудом насобирал штук двадцать фотографий, что отражали бы мой жизненный и творческий путь, а с другими нафотографировался – не счесть! Но я не отказываюсь, если просят, потому что как-то в далекой молодости попросил у модного поэта автограф, и не для себя просил – для моей знакомой, его поклонницы! А он мне нехотя через плечо: «Не-ет». Нехороший осадок остался, гаденький.

…Тем временем наш ухарь подарил уже одну песню, и тут ему протянули записку. Ему бы повременить: сунуть ее в карман. Или вообще не брать, как не берут некоторые, боясь испортить себе настроение словами: «Мерзавец! Ты меня бросил, а я пришла!..» А он взял, уверенный, что там комплимент или признание в любви, или… Мне однажды пришла записка, красивым почерком писанная: «Говорят, что у артиста в каждом городе жена. Мой адрес…» У меня, помнится, сюжет мелькнул: приходит человек по адресу, а там – его жена! А еще бывает, что артисты на сольных концертах сами на свои вопросы отвечают. Берет артист записку, где нацарапано, допустим: «Сколько вы получаете?» и читает: «Ваши творческие планы?» И отвечает: «Жениться на балерине, чтоб она так же крутилась на кухне!» Что непременно вызовет в зале смех, создаст атмосферу легкости и, что весьма немаловажно, – удлинит его сольный концерт, потому что не у всякого хватает репертуара на два часа, а уж на два с половиной – три, чтоб с антрактом и буфет мог взять свое – тем более.

Поднял он записку, и ему бы сначала ознакомиться, а потом оглашать, а он, обольщенный своей известностью, зачитал: «Вы ратуете за дуэли, а сами смогли бы выйти к барьеру, если заденут вашу честь?» «Я бы побежал к барьеру!» – браво ответил артист, вызвав аплодисменты.

И тут встал – где Икс Игрекович только его нашел?! Прям какой-то тореадор: высокий, с гордой осанкой, черноволосый, и провозгласил:

– Я вызываю вас!

В зале засмеялись, как всегда смеются неожиданным репликам. Незнакомец поднял руку и, дождавшись тишины, еще торжественнее и настоятельнее произнес:

– Я вызываю вас на дуэль! И не шучу. Право выбора оружия оставляю за вами!

В зале образовалась тишина, утягивающая во что-то нехорошее. Артист попытался отшутиться:

– Я предлагаю дуэль на эсэмэсках!

– Это ответ труса! – парировал незнакомец. – Если вы не согласитесь, я буду вынужден публично заявить о вашей несостоятельности!

Тишина стала такая, будто в зале уже покойник. И здесь поднялся во всем адмиральском блеске якобы адмирал и, адресуясь больше к публике, нежели к Д., произнес:

– Я предлагаю вам услуги секунданта!

Рядом с тореадористым незамедлительно подскочил якобы генерал и объявил:

– В свою очередь предлагаю свои услуги другому участнику поединка!

Зрители, опомнившись, засуетились с фотоаппаратами и мобильниками. Ведущий концерта, вступив на сцену, не знал, что делать, и глупо улыбался.

– Предоставляю нашим секундантам договориться о месте и часе, а также о вашем выборе оружия. Вот мои координаты! – Незнакомец передал визитку якобы генералу (старый лицедей уронил ее на пол и, согнувшись, полез искать!) и, пробравшись между рядами, гордо удалился.

Зрители угомонились с трудом. Д. спел еще одну песню, вылетел за кулисы и чуть не сковырнулся с лестницы – там из кулис небольшая лестница. «Сволочи!», Мразь!» и другие слова летели во все стороны, как ошметки грязи из-под колес автомобиля. Налетел на конферансье, едва появился тот.

– Что ты……здесь! Сидишь!.. А там……!

– Я же тебя объявил, – оправдывался тот. – А потом… я покурить!

– Покурить! Там какие-то……А ты!..

Сунув гитару, как в гроб, в футляр, споткнувшись о стул и отматерив его, артист выскочил за дверь.

Вышел в коридор и я, на стенах висели картины, способные каждому, кто купит краски, внушить надежду, что он художник. Заглянул в ресторан – в пустоте зала сидели мужчина и женщина, изображавшие, что им весело.

Однако пора было и мне подгребать в кулисы, вставать на изготовку и поджидать, когда ведущий концерта выйдет на сцену и объявит…

Жизнь частенько ставит нас к барьеру, не предупредив. Помню, в полку строевой смотр – прохождение с песней, а запевала, Егоренков, в карауле. Ну, я скомандовал: «Запевай!» и – сам запел. Генерал потом сказал: «Старшина ты хороший, а вот запевала у тебя ни к черту!»

Егоренков, славный парень – учителем в сельской школе был, стихи уважал. Как-то сидит в Ленинской комнате с тоненькой книжицей, читает, а старослужащий, обормот Витька Пиняев, выхватил у него.

Егоренков: «Отдай!» – Витька не отдает, дразнит, скверными словами обзывается. Егоренков набычился, покраснел и выпалил ему в лицо: «А ты… ты какашка!» Вся казарма до отбоя хохотала. К третьему году Леня уже бравым сержантом был, очки круглые на носу сияли в любую погоду-непогоду, но матом по-прежнему не ругался.

Прошла неделя… И вот сразу в двух изданиях появилась информация. В бывшем органе ЦК ВЛКСМ цветная фотография: Д. на сцене с вытянутой рукой, жирный заголовок: «Я вызываю вас!» и статейка-заметочка, занятно рассказывающая, как артист бесстрашно вступился за честь женщины и, прямо на концерте, вызвал на дуэль аж самого генерала. В телевизионном еженедельнике фотография была поменьше, текст задорней. «Не на того напали!» называлась заметочка. И сообщала, что в Доме архитектора во время банкета некто вызвал Д. на поединок, получил достойный отпор и был вынужден ретироваться. В добавление указывалось, в каком сериале можно увидеть Д. на этой неделе.

Ну, то, что на фотографии адмирал, а написано – генерал, это ладно, но какая женщина? И почему он вызвал, а не его? И какой, к черту, банкет?! Первое желание, когда читаешь такое – хочется убить! От всей этой путаницы, невнятицы, развязности с претензией на светскость. Хочется взять что-нибудь тяжелое, представляется почему-то сковородка, и дать по башке, пустой, наглой, уверенной, что читателям ничего иного и не надо! Потом вымыть руки и улететь на другую планету, где живут люди умные, честные и душой чистые!

Работал я в «Лит. России», так у нас отдел проверки был: две вдумчивые (или три?) тетеньки. Если ставишь цитату – покажи, откуда взял! А сейчас в «Литературной газете» читаю: «В конце застойных восьмидесятых Леонид Осипович Утесов…» Что он мог делать в конце восьмидесятых, если помер в восемьдесят втором? В «Московском комсомольце» большая статья про Александра Иванова и передачу «Вокруг смеха». На концерте долго ждал своего выхода – делать нечего, подсчитал: 28 (двадцать восемь) ошибок! И написано с апломбом. А написать про Иванова есть что… Ельцин однажды его до дома подвозил… два часа ехали с эскортом. Я спросил: «Почему так долго?» Иванов жил у метро «Аэропорт» – ехать десять минут. «Ну, пока все не выпили», – объяснил поэт-пародист.

Журналисты… До сих пор успокоиться не могу – прочитал про себя: «В детстве бегал по крышам и гонял своих любимых сизарей». Сизарей… это все равно что про алмазы сказать: стекляшки! Про Останкинскую башню – столбик! Да у меня такие голуби были – их украсть мечтала вся окрестная шпана! Да у меня в голубятне – у пацана! – две двери были, обитые железом, 7 (семь) замков и сигнализация (см. фото), и вот через столько лет: «своих любимых сизарей». И написано не ради унижения моего, а просто по незнанию.

Ахнул я, увидев газеты с описанием геройства сериального шалуна. Тут же позвонил Икс Игрековичу и с упоением садо-мазохиста сказал:

– Мы получили, к чему стремились.

– Поподробней, пожалуйста.

– Если поподробней, то мы в дерьме, а он – в белом фраке.

Я поведал об увиденном, прочитанном, режиссер выслушал.

– Ну, а нам-то что? – сказал он, жуя. Почему-то некоторые люди получают животное наслаждение, когда жуют в телефонную трубку. – Мы же не закончили и будем продолжать.

– Чего продолжать? Купаться в дерьме, возвеличивая бездарность?

– Мы с вами, Виктор Михайлович, зарабатываем для семьи копейку, – успокаивающе объяснил режиссер, – и не отвечаем за глупость средств массовой информации.

– Да?

– Да. Мы делаем свое дело, они – свое. Может быть, – философски заметил он, – оно даже к лучшему. Концентрация внимания, а потом: он украл чемодан или у него украли чемодан – никто и не вспомнит!

А сериальный красавец – цвел. Позиционируя (ходкое в том сезоне словечко) себя как настоящего мужика. В чиновничьей тусовке анекдотец расскажет, и всё норовит с матерком, дескать: мы-то свои, нам можно! Перед милицейскими чинами изобразит из себя Жеглова с его лозунгом «Вор должен сидеть в тюрьме!». И среди генеральских погон не затеряется – козырнет кому надо, в державника сыграет. А уж среди женщин – только он истинный ценитель женской красоты! Он – подлинный секс-символ, а остальные претенденты на это высокое звание – все сплошь секс-букашки! И так у него певуче получается из заискивания переходить в легкое нахальство, что диву даешься! И среди братков криминальных – он свой.

Но здесь держись настороже – убить могут, если разочаруются. На своих сборищах певцов привечают поющих загадочно, как бы небрежно, и жалостливо одновременно. Я сам такое пел – ехал в отпуск свой первый из армии, а на нашей станции, кроме ракетчиков, в поезд садились еще те, кто из заключения возвращался. Позвали к себе, налили стакан водки, дали кусочек черного хлеба с салом – я с тех пор сам так режу: квадратик хлеба, сверху кусочек сала, все это заворачиваю в воспоминания молодости… Ах, что за вечер был! Я как раз научился играть на гитаре (три аккорда), а тут такие слушатели!.. Мелькают за окном столбы – я пою про столбы, которые мелькают, как дни нашей жизни… Дождь бьет в окно – пою про слезы матерей… Промелькнул полустанок – про полустанок, где, может быть, наше счастье, мимо которого мы проехали… Проводник пришел, сказал: «Потише!» – пою про людей, которым ты всегда мешаешь, если тебе хорошо! Песни лились из меня, как вода из сломанного крана. «Витя, спой! Витя, выпей!» – кто еще и когда говорил мне столь уважительно и с такой признательностью? Был ли еще у меня когда подобный успех?! Да, аплодировали мне большие залы, но выше всех своих исполнительских достижений я ставлю тот вечер и ту ночь в плацкартном вагоне, что мчался по нашей бескрайней несчастной и счастливой родине в Москву! Где они сейчас те, мои благодарные и восхищенные слушатели, поумирали, наверное, уже все.

Разные они, уголовники, бывают… Бабушка одного часто вспоминала. Дедушку в Спасские казармы забрали, она – одна, в положении, и еще ребенок, и – слегла, сил нету руку поднять. Вор залез в окно, огляделся… дал ей таблетку, воды, накормил ребенка, и – опять в окно! Накормят ли нынешние?

В 93-м поехали с Гришей в бывший санаторий ЦК КПСС. Я здесь бывал до того лет пятнадцать назад. По службе приезжал своей архитектурно-реставрационной, обедал в деликатной умиротворенной обстановке: щи хлебал из фарфоровой большой тарелки, с опаской поглядывая на картины назидательные, маслом писанные, на стенах угрюмо висящие, сетование полковника КГБ выслушивал на недостойное поведение потомков старого члена Политбюро, со скандалом деливших между собой две дачи: кирпичную и деревянную. По теперешним меркам – два барака. И вот опять пожаловал – эстрадную программу писать на лоне природы. Приехал и – оторопел. Пусто, только кое-где кое-кто мелькает. Столовая просторная, светлая, столы накрыты и… только кое-кто кое-где. Первое остыло в тарелках – его убирают, разносят горячее второе, оно остывает – его уносят…

«В чем дело?» – спросил Гришу. «Не обращай внимания, – сказал он с присущей ему невозмутимостью, – путевки братва купила, а приезжают редко, а это, – показал на тех, кто кое-где и кое-кто, – присматривают…» Был присматривающий и в нашем корпусе, комната его напоминала склад: ящики с бутылками, банками… сигаретами. Добродушный, улыбающийся крепыш. «Симпатичный парень», – сказал я Грише.

«Да, – согласился тот, – но если скажут убить – убьет. Он уже десять лет за убийство отсидел».

Не сложилось у нас с эстрадной программой – в такой обстановке хорошо мог написаться только некролог.

Воспоминания вывели меня на архитектурно-реставрационную тему, и… засветилась, забрезжила идея нового дуэльного расклада. Вспомнилась, выплыла из прошлого заброшенная дворянская усадьба за колхозным полем: парк, аллея из старых лип… Что она и поныне пустует, знал я из заметочки в «Подмосковных известиях». Через полчаса три листочка писчей бумаги были покрыты моим бегущим, спотыкающимся почерком. Если по почерку графологи действительно могут определить характер человека, то мне лучше с графологами не встречаться. С моим почерком к графологу все равно что на бал в исподнем. Однако текст был готов, и надлежало ознакомить с ним соучастников.

Икс Игрекович вдохновился идей, даже засмеялся. Эдик сдвинул брови домиком и вытянул нос, будто к идеи принюхивался. И тоже, подумав, одобрил, позвонил Д. и, что у него очень достоверно получилось, предложил выступить в Подмосковье, в тихой спокойной семье – поклонников его таланта. Оплату посулил такую, что артист сразу согласился. Спросил лишь: как доехать? «За вами пришлют машину», – пообещал Эдик.

Закончив разговор, посмотрел на нас, будто поджег бикфордов шнур.

Через два дня такси – темно-вишневый «БМВ», подрулило к свежеиспеченному дому, что расщеперился среди пятиэтажек, унизив их и их жителей. Жили люди, как у Бога за пазухой: рядом магазины, почта, метро. Дворы зеленые, обжитые – нет, врос гигант монолитный, бледным кирпичом облицованный, и солнечный свет заслонил, и радость спокойной жизни. Какая уж тут радость, если у него гараж подземный, чуть не до нутра Земли, и оттуда-туда сплошь дорогущие иномарки. И люди в них, смотрящие на тебя – тебя не видящие.

Подъехала машина, загрузился артист со своей гитарой, и ринулась иномарка побежденной страны по неровным дорогам державы-победительницы, сквозь летний день в даль подмосковную. Мелькали по обочинам венки и кресты, помечающие автомобильные катастрофы, склады стройматериалов, шиномонтаж и автозаправки; мелькали, оставаясь позади, харчевни, магазинчики и тетки, стоящие вдоль дороги со всякой всячиной. И все ближе, ближе продвигался, несся со скоростью 100, а то и 120 километров в час бравый лицедей к месту, где предстояло ему затрепетать душой и телом, и возвыситься своей смелостью или унизиться трусостью, запечатленной видеокамерой на века!

Так думалось мне, и Икс Игрековичу, и Эдуарду Наумовичу… «БМВ» должен был свернуть с федеральной трассы, миновать коттеджный поселок, проехать вдоль поля и остановиться у старой липовой аллеи, ведущей к усадьбе – некогда замечательному, о шести колоннах трехэтажному дому, а ныне обгрызенному временем и людьми, сияющему в глазницах окон голубым небом, заросшему понизу полынью, крапивой и лопухами…

Артист должен был пройти по аллее, слева из-за дома вышли бы дуэлист Гена и секунданты с дуэльными пистолетами – наши якобы генерал и адмирал, а сзади путь отхода перекрыли бы Снегирев с двустволкой и якобы эмигрант с видеокамерой.

Я, наслаждаясь красотой родины, пасся перед полем и не сразу внял, увидя за «БМВ», метрах в ста, пылящий, будто стелющийся черный «Мерседес». Опасностью повеяло, как холодом с Северного Ледовитого океана. Машины ехали вдоль поля, не оставляя сомнений, что двигаются в едином направлении, и направление то было – к нам! Я нырнул в кусты и помчался к усадьбе, лихорадочно соображая, что проехать по аллее они не смогут – там три липы упали поперек, значит, у меня есть пять… три минуты, чтобы предупредить!

Я выскочил на поляну, где режиссер отдавал последние указания, и закричал: «Бежим! Быстро!» Всегда найдется дундук, который не торопясь спросит: «А что случилось? А зачем?» Таким оказался наш дуэлист Гена.

– Мы уже все разметили, что потом – все заново? – с неудовольствием спросил он.

– Бежим! – заорал я. – Бандиты!

Наверное, у меня был тот еще вид, потому что все побежали, причем в разные стороны.

– Ко мне! За мной! – заорал я, тут же спохватившись, что мой пронзительный крик может быть услышан. – Где Снегирев?!

– Он тут пошел… – неопределенно махнул рукой в сторону якобы эмигрант. От испуга лицо у него побагровело, рука тряслась.

– Хрен с ним! Бежим! – скомандовал я.

И по писательской привычке наблюдать и запоминать, отметил с удивлением, что мне – весело, как в детстве, когда воровали арбузы.

Я знал эту усадьбу как свои пять пальцев – много сил в свое время приложил, чтобы ее восстановить. Вроде все согласны: и райком, и облисполком, и министерство, но никто ничего подписывать не хочет. Потому что, если не подпишешь – тебе ничего не будет, а если подпишешь – мало ли что?

Параллельно мыкался я в Подольске с усадьбой «Ивановское»: главный 3-этажный дом с двумя флигелями 2-этажными. Уж конец рабочего дня, помню, был, зима – за окнами темно… приходят двое: один седой и мощный, как лев, на груди Звезда Героя Соцтруда, другой – потише, пониже. Который со Звездой – бывший директор крупного завода, спросил: как оформить усадьбу в пользование? Я сказал как. Он ненадолго задумался и спросил: «А это кто-нибудь еще знает?» Я сказал: «У вас – нет». «Тогда вот что, – Герой Соцтруда понизил голос, – напишите мне бумагу от вашей конторы, что вы отдаете усадьбу вот ему, – показал он на спутника, – под детский Дом творчества. А деньги на реставрацию я достану. Вы же хотите, чтоб она была восстановлена?» Я сказал: «Да!», поставил на стол громоздкую пишущую машинку «Прогресс» и отстукал «Охранное обязательство». Если бы не печальный опыт, я бы не преступил, но набив шишек и стоптав каблуки… Нарушил я закон, а через два года проезжал мимо, заехал и – картина, хоть вырезай ее из воздуха и на стену вешай! Усадьба восстановлена, перед ней большая клумба красных тюльпанов, а перед клумбой стоит этот седой, среднего роста великан в вытянутых на коленях тренировочных шароварах, в рубахе нараспашку и поливает цветы из шланга. Я даже из машины выходить не стал, чтоб не нарушить, не спугнуть…

Лет через двадцать был я в том городе с концертом, поговорил с зав. отделом культуры, рассказал, как видел того человека, поливающим из шланга клумбу. Собеседник помолчал, а потом сказал: «Он любил тюльпаны… а усадьбу у детей, может быть, отберут, хотят городской центр сделать… культурный».

А с этой усадьбой не сложилось. И еще потому она запомнилась, что когда совхозные ее освободили, приехали какие-то темные личности и выломали из стены сейф. «Какой-то железный ящик, – объяснила старушка, жившая во флигеле. – Какие-то, сказали они, рей… ревставраторы. Погрузили в машину, вот в таку, в какой вы-то, и уехали». Сейф, оказалось, все годы был в стене за обоями.

Знал я эту усадьбу, и парк, и речку…

– Бежим! – скомандовал я, и мы устремились к реке. Обмелела она за годы прошедшие, заросла, сузилась местами до звания «ручей». Ладно я придумал «Газель» нашу тут припарковать, на бережку. Залезли мы в нее и помчались прочь, подпрыгивая на ухабах, посверкивая друг на друга возбужденными глазами, переговариваясь шепотом, словно нас и тут могли услышать. И главное – всегда найдется такой! – отъехали километров десять, и якобы адмирал говорит: «А может, мы зря уехали? Вроде все уже отрепетировали…» Свекольный цвет еще не спал с лица якобы генерала, а и он туда же: «И чего, – говорит, – мы вдруг сорвались? Погода хорошая…» «Какая вам разница в какую погоду вам башку проломят?» – сказал Икс Игрекович, и все враз успокоились. И ехали молча, каждый погруженный в свое.

Меня беспокоила судьба Снегирева, тем более что он был с ружьем, правда, без патронов. Звонил ему на мобильник, слушал: «Абонент временно не доступен». Назавтра к вечеру прояснилось, что беспокоился я зря – братва, не обнаружив ничего подозрительного, устроила привал-пикник, и он с ними упился, получив кликуху «Дед Щукарь». О чем сам Снегирев рассказывал с гордостью.

…Въезжая в Москву, я опять удивился: как же много живет тут людей! Дома, дома… Окна, окна… Я сидел сзади, якобы генерал кемарил, тонкая морщинистая шея торчала из воротника генеральского кителя, как пестик из ступки; якобы эмигрант перешептывался, подхихикивая с якобы адмиралом, Гена чего-то маракал в блокноте – потом я узнал, он пишет стихи. Режиссер безучастно смотрел в окно, а наш работодатель восседал рядом с водителем, молчал, и чувствовалось, сильно о чем-то думает.

– Эдик! – окликнул я. – А ведь кто-то нас предал!

Иногда хочется разыграть кого-то – не получается, а иногда не хочешь…

Помню, приехал из Зарайска, устал – в контору не потащился, решил позвонить с вокзала. В семидесятых годах поветрие было: таксофоны на стену пришпандоривать, а на вокзале – люди орут в телефонные трубки, слышно плохо. Вот я по такому аппарату и кричу: «Был в кремле!.. Да ни хрена они там не делают!.. Их всех гнать надо в шею! Пьяницы собрались и бездельники!» Я – про рабочих реставрационного участка, а бдительные граждане подумали, что я не про рабочих, потому что слово «кремль» у многих ассоциируется только с Кремлем в Москве. И легла мне на плечо тяжелая рука и – «Пройдемте, пожалуйста!». А милиция неподалеку. Зашли – «Документы, пожалуйста? Что делаете на вокзале? Кому вы только что звонили?» А я не понимаю, в чем дело? Хорошо, допер быстро. «Вот, – говорю, – командировка в Зарайск, а там, в кремле, реставрационные работы». Очень им не хотелось меня отпускать, капитан белобрысый смотрел насмешливым, ничему не верящим взглядом. «Ладно, идите», – сказал с сожалением. Такой розыгрыш… А с этим долбаком Д. никак не получается, выскальзывает, как уклейка из мальчишеской неумелой руки.

… Я стоял в хвосте Тверского бульвара и смотрел на Тимирязева, а Тимирязев, сложив руки на причинном месте, смотрел налево – там на толстом столбе в большой раме резвилась реклама «Сто самых сексуальных красавиц». Я впервые заметил, что мы с академиком похожи: длинный нос, высокий лоб, борода… Представил, что это я стою на постаменте, подумал: надо бы купить новые брюки, и пошел дальше. Вспомнил, что во время первой бомбежки Москвы, в сорок первом, памятник упал и у фигуры что-то откололось, и пошел быстрее.

– Заказчик удвоил оплату, – встретил меня вместо приветствия Эдик.

– А похороны он оплатит?

– Я серьезно.

– Я тоже. И вообще – что ему нужно? Что он хочет? Ну, пошутили, и хватит!

Вошла Настя, и по ее старательно-невиноватому взгляду я заподозрил. Выставив на стол чашки с кофе, удалилась. И я спросил:

– Откуда она у тебя?

– Так… Родственница дальняя… жены.

– А ведь это она заложила, – сказал я, вдруг четко понимая, что я прав. – Она настучала.

– Не-ет, ну что ты!..

– Она ведь его поклонница, – опять догадался я. – Он ведь в ее глазах настоящий мужчина, а мы – дерьмо.

Самое бы время вспомнить здесь тех, кто предавал, попечалиться, повздыхать о том, какой я хороший, а они – бяки. Но стоит ли ворошить прошлое, раздувать потухший костер и подкладывать в него свежие дрова? Нет, давненько уж я решил, что лучше быть преданным, чем предателем. Поэтому вспоминать не будем, задавим гадин-змей, что уже поползли из темных уголков памяти. Вроде все дыры заткнул, забил, зашпаклевал, а все-таки лезут, найдут щель и – любуйся на выплывающие из темноты лица, искаженные подлостью.

Подъехал и Икс Игрекович.

– Команда бунтует, – начал он с порога.

– Говорите тише, – поднес я палец к губам. – Тише… У Эдуарда Наумовича в офисе вражеский лазутчик.

– Штирлиц?

– Штирлица, – поправил я. – Вы можете ее увидеть, если приоткроете дверь.

– Нет, я в это не верю, – высказался не убежденно Эдик, научившийся в своей жизни не верить всем.

– Больше некому, – сказал я, глядя на кирпичную стену и вспоминая ту, застилавшую мне в детстве свет; дед выкрасил как-то ее белой краской, чтобы было посветлее, и стало будто в сумасшедшем доме. Тем более что квартира частенько напоминала буйное отделение. – Больше некому, – повторил я, – если, конечно, Эдуард Наумович не является двойным агентом? А что – два лучше, чем один, особенно в долларовом исчислении. И это в то время, когда мы с Икс Игрековичем рискуем своей жизнью! А человек с безупречной репутацией – Снегирев, был вынужден с нашими противниками пить водку и даже получил обидную кличку «Дед Щукарь», чем по наивности похваляется, навлекая на всех нас угрозу попасть, кроме уголовников, еще и под подозрение ментов! А они с такими, как Эдуард Наумович, церемониться не будут! Откуда, спросят, перстень на пальце? Откуда борода? Такая, скажут, бородка денег стоит, и не малых, а у вас зарплата…

– Не смешно! – обиделся Эдик. Некоторым скажи в глаза: вор – не обидятся, а скажи: ноги кривые – на всю жизнь запомнят!

– Отчего же, весьма забавно, – не согласился с Эдиком режиссер. – Только надо как-то из всего этого выходить. Выбираться из дерь… из болота. А как вы догадались, что с ним едут… ну эти?

– Не знаю, Гриша, если что – всегда к друзьям своим, браткам, обращался. А к кому еще?

– Заказчик удвоил оплату, – напомнил Эдуард. – Я ему обрисовал ситуацию…

– А ведь этот дурак… – вдруг понял я.

– Заказчик? – испугался Эдик.

– Этот дурак Д. думает, наверное, что его и впрямь на дуэль вызывают.

– Ну, разумеется, – сказал Икс Игрекович. – Что ж ему еще думать?!

Мне почему-то обманчиво представлялось, что если кошка играет с мышкой, то и мышка – играет с кошкой; что если мы резвимся, то и Д. должно быть весело.

– Интересно, что ему сообщила Штирлица? – я вопросительно посмотрел на Эдика.

Он посмотрел на Икс Игрековича, затем выглянул за дверь и поманил Настю, приветливо и глупо улыбаясь – так неумелые собачники подзывают своих непослушных собачек. А когда та вошла, спросил с въедливой ласковостью:

– Ты кому-нибудь что-нибудь говорила?

– Ну-у… – Настя отвела взгляд в сторону. – Ну… а что?

– Идиотка! Что ты ему сказала?! – заорал Эдик, и сразу стало ясно, что она не родственница жены, а в какой-то степени ее соперница. Если, конечно, жена Эдика вообще с кем-нибудь соперничает. Встречаются такие дамы – отпускают мужика погулять, как командир солдата в увольнение.

Но чтоб в срок вернулся! И дальше честно служил Родине.

– Я отправила эсэмэску…

– Какую?! – орал Эдик, нарушая конфиденциальность предприятия, поскольку в соседней комнате находились две женщины, что-то там делающие и периодически выходящие на улицу покурить. Курили они молча, поддерживая левой рукой локоть правой и глядя как-то задумчиво-обреченно. А напротив – трудился мужик, который даже в туалет ходил оглядываясь.

– Какую эсэмэску? – спросил и Икс Игрекович. – Вы не волнуйтесь, нам просто интересно?

– Чтобы он не ездил, что его обманут…

– Это ничего, – понял Икс Игрекович. – Он подумал, что его кинут на деньги, а братва поехала поддержать, это ничего… – взял чашку остывшего кофе. – Тут яду, надеюсь, нет?

– Ну вот еще! – зарделась Настя.

– Что теперь с тобой делать? – спросил ее Эдик.

– Убить, – сказал я.

Икс Игрекович неодобрительно покосился, а Эдик не унимался – его прям корежило всего.

– Ну, скажи, зачем ты ему послала эсэмэску? Он что – твой друг-приятель? А может – жених? Ты хочешь выйти за него замуж и вылететь отсюда ко всем чертям?! Ты головой-то своей, башкой-то своей пустой, подумала, прежде чем брать в руку мобильник, который я тебе купил?! Ты хоть на секунду представила, как это могло отразиться на мне?!

Было видно, что он более ревнует, нежели печется о деле.

– Оставь ее, – сказал Икс Игрекович, видимо, ранее знавший об их связи. – Пусть идет работает.

– Ну, все-таки объясни, – не мог успокоиться Эдик, – он что тебе: руку, сердце предлагал, что ты такую смелость проявила?

– Ну просто он такой… – объяснила Настя, – всегда вообще… И одевается тоже. Ему идет белый цвет…

– Дура! – определил Эдик. – Дура, иди на место, я потом…

– Он потом вас убьет, – добавил я. – Сейчас у него нет времени.

Настя ушла в полной уверенности, что она права, а мы – жалкие завистники. Минуты три молчали. Эдик остывал и никак не мог остыть – дергал головой, саркастически хмыкал. Режиссер кручинился о чем-то своем, бездумно поднимал чашку с остывшим кофе и ставил обратно.

– А может быть, не она, а кто-то другой? Кто посильнее нас, отводит от этого шустряка все каверзы? – предположил я. – Есть такие люди, вроде дурак дураком, а брось в него кирпич – пролетит мимо, да еще угодит хорошему человеку по носу.

– Бывает, – согласился Икс Игрекович. – Я, судя по всему, из тех, кому по носу…

Эдик смотрел глазами сенбернара – большими красными и печальными.

– Икс Игрекович, а давайте бросим все и сделаем спектакль! – предложил я. – Я напишу пьесу, вы поставите.

– А вот этого не надо, мы еще здесь с этим Д. не закончили! – встрепенулся Эдуард.

– Хороший может получится спектакль, – продолжал я. – Название сделаем в классическом стиле: Евгений Онегин, Анна Каренина, Егор Булычев… а мы назовем: Эдуард Наумович!

– Ну, понесло… – махнул рукой Эдик.

– Идея сама по себе не плоха, – одобрил режиссер, – только кто ж пойдет смотреть? Спектакль – продукт, и производитель продукта должен ориентироваться на покупателя, а те, у кого нынче деньги, то есть – потенциальные покупатели, вряд ли заинтересуются жизнеописанием Эдуарда Наумовича.

– Ну, это смотря как подать! – возразил я. – Представьте, открывается занавес, а там Эдик и…

– Ну, хватит вам! – напыжился хозяин кабинетика. – Давайте по делу!

По делу… Что бы я ни делал – ничего сразу не получалось! В «Советском писателе» отдали рукопись книги на рецензию Мануилу Семенову – главному редактору «Крокодила», – он отверг, вдоволь потоптавшись на рассказе, ранее напечатанном в… «Крокодиле». Стал лауреатом Всесоюзного конкурса – включили в тематический план издательства «Искусство» – три года ждать. И тоже: мало двух рецензий – на третью отдали! И при мне же входит в кабинет человечек, приносит рукопись, и ему, льстиво улыбаясь, выискивают в графике, что к стене пришпилен, местечко, лазеечку, где ему удобнее вклиниться. Потому что он – родственник литературного начальника.

Кому-то все на тарелочке с голубой каемочкой, а тут – всю жизнь с алюминиевой миской, да в длинной очереди!

– Ну, так что будем делать? – подал голос Икс Игрекович.

– Все ждут новую книгу Пауло Коэльо, – сказал я. – Будем и мы ждать.

– Какую Поэлью? – не понял Эдик.

– На Большой Бронной реклама, у литинститута: «Все ждут новую книгу Пауло Коэльо», значит, и мы должны ждать.

– Ну, о чем ты думаешь, Вить?

– Наумыч, я думаю: если есть Большая Бронная и Малая, почему нету Средней?

Помолчали. Эдик укоризненно, Икс Игрекович – устало, я – прислушиваясь. За дверью Настя щебетала по телефону, уча кого-то жизни: «Ну, разве так можно?! – говорила она. – Ты должна себя поставить! Сейчас иначе нельзя!»

– Ну, так что будем делать? – повторил Икс Игрекович.

– Предлагаю пожать руки и – разбежаться. И видеть впоследствии друг друга только по телевизору.

– Тебя-то мы увидим в юмористических передачах, – сказал Эдик, – а ты нас?

– В криминальных, в криминальных… вы ведь не откажетесь! Вы, я вижу, решили торить дорожку прямиком на кладбище! Вероятно, вас манит небытие. Влекет тайна: есть ли жизнь после смерти! Вы же!..

– Ну, подожди! Ну, не надо этого черного юмора! – поморщился Эдик. – Если разобраться – ничего же не произошло: мы решили пошутить, у нас не получилось… в силу ряда причин, не зависящих от нас…

Мы переглянулись с Икс Игрековичем и, как уже было, рассмеялись.

– Ну, частично зависящих от… Ну, в общем, понятно. Поэтому надо пошутить еще раз и довести дело до конца.

– И конец наш близок, – пообещал я. – Я знаю этих: они сначала стреляют, потом – спрашивают фамилию. Конечно, когда они меня убьют, они потом будут сожалеть. И даже выпьют за помин души, но что я буду делать в загробном мире, если я в этом еще не все сделал?! Для чего предназначен судьбой и… все это из-за какого-то мудака!

– Не из-за какого-то, – поправил Икс Игрекович, – а из-за денежного обеспечения своего прозябания… то бишь, существования.

Он произнес это грустно, будто прощался с жизнью, последний раз видел Эдика, телефон…

На нашей улочке, в доме напротив, поселилась «Инженерная служба», и теперь там по утрам собираются пожилые люди в ходатайстве льгот. Чистенькие, аккуратные, зимой в пыжиковых шапках, в дорогих, но уже не модных пальто… Я представил Икс Игрековича среди них – не представилось. «Как же ему жить? – подумал. – На что? Жена-то у него тоже, поди, немолодая… А ведь он обречен, – понял я. – Банк не ограбит, с протянутой рукой на паперти не встанет. И даже льготы коммунальные не оформит, хотя жена, возможно, и зудит по вечерам, долбит в темечко, в пример приводя подруг и соседей, собравших нужные справки, а он…

Эдику тоже деньги нужны – дочь у него на выданье… во ВГИКе учится на коммерческой основе, не знаний ищет – жениха. Да и подружка с поводка вот-вот сорвется. Вон как под редкой седенькой бородкой щечки у него покраснели от волнения…»

– Ну, хорошо – последний раз, – сказал я. Сообщники оживились. Эдик – ему что бы ни говорили, лишь бы по его было. Перетерпит любой умный разговор. Наверное, пожалел уже, что об увеличении гонорара ляпнул. Только что уговаривал, а сейчас, видно по взгляду, глядящему внутрь души и там пересчитывающему деньги, сожалеет. Эх, народ! Богатыри – не вы!

…Рассказы, повести, поэмы, романы, пьесы Некрасова – когда я открываю какой-нибудь толстенный том собрания сочинений, повергают в смятение. Кажется, я сейчас переломлюсь в пояснице и упаду двумя половинками. Я ставлю том на полку и… вижу, как за письменным столом сидит сосредоточенный носатый человек и пишет, пишет. А за окном снег, а за окном осень… а за окном лето, проходят годы… А потомки будут мусолить его имя в связи с карточными играми. И только другой носатый и умный посвятит ему большую часть своей творческой жизни, будет отмечен за это в Англии и надолго прославится у себя на родине, как автор… «Мойдодыра», «Мухи-Цокотухи», «Тараканища» и «Федориного горя». А другой носатый включит его переделкинскую дачу в список памятников истории местного значения, и литфонд будет потом неоднократно судиться, дабы вышвырнуть все, и где нынче музей. И кто скажет за это мне «спасибо»?

– Тогда, – подарочно произнес я, – кто нам мешает – тот нам поможет! Кстати, откуда эта фраза? – насторожился я, до конца жизни напуганный заимствованием – читай: воровством реприз, и вынужденный вычеркивать свои, потому что их уже своровали и люди могут подумать, что своровал я! А многие не гнушаются! А многие даже ведут охоту за репризами в Интернете. На днях молодой автор-юморист, отставив ножку, листочками потряхивая, читает самозабвенно: «Меняю сорокалетнюю жену на две по двадцать!» Зрители смеются, и я – тоже, потому что эту шутку я слышал впервые в 1957 году. В том году в Москве бурлил Международный фестиваль молодежи и студентов. А еще раньше, лет двести назад, француз Жан де Лабрюйер размышлял: «Не знаю, что лучше – дурно шутить или повторять хорошие, но давным-давно известные остроты, делая вид, что вы их только что придумали». Многие современные хохмачи твердо знают: лучше повторять!

– Это из «Кавказской пленницы»! – вспомнил я. – А мы назовем свою вещь тоже по-толстовски – «Война и мир»!

Что творят! Утром звонок – вскочил, как ошпаренный, к телефону – мало ли что?! Каждый день в Москве убийства, пожары… Схватил трубку, а из нее: «Дорогие москвичи, стоматологическая группа… предоставляет свои услуги… наш адрес…» Отняли кусок сна, кусочек нервов! Напомнили, гады, зуб надо лечить! Ну, за что? В тарелку кладу куски самые невкусные, на улицу выхожу – первым здороваюсь с соседями, чуть даже не со столбами! На сцене одеяло на себя не тяну, вполне довольствуясь краешком простыни, за что? Курить бросил еще до школы – лет в шесть. Правда, это первый раз, последний, бесповоротный – пять лет назад. Водку не пью, ноги вытираю еще за два квартала до подъезда, за что?! Не завистливый, не жадный: в студенческом отряде, когда на итоговом собрании предложил перечислить заработанные деньги в Африку голодающим – чуть не поколотили, за что?

На кухне включил телевизор, пощелкал пультиком – везде слащаво о пустяках. Так говорят с приговоренным больным, стараясь отвлечь его от мыслей о смерти. Приторнее всех улыбался ведущий – хорошо известный мне пройдоха. Казалось, достанет сейчас из-под стола револьвер и будет прям сквозь экран палить в людей! И причмокивать от удовольствия. На другом канале ведущий, неумело заискивая, беседует с актрисой – у нее день рождения. Чуть не каждую неделю мелькает на экране в старых фильмах, а сейчас кокетничает, скрывая возраст. Недавно выступали мы в одном концерте, как о наболевшем рассказала: «Была в Доме кино, и там выходит на сцену, я в зале сидела, эта звезда ихняя… жопелька ма-а-ленькая!» Такое не запомнить было нельзя.

Поставил чайник на газ, достал из холодильника пакет шестипроцентного молока. На днях спохватился: почему в последнее время молоко ни разу не скисло? Оказалось, добавляют туда что-то. Вот добавлять бы тоже что-то в людей, а то уж очень быстро они…

А как я? Прошел в ванную, посмотрел в зеркало – глаза будто не мои. Будто кто-то другой снисходительно смотрит на меня. Будто…

Однако пора было приниматься за работу. Но сначала употребить кофе с молоком и булочку «Свердловскую». Интересно, выпекают ли в Германии булочку «Гебельсовская»? А в Чили – «Пиночетовская»? Оно, конечно, понятно, что булочка названа не по имени революционера, я по имени города его имени, который нынче носит имя другое. Как не понять это живущему в России? А тем паче – в Москве, где станция метро «Тургеневская» названа по имени площади «Тургеневской», которая названа в честь библиотеки Тургеневской, которую сломали, чтобы – расширить площадь. Как не понять человеку, отслужившему три года в ракетной части, где всех старших офицеров американцы знали по имени, а мы летом восьмигранники бетонных стартов обкладывали дерном, чтобы их геометрию не было заметно из самолета, которые там не летали. И когда на соседней площадке взорвалась ракета, слава Богу, без головки, мы до ночи не ведали, что же произошло? И только ночью из «Голоса Америки» узнали, что при проведении регламентных работ по вине младшего сержанта Макарова…

Тургеневская площадь… Мы туда ходили смотреть салют. Мощные раньше были салюты, с прожекторами, чьи лучи ходили по небу, как большие римские цифры. Красиво и волнующе празднично освещался дом бывшего акционерного общества «Россия», с башенкой и часами. В шестидесятых часы сломались, в семидесятых сначала исчезли стрелки, а потом циферблат закрасили серой краской, а в начале 1980 года выяснилось, что в башенке – жил кто-то неизвестный. К московской Олимпиаде решили часы восстановить, залезли туда специалисты НИИчаспрома, а там – стена из досок, плашмя положенных, что увеличивало толщину стены, и маленькая дверь, способная пропустить вползающего человека, а внутри – «козел» для обогрева, топчан, утварь, мусор… Сейчас часы ходят, но, глядя на них, я представляю: топчан, утварь… и того незнакомца, что так высокомерно и бесстрашно поселился в центре Москвы и по ночам, возможно, любовался с крыши Сретенским бульваром, Чистопрудным… и кремлевскими звездами – оттуда далеко видно, я знаю, я туда лазил, когда гонял голубей…

Москва… Я еще помню, как по Яузе ходили буксирчики. И рыба в Яузе водилась… и обильнее всего почему-то у сумасшедшего дома им. Ганнушкина. Сейчас Яуза обмелела, грязная…

«Яуза!» – осенило меня. – Там же горбатые мосты! А если человек входит на мост с левого берега, а другой – с правого, они неминуемо встретятся. И на самом видном месте. И отступать будет некуда! Но какой именно выбрать: мост у Андроньевского монастыря довольно изящен, однако туда не заманишь. Мы же не можем уподобиться тем драматургам, в чьих пьесах в квартиры спокойно входят всякие-якие персонажи, в наше-то время – когда москвичи попрятались за железными дверями и не открывают даже родным и близким, если не видят их в «глазок». Мы не можем уподобиться режиссерам, в чьих фильмах оперативники, идучи на захват, громко разговаривают в гулких подъездах, а жулики передают чемоданчики с деньгами непременно в самых людных местах. Мы не можем, чтобы наши персонажи пили неразбавленный спирт стаканами, а потом легко произносили слово «идентификация». Нам надо где-то припарковаться, надо, чтоб был обзор для съемки и чтоб была возможность ненавязчиво увлечь Д. с того берега на этот. И чтоб не мешали пешеходы. У стадиона, где светофор, увлечь доступно, зато шастают прохожие; у строящегося жилкомплекса прохожих нет, но какого хрена он туда попрется? Есть мост, где пешеходы редки и мотивировать переход на противоположный берег реально, но сам мост какой-то неказистый, будто его проектировал не архитектор, а отставной фельдфебель.

Покумекав, выбрал горбача у МЭЛЗа. Еще недавно обветшавшее здание электрозавода в последние месяцы принарядилось; еще недавно выдували на заводе бутылки под игристые вина и водку, а теперь – не знаю что. Проезжая в центр мимо трамвайного депо и задворков Матросской Тишины, мне иногда казалось, что сейчас взбегут на мост две фигуры, мужская и женская, страстно обнимутся и будут поэтически стоять там, на изгибе…

Но фигур, ни мужских ни женских, я на том мосту никогда не видел. Были там однажды три фигуры: Яшка, я и Джек, когда шлялись по воскресным пустым переулкам, взошли, постояли, посмотрели в грязную, в мазутных разводах воду, и…

На обратном пути я рассказывал, какая Яуза была на моей памяти полноводной и что по ней плавали кораблики, но внимательнее всех меня слушал я.

– Место подходит идеально, – объяснил я по телефону Икс Игрековичу. – С двух сторон потоки машин, значит, никто из зевак не помешает, не сунется непредсказуемо в спектакль; перекрыть отход и запереть в ловушке – проще простого, и главное – всё на виду! А заманить поможет тот, кто нам помешал – Настя!

– Слишком хорошо, чтобы быть правдой, – сказал Икс Игрекович.

– Вы уже завтракали?

– Нет, а что?

– Когда позавтракаете, идея покажется замечательной! Я знаю по себе!

– Согласится ли Настя? А он… придет ли он на встречу, скорее всего посчитает нашу лазутчицу рядовой фанаткой.

– К фанатке на свидание не придет, – согласился я, – а если намекнуть на козни, готовящиеся против него, – прибежит. Самомнение падко на подозрение. А если еще подкинуть детали: на какой машине и куда он ездил с братвой, и про нашего Деда Щукаря, что он из тамбовских, а лучше – из ментуры…

– А?..

– А насчет Насти, и она – побежит, и не искупить свою вину перед Эдиком, а чтобы увидеть своего кумирчика, приблизиться к нему и его сладкой жизни, и, чем черт не шутит, – вдруг он осознает, что она – именно та, которую он искал всю жизнь! И тогда Ленки, Маринки и Таньки обалдеют!..

– Какие еще Маринки, Таньки?

– Ну, у нее же есть подруги, с кем она негласно соревнуется в достижении прекрасного. А что она предает его – она не будет думать, так же как не думала, когда предавала Эдика. У девиц такого сорта свои понятия о жизни, и напичканным книжными знаниями психологам никогда не понять их поступков!

– А вы, значит, понимаете?

– Я писатель – инженер человеческих душ!

– В общем-то, убедительно… и постановочно. А что она ему скажет, она же…

– Я напишу.

– А?..

– Напишу.

– Что напишете?

– А что угодно! Хотите эпиграмму, эпитафию… некролог?

– Ни в коем случае!

– И правильно. Потому что вам предстоит науськать Эдика, чтоб он провел подготовительную работу со своим секретарем, а текст я вам сегодня подкину.

– Кидайте, – согласился Икс Игрекович.

Предстояло все еще раз хорошенько обдумать! Случалось, что…

В детстве с другом Федей ходили по Москве фотографировали Большой театр, храм Василия Блаженного… Я говорю: «Это и на открытках есть, давай снимать что-нибудь красивое и неизвестное!» А неподалеку, на Садовом, особняк стиля «модерн»: за высоким забором. Залезли на приступочки, сфотографировали – вечером прибегает участковый: «Вы что наделали – это секретный дом КГБ!» Отобрал пленку. Решили передачу вести: вставили в приемник «Урал» микрофон – приемник в радиорозетку. В радиовещании днем часовой перерыв был, а по привычке, еще с военного времени, репродукторы люди не выключали, и в этот свободный час мы с Федей надумали вещать. Анекдоты рассказывали, погоду сами придумывали: пугали, что ураган будет, похолодание, домоуправа критиковали… Вечером прибежал перепуганный участковый Василий Андреевич Хоботов, кричит шепотом: «Что вы, идиоты, в политику лезете, вон же другие просто хулиганят!»

Для начала начертил схему, пунктиром отметил путь следования Насти и Д., крестиками обозначил секундантов, ноликами – дуэлистов. Гене соорудил новый монолог издевательский, Насте – шпаргалку: что сказать по телефону, что при встрече, как объяснить необходимость перейти по мосту. Расстарался на совесть! Чего стоит фраза Насти: «Я вас не люблю… ненавижу, когда вы уступаете свое место в искусстве, предназначенное вам свыше – людям менее одаренным. Лилипутам, которые, как Гулливера, вяжут вас своими тонкими веревками, сплетенными из корысти, зависти и неблагодарности!» Я не рассчитывал, что она все в точности выучит, но когда писал, руку остановить уже не мог.

А фраза нашего бретера: «Я готов простить все, я готов отдать все (кстати, оказалось – жуткий жмот!), но честь не отмоешь стиральным порошком „Ариэль“, как бы красиво он ни назывался!»

Ариэль – спутник Урана. «Ариэль» – роман фантаста Беляева… В 70-х годах названием завладел вокально-инструментальный ансамбль Ярушина, в 90-х это название официально зарегистрировал другой деятель песенной культуры. Ярушин сосредоточился и придумал: «Новый Ариэль», спрашивает: «Как?» Мы в Доме ученых выступали. Я говорю: «Такое название уже есть»

«У кого?!» – спросил он обескураженно. «У стирального порошка», – ответил я.

А фраза: «Замаранную честь можно отмыть только кровью, и я предпочитаю – вашу! Надеюсь, это не кровь труса, привыкшего смотреть из-за угла, исказив лицо жалкой и мерзкой гримасой клеветника!» В эти слова я вложил всю ненависть к тому гнусному типу, а может, их два? Или три? Кто уже не первый год заспинно пытается запятнать мое светлое имя, хотя такого прозрачного человека, как я, можно найти лишь, где еще не ступала нога человека.

А фраза: «Милостивый государь! Если вы откажетесь, я буду считать, что ваша совесть не чище этой грязной речушки! И постараюсь все сделать, чтобы ваш постыдный поступок стал достоянием культурной общественности и должным образом освещен в средствах массовой информации! К барьеру, сударь!»

Давно известно, что чем больше глупости – тем больше доверия. Особенно у женщин, а артисты по психологии – больше женщины, чем мужчины. Главное, одеть глупость красиво – мясник рубит мясо в замызганном фартуке, а улану-кирасиру-кавалергарду подавай эполеты, аксельбанты… Одно смущало: зачем это надо заказчику? Что-то в этом угадывалось нечистое. Если проучить молодчика – проучишь ли? Разозлишь скорее и ожесточишь. Потом отыграется на беззащитном, боком кому-то выйдет наше смехачество.

Успокоило телевидение – в «Чрезвычайном происшествии» поведали, что жена заказала мужа, а дочка – маму, дабы завладеть жилплощадью, и наш розыгрыш предстал легким табачным дымком в сравнении с лесным пожаром.

Два дня ушли на рекогносцировку. Настя купила новые штаны – «бермуды», потому что: «Я согласна, но мне совсем не в чем идти!» Эдик, вступив в соперничество с Д., украсил шею золотой цепью, напоминающей строгий ошейник для собак, который почему-то чаще встречается на бульдогах, и стал отчасти похож на эту породу четвероногих. Дуэлянт Гена вкинул в Интернет стих. Мне, как коллеге по перу, он прочитал лично и снисходительно. Запомнилось «Холодила сталь ствола…», а что холодила – не помню. Накануне я высматривал в телевизоре прогноз погоды, с надеждой, что пойдет дождь и наша затея отменится. Погода, как назло, благоприятствовала.

Выехали загодя на двух машинах. На «Газели» – туда впихнулись все, и «Лексусе» – он должен был послужить приманкой. Предполагалось, что Настя скажет: «Я машину свою оставила с той стороны». «Газель» была белого цвета, «Лексус» – черного.

– Как представители темных и светлых сил, – сказал я Икс Игрековичу.

– Тут всё серое, – ответил режиссер. Он был мрачен, что сказывалось на артистах – они переговаривались редко и негромко, как у постели больного.

Со Стромынки повернули направо, проехали мимо трамвайного парка…

– Вон видите закрытые окна! – показал я. – Это тюрьма.

– Где? Где?! – живо откликнулись пассажиры.

– Проехали… Ну, ничего, может быть, еще увидите окна… с той стороны.

– Типун тебе на язык! – сказал Эдик.

Впереди забелел новым фасадом электроламповый завод. Год назад подвозил меня восточный человек. Я говорю: «А это – электроламповый завод!» Он говорит: «Знаю. Меня отсюда выгнали… с первого этажа. Мы пирожные делали… вкусные. Сейчас вот извозом занимаюсь». «В Москве давно?» – спросил я, сочувствуя. «Двенадцать лет… жена, две дочки в школу ходят – семью кормить надо».

А вот и мост горбатится над тихой грязной речушкой, в которую почему-то частенько ныряют, сбив парапет, автомобили. Загадочная речушка… и путь у нее по Москве не простой: мимо сумасшедших домов, мимо тюрьмы, мимо секретных заводов и несекретных, мимо технического университета и Андроньевского монастыря, мимо суда, где приговаривали диссидентов, и библиотеки иностранной литературы, мимо сталинской высотки и – прям в Москву-реку! И все тихо, незаметно, укромно, словно стесняясь… Надо бы, конечно, сказать, что в сумасшедшем доме, что слева, побывал Есенин, а в том, что справа, в XIX веке жил легендарный юродивый Корейша, упомянутый в «Женитьбе Бальзаминова», что умные люди, прежде чем какое дело делать, к Ивану Яковлевичу в сумасшедший дом посоветоваться едут. А на крышу авиационного завода выводили на прогулку наших легендарных авиаконструкторов, когда они там в шарашке работали. Непростая речонка… Чего вокруг нее только нет! Даже «Рособоронэкспорт», чего я никак понять не могу! Как это: российская оборона и – на экспорт? Раньше американцев, продававших оружие, называли в газетах: «Торговцы смертью», а мы, значит, продаем свою оборону? Тихая реченька… если однажды всплывет подводная лодка, я не удивлюсь! Если приземлится… приводнится летающая тарелка, скажу: «А где же еще!» Тем белее, что на ее берегу музей академика Сахарова в бывшем отделении милиции, а на другом – казармы, в которых солдаты, как и в XIX веке, спят на двухъярусных койках! Какая еще река знает столько тайн, сколько наша скромница Яуза? А ведь я забыл упомянуть Лефортово! И еще одну психбольницу в милом памятнике архитектуры неоклассического стиля, где во времена моего детства лечили алкоголиков, а теперь…

День клонился к закату… Какая красивая, манящая, успокаивающая и растиражированная, почти пародийная фраза. Как он клонился, куда? Это солнце на небосклоне сползает в горизонт, а день – истаивая, сереет, темнеет, будто костер, что превращается в золу.

Наш денек еще горел, но краски по-вечернему сгустились, зарумянились стены домов, как девичьи щечки…

Мы припарковались. Посидели, взглядывая на часы. То ли шпионы, то ли контрразведчики… Советский кинематограф пятидесятых годов приучил детвору, что мужчина в плаще и шляпе обязательно шпион! И мы, пяти-шестилетние дурачки, ходили следить. «Пойдем следить за шпионами?» – говорил кто-нибудь постарше, и мы шли. Благо рядом были министерства – наркоматы, как мы их называли по старинке, вооружения, авиации, ЦСУ – Центральное статистическое управление, главная военная прокуратура и штаб ПВО, где во дворе ходил автоматчик, потом – солдат со штыком на ремне, потом без штыка, а сейчас – вообще никого нет, и вид такой, будто туда все-таки попала какая-то бомба. В общем, объектов для шпионов было много. Иногда шпион поворачивался и посылал нас матом. Но чего же еще ждать от вражеского агента? Насладившись и возбужденно нашептавшись: обсуждая, как он повернулся по-шпионски, как он вошел в телефонную будку и оглянулся по-шпионски, какой у него точно шпионский портфель – «Я такой в кино видел!» – доказывал кто-то, мы шли по домам, откликаясь на зов матерей и бабушек: «Саша, домой!», «Витя, обедать!».

– Мы прям как контрразведчики, – сказал я.

Икс Игрекович посмотрел на меня, перевел взгляд на Гену.

– Мобильник держи включенным, наушник не вынимай, – напомнил ему. – А вы, – повернулся к якобы эмигранту и Раисе, – как только Настя с гостем вступят на мост – сразу за ними, дистанция – пять метров!

– Так точно! – по-военному ответил бывший псевдоэмигрант, по паспорту – Олег Борисович, умудрившийся сыграть почти в полусотне фильмов и остаться неизвестным.

Раиса – надежный товарищ, но и она опростоволосилась на довыборах в Госдуму: на встрече кандидата с избирателями изображала старушку жалостливую. Телевидение снимало встречу, а у нее в самый ответственный момент зазвонил мобильник! Так она в сердцах плюнула, достала «Мальборо» и закурила!

Водитель включил приемник, и в воздухе задрыгались чужеродные звуки.

– Выключите, пожалуйста, это дерьмо! – сказал, поморщившись, Икс Игрекович.

И верно – по России гастролирует ансамбль «Березка» из Японии: японки в кокошниках, японцы в косоворотках, а тут!..

Тишина с каждой минутой все больше напрягалась. Я вспомнил, как пацаном 1 Мая на Сретенке взбежал на трибуну, что устанавливалась у 610-й школы, и в оставленный без присмотра микрофон стал приветствовать демонстрантов: «Да здравствуют наши славные рабочие!» Демонстранты, праздничной колонной шедшие к Красной площади, отзывались: «Ура!», я кричал: «Да здравствует Уланский переулок и дом 13!» «Ура!» – отзывались демонстранты, шедшие с транспарантами, портретами вождей и цветами. «Да здравствует Витя!» – крикнул я. «Ураа-а!» – отозвались демонстранты, а ко мне бросились две прыткие фигуры, я – наутек. Проходными дворами, в свой двор, на черный ход, дверь подпер доской. Сердчишко колотится, а мимо бегают: «Где он?! Где он?!»

– Ну, всё! По местам! – скомандовал Икс Игрекович. – Гена, до сигнала – к реке только спиной. Секунданты – прогуливаетесь, но далеко не отходите.

– А?.. – начал было якобы адмирал.

– Да не заметит он вас! Вы же без мундиров!

– Я хотел сказать: а если он не придет?

– Тогда случится самое неприятное, – пообещал режиссер, – вы не получите денег!

Вдохновленные речью режиссера, особенно последними словами, исполнители высыпали на тротуар. Раиса и Олег Борисович, помахав на прощанье, отправились на противоположный берег. Шли, будто уходили от нас навсегда. Как-то даже грустно на минутку стало. Секунданты и дуэлянт, перебежав дорогу перед близко идущим транспортом, принялись изображать предписанное. А мы, трое, остались в салоне «Газели». «Лексус» маячил чуть впереди и блестел, как надраенный сапог. А за нами, я оглянулся, тоже устроилась машина. Что-то насторожило меня, но насущные заботы не позволяли отвлекаться. Эдик сидел рядом с водителем, провожая взглядом проносящиеся автомобили. Если проносилась очень дорогая модель – вздыхал.

У Икс Игрековича затренькал мобильник. Как-то безрадостно, у иных – хитовые мелодии, у одного балбеса крик: «Стой! Руки вверх!», а у него…

– Да. Понял, – убрал мобильник, сказал нам: – Идут. Признаться, был не уверен.

Эдик перестал ловить взглядом автомобили и уперся в тот берег, поджидая появление своей зазнобы. Впору ему бы идти на поединок, чтобы убить соперника. Да кто ж знает, где его счастье? Может, и не соперник Д. ему, а избавитель? Может, спасает судьба старого греховодника, как знать?

И я смотрел на тот берег, там, за большим заводским зданием, через дорогу, особняк бывшей администрации. Делали не так давно ремонт и – стильную ограду столетней давности поменяли на новую. Это, как если бы человек пришел запломбировать зуб, а ему все выдрали и новые вмостили. Впрочем, это сравнение не подходит – кованую ограду, скорее всего, дошлые спецы запродали какому-то нуворишу в его загородную резиденцию, а чужие зубы врач домой не понесет, не продаст, не обогатится. Всё разворовали, и – никому не скажи! Терпи. Из сельских храмов иконы намоленные воруют – ущерб исчисляют по стоимости; награды у стариков – по стоимости медалей, это все равно что убийство человека мерить по весу тела и подсчитывать по цене мяса на рынке!

Мы ждали. Эдик радом с водителем, Икс Игрекович – за водителем, у окна с видом на мост; я – у окна с видом на тротуар, где пешеходов не было, а у стены сидела дворняжка и внимательно смотрела на нашу машину, чувствуя что-то. Потом собака стала смотреть на машину, что припарковалась сзади – черную «Ауди» с четырьмя кольцами на радиаторе.

– Два кольца – на свадебной машине, а если четыре? – спросил я Икс Игрековича.

– Не знаю, – ответил он, не отвлекаясь и удерживая внутреннюю связь с исполнителями. Это уж точно, отпустишь напряжение в своей душе, и все нити связующие провиснут.

Я вновь взглянул на «Ауди» – за рулем мужчина, сразу чем-то мне не понравившийся: лет сорока, голова обрита, а взгляд, будто примеривается, чтобы ударить. Девушка рядом – ой, е-е! Взгляд пленницы – хуже нет такого, поломанного, взгляда у женщин. Даже когда глаза кипят и брызжут гневом, как раскаленным металлом, – лучше; очень, конечно, неприятен взгляд вихляющий, смазанный лживостью, и все-таки поломанный – непереносимее.

Настя с Д. запаздывали. «Хорошо бы, они не пришли», – подумал я, уже от одной этой мысли испытывая облегчение. «Виктор Михайлович, извините, я понимаю, как это неприятно для вас, но концерт не состоится…» – когда такое говорят по телефону, хочется сказать: «Приятно, приятно, не расстраивайтесь», но говорить подобное нельзя, и произношу половину фразы: «Не расстраивайтесь», отчего создается впечатление, что я человек мужественный и, как бы ни было мне тяжко, стараюсь утешить других.

Водитель, лишенный радиорадости, уперся в «Московский комсомолец», в предпоследнюю полосу, набитую объявлениями секс-услуг. Судя по напряженному сопению, чтением он наслаждался. Повидал я ихнего брата. Помню, один рассказывал, как хорошо было при советской власти: машину купил, ужинал всегда в ресторане. «Откуда ж деньги, вы что – министром работали?» «Не, – сказал он, – водителем на Черкизовском мясокомбинате, его строили – торопились: весы в воротах есть, а забора вокруг – нету еще. Ну, мне наложат полную машину, и я мимо ворот – в магазины. Не во все – мне говорили в какие… При советской власти лучше было, а сейчас, чтоб тыщу заработать, – целый день крутиться надо!»

– Идут! – встрепенулся Икс Игрекович.

Показались Настя с артистом. Они шли, словно влюбленные, он наклонялся и что-то ворковал, Настя – млела. Напротив моста остановились. Машины двигались нагло и плотно, не давая возможности перейти. Должно быть, артиста узнавали, и он пару раз махнул кому-то рукой. Икс Игрекович сжимал наготове мобильник. И тут прозвучал голос нашего водителя:

– А ящик-то что – не нужен?

В меня будто кипятком плеснули. И не снаружи, а изнутри! Эдик держал ящик с дуэльными пистолетами на коленях, побоявшись доверить раньше времени секундантам, и вот – забыл, замутив мозги ревностью.

– Убить тебя мало! – напутствовал его Икс Игрекович.

Эдик вывалился на тротуар, заполошенно перебежал дорогу, передал ящик и, рискованно проскользнув сквозь автомобильный поток, вернулся готовым к награде.

– На работе надо думать о работе! – укорительно и с насмешкой заметил режиссер.

А я, оправдывая всех, напомнил народную мудрость:

– У семи нянек дитя без глазу!

И в очередной раз зарекся не осуждать и не высокомерничать – не будь таких лоботрясов, как наш водитель, что бы делали такие умники, как мы?

Секунданты, мелко прогуливаясь, изображали задушевную беседу. Гена, стоя спиной к парапету, изучал что-то на асфальте, и так достоверно, что якобы адмирал, проходя мимо, тоже посмотрел в асфальт – не зря все-таки турнули его из театра.

Настя и Д., улучшив момент, перебежали дорогу, причем эта дуреха была счастлива, красива и порхала, как бабочка. Д., вдохновленный ее соблазнительностью и «Лексусом», стоящим за рекой, выглядел смертоносно для женского сердца.

– Пошел! – тихо и веско скомандовал Икс Игрекович.

Наш дуэлянт Гена выпрямился, зыркнул по сторонам… Я тоже глянул – все ли в порядке, и споткнулся о взгляды, сидящих в «Ауди». Они тоже взирали на Настю с артистом, но как – мужчина со злорадством и мстительностью, девушка – с болью, словно ей выкручивали руки. Я тронул режиссера за плечо и, когда он недовольно обернулся, кивнул назад. Он посмотрел, и в глазах у него, как птица, пролетела догадка. Смекнул и я: мужик – заказчик. И хотел он – в меня опять будто плеснули кипятком, но теперь уже снаружи! – унизить артиста перед этой несчастной. Унизить с нашей помощью.

Я уставился на Икс Игрековича, он – на меня. Эдик, ничего не подозревающий, выкарабкивался из машины с видеокамерой, готовясь к съемке. Настя с артистом уже поднимались по ступеням, навстречу им, почти синхронно, поднимался Д., конвоируемый секундантами. Якобы адмирал вышагивал, любуясь собой, словно стреляться предстояло ему и геройски погибнуть во славу Отечества! А якобы генерал озирался, будто спер что-то и боится, как бы его не поймали.

С той стороны конвой побойчее, поорганизованнее. Раиса три раза была замужем, и все три мужа, наверное, всё еще бегут по России вприпрыжку! И оглядываясь – нет ли погони? Пять лет назад выступали мы с ней в одном ДК. На первом этаже в фойе – выставка детских рисунков. Прошла она вдоль галереи, как командир перед строем, сняла вдруг со стены рисунок и сказала: «Вот его я возьму!» Дала изумленной заведующей сто рублей, наставительно произнеся: «Отдайте девочке, пусть купит себе чего-нибудь вкусного!» Автором была девочка одиннадцати лет, что изображено – не помню, что-то в бордово-красных тонах.

Д., очарованный собой и Настей, вышагивал беспечно, Гена – бесстрашно. Они уже заметили друг друга… Я покосился на «Ауди». В очах девушки застыл ужас. В глазах сидящего за рулем горел огонь радостной злобы. Еще несколько секунд, и противники сойдутся, фальшивый гусар струсит и сбежит, явив публично свою жалкую сущность. И тот, который за рулем, покажет глупой несмышленой спутнице – кто она ему: сестра, дочь, невеста? – что это ничтожество ей не пара! Его надо забыть, выбросить из сердца, посмеяться над ним – червяком, мразью!

Да, некоторым надо показывать, чтоб видели, чтоб не обольщались! А кое-кто сам себя показывает, не задумываясь и бахвалясь. На Высших театральных курсах, где обучались взрослые дяди и тети – режиссеры и драматурги, одной-единственной науке: как остаться в Москве и прорасти здесь корнями, хотя им читали много интересных лекций. Психологию читал увлеченный человек и, увлекшись, поведал, что работая в ЛТП, писал диссертацию, а для этого – ставил опыты над безответными алкоголиками, которые думали, что их лечат. И опыты очень болезненные. Помнится, творческие работники оценили его находчивость понимающим подхихикиванием.

Икс Игрекович опять посмотрел на меня и, прочитав согласие, поднял мобильник…

– Сцена меняется, – сказал он властно. – Вы подходите к противнику, говорите: «Простите, я был не прав! Приношу свои извинения!»

– Теперь нас точно убьют! – пробормотал я облегченно. И подсказал (вечно суюсь не в свое!): – Пусть обнимутся, на мосту это будет эффектно!

Икс Игрекович, не в угоду самолюбию и ущерб делу, как другие режиссеры, отметающие, даже не дослушав, советы, быстро добавил:

– Пожмите руку и… обнимите!

– Понял! – отозвался продажный талант.

И, широко распахнув объятия, двинулся навстречу. И она – состоялась. И если, глядя минуту назад на подходящих Настю и Д., я вспомнил «Мужчину и женщину» Клода Лелюша – по четыре часа стояли люди в очереди в кинотеатр «Мир», где почему-то в единственном экземпляре демонстрировалась эта лента; то, когда обнялись наши дуэлянты – «Встречу на Эльбе»!

– Кретины! – любуясь праздничной сценой, похвалил неизвестно кого режиссер.

– Значит, ящик все-таки не нужен! – понял водитель.

И мы с Икс Игрековичем захохотали. Я укатывался, размазывая по щекам слезы, и… по писательской привычке все подмечать, думал, что так, взахлеб, не хохотал очень-очень давно. И что свойства смеха еще не вполне изучены учеными, и, возможно, именно в смехе…

Эдик открыл дверь, посмотрел удрученно и сказал:

– Наверное, у вас денег много!

Я оглянулся на «Ауди», но – что это?! В глазах девушки был гнев! А у мужика… с таким выражением в глазах из супермаркета выходят пенсионеры, соображая: обсчитали их или нет? Не все, конечно, многие вообще в супермаркеты на ходят, только на рынок… Ах, какая же я сволочь! Лет пять назад повадился на рынке обрезь покупать для пса, ловил недобрые, обиженные взгляды, стоящих поодаль старушек, и только потом дошло: они ж эту обрезь себе для еды покупали!

«Ауди», рванув как с цепи, умчалась.

– Он, конечно, приличный мудак, – сказал я про несостоявшегося дуэлянта, – но пускай разбираются сами.

– А кто из нас в молодости не был… чудаком? – философски произнес режиссер.

– Глядя на вас обоих, я охотно верю, – согласился Эдик. И закричал в сторону моста: – Ну, что вы там, долго ждать?!

Ждать пришлось недолго. Настя, порхая, увлекла артиста к «Лексусу». Эдик, потыкав в мобильник, указал водителю «Лексуса»: «Толик, принимай гостей. Отвезешь их, и – свободен!» Залез на свое командирское место и затих.

– Эдик, не расстраивайся!.. – начал было я.

– А-а!.. – отмахнулся он, не оборачиваясь.

Режиссер благоразумно помалкивал. Подошли участники. Экс-дуэлист Гена был сдержан, как и подобает солисту. Раиса, только влезла в «Газель», стала сразу звонить: «Что делаете? Там в холодильнике… подогрейте. Без меня не выходите, я скоро буду…» Другие участники розыгрыша тоже заняли места в самодвижущейся тележке. Эдик пропаще махнул водителю: «Давай!», и мы поехали дальше… каждый в свою жизнь.

Прошло три дня. Я был на балконе – поливал сорняки. Откуда-то залетели семена в цветочный горшок, выставленный мною на балкон, после того как в нем засох паутинистый колючий цветок – наверное, я его залил – я же добренький, щедренький, все думал: мало ему, и – загубил. Выставил горшок с землей на балкон и – стал обладателем сорняков, чьи предки растут девятью этажами ниже и где их ретиво скашивает каждую неделю тихий, как тень, человек в оранжевом жилете, а у меня они развольготнились. Я углядел в этом глубокий смысл и регулярно поливал, соразмеряя их рост с необходимым количеством влаги, непомерно увеличивая ее, но сорнякам это шло лишь на пользу.

Прошло три дня, и позвонил Эдик.

– Как жизнь? – спросил прицеливаясь. – Чем занимаешься?

– Я поил моих зелененьких друзей. Причем заметь: верных и молчаливых.

– Понял, – сказал Эдик, – ты считал доллары.

Я опешил. Если он всерьез – значит, считает меня за полного дурака.

– Звонил заказчик, – сказал Эдик.

– И?..

– И… весьма доволен таким оригинальным решением вопроса.

– Чем он доволен? – не врубился я.

– Нашим оригинальным решением вопроса…

– Вы извините, Эдуард Наумович, я с годами стал слаб на ухо: каким, на хрен, вопросом он доволен?

– Его дочь, увидев Д. вместе с Настей, взбесилась и теперь ненавидит его больше, чем планировалось! В общем, как говорится, все довольны, все смеются!

– Икс Игрекович тоже?

– А вот здесь хуже – старик впал в депрессию. Ты должен помочь, у вас, я заметил, был контакт…

Из магазина пришла жена, и Мартышка громко залаяла, поощряемая хозяйкой. «Ну, она радуется!» – пятнадцатый год объясняет жена, особенно в два часа ночи. Я делаю страшные глаза, скалю зубы и замахиваюсь, чтоб собачонка заткнулась и не будила соседей. И в глазах собаки, жены и в своих собственных выгляжу идиотом.

– Ты слышишь лай? – спросил я.

– Да, а что?

– Это пришла милиция. Хотят привлечь за кражу времени…

– Не понял, какого времени?

– Времени, которое я украл у себя.

– Опять шутишь?

– Нет, Эдуард Наумович, на этот раз серьезно.

– Ну, ты все-таки подумай…

– А вот это – обязательно! Удачи тебе! – пожелал я и смело посмотрел в глаза жене.

– Ну, и что теперь будет? – спросила она.

– Кончится лето, и наступит осень, – сказал я.

И пошел на балкон к своим сорнякам.

Прошло еще два дня… Язык все-таки у нас бедный! Куда прошло: мимо, назад, справа налево, или… И как: хромая, печатая шаг или петляя и шаркая! И что такое: язык бедный, богатый? Бывает, бедный человек, но счастливый, а богатый – хмурый, злой, недовольный. Сколько сейчас в России богатых людей – уйма! А посмотри декларацию о доходах – как он еще жив, бедолага, с семьей из четырех человек в двухкомнатной квартирке? А откроешь гламурный журнальчик – он же, не таясь, среди хором своих подмосковных! И дом четырехэтажный, и автопарк, а на фоне иномарок – он сам! А вот еще он на борту белоснежной яхты! А вот он!..

Минуло два дня, наполненных размышлениями о жизни. Так раньше писали в романах: «Наполненных размышлениями…» – фраза успокаивающая, мягкая, как тюфяк, приятная читателю и… выдающая писателя с головой – его лень, торопливость, а то и – неумелость И потом: какие размышления? От одних человек в петлю лезет, от других, как дурак, улыбается, от некоторых размышлений о жизни – на улицу страшно выходить, а случаются размышления, что схватил бы нож и!..

Я размышлял: идти ли мне на улицу? Погода хорошая, не в пример прошлогодней – не пекло, но если пойду – не напишу двух-трех страниц, а если напишу – всего-то двумя-тремя страницами больше, а денек, славный, летний денек – тю-тю! А может быть, он из последних в моей жизни? Бабахнет по башке кирпич – вон как много их отваливается с фасада нового № 5 дома, построенного гастарбайтерами разных национальностей и умелостей. Стукнет по темечку кирпич или пулька охотника, что стреляют по воронам и собакам, и от злобы промахиваются, попадая в людей.

Сайт даже в Интернете завели, хвастают: кто сколько убил птичек, отравил собачек, делятся навыками, как это сделать ловчее. Или ночной разбойник подбежит сзади, когда с Мартышкой за полночь гуляю, даст по затылку арматурой… Помню, шел на дачу с позднего концерта, с поздней электрички – темно, тихо… Слышу, бегуще-крадущиеся шаги сзади, оглянулся – мужик с дубиной! Увидел мое лицо, заорал: «А-а!..» и помчался обратно. То ли узнал меня в свете Луны, то ли – сумасшедший. Вот я и размышлял: помрешь вдруг завтра-послезавтра – обидно же будет! Видел я, как на помойку выволакивали рукописи одного писаки, освобождая жилплощадь. Будто в назидание иным. Лишь недавно он, благостно улыбаясь, откровенничал по телевизору, что у него вышла очередная книга и что он работает над новым циклом, что у него много задумок, творческих планов, и вот – поди ж ты! Выволакивают книги, и его, и чужие с дарственными надписями, и… чашки, блюдца, на что смотреть особенно больно. И стоят у помойки, поджидая, как стервятники падаль, две стертые старушки и старичок.

Я прикидывал: идти ли мне под сень лип и тополей, и тут зазвонил телефон. Иногда я узнаю, кто звонит, не поднимая трубки. В этот раз я насторожился, как если бы заговорил стол. Снял трубку и услышал голос Насти: «Здравствуйте. Эдуард Наумович просит вас зайти и дополучить причитающуюся вам сумму». Допричитающуюся… А что мне будет допричитаться, когда я умру? Сколько солнечных дней? Сколько благотворных часов за чистой работой, сколько умных искренних разговоров и напутственных добрых слов?! И похвал, а не клеветы! Допричитается… за что допричитается – мы же свернули постановку, отрубили, отрезали. А взять не свое мне никак нельзя! Боком выйдет. Кто-то невидимый и сильный подсчитывает: сколько мне и чего надо… насмехается иногда. Как-то по-мелкому исхитрился и вроде оправданно – есть в доме было нечего, купил в «Гастрономе» на Солянке продукты. Осень была октябрьская, серая, утро воскресное, безлюдное, принес домой, и, словно по волшебству, будто в мультфильме – всё на глазах стало портиться! Котлеты, еще недавно розовые, смачные – посинели, молоко – скисло, консервы… Открыл «Окунь в томате» – пленка черная поверху. Помидоры – такими помидорами в морду бы запустить, а в какую? Неужто в свою?!

А случалось наоборот! – обманули меня, доверившегося, и оказался я без копейки тридцать первого декабря. И шел я мимо Большого театра… вечер был, фонари горели, вьюжило. Там проспешит кто-то, тут парочка торопится… Троллейбус с желтыми окнами пустой прокатит. И вдруг как-то взвихрился снег передо мной, я в том месте теперь всегда смотрю под ноги, и что-то, вижу, шевельнулось на заснеженном тротуаре, наклонился – деньги! И ровно столько, насколько меня обманули! И теми же купюрами! Сиреневатыми двадцатипятирублевыми.

Поэтому позвонил я Икс Игрековичу.

– Труд должен быть оплачен, – сказал режиссер.

– Но ведь мы ж поменяли концовку.

– А результат? Результат же был. Нам не дано предугадать, как наше слово отзовется.

– Но мы же сознательно поменяли плюс на минус… или минус на плюс.

– А это провидение, – подготовленно сказал режиссер. – Художник зачастую поступает нелогично. Успех невозможно просчитать, а те, кто просчитывает… Вспомните, сколько фильмов и спектаклей были удостоены наградами, получили те или иные премии и… пшик. А фильмы, которые презрительно хаяли, – живут и здравствуют!

– Ну, как-то неловко все-таки…

– В последнюю минуту мы почувствовали озарение, доверились интуиции и – победили. Что ж тут зазорного, что вас смущает? А если бы мы строго следовали сценарию – был бы результат? Ожидаемый?.. Тут еще как посмотреть: и сами бы запачкались в нечистом деле, и дуралеи эти схватились бы, да и ухнули с моста! Или, не приведи Господи, уронили бы Раису – она бы точно полезла их разнимать. Или еще хуже – секунданта нашего квеленького уронили, и он бы кончил жизнь в волнах с мусорной пеной. Сами посудите, что лучше? Это нас с вами осенило! Это вдохновение! И успех не случаен, а закономерен. Поэтому мы вправе рассчитывать на полновесную оплату труда!

– Вы это говорите, потому что хочется взять? – спросил я.

– Да, – честно ответил режиссер. – Сначала сомневался, а поразмыслив, решил взять! И взять, заметьте, свое, а не чужое! А заказчик, полагаю, набил кошелек чужим, вы видели его физиономию? И вообще, – сожалеючи добавил Икс Игрекович, – мало мы с них слупили. Они же не знают ничему цены: ни слову «любовь», ни слову «достоинство». Вчера был в одном доме… выставили вино – пять тысяч долларов за бутылку… пили, причмокивали, а в глазах вопрос: «Что за хрень такая – пять тыщ?!»

– А не навлекем на себя? – спросил я, навеки запомнивший посиневшие котлеты из «Гастронома» на Солянке.

– Какой вы догматик! Ну, да, да, не захотели участвовать в грязненьком деле, но ведь это же – благородно! А благородство…

– Какое тут благородство?..

– А что же это – коровья лепешка? Ну, пускай, не благородство, а просто добрый поступок, и учтите: не-ко-рыст-ный, имеет право на вознаграждение. И вообще, говорить об этом, когда вокруг лгут, грабят, убивают и берут миллионные взятки – чистое чистоплюйство!

И все-таки я сомневался, едучи к Эдику. Вглядывался в метро исподволь в людей, прикидывая: откуда они-то берут деньги? Кем трудятся? Вот студенты, вот пенсионеры, домашние хозяйки, гости столицы – чтобы не происходило, какая бы власть ни была на дворе – их, гостей, то есть – не москвичей, завсегда видно. А вот – полумосквичи – замкнуты, напряжены, не обкатаны… а вот москвичи на две трети, вроде все утряслось, устаканилось, но тоже, если приглядеться – шлейф провинциальности еще тянется, еще сопутствует…

Смотрел я, смотрел и понял, что скоро в Москве москвичей не останется. Для исконных москвичей метро – гордость родовая, а для тех, кто сейчас в вагоне – унижающее их средство передвижения. И что денег в жизни человека должно быть строго определенное количество, как температура тела, как давление: меньше – плохо, и больше – тоже не хорошо.

С тем и приехал, притопал к старому серому дому с белыми рамами, искажающими первоначальный облик, как искажает лицо человека не подходящая ему оправа очков.

– Как жизнь! Как служба? – приветствовал я охранника.

– Трудимся, – разулыбался он, довольный.

Ох, любят у нас барина! И любят в барина поиграть, в шубу его нарядиться. Вчера еще червяк учрежденческий, еще на подступах к вратам ведомственным сжимавшийся душой в комочек, заглядывавший в глаза начальству раболепно, подхихикивающий всякой хозяйской шутке, получив должностенку, глядишь, в момент приобретает черты полководческие: и бровки нахмурит и помолчит важно, и зубом цыкнет, и ходит, будто Землю ему подстелили, чтоб только он мог тело свое пронести. Ну, разумеется, до тех пор, пока не встретит более высокого начальника. Сильно я, помнится, удивлялся в армии на ребят, взошедших на самое наималюсенькое повышение ефрейторское, и рьяно, самозабвенно, упоительно командовавших подчиненными им тремя-четырьмя солдатиками.

Телевизор под потолком не работал.

– А телевизор – сломался, что ль?

– А чего там смотреть-то, – осмелел охранник, – мозги только пудрят.

– Мозги можно пудрить тем, у кого они есть! – нравоучительно пояснил я.

– Оно так, – согласился охранник. – Только пудры уж слишком много кладут.

– Да, – подтвердил я, удивившись его меткости, – не жадничают!

Навстречу, чуть не сбив меня, выскочил мужик. Глаза у него исходили болью. Охранник пожал плечами, показывая свою неосведомленность. Дверь хлопнула – человек исчез в улице, оставив недоброе предчувствие.

– Это ваш клиент меня чуть не опрокинул? – спросил я Настю, входя в офис. – Вы что – его укусили?

– Нет, – ответила она, – он сам.

– Сам себя укусил?

– Нет, он сам такой… переживает. Какие все-таки бывают люди! – вздохнула она и положила в рот кусочек шоколадки.

– От шоколада портится цвет лица, – брякнул я.

– Да чего уж там! – упаднически молвила она.

Стало ясно, что с красавчиком Д. у нее не заладилось, и про то, «какие все-таки бывают люди!», относилось и к нему.

Эдик, стоя, перебирал на втором столе какие-то бумаги, Икс Игрекович сидел, и, что меня почему-то задело, в моем – хотя, какое оно мое? – кресле.

– Встретил? – спросил вместо приветствия Эдик.

– Укушенного?

– Тут не до смеха…

– А за этим столом кто сидит? – показал я на второй стол.

– Сейчас никто, – ответил Эдик и усмехнулся. – Сейчас он сидит в другом месте… Никакого криминала, – поспешил успокоить, – сидит в банке, гороскопы банкиру составляет на каждый день. «В делах должны быть предельно осторожны… Прислушиваться к внутреннему голосу» и прочий вздор! А если что – говорит: «Вы плохо прислушивались к внутреннему голосу». В общем, устроился… да ты его знаешь – Гарика помнишь?

– Так он же уехал в Америку… или в Голландию?

– Вернулся… был конферансье, теперь – астролог! Мне предсказывал – не сбывается, а он говорит: потому что я не знаю, в каком часу я родился. Вот, говорит, если бы ты знал: утром или вечером и в каком часу с точностью до минуты… а лохи ему верят – язык у него всегда был хорошо подвешен. Да ты садись!

– Садитесь! – угадал мое настроение и уступил место режиссер.

Прежде чем сесть, я спросил:

– Икс Игрекович, какие ассоциации вызывает у вас стена? Вот та, за окном…

– Задник сцены, – подумав, ответил режиссер.

«Действительно, похоже!» – подумал я, сел, и вновь полезли воспоминания: лохматая, ободранная дверь квартиры, тусклые лампочки, «потому что много нагорает», а кто-то «постоянно не гасит за собой свет», муторный запах кипятящегося на плите белья в большом баке… Тьфу! Лучше бы не садился! Лучше бы!..

– Тут такая ситуация… ты видел этого, который выходил? – спросил Эдик. – Между прочим, успешный бизнесмен.

– Можно вопрос?

– Конечно.

– А ты сам успешный?

– Ну-у… не обо мне речь.

– А мне кажется, о чем бы ты ни вел речь, – всегда о себе.

Эдик помолчал, соображая, обидел я его или нет? Решил, что удобнее ему – не обидел. Только щечки у него под мелкой седой бородкой порозовели.

– Вообще-то, – смягчился я, – он, судя по всему, мужик неплохой, у мерзких мужичков в трудные минуты дерьмо из глаз брызжет, образно говоря, у других – злоба, а у него – страдание.

Зазвонил телефон.

– Да! – досадливо сказал Эдик в трубку. И тут же заюлил. – Мы тут… Вот Виктор Михайлович, Икс Игрекович… работаем, тебе от всех привет. Ну, конечно, как только освобожусь…

Сидишь молчишь – оказывается, ты кому-то привет передаешь! Сколько таких приветов я напередавал! А то еще хуже – приходят люди в театр и говорят: мы от Виктора Михайловича, его соседи. Их сажают в первый ряд, и они лупят на меня глаза, довольные своей ловкостью. А администратор, отягощенный услугой, говорит мне: «Я ваших посадил».

– Жена, – оправдываясь, показал на аппарат Эдик.

Значит, после отлупа, полученного Настей от Д., у них с Эдиком был приступ любви, и женушка взволновалась, поводок натянула.

– Давай ее успокоим? – предложил я.

– Кого?

– Жену твою. Позвоним, скажем, что из приемного покоя института Склифосовского, и что ничего страшного, и что ты сможешь ходить через два месяца, правда, на костылях. И она успокоится и дико обрадуется, когда узнает, что ты здоров и ничего не надо менять в жизненном укладе.

– Идея неплохая, – одобрил Икс Игрекович.

– А вдруг она обрадуется… когда мы из приемного покоя? Скажет: так ему, старому козлу, и надо! И поделом! И пускай, – скажет, – эта молодая дура выносит за ним утку?..

– Что ж, и это может быть! – согласился Икс Игрекович, обнаруживая свой опыт.

– Вы бы лучше подумали, как помочь человеку, – укорил Эдик. – Его баба забирает у него половину имущества и двоих детей!

– А если он этого заслуживает? – высказал я предположение. – А если она полюбила другого, более достойного!

Эдик сел в свое кресло, напротив меня, отодвинул чуть в сторону телефонный аппарат. Уловив мой ехидный взгляд, подвинул обратно. Сказал с вызовом:

– Этот более достойный – аферист! Изображает из себя прорицателя, черт знает, какого-то пророка! Собирает вокруг себя баб, обирает их, отправляет в какое-то поселение, в какую-то энергетическую зону на Алтае, сам живет в Москве или околачивается за границей!

– Пускай муж обратится в милицию, – предложил Икс Игрекович.

– Обращался – его не ухватишь, у него все на добровольной основе.

– Тогда нужен хороший юрист, а для жены этого… психиатр.

– Хороший юрист и у пророка есть. А психиатр – он сам будь здоров! Лихо морочит бабам головы!

– Тебе бы так! – не удержался я. – Впрочем, чем мы можем помочь? Чтобы Снегирев изобразил Папу Римского? С гармошкой.

– Папу не надо, – серьезно сказал Эдик, – этот проныра себя выше ставит, я видел его листовки… такой весь из себя!

– Тогда отправить к нему нашего поэта-дуэлиста, кстати, как он?

– Приходил тут… – скривился Эдик, – ищет спонсора издать книгу стихов.

– Нашел?

– Тут не найдет, – сказал за Эдика Икс Игрекович.

– Ну, на хрена мне его вирши нужны?! – возмутился Эдик. – Я сам когда-то писал…

– На заборе, – опять не удержался я.

– И еще уверяет, что он меня и обогатит!

– Денег ты ему не дал, – продолжал я, – но пистолет-то ему дать можно. Хотя бы игрушечный, пусть напугает супостата. За сумму малую. Опыт у него уже есть!

– Ага, напугаешь его! У него охрана – фанатики! Пришибут и возрадуются. Подумайте, а?

Не ответил я ему ничего, и Икс Игрекович промолчал. И стена за окном промолчала. Только телефон затрезвонил.

– Кто бы это мог быть? – спросил я, намекая на жену Эдика. Потянулся, снял трубку и скороговоркой выпалил: – Старший оперуполномоченный Егоров слушает!

В трубке раздались короткие гудки, словно мне их в ухо швырнули.

– Подумайте, ребята, а? Детей жалко…

Больше мы об этом не говорили, но думу я с собой унес. Кроме конверта с рублями. И дума обосновалась в голове по-хозяйски. Бывает, поговоришь по телефону, положишь трубку, а через минуту не сразу и вспомнишь, с кем говорил, а бывает – залетит слово маленьким зернышком, пустит корни и пойдут всходы. Да и один ли я такой? Тот книгу написал, увидев в окно потерявшуюся собачку, другой – сценарий фильма накрутил, найдя в старой книге пожелтевшую записку, третий подлог совершил – сказала ему бывшая одноклассница прилюдно: «Нищий!» И как бы в шутку, а его это слово – «нищий», как дятел, долбило, и он, дурак, документик подчистил неумело, и… на восемь лет за решетку. Душу открыл сокамернику, и стали его звать остряки зарешеченные: «Богач».

«Пойду-ка я… – подумал я, выйдя в переулок, – а куда?» Сейчас в какую сторону ни двинься, можно настроение себе испортить: здесь памятник архитектуры сломали, там – фасад перекрасили. И так не в масть, как если бы трава – синяя, небо – черное, я воробьи не чирикают, а хрюкают! Белокаменный цоколь у особняка начала XIX века мрачным мрамором обложили, а другой – надстроили, пентхауз сделали. Они бы у себя в черепе дырку просверлили! Для вентиляции! И как умудряются: гордятся как бы русскими зодчими и – застраивают, упрятывают их творения, что иной любопытствующий иностранец с путеводителем найти не в силах. Спросит у прохожего, а тот так любит Москву, так гордится тем, что он коренной москвич, что только и скажет, поразмыслив: «Тут где-то…»

Но негоже пенять лишь нынешним кормчим. И предыдущие постарались! Чего стоит самоуправство Хрущева, прорубившего Новый Арбат, соблазнившись красотой Гаваны. И мечтавшего повесить над Москвой такую большую лампу, чтоб она освещала весь город. Малую большую подвесили под купол павильона «Космос» на ВДНХ. Светился стеклянный купол в ночи, вдохновлял неуемного вождя, пугая здравомыслящих горожан светлым будущим. А уж почти создали и огромаднейшую лампу, но… не могли придумать, спорили, как ее в небо приткнуть.

Пошел. Уроды… понатыкали везде плитку вместо асфальта! И хоть бы делали прочно! Гонятся за Европой, сморкаясь в рукав. А я чуть ногу не подвернул! Бутики у них, видите ли!.. Две продавщицы, охранник и – ни одного покупателя! А перед бутиком непременно щербатая плиточная красивость – ловушка для каблуков, капкан! Вышел к перекрестку, где на высоком для него постаменте – маленький Шолом-Алейхем. Ну, такой маленький, что хорошо смотрелся бы на письменном столе скульптора. И надпись: «Шолом-Алейхему москвичи». Это, значит, и от меня и… от антисемитов, у кого прописка московская!

Двинул напрямую к Спиридоновке. Во – «Студия красоты „8-е желание“! А я не знаю и предыдущих семи. Дикарь!

Протопал еще немного, и – опять памятник! Александру Блоку… Стоит в окружении деревьев в позе гордой, независимой, а они ему ветви положили на плечи, на голову… Такое впечатление, что деревья к нему относятся лучше, чем люди. Жалеют, что его сюда упрятали. А на видных, лакомых местах – туалеты голубенькие с тетеньками уморенными! «Архитектура – это музыка, застывшая в камне», а тетка со шваброй в кабинке на самом почетном месте у Красных Ворот, у Арбатских, на площади Пушкинской – это что застыло?!

В проходе за церковью Большого Вознесения, в которой венчался Пушкин… «Как может быть Большое Вознесение? Почему большое?!» Вопрошал, помнится, один писатель. «Не я назвал», – оправдывался я, но от напора иных человеков ни логикой, ни фактами не отобьешься, заклинит их и хоть кол на голове чеши. «Заклинит… – меня что-то насторожило. – Заклинит… Клин клином вышибают!» Я глянул на бронзового Алексея Толстого, сидящего в кресле; и он будто кивнул мне обкаканной голубями головой.

Перед памятником советскому классику было просторно и пустынно, будто чуралась Москва любимца Иосифа Виссарионовича. Только две старушки гуляли по газону с тремя собачками.

Сел я на одну из четырех длинных скамеек, надвинул кепчонку, как забрало, предался созерцанию, размышлению. И воспоминанию…

Тихий солнечный день… в зале суда пусто. Думаю: «Это хорошо – меньше шума». Только подумал, открылась дверь, вошел офицер и заорал: «В колонну по одному бегом марш!» И в зал, грохоча сапогами, вбежал взвод курсантов. «Равняйсь! Смирно! – скомандовал офицер. – Тема сегодняшнего занятия: бракоразводный процесс! Вольно! Садись!» Но мало того, когда в зал вошли судья и народные заседатели, одна заседательница посмотрела на меня и сказала удивленно: «Вить, а ты что тут делаешь?» Это была моя бывшая начальница из «Диафильма». Смешно…

«Дворником надо быть, и тогда у тебя всегда будет кусок хлеба, скотина! А так из тебя ничего не будет!» – говорил отец Шаляпину. Значит, если бы он послушал своего родителя… на одного дворника было бы больше! Так можно и запутаться! Потому что, если бы Володя Ульянов послушался папу, а Иосиф Джугашвили маму… Если бы Чехов женился на Лике, а Лев Толстой не ушел из Ясной Поляны, а Алексей Толстой не вернулся из эмиграции… А президент Франции Саркази развелся бы не сразу после выборов, а до… то вряд ли его выбрали бы президентом! Но вернемся в исходную точку.

Во-первых, имею ли я право вмешиваться в чужую семейную жизнь? Представил, что случай данный выставлен для обсуждения в передаче «Пусть говорят», и как бы услышал: «Она – мать, она их родила! Она сердцем чувствует, где им лучше!» «А где им лучше – им учиться надо, а не по тайге бегать, грибы собирать!» «Там нет школы и надлежащего медицинского обслуживания, а если что случится?!» «Люди веками жили на природе и ничего – слава Богу, выросли, а теперь-то, в городе, – дохляки, скоро совсем со своими компьютерами окочурятся!» «Надо и об отце подумать – почему мы говорим только о правах матери, а отец?!» «Что отец – взял ремень и отодрал бы ее пониже спины – у нее бы все эти сектанты из башки выскочили!»

«Не забывайте, что мы живем в демократическом обществе и пора забыть об этих „отодрал“!» «Ага, в демократическом – то-то мы все без порток, а они виллы да яхты за границей покупают!» «На что она там будет жить? Вы мне скажите: на что она там будет существовать? Там же нет работы!» «Детей можно разделить: одного ему, одного – ей… без обиды». «Ты уши свои раздели: левое папе, правое – маме! Умник!..» «Они – семья, и должны жить вместе, вот мы с женой живем вместе уже тридцать лет, и она у меня не пикнет!»

Нет, понял я, так мне не разобраться. Стал ковыряться в сундуке своих воспоминаний, перетряхивая их, посыпанных нафталином писательского предусмотрения. Вот соседи дерутся, бабушка уговаривает моего отца вмешаться: «Разними их, Миша! Разними! Он убьет ее, его – посадят!» Отец выходит в коридор и получает по лбу графином толстого стекла. Соседи тут же объединяются и кричат: «А что он лезет?! – оправдывая кровь, стекающую у отца со лба. – Мы сами как-нибудь разберемся!»

Детский опыт – букварь Жизни. У нас в доме, а дом был № 13, что полностью соответствовало и оправдывало предрассудок, жили в трех четырехэтажных, двухэтажном и пятиэтажном корпусах: и директор комиссионного магазина на Сретенке, и полярный летчик, и сотрудник лубянских органов, и заслуженный учитель, и ласковый актер Малого театра, и насмешливый вор в законе, и хозяйка бывшая «Гастронома» № 50, что был на углу Уланского и Садовой-Спасской, ходившая туда ругать нерадивых продавцов, не берегущих ее прошлое имущество; и композитор, имевший в дворовом закутке гараж и приторговывавший автомобилями, и мрачный художник, рисовавший белых лебедей и русалок и продававший их на Тишинском рынке, и заведующий из библиотеки Ленина, и правнучка или праправнучка Дениса Давыдова, и бывшая, постаревшая любовница знатного маршала, которая вела себя, будто она – генерал, и бывший хозяин этих зданий, грустно смотрящий на мир из окна второго этажа, из единственно оставленной ему комнаты, и известная в округе согбенная нищенка, бродившая со своей миской по окрестным столовым, где ее подкармливали, и оставившая после себя тюфяк, набитый деньгами. На четвертом этаже, с выходом в переулок, жил бывший царский офицер, ходивший в фуражке без кокарды, в кителе без погон и в желтых крагах, вызывая недоумение и уважение, и напоминая полковника из к/ф «Чапаев», а на 3-м этаже нашего флигеля жил Степанов – главный инженер какого-то завода. Я с малолетства слышал: «Степанов, Степанов!», даже не понимая еще, что это фамилия. Потому что, кроме перечисленных персонажей, двор был набит деклассированными элементами, они пьянствовали, дрались, а искать правду – приходили к Степанову. «Вот я скажу Степанову!» – грозила баба местной шпане. «Ты же слово дал Степанову: не пить!» – урезонивала пьяного мужа другая. А еще другая вопила четвертой: «Проститутка, мужиков водишь! Я Степанову скажу!» Конечно, народ судился, и повестки в народный суд почтальон приносил во двор регулярно, но право высшей справедливости, по негласному общему признанию, было отдано Степанову. Когда я подрос и стал что-то соображать, я диву давался, как забубенные пьяницы и бузотеры, горластые бабы, таскавшие друг друга за волосы посреди двора и «страматившие», то есть – поливавшие оскорблениями, смирялись перед тихим, немногословным Степановым. Бывало, он еще не вернулся с завода, а его уже ждут обиженные и их обидчики. Вот идет он по двору с портфелем, останавливается, выслушивает, что-то разбирает, немедля, кому-то наказывает прийти после ужина. Как? Почему? Кто дал ему право и почему он взял? «Вот приедет барин, барин нас рассудит», – прочитал я потом по школьной программе у классика…

Так имею ли я право вмешиваться в чужую жизнь? Ведь есть судьба, и человек платит в этой жизни за ошибки в прошлой (не доказано) и за ошибки в этой (бесспорно), но если человек тонет, надо ли рассуждать? Не грех ли отказать в помощи, ссылаясь на судьбу. Но кто сказал, что мальчики тонут? Может быть, мать, увезя их из Москвы, из пронизанной стяжательством атмосферы, спасет их неокрепшие души от разъедающих соблазнов, поможет мальчикам вырасти настоящими мужчинами… На-сто-я-щи-ми – корень «сто», дальше: «я», «щи»… занятно! Забавно… Значит, новоявленному пророку можно лезть в чужую судьбу, а нам – забор, стена! Ну, уж хрен ему!

Бронзовый Алексей Толстой сидел в бронзовом кресле нога на ногу, я сидел нога на ногу на деревянной лавке, у него в руках вроде блокнот, и у меня… Он написал «Петр Первый», а я… достал авторучку и написал сценарий розыгрыша.

Я такого знал. В 71-м году я трудился в издательстве «Прейскурантиздат» по адресу: ул. Пушкинская, ныне – Б. Дмитровка, 5.

Ныне ворота со стороны Б. Дмитровки застроены; за углом, там, где теперь картинная галерея, – у нас был склад. В двухэтажном его соседе, ныне обложенном светлым кирпичом – как же, напротив Госдума с тыла! Дорогущие «Ауди» разъехаться не могут, понукаемые из репродуктора голосом диспетчера. Депутаты, отягощенные непомерной значимостью, входят-выходят, маются, поджидаючи кого-то. В этом двухэтажном, на втором этаже справа, был производственный отдел. Шесть столов, два телефона, четыре труженицы во главе с начальником, и мы – выпускающие: Женя, который заочно учился в Литинституте, где его учили биться над словом так, чтоб его убить; Лева, писавший стихи и пивший запоями, и которого всякий раз грозились уволить, но жалели, потому что с ним, под его опекой, жил больной брат. После «Прейускурантиздата» Лева подвизался рабочим в пивбаре «Москва», что был на углу пл. Дзержинского, потом его видели на кладбище с лопатой. Андрей, тяготевший к блестящим пуговицам, ушел в милицию, на первом же боевом задании получил травму – выпал из машины, когда она разворачивалась (опять же!) на пл. Дзержинского, и, дослужившись до майора, попал под сокращение в конце 80-х, а я…

Еще по адресу: ул. Пушкинская, 5, была и сейчас есть общеобразовательная школа. Молодой папа приходил туда за сыном-первоклассником, как и я впоследствии: он приходил загодя и, греясь под сентябрьским солнышком, вспоминал свое первоклассничество. Если случалась в работе пауза и не надо было топать с версткой либо сверкой в типографию, я выходил во двор. И мы с тем папой беседовали. Болтали, помнится, о том о сем, и я, подавший уже заявление «по собственному желанию», произнес мечтательно: «Интересно, где я буду лет через десять?» Ответ предполагался: «В Стокгольме на вручении Нобелевской премии, или что-то в этом духе, но собеседник вдруг просто сказал „здесь“, и показал на второй этаж второго двухэтажного домика, стоящего ближе к школе, где был кабинет нашего директора. И забыл я, и пугающе выплыло из памяти его предсказание, когда через десять (!) лет, уйдя на вольные хлеба, мне, чтоб не значиться тунеядцем, пришлось вступить в профком литераторов. Я, как положено, собрал справки о доходах, взял три рекомендации и… пришел во двор дома № 5 по Пушкинской улице. И… о ужас! В двухэтажный домик на второй этаж, где у нас сидел директор! Десять лет назад (см. мою „Трудовую книжку“) я принес туда заявление об уходе и теперь… несу заявление о приеме в Профессиональный комитет литераторов при издательстве „Советский писатель“. Я поднимался по деревянной полутемной лестнице, и у меня было чувство, будто я попал в потусторонний мир, будто выплывут сейчас из стен лица Аркадия Петровича, Веры Васильевны, Левы, Андрея… спустится с потолка Женя с брезентовым портфельчиком… Как? Откуда тот человек мог знать, что через десять лет?..

Для обсуждения собрались на даче у Эдика. Который незамедлительно попытался пропихнуть в дело своего Снегирева.

– Эдик, – сказал я, – деловой человек должен быть предателем. Во имя успеха отказывать, пренебрегать чувством долга. Ну, пил ты с ним водку, лазали вы в гостиничные окна, влекомые чувственностью, сейчас-то он тебе зачем? Угробить дело? Три раза он участвовал, и три раза – наперекосяк! – с удовольствием дразнил я. – Все шиворот-навыворот!

– Это как посмотреть, – вдруг встрял Икс Игрекович. Мы, трое, сидели на террасе – картинка прям в Третьяковскую галерею: вьющаяся зелень, на столе ваза с малиной, и всё – в солнечных пятнах! – Очень даже не поперек, – продолжал Икс Игрекович тоном, каким обычно (сожалея и удивляясь) говорят о чужих успехах. – На дне рождения, благодаря его дурости, получился хороший жизнерадостный финал. На месте скорбном и смиренном он, в своей нахальной наивности, был столь пронзителен, что у меня даже кольнуло сердце. Не в переносном смысле, а буквально. И я, коллеги, признаюсь, немного испугался и обрадовался одновременно, что в ясный солнечный день, прям на кладбище, отдам Богу душу… без больничной койки, уколов, охов, ахов…

– Ну, а в третий раз? – напомнил я. – Мы все уносим ноги, а он, черт знает, где шляется! Пьет водку с бандитами!..

– Не черт знает где, – поправил Икс Игрекович, – а ходил, вероятно, за самогоном. Оставшись же там, как разведчик, принес неоценимые сведения.

– Ага, – вспомнил я, – одного прапорщика тоже полтора года держали под арестом – не знали, что с ним делать. Он служил в Афганистане и продавал маджахедам патроны, но предварительно их варил, приводя в негодность. Ему вменяли продажу боеприпасов противнику, а он говорил: «Сколько жизней я спас!»

– Это вы придумали? – спросил Икс.

– Нет, это жизнь придумала, я бы не допер.

Жена Эдика внимательно наблюдала за нами от клумбы, где как бы ухаживала за цветами. Я не против в ясный летний день побывать на даче у приятеля, но сюда нас заманил Эдуард с явной целью продемонстрировать супруге, какой он, во имя семьи, труженик. И с кем именно кует благосостояние. Лет двадцать назад я впервые столкнулся с подобным и оскорбился до глубины души. Тем, как случайный человечек делал из меня для себя рекламу.

Вот и сейчас! Как же они живут столько лет без искренности, без доверия? И, в общем-то, довольны. Он заискивает, она помыкает…

– Эдуард Наумович у нас не альтруист, не мазохист, – разглагольствовал Икс Игрекович, – и не тот верный друг, что «сам погибай, а товарища выручай», он – прагматик, к тому же суеверный. А Снегирев, или как вы изволите его величать: Снегирь, для него – талисман.

– Приятно общаться с умными людьми, – сказал Эдик, – особенно если они над тобой издеваются. Ради дела я готов терпеть. А Снегирев – потому что не хочу посвящать лишних. Мне моя жизнь пока еще дорога.

– Верю, – сказал я, глянув на его жену. И поймав себя на том, что тоже изобразил лицом важную деятельность. Чтобы стряхнуть унизительную маску, спросил: – Эдик, а цветами вы тоже торгуете?

Эдик улыбнулся супруге, помахал рукой и, обратив взор к нам, сказал:

– Между прочим, она чудесный человек и, если мне будет плохо, поможет. Вытащит и из больницы, и…

Я хотел добавить: «Из тюрьмы», но благоразумно промолчал.

Двухэтажный бревенчатый, добротный дом Эдика выглядел, в соседстве с новыми кирпичными теремами, огорченным, обделенным. Терема кобенились, пыжились, но больше напоминали пустотой своей киношные декорации. Изменилась дачная местность: ни детского смеха, ни тугого стука волейбольного мяча, ни песни задорной самопальной не слышно. Не увидишь за низким штакетником ни старичков, играющих в тени дерев в преферанс, ни малыша на трехколесном велосипеде, ни мамаши его молодой, скучающей, ни няньки ворчливой, развешивающей на веревке ползунки и полотенца, ни ребятни, ватагой гоняющих на полянке в футбол, ни гоняющих на двухколесных дачных драндулетах, ни девицы с учебником, ни интеллигента с «Новым миром», ни семейного чаепития на террасе, ни молчунов-шахматистов в беседке – заборы, заборы высоченные…

– А кто рядом-то живет? – спросил я Эдика.

– Раньше знал, – сказал он, – а сейчас… приезжал кто-то как-то. А так – сторож, собака… Хорошо – не лает. Березовую рощу вырубили… Речку – хорошая была, даже выдры жили, – засыпали. Коттеджный поселок теперь, одна улица, – Эдик ухмыльнулся, – называется: «Московская», другая – «8-е Марта». Ежиков было много… белки прыгали. Сядет на ель, ест шишки – огрызками все ступеньки, – показал он, – усыплет… усыпет. Дятел прилетит, прилипнет к сосне, долбит… птиц много было – по утрам заливаются. А сейчас – вороны. Вчера ястребенка гоняли две… стервы! Он сядет на ветку, неумелый еще, они – с двух сторон и к нему… и к нему! Пруд был… там дальше, окружили тоже коттеджами, и, помои, что ли, они туда сливают, – вода мертвая стала, рыба вся передохла, а вчера пошел погулять – чайка одинокая летает, а два кретина молодых из пневматического ружья в нее стреляют. Я им крикнул, так они с того берега на меня ружье наставили.

– Обидно, наверное? – сказал Икс Игрекович.

– Раньше дачу надо было вырасти, заслужить. Я эту пять лет строил. Все достать надо было, а сейчас нахапали денег, мозгов нет!..

– Да, Эдик, ты помаленьку тягал от государства, а они сразу и – много! – поддел я.

– Не равняй, – впервые всерьез обиделся Эдик. – Я делал левые концерты: артистам – деньги, людям – радость! А от этих живоглотов какая радость? Сплошная беда! Нет, Вить, – топя обиду, умиротворенно сказал он. – Мне жить было интересно, а эти… тухло у них на душе! А я всегда с артистами, на гастролях… а ты помнишь, как раньше?!

Да уж раньше гастроли – праздник! В поезде, в купе, или после концерта в гостиничном номере собьются в круг тесный – дым коромыслом! Байки! Анекдоты! Песни под гитару! А сейчас… тьфу! Тягомотина… механическая. Каждый особняком, кто сколько получил – молчок! А уж изображают из себя! Рейдер! Цвет штор, форма бокалов… через полгода жизнь даст пинка под зад, и опять с благодарностью из стаканчиков тоненьких пьют, глазами хлопают… Да, и концертов сейчас мало – и на один-то зрителей не собрать! А прежде: в пятницу – вечером, в субботу и воскресенье – днем и вечером. И аншлаги! Аншлаги!..

– Итак, значит, мы делаем своего астролога? – напомнил Икс Игрекович, возвращая нас к делу.

– Астролог у Эдика уже работал, – не преминул съязвить я, – а у нас будет предсказатель – человек, наделенный даром свыше. Как бы случайно оказавшись рядом, он предсказывает что-то, и это – сразу получает подтверждение. Видя такое… такой стопроцентный результат, заказчик… как его?

– Екимов, – подсказал Эдик.

– Екимов просит предсказать, что будет с его женой, если она…

– Ясно, что будет! – хмыкнул Икс Игрекович.

– Ей не ясно! – пресек я его хмыканье. Сам всегда подначиваю, а когда другие – терпеть не могу! – Ей не ясно, а наш предсказатель, поотнекивавшись для правдоподобия, нарисует ей ужасную картину. А как пример – пензенские сидельцы!

В памяти свежа еще была история, что случилась в Пензенской губернии. Некий проповедник завлек под землю женщин, и некоторых с детьми, ждать конца света. Сам не полез, а те, бедолаги, запаслись продуктами, свечами и ждали, на потеху и сострадание миллионов телезрителей. И дождались – весны, когда талые воды вымыли их из подземных нор. Не всех – одна ожидающая осталась там навеки.

– Ну что ж, вроде все логично, – одобрил режиссер, – актуально… но я не вижу, как это можно воплотить.

– Икс Игрекович, а у вас дача есть? – спросил я.

– Дача?.. – приостановился в размышлениях режиссер. – Как же без дачи? Нам без дачи нельзя! Гоголь в 21 год со страхом думал, что может прожить жизнь, не явив себя миру, а мы с пеленок – о даче! Недавно перечитывал… проглядывал «Войну и мир»… хотел убедиться в гениальности…

– Убедились? – съехидничал я, тут же осознав неуместность – не столь часто люди говорят искренне.

– И прочитал там, на что прежде не обращал внимания: Балконский… Андрей, говорит, что за минуту славы… кажется, так, извините, дословно не помню, что за прилюдную славу готов отдать все… жизнь, семью. Вот и я подкрадывался, подкрадывался к славе и получил кукиш с маслом!

– Но все-таки с маслом! – опять не удержался я.

– Госпремия – это кукиш? – напомнил Эдик, пытаясь вдуть оптимизм в зароптавшего режиссера. – Успешные зарубежные гастроли, когда за границу…

– Только шпионов выпускали, – опять подъелдыкнул я и опять почувствовал, что не к месту.

– Для кого-то это, возможно, успех…

– Я же помню, – продолжал вдувать Эдик, – на твои спектакли нельзя было достать билет! Что на тебя нашло?! Ты уже в истории российского театра. И можешь спать спокойно!

– Вечным сном, – сорвалось у меня с языка. – Да что мы все о грустном?! – поспешил я исправить положение. – Посмотрите, какая великолепная погода! Солнце! На небе ни облачка!

– Приятно, конечно, сидеть на даче, смотреть в голубое небо, поедать сочную малину… – согласился Икс Игрекович, – приятно, комфортно, но по большому счету, какая разница, где чувствовать себя дерьмом!

Я понял, что пора конкретизировать нашу социально-культуро-психиатрическую деятельность.

– Итак, по сценарию для выполнения нужны три актера: два четких, дисциплинированных, и один как бы такой… да не сыграть ли вам самому, Икс Игрекович? – осенило меня. И я тут же утвердился в своем осенении: – Авторитетно, ненавязчиво и вот в таком упадническом стиле – очень достоверно может получиться.

– А что? – приподнял брови Эдик. – Возможно. И неожиданно…

– И Эдику не нужно будет тратиться на лишнего человечка.

– Ну что ты, разве я об этом?! Икс – это солидно! Это!.. если он как бы предсказатель.

– Нет, – засомневался я, – подумают: крыша поехала к старости. С возрастом у многих едет: кто поэтом себя чувствует, кто – экстрасенсом…

– А если ты? – спросил Эдик. – Ты помоложе.

– Подумают – шутю. Я что ни скажу – думают: шутка. Помирать буду, попрошу стакан воды – засмеются… так и умру, мучимый жаждой.

– Тогда кто же? – задумался Эдик.

– Снегирев, – не удержался я. – С гармошкой. И с бутылкой.

Словно услышав про бутылку, жена Эдика оставила цветы бабочкам и шмелям и восшествовала на террасу.

– А почему ж вы малину не едите?

– А что, если?.. – Я посмотрел на Эдика. А потом – на режиссера.

– Нет! – сразу понял Эдик. – Нет, нет… зачем ей это?!

– А я думаю… – стал оглядывать дородную властную даму Икс Игрекович. – А я думаю, что… очень даже, очень может быть.

– Что может быть? – насторожилась Людмила Георгиевна. – Вы тут о чем?

Мы затихли, каждый в отдельности обдумывая и оценивая.

– Да! – уверенно сказал я.

– Нет! – испуганно сказал Эдик.

– Лучше не найти, – подвел итог Икс Игрекович.

Людмила была талантливей Эдика, масштабней по духу. Но, бросив актерство, стала надменной, нудной. Бравировала грубым словцом. А когда-то…

Когда-то цвела! Не как роза, не как анютины глазки – как подсолнух! Большая, яркая! Солнечная вся какая-то! Пообтеревшись в Москве, закончив ГИТИС, поиграв в театре, стала похожа на лилию – красивый цветок, но бледный… Получила даже какую-то, не помню какую, премию. А потом, будто кто сорвал цветок, и… стала она похожа на ананас – крутобокая, и прическа какая-то такая… антенная. Потому что, если родился артистом – играй, летчиком – летай, лекарем – лечи, юмористом – молчи… А если вором – старайся воровать хотя бы у тех, у кого в избытке.

– Люда, присядьте-ка с нами, – предложил Икс Игрекович, с ходу из тихого гостя превращаясь в непререкаемого командира.

Людмила, примериваясь, села. Впечатление было, что за столом сидело трое, а сейчас – сто.

– Ну? – снисходительно сказала.

– Вот какое дело, – закинул удочку Икс Игрекович, – не испытываете ли вы желания ненадолго вернуться к своей профессии?

– Не испытываю, – отсекла хозяйка.

– Я имею в виду не театр, и даже не кинематограф, а…

– Екимову жену разыграть, я тебе говорил, помнишь? – перепрыгнул от «а» к «я» Эдик. – Бабу его пугануть, а то она вообще…

Глаза у Людмилы загорелись, но не актерским огнем страстно-поглощающим, а хищническим, прицельно-безжалостным.

«Она ее сожрет с потрохами!» – понял я.

– Ну и что я должна – соблазнить ее мужа?

– Боже упаси! – воскликнул я, опередив в испуге Эдика.

– Делать то, что вот Виктор Михайлович написал.

– Да? – Она посмотрела на меня, словно прикидывая: убить сейчас или помиловать?

Из открытых дверей дома царственно вышел рыжий кот, потерся о ножку стола и… впрыгнул мне на колени. В глазах Людмилы мелькнула растерянность и оскорбленность. Она, прищурившись, вгляделась в меня, как некоторые покупательницы смотрят в супермакете на маркировку продукта, кот тем временем улегся поудобнее и заурчал.

– Ну, ладно, – сказала Людмила Икс Игрековичу тоном отличницы, получившей четверку.

Поведение кота она, поразмыслив, не посчитала предательством – коли ему так захотелось. То же было в 80-м году в Магадане у Козина. Переполох! Все ищут кота, возгласы: «Он, наверное, выскочил на лестницу!», «Он может потеряться – он же ни к кому не подходит!» Побежали по лестнице вниз, наверх… Я говорю: «А вот какая-то кошка… у меня». Я сидел за столом, тяжелая скатерть низко свисала, и кота не было видно. Обиделся Вадим Алексеевич, но рассудил: раз его любимый кот (а всего – четыре) так пожелал, значит, это не предательство, а – прихоть.

И Людмила решила, видимо, что мои колени всего лишь удобная полочка для ее любимца. И успокоилась.

– Рад нашему предстоящему сотрудничеству, – сказал я, поглаживая кота по голове и внутренне адресуясь к нему, хоть и смотрел Людмиле в большие зеленые глаза. – Но должен предупредить, что с вашей стороны потребуется импровизация. Вы к этому готовы?

– Я к этому всегда готова, – отрезала хозяйка. – С тех пор как встретила этого типа! – кивнула на притихшего Эдика.

– Тогда начнем! – возвестил режиссер.

Прежде часто спрашивали: «Вы по образованию кто?» В общем-то, резонно, однако важнее: кто вы по призванию. Теперь-то почти не спрашивают – образованные экономисты натворили такого, что не снилось и образованным диверсантам! Руины заводов, запустение полей… А дипломы продают в метро на любой вкус, и поймать продавцов никак не удается. Вот стоят в переходе станции «Комсомольская»: один с табличкой в руках «Дипломы», другой с картонкой «Куплю золото». До комнаты милиции 30 (тридцать) шагов, а поймать – нет никакой возможности! Если бы 20 шагов, ну… 25, тогда бы, наверное, поймали, и дипломированный метрополитеном врач не удостоверял бы, что заразное мясо пригодно к реализации, а юрист… А депутат… недавно выяснилось, что у депутата Госдумы два – мало ему одного! – липовых диплома. А журналист, у которого диплом настоящий, объяснил с экрана телевизора, что депутат был вынужден пойти на обман, потому что всего себя отдает служению народу, и у него нет времени для учебы.

Людмила и по призванию, и по образованию была актрисой, но режиссеры, что сапог на два размера меньше! Не танцевать от души – шаг ступить больно. Уж так исковеркают роль, так ее трактанут, таким идиотом заставят выглядеть на сцене… В результате – актер мордой об стол, а они насупятся гордо: зритель их не понимает, не дорос. Ладно, если раз попадется такой, а два? А три? Если сапог жмет, хочется поскорее освободить ногу. Скинуть опостылевшую обувь, отшвырнуть подальше. И забыть. И не испытывать больше судьбу, и не надеяться. А оставшись в сторонке, хихикать над другими, вроде сочувствуя, вроде завидуя. И вот – талантливый злопыхатель готов! И себя съест, и близких грызть будет. Главное тут – вовремя остановиться. А останавливаться с каждым годом труднее, потому что каждый год театральные вузы вышвыривают новую партию жаждущих славы. И особенно трудно останавливаться женщине, потому что она – женщина! И всякая молодая актриса – ей уже соперница, и не только в творчестве. А вечер не соперник утру, даже если они одинаково тусклы.

Серым, нахмурившимся днем мы дружно ввалились в квартиру Екимова. С неба лишь пару раз капнуло да отдаленно громыхнуло, а уж взволновались пешеходы, ускорили шаги, поглядывая на небеса. Владыка Небесный, бросив пробную горсть дождя, еще раздумывал: поливать ли московский асфальт и крыши, смывать ли пыль с деревьев, увлажнять ли почву в садах и парках, а уж муравейник человеческий зашевелился; нетерпеливые дамочки, оберегая прически, распустили зонтики разноцветные, кто-то, выйдя из подъездов и глянув вверх, сокрушенно мотнул головой и вернулся, кто-то…

Я бы на месте Владыки Небесного раздумал поливать город, неблагодарно встречают горожане его доброту. Мы-то в детстве не такие были, не теперешние неженки! Мы в восторге выскакивали под проливной, как из ведра, дождь. Кричали непонятные нам кричалки: «Дождик, дождик, лей сильней, разгони моих гусей, мои гуси дома – не боятся грома!», или: «Гром гремит, земля трясется – поп на курице несется!». Чушь… а сколько радости! Самые отчаянные озорники бежали на Неглинку купаться. Струи воды неслись по брусчатке Кузнецкого моста вниз – улица Неглинная бурлила, как река, неся мутные грязные воды по асфальтовому руслу к Трубной площади. Поверх настоящей реки Неглинной, упрятанной в трубу, точнее – прямоугольный бетонный тоннель. Мало было у нас в детстве радости, но мы ее находили. На кучах антрацита, которым топили котельные: зимой мы с них катались на санках, летом – сражались на саблях; на утыканном кирпичными обломками земляном дворе играли в ножички, в казеночку, в догонялочки, в чехарду, по переулку, грохоча, мчались на самокатах: две дощечки – два подшипника, гоняли обручи, гоняли голубей, а уж если собралась вся детвора играть в казаки-разбойники!..

Мы ввалились в квартиру так шумно и прытко, будто за нами гнались, и спасение наше тут, за железной дверью несчастного бизнесмена, семья которого скоро треснет, и на обломках ее вырастет горе. Надо бы, ох надо, показывать молодым чужую беду среди богатых стен. Чтоб вглядывались в чужое, сверяя с компасом своей судьбы, а не в яркие картинки гламурных журнальчиков. Знал я одного человека – делал шаг по судьбе – успех! Ему бы бежать по судьбе своей вприпрыжку, а он сделал несколько шагов и – тпру! Кто-то (кто?) высветил ему путь, выложил гладко, а он… всего-то несколько шагов. Знал и другого – этому судьбу кто-то (кто же?) завалил буреломом, затопил болотами, а он – по кочкам, по бурелому, где проползет, где перелезет, руки в кровь истер – успеха на копейку! А он сожмет эту копейку в ладони, и глаза его светятся радостью беспредельной. И благодарит он Бога за счастье жизни. А еще я знал…

Квартира была когда-то коммунальная. В этом доме, двумя этажами выше, жил прежде мой приятель. Он писал длинные философско-мистические рассказы; если я мягко делал замечание, даже такое пустяковое, как отсутствие запятой, – обижался и, вспыхнув, говорил: «Тут не убавить, не прибавить». Многие так… сырую картошку грызть не будут, а с сырой рукописью в редакцию побегут. И когда им скажут, что Волга впадает в Каспийское море, а не в Тихий океан, как у них написано, – обида на всю жизнь! И во всем виноваты… ну, кто-нибудь да виноват!

– Проходите, пожалуйста! – грустно-радушно предложил хозяин.

Расположение комнат было как в той квартире, где жил приятель: слева три, справа – четыре, узенькая дверь в чулан, и дальше по коридору – кухня. В той, коммунальной, квартире коридор был заставлен хламьем. Помню – сундук с покатой крышкой, обитый медными полосками, старый книжный шкаф, стеклянные створки которого, похоже, ни разу не открывались с момента выдворения в коридор. На стене висели корыто… велосипед, в углу стояли лыжи… (Как память-то сохраняет все ненужное!) А здесь не коридор – зала с паркетом фигурным! На стенах картины, хотя и велосипед старый сейчас бы сошел за перформанс!

Прошли в комнату с видом на Рождественский бульвар. У приятеля помню изразцовую печь с медными начищенными отдушинами, темный резной буфет, кожаный диван с высокой спинкой… между двумя окнами – трюмо… ах, точно! Эти две комнаты смежные! И во второй, меньшей, жила его бабушка. Она выходила из своей комнаты и смотрела на нас, не веря, что такие дураки еще могут быть на свете! Которые не понимают, что надо осваивать профессии портного, стоматолога или бухгалтера, чтобы, когда опять начнут сажать, в лагере легче было выжить. Послушав наши разговоры про Хемингуэя, Маркеса, Бунина, Бабеля, Мандельштама, Пастернака, Хармса и т. д., попив за широким круглым столом чаю, она, вздохнув и глянув на нас, как на неизлечимо больных, уходила в свою комнату, где тоже было два окна, почему-то всегда зашторенные.

Тут стена между комнатами была сломана, помещение получилось просторным, четырехоконным. Я, когда приходил к приятелю, трогая печные изразцы в мелких паутинках трещин, вспоминал «Белую гвардию» Булгакова. Сейчас, оглядевшись, вспомнил прожорливого дракона из китайской народной сказки, была у меня такая книжка. Разные у меня в детстве были книги: восточные сказки, где герои «пускали ветры», книга о преступлениях немецко-фашистских захватчиков на оккупированной территории: повешенные, расстрелянные… абажур из человеческой кожи. Толстая книга латышского писателя Вилиса Лациса «К новому берегу», которую я упорно читал во втором классе, чему удивляюсь до сих пор. И еще тому, что улица Вилиса Лациса в Москве есть, а улицы Чехова нету.

– Людмила Георгиевна! – представил Эдик, не раскрыв, что она его жена. – Икс Игрекович – собственной персоной! И… Виктор Михайлович.

Хозяин, как мог, изобразил улыбку.

– Располагайтесь. Я сейчас приглашу супругу.

И удалился худой, бледный, высокий, несчастный, в делах успешный.

Мы расположились. Я у окна в кресле, Люда с Икс Игрековичем на диванчике, чей возраст – лет под двести. «Много же там побывало клопов! – невольно подумал я. – Пока не нашли на помойке, на пыльном чердаке, не выманили у глуховатой, подслеповатой старушки, не отреставрировали и не продали в тридцатьтридорого новым богатеям, что смотрят только в этикетку». Эдик, прохаживаясь, приценивался к тому, что видел.

В комнате повисло закулисное предпремьерное напряжение. Кровь отхлынула от лица Людмилы, и она вновь стала напоминать лилию. Икс Игрекович нетерпеливо поглядывал на часы и на окно. А супруги Екимовы не появлялись, грызлись, наверное, он ей: «Пойдем, неудобно – гости же», она ему: «Это не мои гости – твои, ты с ними и возись!», он: «Ну, прошу, сделай маленькое одолжение – не позорь меня!» Она: «А ты меня – все же знают, что мы разводимся, и что я должна изображать? Пламенную любовь? Хранительницу очага? Я же тебе предлагаю: поедем вместе! Ты, я и дети – я не хочу развала семьи, но ты же хочешь жить на этой свалке, в городе, наполненном агрессией, пропитанном злобой!» «Куда я поеду? Сеять рожь, корчевать пни? Читать молитвы при лучине?! А дети – им нужно расти, учиться!» То есть, они говорили друг другу то, что говорили уже не раз, и представить это было несложно. И пока они с привычным ожесточением изводили друг друга, наша затея могла погибнуть.

Пришлось мне взять ситуацию в свои руки, вышел к коридор, который теперь зал, и крикнул: «Петр Сергеевич! Ирина! Вас к телефону!» И едва они выглянули из кухни, показал: «Вот сюда!» Забавно, что именно в этой комнате телефона и не было.

Но если человек взвинчен, если все силы направлены на противодействие собеседнику, а доводы собеседника (мужа) засыпаются камнепадом слов, если, еще не раскрыв рта, он уже не прав, третьему человеку легко сбить с толку орущих. Вошли мы трое в комнату, и я без передыха представил:

– Икс Игрекович!.. Людмила Георгиевна!..

Икс Игрекович встал, галантно поклонился и (очень кстати) остудил ручку Екимовой поцелуем. Людмила тоже не растерялась, въехала безошибочным вопросом:

– Вы чудесно выглядите – у вас какая-то особенная диета?

Вот уж поветрие! Чуть что – про диеты разговаривать. Редкая женщина на такой вопрос не начнет распространяться, сокрушаясь и хвастаясь. Мало кто не начнет делиться своими мучениями, ведущими к победе над своим аппетитом. Артистки непременно врать, что они вообще почти не едят, и втягивать живот; бизнес-леди самоотверженно уверять, что им и пообедать некогда; а те, кто, как Екимова, ищут спасения в неземном, т. е. в народном понимании – с жиру бесятся, поджав губки, будут укоризненно поучать скромно питаться, соблюдать пост…

Разговор вмиг завертелся вокруг еды, калорий, сахара, соли. Екимова, заполучив слушателей, впала в проповедь и запела с чужих слов, только дай! Мы, кто как мог, поддакивали, кивали, уточняли и поглядывали украдкой за окно. Дождь, слава Богу, не решился поливать Москву, и пора было приступать к задуманному.

Когда человек проповедует, он в первую очередь успокаивает себя. Ирина успокоилась и заметно похорошела. В детстве я думал, что все красивые – умные, и сбить с толку их невозможно, что они защищены красотой, как броней, – оказалось не так все просто. А тут смотрю: Ирина-то оч-чень даже ничего. Ладненькая фигурка, шея… все грациозно, притягательно. И рост – без каблуков, а высокая. Волосы русые, и глаза… Какие же у нее глаза? Сверкают, и не разобрать! Посмотрел на мужа, сравнил – простоват, как стакан пива рядом с бокалом вина…

Беседа меж тем обуяла женщин, Людмила проявила себя довольно просвещенной кулинаркой – встречаются такие: выписывают рецепты из женских журналов, покупают специальные книжки и… кормят мужа бутербродами, готовясь к чему-то, чего никогда не бывает. Сыпала такими премудростями, что даже Эдик засмотрелся на свою женушку, заслушался. Однако пора было поворачивать в нужное русло.

– Мы то, что мы едим, – озвучил я известную мысль.

– О, да! Конечно! – опомнилась Людмила. – Но это ничего не скажет нам о судьбе человека. Судьбу можно узнать не по тому, что мы едим, а по тому – что любим. Назовите мне пять ваших самых любимых блюд, и я скажу, способны ли вы любить.

– Ну уж, так и скажете? – довольно искренне усомнился я.

– А назовете девять – скажу, какие женщины вам нравятся.

– Мне нравятся все! – ухарски заявил Икс Игрекович.

– А если тринадцать – скажу, на какой женитесь и будете ли счастливы.

Эдик подсуетился и предложил Ирине: «Садитесь!», подтолкнув на диване Икс Игрековича.

Екимов сел в кресло поодаль. Теперь маленький театр был готов. Театр! В чем его сила? И воры, и милиционеры, раввины и муфтии, и мужчины, и женщины, и богатые, и бедные, и дураки, и умные – все здесь: зрители. И видят, и слышат одно и то же. Ну, а если понимают по-разному – на то они и люди! И в комнате с окнами на Рождественский бульвар, где в доме № 15 родился будущий драматург Фонвизин, а в доме № 12 жила одно время Н. фон Мекк, много сделавшая для Петра Ильича Чайковского, а, значит – для мировой культуры, – началось действо.

Культура… непросто быть ее деятелем. А нынче особенно – надо как-то так изогнуться перед спонсором, чтобы сохранить гордую осанку. Как-то так быть в оппозиции, чтоб к юбилею – орден дали и звание. И ведь что обидно: хочется быть гонимыми, но преуспевающими; презирать деньги, но чтоб их было много! Страдающими за Христа, но не больно и не долго. Безумствующими в страстях, однако чтоб чистая пижама всегда лежала на краю брачной постели! И чтобы тебя любила даже та публика, которую ты презираешь…

Я наобум назвал пять блюд.

– Странно, – удивилась Людмила. – Никогда бы не подумала: оказывается, вы очень влюбчивы. Еще назовете?

Я легкомысленно ляпнул:

– Окрошка, холодец… жареные бананы, соленый арбуз!

– Именно в такую вы были влюблены тайно в юности… еще подумайте и назовите четыре.

– Водка «Старка», зефир в шоколаде… нет, лучше – клюква в сахаре, пельмени и четвертое… Что же четвертое… оладьи с клубничным вареньем!

– Достаточно, – Людмила задумалась. Я уж испугался, что она запамятовала текст. Но нет – проснувшаяся в ней актриса упивалась властью. Упившись, бесстрастно и четко, как объявляют на вокзале, произнесла имя, возраст и внешние приметы моей жены. Я выпучил глаза, насколько мне позволили актерские данные, вытащил из кармана фотографию, где мы с женой в аллее парка «Сокольники», и продемонстрировал.

На всех произвело впечатление, только ошарашенный Екимов, посмотрев в фотографию, спросил про меня: «А это кто?»

– А если я назову, вы нипочем не догадаетесь! – вступил в игру Икс Игрекович, и, как я заметил, долгожданно. – Салат венский, – начал он вкрадчиво и облизнулся (Станиславский бы его похвалил!), – краковская колбаса, маринованные маслята, солянка… настоящая, из всех компонентов, чтоб как полагается, и со сметаной…

– Икс Игрекович, – не удержался я, – вы не в ресторане.

Режиссер ужалил меня взглядом и продолжал:

– Заливная семга, бефстроганов… но тоже, чтоб все как надо: жареный картофель, лучок, морковка… Потом – запеченный гусь с яблоками… и непременно в русской печи… Уха! Как же я мог забыть про уху?! Но тоже, чтоб, как водится, на бережку, на костре, в казане. И чтоб – вечер, и река блестит в лунном свете…

Он перечислил тринадцать наименований и сладострастно потер ладони.

– Ну что ж, с уверенностью можно сказать, что вы были три раза женаты, и вполне могли бы не разводиться с первой женой, потому что последующие были не лучше, – сказала Людмила. Почему-то все обрадовались и засмеялись. А прорицательница мстительно прищурилась и добавила: – Самое потрясающее… говорить или нет?

– Ну, почему же – говорите, – милостиво разрешил Икс Игрекович, знавший сценарий.

– Самое поразительное, – вздохнула и покачала головой вещунья, – что наш дорогой Икс Игрекович опять увлекся и намерен жениться.

Режиссер вытаращил глаза уже не по сценарию. Эдик вдруг сморщился и, словно спрятавшись за эту гримасу, стал смотреть в потолок. «Проболтался!» – понял я.

– Вот еще новости! – попробовал увильнуть режиссер. – С чего вы взяли?!

– С заливной семги, – не преминул поддеть я. – Сказали бы «Килька в томате», и вас бы не вскрыли, как консервную банку!

– Мало того, – продолжала издеваться Людмила, – она моложе вас почти на сорок лет.

Супруги Екимовы посмотрели на Икс Игрековича, как на убийцу.

– Но она-то его любит? – спросил я не без любопытства.

Все ждали ответа. И режиссер тоже, будто и вправду от Людмилы зависело его счастье. Все-таки главное в актерской профессии – это подчинить себе зрителя, а отнюдь не перевоплощение. Ну, перевоплотится артист, ну влезет в образ плотно, как женская нога в колготку, а толку чуть. Часто ли люди смотрят на красоту неба, а взлетит дешевенькая петарда и – задирают головы.

– Она сама не знает, – ответила Людмила.

– Молода слишком, – сочувственно объяснила Ирина. – В таком возрасте разве понимают, разве отдают себе отчет?

Эдик продолжал разглядывать потолок – потолок был высокий, люстра – много-много лампочек, и все в разных по форме и цвету плафонах. Нежно-сиреневые бутончики, розовые шарики, желтые шишечки, салатовые коробочки… С такой люстрой жить и – горя не знать! Тем более что у Екимовых был еще дом под Москвой и вилла в Испании.

– Безусловно, – согласилась с Ириной Людмила. – Случается, человек уверен, что он чего-то хочет, а на самом деле – этого хочет другой в своих корыстных целях. Слышали, наверное, цыгане ходят по квартирам, и люди – добровольно отдают им деньги. Спохватятся, да поздно… А если внушение сильное – то и не спохватятся, так и будут плясать под чужую дудку до гробовой доски. Первый признак – такие люди быстро стареют, на лице появляются не свойственные возрасту морщины…

Ирина непроизвольно дотронулась до щеки, но тут же, как бы очнувшись, направилась к двери. Спасая спектакль, я вскочил и, махнув в окно рукой, воскликнул:

– Он ее сейчас убьет! Смотрите!

Все кинулись к окнам – на бульваре Снегирев душил Раису. И делал это, подлец, с азартом. Эдик (по сценарию) схватился за мобильник звонить как бы в милицию.

Икс Игрекович, опомнившись от незапланированного напора Людмилы, завопил:

– Людмила Георгиевна, сделайте что-нибудь!

Я еле сдерживал смех, наблюдая за парочкой на бульваре. Снегирев скалил зубы, пыжился и косил глазом на окна, ожидая немедленного одобрения и восхищения его мастерством. Мудрая Раиса, не доверяя, держала его руки на своем горле и, избегая статичности, как ее когда-то учили старые мастера сцены, вычерчивала ногами вензеля.

Ближние лавочки были необитаемы, а через две, к Трубной, страдали бездельем двое разнополых. Они пили пиво, причем так вяло и безразлично, что, казалось, допьют и сдохнут тут же от скуки. Машины прытко проносились под горку, стартуя от светофора на Сретенке. И помощи Раисеевой героине ждать было неоткуда.

– Ну, что же вы, Людмила?! – подал голос и я.

– Тихо! – зловеще скомандовала наша колдунья, и мне на секунду стало страшно за Эдика. – Тихо!.. – Она вытянула правую руку и стала ладонью как бы отталкивать душителя.

Артисты узрели. Снегирь отпустил горло Раисы и начал пятиться.

– А он?.. – хотел что-то сказать Икс Игрекович.

– Молчать! – прошипела Людмила, и лицо режиссера побагровело то ли от страха, то ли от оскорбления.

Я сжимал зубы, чтобы не рассмеяться, а расхохотаться было от чего – Снегирев отступал, отступал и… споткнувшись о бордюр, шлепнулся задом. Верная Раиса дернулась к нему помочь.

– Дура! – вырвалось у Эдика.

– Женщина, – поправил я. – Жалость сильнее страха… особенно в России.

Раиса помогла Снегиреву встать, тот держался рукой за ниже поясницы и, замерев, вслушивался: все ли там на месте? Потом, припадая на левую ногу, похромал к лавочке.

– Ну, теперь жизнь этой бедняжки в безопасности, – промолвил Икс Игрекович и отошел от окна, подавая пример – мало ли что мог еще отчебучить ударившийся задом талисман.

«Я сам обманываться рад», – написал классик. А сколько раз обманывался я?

Смотрел на толстый портфель одного писателя, с которым тот никогда не расставался, и думал, что там толстая рукопись его нового романа! А там были – тапочки, пижама и зубная щетка. Потому что он не знал, где будет ночевать. У подстанции, в одном из гаражей, скулила и царапалась собака, думал: что же за изверг запер там псину? Представлял изувера со свинячьими глазками, а проходил мимо в магазин и увидел, как замок размыкал низкорослый искривленный инвалид с костылем. В детстве я думал, что все красивые – умные, а все инвалиды – добрые. Хлебнув лиха, не пожелают и другим. В холодном гараже, в темноте! В резком запахе бензина!.. Он думал, что собачке этого достаточно для жизни. А кто-то, значит, подумал, что ему хватит костыля и «Запорожца» с ручным управлением…

«Я сам обманываться рад…», – сказал поэт и, по недосмотру, обманулся: «Три девицы под окном пряли поздно вечерком… Говорит одна девица… Только вымолвить успела… и в светлицу входит царь… Во все время разговора, он стоял позадь забора…» И – слышать ничего не мог! Потому что был декабрь – окно закрыто, снег… Почему декабрь? Потому что родила богатыря к исходу сентября.

– Как же вы… как же вам удалось его отпихнуть? – спросил я Людмилу, едва все расселись. – Я слышал, что такое бывает, и, скажу честно, не верил. Может быть, это совпадение?

– Нет! – первой откликнулась Ирина. – Я видела, как женщина посмотрела сюда!

Я уж испугался, что она расшифровала нашу хитрость, но она истолковала Раисин взгляд по-своему:

– Эта женщина почувствовала поток энергии!

– По телевизору недавно показывали, – подтвердил Екимов, – бесконтактная борьба называется, там мужик нож взглядом выбивал, руку выкручивал… В силовых структурах где-то, в ФСБ, преподают, а вы?.. – Он хотел что-то спросить у Людмилы.

– Не будем сейчас обо мне, – великодушно сказала та, – поговорим о вас…

Повидал я экстрасенсов! И с Кашпировским в одной телепрограмме снимался, и с Джуной в концерте выступал. Песни она тогда писала вместе с композитором Морозовым, ну и – кто удержится! – сама пела. Я как раз перед ее выходом на сцене стоял – так у меня спина чуть не задымилась. Мало кто выдержит чужой успех, а я, дурак, соловьем заливался! А однажды белая колдунья от Москонцерта выступала, кстати, недалеко от Рождественского бульвара – в Доме политпросвещения. Говорил жене: не надо садиться посредине, не надо садиться близко – нет! Уселись! Колдунья бесов изгоняет: взмахнет рукой – кого-то в зале корежить начинает, их на сцену здоровяки-подручные вытаскивают. Она вопрошает бесноватых: «Кто вселился? Как тебя зовут?», так женщины мужскими голосами мужские имена называют. И всё бы ничего, но пошли домой, а жена – икает и икает… Икает и икает! Ночь настала, утро, а она – икает! Взгляд перепуганный. Во всем, конечно, я виноват. День наступил – икота не проходит, вечер подкрался – поехали в Дом политпросвещения. Зашли со служебного входа, прошли длинным коридором в торец, там в просторном помещении колдунья утюгом платье свое, в котором выступала, гладит. Артисты перед концертом гладят, а она – после. Погладила, встряхнула, выслушала нас, провела рукой перед грудью жены и… икота прошла. Изможденная супруга не поверила своему счастью, а колдунья хотела и передо мной провести, занесла руку, быстро опустила ее, отвернулась и…

– Поговорим о вас, – великодушно сказала Людмила. – Я предпочитаю не вмешиваться в судьбы людей, однако иногда, как сейчас…

– Хотите… чай? Вино? У нас есть хорошее, – предложила хозяйка, не сводя зачарованных глаз с Людмилы. – Прислуга с детьми на даче, я сейчас сама…

Что-то меня беспокоило. Словно газ не выключил, дверь не закрыл, собачке воды не налил… Я глянул в окно и вздрогнул! Перед Раисой и Сеней стояли два милиционера с явным желанием повязать злоумышленника. Раиса достала мобильник… «Сейчас будет звонить Эдику!» – понял я, как обжегся.

– Эдик! – схватил я его за плечо. – Можно тебя на минуточку!

Вытянул в коридор и – вовремя. Зазвонил, заверещал мобильник. Я мимикой и жестами показал, что это звонок опасный.

– Тебе что, в туалет, что ли? – понял он.

– Кретин! – прошептал я. – Это Раиса! Там милиция!

Эдик враз посуровел, распахнул мобильник и сказал с надменностью:

– Слушаю.

Раиса забубнила, потом передала трубку милиционеру, мне было слышно: «Уверяют, что выполняли задание… у мужчины нет паспорта…»

– Это артисты нашего театрально-эстрадного агентства, – важно заверил Эдик, прикрывая мобильник рукой, – снимаем скрытой камерой… «Что, и нас? – обрадовался милиционер. И тут же строго: – Нас нельзя, не положено…» – Вас не снимаем, только их, сейчас камера вообще выключена, перерыв… меняем кассету. – «А разрешение имеется?» – Конечно, конечно! – убедительно околпачивал Эдик. – Вот передо мной… копия, оригинал в муниципалитете! Ну, конечно, сигнал – есть сигнал… граждане у нас бдительные! Ну, желаю удачи!

Мы поторопились вернуться в комнату и застали всех вперившимися в окно. Людмила беспокойно оглянулась. Я подмигнул, что все в порядке, и она, вытянув руку, стала как бы отгонять милиционеров. Здесь случилась накладка: отгоняла она их направо, а машина у них стояла – слева.

– Машина слева… – как бы сам себе негромко произнес я. – Слева…

Ирина недовольно зыркнула на меня, чтоб не мешал, а милиционеры… пошли направо. К той парочке, что дула пиво. Решив, вероятно, коли приехали, и их проверить.

После происшедшего хозяйка дома была сражена окончательно. Глаза ее выражали преданность и готовность по слову волшебницы Людмилы к подвигу. Нечто похожее было в лицах женщин, что большой группой с плакатами шли пешком (обязательно пешком!) из Зеленограда в Москву в защиту следователей Иванова и Гдляна, о чем, вероятно, ныне предпочитают не вспоминать.

И… взлетела белая скатерть, как птица белая лебедь. И накрыла стол. И украсилась белоснежная поверхность фруктами, сладостями и французским шампанским. И глядя на бутылки, сразу было видно, что шампанское настоящее, а глядя на сияющее лицо хозяйки, что радость подлинная. И подняты были бокалы за Людмилу, за любовь, за женщин, за Икс Игрековича и его молодую пассию, за семью Екимовых, которая, как и положено, должна быть крепкой ячейкой государства! И за высокие цены на нефть и газ как основу возрождения и процветания. И были мы покорны, и властвовала – Людмила Георгиевна, все более преображаясь в королеву: жесты, взор, слова… Слова-то такие откуда она брала? Кто учил ее складывать из них фразы, от которых то пламень в сердце, то мороз по коже!

Еще недавно на дачном участке цветы на клумбе окучивала и на мужа фыркала, и вдруг: «Жизнь – это лишь возможность приблизиться к Богу! Как зерна в поле, разбросал он людей по Земле и ждет всходы их добрых дел!» Всерьез она или играла? Очи ее светились изумрудно, щеки вдохновенно пылали… Я глянул исподволь на Эдика – птичку певчую держал в золотой… в позолоченной клетке, да и не птичку – тигру!

Екимов, вклинившись, вопросил:

– А как же нам?..

– Как? – переспросила Людмила, и в голосе ее заскрежетала угроза: – Сделаю ручкой, – она показала, как отгоняла милиционеров, – и будете на Казанском вокзале милостыню просить! Не нравится жить в благодарности Богу за дарованное вам – пойдете с протянутой рукой! И детей за собой потащите, чтоб они, когда вырастут – прокляли вас!

«Дареха! – подумал я. – С таким темпераментом на лучших сценах царить, а она… тут распаляется, а потом – цветочки поливать».

Людмилу было уже не унять. Застоялась кобылка в стойле.

– Жена служит мужу, – вещала она, – муж – делу, а вместе – Богу! Почему у вас разброд – потому что нарушили закон. Вы думаете: у вас непонимание, семейные дрязги, а это Бог от вас отвернулся! – Людмила помолчала и вдруг прочитала тихо и проникновенно: – До конца, до самого креста, пусть душа останется чиста…

Ирина кинулась к ней и зарыдала, как маленькая девочка на груди у мамы. И у меня тоже что-то в горле запершило. Наверное, от ихнего шампанского. Само по себе оно, конечно, приятное, но вприслушку с речью Эдиковой супруги…

– Ну, мне пора, – сказал я, да кто ж услышит скромный голос человека, сделавшего свое дело? А сделано ли? Сегодня – Людмила оттянула на себя, завтра – проповедник тот безнаказанно-наглый. Наговорит с три короба, наобещает и…

В борьбе за душу человека побеждает тот, кто больше наврет!

А того папу первоклассника, невзначай предсказавшего, что через десять лет я вернусь в ту же географическую точку, я встретил в восемьдесят втором на пустыре. Неподалеку от моего проживания был пустырь, огороженный дощатым забором, но мы с Чипом – тибетским терьером, проникали туда, попадая летом в царство яблонь, тополей лопухов, одуванчиков… осенью – в очей очарованье, зимой – в искрящуюся белизну. Я садился на поваленное дерево, Чипа гонял по поляне ворон… Год от года забор ветшал, дырявился; в округе появлялись новые дома, и на пустырь стали захаживать другие собачники. Потом старые тополя и яблони спилили, вырыли котлован и построили большой, бездарной архитектуры дом; еще потом, огораживая металлическим забором, ликвидировали последний старый тополь и три красавицы березы, что росли вдоль тротуара. А еще потом… я включил телевизор, и по 1-му каналу в полночь, в передаче о мистическом и загадочном, показали нашу улицу. Нервически взбудораженный человек шел вдоль металлического забора с рамкой в руках (загнутая буквой «Г» проволока) и таинственно, со зловещим привкусом объяснял, что тут – геопатогенная зона, поэтому хорошие деревья не растут! У меня было желание влезть в экран, схватить его за глотку и закричать: «Растут! Растут! Были тут замечательные деревья, вырубили их! Спилили!»

А тогда-то, в восемьдесят втором, мы с Чипом славненько гуляли! Отодвигал я в заборе горбылистую доску и – в объятия природы! Там-то я и встретил того папу первоклассника. Сначала выскочил из кустов игривый эрдельтерьер, а следом вышел он. Я узнал его по выражению глаз задумчиво-насмешливому, он меня ни по глазам, ни по ушам – не узнал. Фамилию мою выкрикивали радиоприемники с семидесятого года, а телевизоры показали в восемьдесят третьем. Разговорились, я представился, напомнил и спросил: как он догадался, что я через десять лет?.. Он помолчал, опять помолчал, еще немного помолчал и сказал: «Я не догадался, я просто – знал». «Как знали? Откуда?!»

Собаки, набегавшись, нарезвившись – Эрдель молодой, а Чипе – только дай! Только хлопни пару раз в ладоши, и пойдет нарезать круги, остановится, глянет азартно: «Поймай!» И опять… Хороший добрый, отважный Чипа… жил с нами семнадцать лет. Я, бывало, пишу, он подойдет тихо, ляжет рядом, мордочку положит на мой тапок, и трудимся так мы с ним. В магазин, в прачечную – он со мной. Дойдем до перекрестка, он чесанет в сторону, а когда подхожу к булочной или «Диете» – уже сидит, ждет. Голову наклонит, смотрит паинькой – дескать, я здесь, все в порядке, не беспокойся. Умный, смелый – встретит собаку в три раза больше себя, подбежит бесстрашно, взглянет на нее пристально, понюхает и, поняв что-то, дальше! Никогда ничего не просил, не клянчил, одна страсть – мороженое! Увидит, мальчишки с мороженым идут, и он – за ними завороженно. Пока не крикнешь: «Чипа!» Красивый был… подстригу его, он идет к Ольге, она: «Ой, Чипа! Какой же ты красивый! Как тебе идет новая прическа!» Глянет, дескать, а как иначе?! И – в свой домик, под шифоньер. А случалось: подстригу, причешу, он уйдет на кухню или в комнату к Ольге и возвращается недоуменный. Тогда иду я и шепчу: «Ты что – я же Чипу подстриг!» Возвращаюсь, щелкаю для вида пару раз ножницами, провожу по курчавой жесткой шерстке щеткой, говорю: «Всё!» Чипа опять идет к Ольге, и я слышу: «Чипа! Какой же ты красивый! Как тебе идет новая прическа!»

В этот раз он не идет сразу в свой домик, а приходит ко мне и показывает взглядом: «Все в порядке!»

Собаки, набегавшись, лежали у наших ног, мы сидели на бревне. Собеседник молчал. Молчание, как и тишина, имеет разные оттенки. Есть молчание: не скажу… не знаю… скажу, но за деньги. Собеседник, было видно, хотел сказать, и что-то его сдерживало.

«Иногда, – наконец произнес он, – я знаю, что будет. И не знаю, откуда я это знаю. Но я никому не говорю». «Почему?» – задал я, как мне мнилось, закономерный вопрос. Собеседник поморщился, посмотрел на собак, на глухую красно-кирпичную стену железнодорожного техникума, что ограничивала простор пустыря, и сказал: «Вот, например: я знаю, что через десять лет не будет советской власти, ну и что проку?» «Если вы знаете, почему вы?..» – Я не договорил, собеседник перебил меня. «Теперь и вы знаете!» – сказал он и с непонятным мне удовольствием засмеялся.

В восемьдесят втором советская власть представлялась вечной, сказать, что ее не будет, то же самое – что не будет весны, лета… И на редакционной пирушке, как бы невзначай, как бы в шутку, я брякнул, что, по предсказанию некой гадалки, через десять лет не будет советской власти. И казалось, утонули слова в сигаретном дыму и пьяном гомоне, ан – нет! Вскорости меня под благовидным предлогом тормознули на ТВ. И уж совсем потеха – в многотиражке Киевского университета (там-то с какого бока?) я был назван диссидентом. А на концерте в ЦДРИ ко мне за кулисы зашли два молодых слишком доброжелательных человека и, представившись моими поклонниками, попросили чего-нибудь та-ко-го почитать. А когда началась перестройка и я, повыспросив у хозяина эрдельтерьера, попытался поперек ликованию предостеречь – бывшие коммунисты меня, вечно беспартийного, зачислили в коммуняки! А когда прилавки пугающе опустели, я, желая успокоить жену, сообщил, что скоро всего будет вдоволь, и даже на нашей маленькой улочке будут продавать, и без всякой очереди, иностранные автомобили, она… стала набирать «03».

Намертво впечаталось в мозг: серый телефон, палец, срываясь, набирает номер, и взгляд ее глаз из-за плеча испуганный… решительный. А иностранные автомобили на нашей улочке, на углу, продают уже не первый год.

Веселье продолжалось. Людмила царила, Эдик, как завзятый конферансье, сыпал анекдотами и прибаутками, Икс Игрекович к месту вставлял байки из актерской жизни. Ирина, осмелев, тоже щебетала, муженек ее, словно петлю у него с шеи сняли, розовел лицом, молчал, благодарно таял. Эдик разумно алкоголь не принимал, как-никак – за рулем, но так хамелионисто подстраивался под выпивающих, что не знай я его, подумал бы: набрался старикашка! Икс Игрекович пьянствовал, твердо режиссируя свое поведение. И, что я отметил с удивлением, не только свое: когда Ирина с недобрым оттенком упомянула высокое имя, быстро и ловко перевел разговор на бытовую тему.

Разошлись в полночь, Эдик, очутившись во дворе, у своей «Тойоты», сразу сделался трезвым, переключившись на роль аккуратного водителя и заботливого супруга. А вот Людмила не переключилась на просто Людмилу – домашнюю хозяйку. И, прощаясь, напутствовала нас с Икс Игрековичем царственно:

– Выше голову, мальчики!

– Закусывать надо! – буркнул режиссер. И добавил громко и ласково: – Всего доброго!

«Тойота» умчалась резво, будто кто ее подхлестнул, а мы…

В детстве я отправлял себе поздравительные открытки с главного почтамта. В нашу квартиру почтальон приносил разве что повестки и мои открытки. Где старательным ученическим почерком я поздравлял себя с Новым годом, с Первым мая, Днем Парижской коммуны. Соседка – хулиганка и матерщинница, белела от злости; не хулиганка косилась как не заразного… мужики-выпивохи гордились! Я каким-то странным образом этими открытками приближал их к высшему, недоступному миру, где читают стихи, ходят в театры и целуют женщинам руки.

Детство уже тем хорошо, что старость – далеко.

В детстве я много читал. Сначала ходил в детскую библиотеку, она была в Большевистском переулке, в одноэтажном желтом доме, напротив серого, с рыцарем над подъездом; потом во взрослую – на Сретенском бульваре.

Мы шли с Икс Игрековичем по Сретенскому бульвару.

– Понимаете, она говорит, что меня любит, – растерянно и виновато признавался он.

– Ну, а вы-то сами?

– Не знаю… – искренне сказал Икс Игрекович.

Мы сели на лавочку, бульвар был пуст. Впрочем, Сретенский всегда был малолюднее Чистопрудного. Почему-то по вечерам отсюда тянуло уйти.

– Я жил спокойной… относительно спокойной жизнью, а теперь… Отказаться – а может быть, это последняя, ниспосланная мне Богом любовь? – Волнуясь, он стал говорить театрально, так ему, видимо, было сподручнее выражать свои чувства. – Я перестал ориентироваться в жизни: что мне надо и от чего следует бежать. Меня преследует пушкинское: «И может быть, на мой закат печальный мелькнет любовь улыбкою прощальной». Понимаете, мелькнула, а я – не знаю, что делать?

– А жена?

– Помилуйте, дорогой! Мы – с мамой…

– Сколько же ей?

– Восемьдесят девять!

– Люди жаждут любви, я вы противитесь…

– А если она… – он не хотел, стеснялся произнести. – А если она…

– Обманывает? – помог я. – Реально и такое. Но лакомая ли вы добыча? Кстати, я думал, вы женаты.

– Жена в Америке, уехала туда к сыну.

– А вы?

– А кому я там нужен?! И потом – мама, тащить ее через океан?

– А маме она не нравится, – понял я. – Значит, она была у вас дома?

– Ну, конечно!

Человек, долгие годы учивший других психологическому оправданию существования на сцене, смотрел на меня беспомощно и с надеждой.

– Ну, вы сначала разберитесь: любите ли вы? Нужна ли она вам?

– Кажется, да, ну… как бы это сказать?

– Боитесь, что птичка улетит, а на подоконник сядет ворона?

– Да.

– А любит ли она вас действительно?

– Говорит, что «да», но… мама не верит.

– Но она красивая?

– Очень! – быстро сказал Икс Игрекович.

– Вам с ней хорошо?

– Хорошо, но как-то так… как-то тревожно, что ли?

– Ее родители вас знают?

– Нет, нет, Боже упаси!

– Ну, а плюнуть на все и жить вместе?

– Испортить маме последние годы? Как это – по квартире будет ходить незнакомый человек?..

– Но жена до этого ходила… третья.

– Мы с женой… третьей, прожили двадцать шесть лет, и она бы не уехала, но надо помогать сыну… там.

Да, могут любимые женщины отравить человеку жизнь! Помню, в армии, перед дембелем, все в ожидании свободы, в предвкушении, а Лукин – здоровенный сибиряк, тракторист, комбайнер, все грустнее с каждым днем, все мрачнее. Поделился со мной. «Сажусь, – говорит, – за стол – жена свою тарелку ставит, мать – свою. Съем из материной – жена обижается, съем из жениной – мать. Хоть в армии три года отдохнул, а скоро опять…» «Образумятся, утрясется…» – попытался успокоить я. «Нет, – сказал он, – я, когда в отпуск ездил, то же самое было».

– Но я что-нибудь придумаю, – заверил Икс Игрекович, – что-нибудь…

В доме «России» горели немногие окна.

Если обойти справа – в переулке была наша детская поликлиника…

– Там, справа – переулок Милютинский, раньше назывался: улица Мархлевского.

– Ну и что? – не понял Икс Игрекович.

– Дядька мой один пришел с войны, ни разу не раненый. Почти два года был и – ни разу… Пришел молодой, красивый… А через две недели на улице Мархлевского водосточная труба упала и – по правой руке. И – инвалид… А там, – перешел я на веселенькое и показал правее, – снимали «Берегись автомобиля!». Помните, где в комиссионном работал Андрей Миронов? Вон там они поставили киоск, в котором Смоктуновский покупал сигареты «Друг», а вообще-то там находился киоск пивной, и очередь к нему, случалось, тянулась вот от этой церкви – Успения Богородицы, а в ней был музей речного флота, и перед входом стояла скульптура: моряк за штурвалом.

Икс Игрекович скорее терпеливо, нежели с интересом слушал.

– А вот тут, на углу, был магазин «Галантерея»…

– Вы про все дома будете рассказывать – их здесь много?

А я продолжал.

– В 82-м году какой-то хмырь покупал здесь электробритву, чем-то ему не угодили, и он написал жалобу в Управление торговли… написал жалобу, а подписался: «Фельетонист Коклюшкин». И на жалобу пришел ответ… и не мне домой, а в редакцию «Московского комсомольца», где я много печатался и даже был дважды лауреатом… дважды лауреатом и вдруг предстал, как склочник.

– От этого не умирают.

– А вот здесь, – я обернулся и показал на большие витрины, – раньше была библиотека. Высокие потолки, и книги, книги… Много я книг перечитал отсюда, скрасили они мое детство и юность, пойти, что ли, поцеловать эти большие стекла?

– Грязные они, пыльные… – посочувствовал Икс Игрекович.

– Какие уж есть! Дорогих моему сердцу окон, дверей и… людей не столь много.

Мимо прошла парочка. Они торопились к метро. Причем женщина молодая еле поспевала за мужчиной.

– Я был женат три раза, – сказал, глядя им вслед, Икс Игрекович. – Первый раз по-студенчески необстоятельно. Я был устремлен не в семейную жизнь, а в свою будущую театральную. Вторая жена захомутала меня… расставила капканы, и я попался. Я чудился ей тем, за чьей спиной можно жить безбедно и престижно. И крутить хвостом. Третий брак – это не союз двух сердец, а союз двух умов. А она говорит, что – любит… юное, прелестное создание говорит, что – любит!

– И это льстит вашему старческому самолюбию.

– Почему старческому?

– А как же! Помните у Чехова в «Трех сестрах» Чебутыкин говорит: «Я старик. Мне скоро шестьдесят».

– Ну, когда это было! И потом Чехов написал «сестер» в сорок лет, мне самому в сорок казалось, что…

– Представляю, что ей кажется в ее двадцать!

– Вы бы уж что-нибудь про дома, про двери и окна рассказали, – надулся Икс. – Я же вам не для того, чтоб вы иронизировали. Я… посоветоваться.

– Ну, слушайте. Этот раздолбай был светловолос, кудряв, голубоглаз… голубизна, правда, какая-то льдистая. Она – мышка-норушка из санчасти. Маленькая, ловкая. От людей ласки в жизни своей не видела – из семьи многодетной, отец пьяница, вот и попалась. На ласковое слово, как на крючок. По договору два года медсестрой работала, и года полтора ни с кем ничего, со всеми одинаково любезна, ну а потом – ответила соблазнителю любовью, да такой, что… Уехала она, а нам с тем Владькой еще год служить, третий… я – старшина, он – рядовой у меня в роте. И вот июль был… или август, не помню, приходит он ко мне после отбоя и говорит испуганно: «Она приехала!» Я сначала не врубился, а когда понял… даже сейчас чувствую тот привкус тревоги. «Что делать? – спрашивает. – Она там… ждет одна». Одна… сначала до большого города, оттуда по железной же дороге до маленькой станции, и от станции – тридцать пять километров по старой лесной дороге… в нашу секретную ракетную часть, и ждет сейчас его за колючей проволокой… И ночь уже. Что делать? Дал я ему ключ от летней каптерки, что была у края леса и где лежал тюк маскировочной сети, старые бушлаты, лопаты… Утром Владька распрощался с ней, ушла она, а через неделю опять… поездом, поездом, по лесной дороге полузаросшей… Три раза приходила.

– А потом? – спросил Икс Игрекович.

– А потом повесилась. Этот мудак спутался с другой медсестрой, а той кто-то написал… Оставила письмо с его адресом, ему прислали… И уж совсем беда… отец-то ее к тому времени помер, и она в семье за кормильца была.

– А этот… солдат?

– Владька-то… а как с гуся вода. Удивился сначала как-то испуганно, да и успокоился.

Мы помолчали.

– Икс Игрекович, а почему вы не ездите на своей машине, ведь у вас же?..

– Открывать гараж – закрывать… – поморщился он. – Я в детстве в шахматы играл – за уши не оттащишь! А сейчас иногда смотрю на играющих и думаю: зачем? Напрягаются, нервничают… зачем?

В метро мы успели.

Пора было приниматься за роман. Возвращаться в тихую, сладкую жизнь выдумщика. Плавать в облаках, летать в подводных царствах, возводить города, рушить и биться за правду.

Литература… Кажется, все-все-то у человека есть: власть, деньги, семья, а – мало ему! Подавай книгу! И вот садится он вечерком за свой шикарный письменный стол, кладет перед собой чистый-чистый, белый-белый лист бумаги, берет ручку, еще секунда и… понимает хитрым своим, изворотливым, упорным умом, что за той чертой, за тем краем невидимым – пусто. Обрыв! Нет, он не покажет своего бессилия – не такой человек! Изловчится, найдет безвестного, способного, продажного, купит с потрохами, и тот наваляет ему книжонку (книжищу!), однако не обмануть себя – навечно запомнит богатый и властный то свое бессилие. И приглядываться будет к писакам и…

Так кто же богаче? Тот, кто может многое купить в этом мире и не может создать, выдумать свой? Допустим, бухгалтера Ивана Ивановича? Высыпать на страницу полк гренадер, стадо слонов… бегущих в ужасе от извергающегося огненной лавой вулкана. Коварного искусителя-любовника, принцессу невиданной красоты, которая полюбит простого каменщика, пастуха, лесоруба, выйдет за него замуж, нарожает детей и будет счастлива стирать пеленки и потные портки мужа, потому что она его любит. А если вы авангардист, можете написать, что она родила трактор. Сначала игрушечный, а потом его кормили-кормили, и он вырос и стал большим колесным трактором.

И теперь с удовольствием работает в поле. А если писатель – фантаст, что прилетят, вернутся из космического путешествия хозяева Земли, этой не столь большой планеты Солнечной системы, разберутся, что тут к чему, кого надо накажут, кого не надо – наградят, потом переведут великие, неподвластные уму человека вековые стрелки, и жизнь на планете, наскучившая пресыщенным хозяевам, поменяется, как менялась уже не раз. Когда исчезали динозавры, мамонты, сковывал лед, заливало водой, а в этот наступающий сезон – никто не знает, одному мечтателю нашему ведомо – насекомые станут огромадными: бабочки и стрекозы двухметровыми, пауки, комары, мухи и прочие, прочие, коих разновидностей тысячи! Станут громадными и будут летать, жужжать, жрать друг друга и человеков, и никто об этом не знает, кроме писаки нашего, а он ни гу-гу! Не скажет, не протреплется! Уж он-то не какой-нибудь там миллиардер-олигарх, который покупает и может купить только то, что создали другие, а вот этот мир с пауками и козявками большущими не купит! Этот мир только одному ведом, лишь он вхож туда – наш писака. И если пожелают Их Писательское Величество – милостиво допустят туда желающих увидеть и удивиться. И восхититься мастерством сочинителя.

Надо было приниматься за роман. Я уже все сделал, чтобы приняться… два раза ходил на кухню, пил кофе, глядел в экран телеприемника на мелькающие картинки. Выгнал на улицу муху… раньше я их нещадно бил сложенной газетой, пока не перенял у клоуна Марчевского природолюбивую манеру – выгонять на улицу. Поговорил с Мартышкой. «Ну, что, Мартышка, как жизнь? – спросил. – Поди, и не знаешь, что ты – дворняжка? А люди – знают, они – люди, такие, они, Мартышка, не чета тебе, кичливые. Вот ты лаешь опрометчиво на улице на лабрадоров, доберманов и прочих чау-чау, а они только на тех, кто…»

Пора было приниматься за роман. Сел на диван, положил ногу на ногу. И тут позвонил Эдик.

– Привет.

– Меня нет дома, – сказал я в трубку.

– Все шутишь?

– Отнюдь. Я сейчас на другой планете. Неужели тебя не интересует, что я сейчас вижу?

– Ну, и что?

– Огромных размеров саблезубая черепаха надвигается на меня. Эдик, мне некуда бежать! Сзади пропасть! Эдик, я… Прощай!

Я положил трубку на телефон смачно. Он вскорости зазвонил опять.

– Ты уже спасся? – спросил Эдик, иногда и он бывал остроумным.

– Тише, – сказал я, – я перехожу пропасть по бревну, одно неосторожное движение, и я!..

Я положил трубку аккуратно, словно и вправду опасался сделать неосторожное движение.

Телефон молчал. Я смотрел на него – он молчал. Я сел на диван – он зазвонил. Я схватил трубку.

– Алло!

– Виктор Михайлович?

– Да!

– Виктор Михайлович, это Лена – администратор, мы с вами работали, помните?

Я помнил, она приехала в Москву по лимиту, работала на стройке, получив квартиру – уволилась, устроилась в Дом культуры уборщицей, и когда опиравшиеся на государство рухнули вместе с государством, она, опиравшаяся на себя (муж – тихий, незлобивый – у нее пристяжным ходил), прытко взгромоздилась на хлебное место организатора концертов. Далекая от искусства, она старалась быть ближе к деньгам и преуспела.

– Да, – сказал я, – помню.

– Вы второго сентября свободны?

– Ну-у… должен быть свободен.

– Хочу предложить вам выступить…

– Где?

– В Бишкеке, я знаю, вы за столиками не выступаете, но там будут интеллигентные люди…

На «интеллигентные люди» я не клюю, попав пару раз на разбойников. А однажды… в тысячах км от дома, холодной зимой, подъехали к театру, вышли и… нас мимо театра в – ресторан. А там – на заплетающихся ногах подходит хозяин пьянки и протягивает два огромных бокала водки: «Штрафной!» Я выпил, а С. уперся: «Мы – писатели! Мы – выступать!» Хозяин на дыбы: «Ты – писатель, а мы тут – дерьмо?!» Окружили нас, морды у всех – пиратов без грима играть. «Ладно, – сказал я, – я за него выпью!» Хватанул еще двести грамм водки, сел за стол и заснул.

– Нет, нет, отпадает! – мужественно сказал я.

– Ну, извините! – обиделась устроительница.

Все обижаются! Отказываешься пить, говоришь: «Мне сейчас на сцену», – обижаются. То есть в угоду им я должен предстать пьяным перед теми, кто купил билеты и пришел на концерт. Попадается суковатое полено, хочешь его разрубить: и так и сяк, а топор вязнет и вязнет. Изловчившись, разрубишь, и не удовлетворение, а – досада. Вот так же, если беседуешь с этими людьми.

Опять зазвонил телефон. Хрен тут роман сочинишь!

– Автоответчик слушает, – сказал я в трубку.

– Что делаешь-то? – спросил Эдик.

– Вбил крюк, привязываю веревку… записку уже составил. Написал, что причиной смерти явилось общение с тобой.

– Общение со мной принесло тебе материальную выгоду.

– Не копи богатства на земле, копи – на небе, – напомнил я.

– Не зарывай талант в землю, – в свою очередь напомнил Эдик.

– Не рой другому яму.

– А мы и не роем, мы – закапываем. Вот же отговорили…

– Обманули…

– Отговорили женщину от бездумного поступка, сохранили семью. Нам еще это зачтется, уверяю тебя. А новая работа – совсем пустяк! То есть, она большая, но необременительная.

«Что-то совсем опасное!» – сообразил я. И твердо сказал:

– Нет. И по времени не могу – уезжаю.

– На два дня, – показал свою осведомленность Эдик. – И учти: до тебя там были две отмены, поэтому, если что – не удивляйся.

– Не удивлюсь, – пообещал я.

Июль подходил к концу. Даже в Сочи, где отдыхающих в том году было невпротык, – не шибко приманивали публику наши юмористы. А тут – куда занесла меня нелегкая, вдали от морей и гор – жди чего угодно! И думай, как уберечься, чтобы не залить душу черной краской провала, и красной – стыда. Бывает, привезут за тридевять земель, обещая по недоразумению или обману концертный зал, а вводят в так называемый, культурный центр, где кегельбан, бильярдные столы и просто – столы, за которыми пьют, курят, а тебя вежливо подводят к микрофону и говорят: «Вот, пожалуйста… немного, часика полтора». Вытаращив глаза, объясняешь, что в такой обстановке нельзя выступать, что ты и рад бы, но люди не будут, не смогут слушать. А тебе говорят убеждающе: «До вас выступал (называют фамилию певца), и все было хорошо – он остался доволен». Ты объясняешь, что он – пел! И к тому же под фонограмму! Что под плюсовую можно, хоть на площади перед толпой, хоть ночью в пустом поле! А тут – оттопырив зад, целятся кием! Мечут в кегли и победно вскрикивают! А за столами, в табачном дыму, треплются, пьют, и некоторые уже упились!..

Тебя не понимают, дуются, считают возомнившим. И жена заказчика, которая видела тебя по телевизору на сцене концерт-но-го зала – оскорблена в лучших чувствах. Не забудет до гробовой доски, и при всяком удобном и неудобном случае не преминет заметить кому-либо: какая же ты неблагодарная дрянь!

В городе, куда я прикатил, утомившись четырьмя с половиною часами автомобильного пути, концертный зал был. И были троллейбусы, что всегда показывает статус населенного пункта. Бледно-синие афишки с моей фамилией на столбах и углах домов оставляли тягостное впечатление: я уеду, а они, намертво приклеенные, долго еще будут мозолить глаза. Два-три человека за плату малую, таясь, лепят их, как подпольщики в оккупированном городе листовки. То же и в Москве – клеют на трансформаторные будки, на официальные рекламные щиты, на бетонные заборы. Какой-то безмозглый, или хулиган, повадился одно время клеить на зеленый забор Богородского кладбища. «С песней по жизни», «Два часа смеха», «Приходите – посмеемся!» и прочее. И что любопытно: сколько раз я проезжал мимо, скажу как бы невзначай водителю такси ли, телевизионщицкой машины: «Реклама вон на кладбище!», в ответ: «Я сейчас на концерты не хожу – некогда. А вот в молодости!..» Или: «Мы с женой ходили недавно в этот… в театр Сатиры. Интересно, вообще-то…» Особо запомнилось: «Сколько же они получают? Я тоже пою. Вы послушайте, может, кому при случае посоветуете…» И запел оглашенно.

Выступать я не люблю – заранее все тяготит. Будто время идет, а на моем участке ход замедлен – такое ощущение. Только в машине, в поезде ли, когда к ходу времени добавляется еще скорость, когда мелькают по сторонам поля, столбы, когда состав грохочет по мосту и кажется: еще немного и он свалится в реку, а если ты отшатнешься от окна – он проскочит; когда длинность лесов околдовывает, и убаюкивает… Тогда тягость предконцертная отступает и таится где-то за спиной.

Ну, а за кулисами – главное, чтоб посторонних не было, чтоб не шлялись, не шныряли под носом, не открывали двери и окна, устраивая сквозняки, чтоб не балаболили о делах своих мелких, раздражающих…

Не избежал – то ли помреж, то ли хрен его знает какой дежурный, вперся в артистическую и принялся настырно рассказывать, как он любит «новых русских бабок», как жалеет, что они не приехали и что они, по его мнению, сейчас первые на эстраде.

Мне нужно собраться с мыслями, а он бубнит и бубнит! Мне нужно вообразить себя достойным к выходу на публику, а он: бабки, бабки! Это все равно что красивой женщине зудеть в ухо про красоту другой! Я говорю: «Кажется, паленым пахнет! Что-то горит…» Он осекся, выскочил, а… в коридоре действительно запах горелой проводки!

Забегали все, как крысы… как крысы у метро «Преображенская площадь». Ближе к ночи бегают, шныряют от киоска к киоску: «Стардог», «Цветы», «Пресса», «Мороженое», «Проездные билеты»… Много крысиного жилья на площади, где гордо торчат мачты с флагами, гербами, где на толстом столбе пищащая реклама: створки пискляво закрываются – одна картинка, пискляво открываются – другая. Ночью сильно слышно, как жители ближнего дома терпят, как они не бабахнули из гранатомета? Если гранатомета нет, то помповые ружья и пистолеты – наверняка, имеются! Такие рожи встречаются – караул кричи! Как там старенький, седенький, тихонький Олег Лундстрем жил? Бывало, идет по улице…

Забегали: уборщица, звуковик, осветитель… Мужик какой-то кричит панически: «Никому пока не говорить!» А зачем говорить – если он орет как резаный? И поклонник бабок бегает, под ногами у всех путается. «Я всегда говорил! – открещивается. – Я предупреждал!..»

«Этак они мне всю публику разгонят!» – озаботился я. Стал соображать, откуда запах? Выглянул в окно, а оно – в ели, в тополя пирамидальные, я, еще когда вошел в артистическую, подумал: «Красота! Тут бы пожить недельку!» Принюхался – дымок-то из этой красоты тянется. Вгляделся – бомжи провода где-то сперли и обжигают, чтоб в металлолом сдать. Я – в коридор, говорю: «Это бомжи провода обжигают», а мне в ответ: «Зачем им это надо?!» Я: «Это бомжи провода обжигают!», мне: «Вы не волнуйтесь, мы сейчас все проветрим, окна пошире откроем!..» Я говорю: «В окна и тянет! Ветер в эту сторону!» Мне: «Так это с реки, у нас тут река! Раньше-то рыбы было много, а сейчас… Но если на острова… Если хотите, можно завтра на острова?»

Заморочили башку так, что я, выйдя на сцену, вместо: «Добрый вечер!» сказал: «До свиданья!» Юмористам хорошо – чего ни ляпнешь, все вроде бы шутка. А в зале, смотрю, и молодежь есть. Женщин, как всегда, больше… хохотушки наши российские. Мужики поначалу посдержаннее, но вскоре и они хохочут открыто, добродушно. Хорошие у меня зрители! И везде как будто одни и те же. Двое выламывались из этой коллективной фотографии. Во-первых, испугали огромным букетом чайных роз. Во-вторых, ожиданием чего-то необычного. Есть такие – придут на концерт и ждут, что ты будешь крыть президента последними словами, раз ты – сатирик. Или, на крайний случай – материться, теперь многие считают, что это и есть сатира. А если не похабничаешь и не тявкаешь на власть, с кислой миной говорят: «Мы думали, что вы… А вы!..»

Каково же было мое удивление… Не было, но мне нравится эта фраза. Она завораживает, сколько бы ее не писали, не штамповали, а она безотказно работает, как древние и насущные изобретения человечества: нож и тарелка. Появлялись арбалеты, каравеллы, автомобили, телефон, телевиденье, Интернет, устаревали паровые машины, аэропланы, а нож и тарелка всегда были и будут неизменными и незаменимыми.

Каково же было мое удивление, когда эти двое (предварительно дама вручила мне цветы у сцены, заставив наклониться и показать лысину) пришли ко мне за кулисы. Женщина с пониманием заметила, что в жизни я выгляжу лучше, чем по телевизору. Не зная что ответить, я скривил лицо в улыбку. А мужчина, не откладывая в долгий ящик, пригласил отужинать.

– Нет, нет! – воспротивился я. – У меня еще сегодня дела.

– Ну, и мы о делах поговорим, – сказал мужчина. Он смотрел уверенно и со снисхождением, дескать, не трепыхайся, все равно пойдешь. Был он роста среднего, лет под пятьдесят. Особые приметы – нет. Одет неброско, как волк. Жена… глядя на нее, было видно, что муженек в свое время пил, и запоями. Терпение и победа над мужниным алкоголизмом оставляют на женах неизгладимый отпечаток. По возрасту – мужу ровесница, глаза серые, лицо круглое, волосы окрашены в тот неестественно каштановый цвет, который почему-то предпочитают немолодые женщины, не подозревая, что он как печать их немолодости. Платье темно-лиловое с низким вырезом, на большой груди дорогое колье лежало, как на витрине.

– Мы ждем вас внизу, – сказал мужчина.

Я мог бы поднатужиться и отказаться, но… откажешься, а вдруг: там что-нибудь интересное? Вдруг судьба подкидывает тебе сюжет, а ты, олух царя небесного, пренебрегаешь? Часто я отказывался и часто сожалел, начиная с того далекого зимнего утра, когда дедушка позвал меня в цирк, а я поленился вылезать из теплой постельки…

Я знал одного писателя: пьет, пьет, сломал ногу – повесть про медицину написал. Попал как-то в медвытрезвитель – фельетон про пьяниц. Запутался между женой и любовницей – водевиль! Я шутил, говорил: «Если умрешь – напишешь про загробный мир», а он возьми и, вправду, умри. А начинал, как комсомольский работник. В их среде считалось, что они могут не верить в коммунизм, но другие обязаны.

Кстати, в конце 70-х в комсомольском доме отдыха под Москвой отряд военных строителей 5 (пять) лет строил концертный зал. Когда построили – крыша рухнула. И жили военные строители тут же – в доме отдыха. Думаю, что попасть в тот отряд стоило немалых средств и усилий.

Едва мои поклонники вышли, заглянул возбужденный поклонник новых русских бабок. К которым я отношусь хорошо, несмотря на то, что на первой их телесъемке в Москве они, конферируя, объявили меня и… ушли со сцены, унеся микрофоны. Я вышел – две пустые стойки торчат. Уйти нельзя – пути не будет. Кричу: «Микрофон дайте!» Бабки не слышат, а зрители… решили, что это такой комический номер, и стали смеяться.

– Вы знакомы с Коробковым?

– А кто он?

– Ну… Игорь Борисович! – интонацией почтения и осторожности объяснил то ли дежурный, то ли… – Он у нас тут вообще! И супруга его – Зинаида Михайловна тоже!..

У служебного входа (а выход что ж – не служебный, что ли?) поджидали: черный «Ренд Ровел», рядом с ним маячили два молодых лба – водитель и охранник, понял я. И черный «Хаммер». Перед ним стояли Коробков с женой. «Главное, не пить больше двух рюмок!» – напутствовал я себя и смело шагнул вперед.

Место мне предоставили в «Хаммере» рядом с водителем. «Посмотрите наш город!» – гостеприимно предложил Коробков, сам вместе с женой угнездился сзади. И мы поехали. Город, надо отдать должное, за последние годы подбоченился, подчистился. Вот только никак не смирюсь я с этой какой-то химической новоявленной позолотой, слепящей, убивающей пропорции храмов. Выскочили за город и – леса, поля. Взбежит машина на взгорок – простор! «Неужели эта красота – моя родина?!» И вторая мысль: «Почему же мы живем так паскудно? При такой-то красоте…»

Вскорости прибыли на место, и я… обалдел! Много я повидал дворянских усадеб, и напрочь заброшенных, и тех, где дома отдыха, психлечебницы, по-разному они были привлекательны: месторасположением, архитектурностью, запустением, а тут – ахнул! На пригорке белый дом с колоннами на фоне темного уже леса, а внизу – река, огненно окрашенная предзакатным солнцем, и – небо! Очарования невероятного! Если бы я был художником…

– Если бы я был художником, – сказал я, выйдя из машины и глядя вместе с супругами Коробковыми окрест. – Я бы удавился, потому что не смог бы передать все это великолепие!

– А надо быть хорошим художником, – наставительно сказал Коробков, явно имея в виду себя в своем деле.

– А как передать красками тишину и волнующую душу печаль: что уйдешь ты из жизни, а эта красота останется?..

– Прежде чем уйти из жизни, пойдемте сначала в дом, – предложил Коробков, удививший меня фразой, которую мог бы произнести я.

Меня всегда огорошивали люди, быстрее меня находившие нужное слово. Я вглядывался в них, стараясь понять: понимают ли они? Нет, большей частью не понимали. Какой-нибудь щелкопер носится со своей фразой, всем сует ее, как неслыханное достижение, а эти народные умельцы брякнут, не думавши, и забудут, а слово их живет. На фабрике у нас был – назвал Валерку Фомина: Заусенец, и как припечатал! Валерка маленький, характер занозистый, прическа какая-то вбок торчком. А начальника ОТК нарек: Топ-Нога – он в НКВД служил, походку выработал вкрадчиво-важную, а ранило в ногу, и стала она у него вихлять: идет по коридору, как бы шествует, а нога – топ-топ по плитке пола. Прозвище вроде глумливое, да этот языкастый сам был ранен в ногу и еще контужен. Пить ему нельзя – стакан выпьет и стучать начинает. «Тебе нельзя, – увещевали мужики, – стучать будешь!!» «Ну, я немного!..» А выпьет и… встанет столбом, зубами скрежещет и кулаком в кулак бьет. И два слова только цедит: «Фашисты! Гады!.. Фашисты! Гады!..» Если на фабрике – еще полбеды, а на улице – поколачивали, люди-то не понимали, чего он? Думали, обзывает их… А мужик – трудяга. Почему я про него пишу? А кто еще про Петю вспомнит? Жена у него была крупная тетенька, приходила в дни получки, деньги и его забирать. Шли потом как мать с провинившимся сыном-школьником. Кто про него вспомнит…

– Мы здесь не живем, приезжаем иногда отдохнуть, – похвалялся Коробков своими владениями. – Там… дальше, у меня охотничьи угодья. Вы сами-то – любитель? Если будет желание?..

Подошли к дому, навстречу вылупился из дверей дворецкий образца XXI века: коротко стриженный, с бычьей шеей.

– Ну, как? – спросил Коробков.

– Все нормально, Игорь Борисович.

– Ну, принимай.

И – началась экскурсия. Стали в нос мне тыкать: «Это – XVIII век…», «Это из коллекции…», «Это из личных покоев графини, княгини, певицы, балерины такой-то!», «Полотно кисти…», «А вот видите – клеймо!», «А это – вы не поверите!» «Верю, верю!» – с почтительным безразличием говорил я, лишенный гена зависти и гена стяжательства октябрьским переворотом 1917 года. Я раньше все думал: почему батя так безжалостно относится к деньгам. Почему он так поспешно старается избавиться от них, будто отбрасывает от себя ядовитую змею, будто спичку, что жжет пальцы? А потом, сопоставив и проанализировав, допер: он же родился в сентябре 1918-го – значит, когда бабушка, его мама, носила его под сердцем, у ее папы как раз отняли несколько домов и мой отец, находясь еще в утробе, впитал все страхи. И гены накопительства и богатства как опасные для жизни – мутировали.

– Ну, а теперь прошу отужинать! – предложил хозяин широко, но не хлебосольно, а чтобы и ужином поражать меня своим роскошеством.

Прошли в столовую, заняли места за длинным столом. С краю. Будто играла одна команда в одни ворота. Стол был обилен яствами. Много их было и на картинах, что висели на стенах. Того и гляди, скатятся с них на пол арбузы, дыни, плюхнется рыба, взлетит зажаренная утка… Доходчивая живопись, не то что абстрактная белиберда, покупаемая эстетствующими загребалами. Недавно одна дама, побывав на концерте классической музыки, говорит другой по телефону: «Я в полной (пардон) просрации!» Вместо – прострации. Нас рядом трое стояло, и только один я понял, что она ошиблась.

В молодости вся еда мне представлялась лишь закуской, сопутствующей выпивке. С годами представление поменялось, неизменно: кусок в горло не лезет, если сотрапезники – люди, чуждые по духу. Будто вся еда обезвкуснена.

Некоторые писатели убранство стола описывают неостановимо, так и видится, как у них капает на рукопись слюна. А они смахивают ее и шуруют дальше. То ли изголодались в эпоху преобразований, то ли истинное их призвание – кухня! Я же, увидев кулинарное обилие, беспокоюсь, что зазря пропадает так много продуктов!

– Что будете пить? – спросил Коробков, берясь за бутылку, маркированную его лицом.

– Я бы выпил… но у вас нет – из бутылки с моим портретом, – пошутил я.

– Сделаем, – просто сказал Коробков, и я понял – сделает.

В открытые двери вошла собачища – мастиф, и легла у ног хозяина.

– А тигры у вас тоже здесь ходят?

– Нет, – сказала Зинаида Михайловна, тыкая во что-то вилкой, – тигр у нас в вольере. Потом можно посмотреть.

Тут мои шутки обесценивались чужим богатством.

– Я предпочитаю самогон, – не сдавался я.

– Вам какой? – понимающе спросил Коробков, все еще сжимая в руке бутылку водки, из-под пальцев с которой выглядывали его глаза.

– А впрочем, – сдался я, – ладно, немного водочки. Надеюсь, ваше изображение – знак качества?

– Подделывают, суки, – просто сказал Коробков. – Ну да Бог им судья!

Он наполнил наши с ним рюмки. Зинаида смотрела за его действиями пристально, как вохр на шмоне. Произнеся «со свиданьицем!», я опрокинул в себя водку, вчувствовался – неплохая, но…

Я поозирался – тоскливо все это как-то: и картины на стенах, и свечи в канделябрах, и тип этот, стоящий на изготовку за спиной. Поднести-подать? Я и сам, если приспичит, дотянусь… в магазин, в ночь, в дождь сбегаю, если в душе бьется, вспыхивает огонек! А тут – стоит, изображает невозмутимую готовность, гордую раболепность. Но я-то знаю… знаю, что в его башке! Не приведи, Господи, и – в руки вилы, и жечь, крушить, как жгли и крушили, и растаскивали в годы незапамятные усадьбы дворянские! До сих пор по окрестным деревням барское добро найти можно! Мы и находили, когда для музеев рыскали.

Нет, на вернуть легкой радости студенческого застолья! Не разливаться в душе теплу, когда товарищ твой нарезает ножичком колбаску на газете… на верстаке… на пеньке на лесной просеке, топор в комель, стакан – в руку! Снег валит, а вы наломали сухих веток, нарубили лапника, разожгли костер… А эти столь модные нынче выезды на шашлыки – это только желание приблизиться к тому, большинством людей не испытанному… имитация. Какая-то манекенистая жизнь!

Выпили… закусили. И это взял… и то попробовал. И уж не знаю, почему вспомнил, как искренне пил за здоровье Л., а потом узнал, что он ходил жаловаться, что меня много показывают по ТВ, а надо бы – его.

– А теперь о деле, – сказал хозяин, промокнув нижнюю губу салфеткой и ей же смахнув что-то с плеча. – Мне скоро пятьдесят… Что смотрите, не верите?

– Ну-у… – я сделал удивленное лицо, – думал: семьдесят… от силы – восемьдесят пять!

– Пятьдесят… – пропустил мою неказистую шутку мимо ушей Игорь. – Не отметить нельзя. Мне-то радоваться не к чему – на год ближе к гробу – чему радоваться? Захотят другие. Такой юбилей – полтинник, не спрячешь, не отсидишься за границей – я человек общественный. Персона! Не хочу, а – надо! Вот к вам обращаюсь: сделать что-то такое, чтоб!.. Давай еще по одной, что ли? – Он поднял бутылку.

– Нет, нет! Я – пас!

– И тебе хватит! – подхватила Зинаида. – Побереги сердце!

– Сделать что-то такое, – продолжил объяснять Игорь, поставив бутылку, – чтоб… Не любят меня здесь! – неожиданно закончил он.

– Ну, ты уж совсем! – вступилась за честь мужа Зина. – Тебя уважают. И губернатор… помнишь, что он сказал в прошлый раз? И в Москве…

– Ну, беретесь?

– Нет, – твердо сказал я. – Зря вы меня поили именной водкой, – не подпишусь! Я не массовик-затейник, а вам нужен – именно он!

При малейшем сопротивлении взгляд Коробкова стал похож на взгляд его собаки – угрюмо-давящий.

– Вы хотите, чтобы было хорошо? – задал я прямой вопрос.

– Разумеется. Иначе зачем…

– Тогда не ко мне. Даже если заставите под страхом смерти, хорошо не получится. Потому что – это другая профессия.

Опять я сталкивался с непониманием, опять объяснить было невозможно! В 94-м, и вроде бы умный, богатый человек говорит: «Берите деньги, снимите хороший фильм! Чтоб на Новый год по телевизору! А то показывают всякую ерунду!» Я говорю: «Сейчас конец ноября – не то, чтобы снять что-то приличное, а уж и график новогодних передач составлен! Уж через две недели в газетах будет!» Он с сожалением и каким-то пренебрежением: «Что вы всего боитесь? Работать надо! Идти напролом!» «Какой пролом?! – изумился-возмутился я. – Чтобы сделать что-то достойное – нужно время! Хотя бы полгода! Ну, месяца три!..» Он пропаще махнул рукой.

– Пойми, – на «ты» в упор пёр Коробков. – Нужно перешагнуть барьер, за которым ты окопался. Видел я сегодня, как ты уродовался перед этими… кто в зале! А ты думаешь, им нужны твои сюжеты, намеки, наставления? Я же заметил: у тебя везде проповеди, на хрен им все это нужно! А здесь – все солидно. Люди все видели-перевидели, заграницу исколесили, а ты – удиви! Потому что – пятьдесят лет, это, бля, пятьдесят!

Он в сердцах схватился за бутылку. Стукнувшись взгляд о взгляд с женой, отставил и заговорил со мной ласково по-бандитски.

– Витек, – он назвал меня, как называли в детстве во дворе ребята, – слушай: помоги, я тебе тоже помогу. Не имей сто рублей, а имей – сто рублей… то есть, друзей!

«Ну, что он ко мне пристал? – думал я, глядя в его пронизывающие, покрытые, как лаком, тонкой пленкой ласковости глаза. – Другой сварганит по накатанному в момент! И смеяться будут – где надо, и тосты, и игры, и танцы! Ну, что он ко мне-то прицепился?! Мужик-то не глупый!»

– А как вообще вы попали на меня?

– Земля слухом полнится, – сказал Коробков.

– И этот слух распускает Эдик? – догадался я.

– Не только, впрочем, Эдика я давно знаю.

– Игорь начинал как артист оригинального жанра, – погордилась мужем Зинаида.

– А потом ушли в бизнес? – я продолжал называть его на «вы», что мне всегда легче, а некоторые обижаются.

– А потом я ушел в тюрьму, – четко проговорил хозяин. – Вернее, не ушел, а увели.

– Игорь не виноват, – вступилась Зинаида. – На гастролях…

– В ресторане, – уточнил место действия Коробков.

– … в ресторане к нему пристали хулиганы, и он…

– Сломал одному ребро, – пояснил бывший артист – я вспомнил, он делал пантомиму с жонглированием.

– Он защищался, – продолжала выгораживать мужа Зинаида Михайловна, – их было трое!

– Двое, – поправил Коробков, не отступая от обвинительного приговора. – А ребро принадлежало сынку прокурора… точнее – заместителя. Гаденыш…

– Но мне-то вы ребра не будете ломать? – пошутил я.

– Ну, это как договоримся. Вы все-таки подумайте, я вам позвоню.

Получасом позже меня усадили в «Ренд Ровел», и я укатил, провожаемый от крыльца хозяевами, их собакой и двумя мраморными львами. Один был с веселой мордой, казалось, он готов сказать: «Приезжай еще, посмеемся!», а у льва, что возлежал справа, пасть была зловеще ощерена, казалось, если зазеваешься и не успеешь унести ноги, догонит большими прыжками, и уж тогда!..

Очутившись за воротами, я почувствовал облегчение, будто, как писали раньше в романах, скинул с себя тяжелую ношу. Ехали молча, вырывая у ночи фарами куски дороги и проглатывая их…

– Жрем километры и не подавимся, – сказал я зачем-то вслух.

– Еще неизвестно кто кого жрет! – кивнул водитель на крест у дороги.

Пожилой, внешне невозмутимый, такие раньше возили больших начальников на «Чайках».

– Вдоль дорог должно быть что-то обнадеживающее, – сказал я, давненько подметивший, что похоронные отметки и рекламные щиты съедают радость передвижения.

– «Должно» и «есть» у нас не стыкуются, – произнес водитель отнюдь не тоном извозчика.

– А вы… давно за рулем?

– Как сказать… подводник я. Капитан второго ранга, разрешите представиться. С тихоокеанским приветом!

Я изумленно уставился на него. Подводников и летчиков я с детства уважал непоколебимо. Стоило мне представить, как металлическая махина движется под водой, в кромешной тьме… меня охватывал трепет.

– Обидно-о!.. – передразнивая меня, повторил он рефрен одного из моих монологов. И засмеялся.

Мы свернули на малозаметную бетонку.

– Тут воинская часть… шлагбаум был еще недавно, а сейчас знак висит: проезд запрещен, но кто знает, те…

Попрыгав по колдобинам километров пять, мы вынырнули на федеральную трассу, почти к границе губернского города, где мне предстояло заночевать в гостинице.

Среди таких людей если не крадешь – думают, что не умеешь. А если не обманываешь, думают, что – лох! А если…

На второй день после моего возвращения в столицу позвонил Эдик и тоскливо-туманно спросил:

– Что делаешь?

Я, сидя на диване с газетой, энергично сказал:

– Крашу потолок! Голубой краской, чтоб как небо. А пол уже покрасил зеленой.

Через паузу, через снисхождение к моей болтовне, он продажно сообщил:

– Коробков сказал, что ты уже ничего не можешь. Выдохся… ему показалось. Нет, к тебе он хорошо относится, но…

Мне как плетью по сердцу! Как пинка под зад! Я – не могу?! Я не могу стелиться перед толстосумами! Туфту впаривать им! С поклоном лакейским лебезить и канючить! В том-то, 94-м! У того богатея, возомнившего себя покровителем искусств, деньжата на срочную съемку небывалого по художественным достоинствам фильма взял один человечек! Не погнушался! Видел я потом результат – «Мерседес» и золотые цепи на шее и на руках этого творца. Я даже, когда он сел и брюки задрались, невольно глянул – может, у него и на ногах… на щиколотках цепи? Знаем мы, как спонсорские деньги делятся: пятьдесят процентов продюсер себе в карман, двадцать – за подкладку, остальные в – дерьмо, т. е. в дело!

– Ты что молчишь? Алло… ты меня слышишь?

– Я не молчу, я с потолка слезал, вот сейчас руки о штаны вытираю… Значит, так… скажи своему другу, что это он ни ху… ничего не может! Когда у него этот его полтинник?

– Уж скоро – через неделю.

– Через неделю… Вот пускай трепещет! Вместе со своими гостями толстопузыми, высокопоставленными!

– Значит, ему сказать: ты согласен?

– Это не всё. Спроси Людмилу – будет работать? Да быстрее – времени нет! Ну, давай, давай, я жду!

Ох, люблю я покрикивать! Подгонять! Жена так считает.

Ошибочно. Просто скорость жизни у всех разная. В генах же не только судьба, характер, а еще и – скорость. Заленился ты, задержался в общем тысячелетнем движении – другим поколениям наверстывать. Вот, например…

Людмила взяла трубку.

– Алло?

– Добрый день… – начал я вкрадчиво.

– Привет, – прервала Людмила, решившая, видимо, наверстывать. – Эдик говорит, вы хотите мне что-то сказать?

– Когда я говорю с вами, дорогая Людмила Георгиевна, я сказать уже ничего не хочу. Здесь не нужны слова! Только объятия! Даже не видя вас, а только разговаривая по телефону, я млею и у меня кружится голова. Чтобы не упасть и не разбить себе черепушку, спрашиваю: я сейчас буду писать сценарий – согласны вы на главную роль?

– А что это?

– Пока не знаю. Но это будет – Нечто! Это будет такое, что я бы на вашем месте отказался, а потом всю жизнь жалел! Кусал бы локти, пятки, уши…

– Ну, намекните хотя бы…

– Не могу – это военная тайна!

– Ну, ладно – согласна! – рявкнула неудовлетворенная артистка.

Тайна была. И с осязаемым опасно-военным душком. Еще возвращаясь от Коробкова по рассекреченной, униженной, разжалованной колдобистой дороге, посетила меня идея. Они же ведь, идеи, приходят без спроса, не стучатся в лоб: «Разрешите войти?»

Потому что, если бы стучались, многие бы их не впустили в свою башку, а зачем? Лишние заботы, хлопоты, неприятности и… неблагодарность.

Давно у меня чесалась руки! На этих, вмиг забывших о народе, оторвавшись от него, как шарик воздушный, выскользнувший из детской ручонки… Да хоть бы дело разумели, а то!..

За примером недалеко ходить – триста метров от моего дома: две двенадцатиэтажки, между ними зеленый квадрат газона, по краям клены, береза, кусты. В июне пригнали технику, срезали верхний слой, завезли чернозем, посеяли травку. А через две недели (можете проверить!) КамАЗы привезли гравий, гастарбайтеры засыпали пробившиеся ростки и… поставили гаражи. Полупрозрачные, зелененькие. Обнесли участок металлическим забором, повесили замок на ворота. Но… минули еще две недели, и (честное пионерское – не вру!) гаражи убрали, завезли бытовки рабочих и… начали ремонт фасадов этих двух двенадцатиэтажек.

И покаяться некогда, потому что все время заняты – делаем новые ошибки! Задачка: «Один пешеход вышел из пункта „А“ со скоростью 5 км в час, другой из пункта „Б“ со скоростью 7 км в час. Как быстро встретятся пешеходы, если расстояние между пунктами „А“ и „Б“ 30 километров, а идут они в разные стороны?»

Если послушать наших политиков, то в самое ближайшее время!

По-всякому можно отмечать юбилей. Можно как Иосиф Давыдович в гостинице «Рэдиссон-Славянская». Это надо было видеть! Я видел, пришел туда по делу и – ахнул! Очередь длинней, чем в женский туалет в антракте в концертном зале «Космос»! И вся из знаменитостей – журналисты, артисты, депутаты! – покорно тянулась по коридору на второй этаж, где на лестничной площадке стоял на треноге писанный маслом портрет супружеской четы. Это был юбилей свадьбы. А через несколько дней (см. криминальные сводки) владельца гостиницы, американца, застрелили тут же неподалеку, в подземном переходе! В результате – тень на плетень, специфический осадок.

Можно отметить юбилей на выезде в старинном замке, где-нибудь на юге Франции, арендовав его на недельку и вывезя туда гостей (у кого нет своего) самолетом, но… не всяк согласится. Увильнет под благовидным предлогом прокурор, начальник налоговой, да и профессор медицины не примчится сюда (туда). А заглянуть по-соседски, по-свойски «на огонек» в подгородское имение – это, пожалуйста! Это солидно, пристойно, необременительно.

Гости съезжались. Коробков с супругой приветствовали их, стоя у льва, что со свирепой мордой, и не придавая этому значения. Гости поздравляли, преподносили и растворялись в общей шевелящейся массе приглашенных.

Я был там. Имел честь, коей пренебрегал, стараясь зря не светиться. Икс Игрекович же нашел собеседников, которые всегда легко находятся среди не знающих чем себя занять.

В преддверии праздничного ужина, на лужайке, перед домом, были накрыты столы с закусками, играл струнный оркестр.

Погода благоприятствовала, и дамы щеголяли в открытых платьях, поблескивая, посверкивая драгоценностями. Мужчины кучковались, иногда переходя от одной кучки к другой. Общее оживление охватывало присутствующих при появлении значимых фигур: на лицах мужчин появлялись подобострастные улыбки, а женщины ненароком поправляли прически, осторожно тыкая их пальчиками, или одергивали, поглаживали платье, кто-то касался украшений в ушах, на шее…

Начальник городской изображал рубаху-парня, панибратски хлопал по плечу, гыкал, хмыкал. Потрогал стол с закусками – не качается ли? Госдумовский депутат изображал глубокую озабоченность, что, в сочетании с его лоснящимися щеками и каким-то продизенфицированным взглядом, создавало впечатление психического нездоровья. Носитель губернской власти, осанистый, как памятник самому себе, был окружен прихлебателями, как частоколом, куда он – туда и частокол. Жена его – милая тетушка, снисходительно смотрела на окружающее. С ней хотелось поговорить о малиновом варенье, о засолке огурцов. Супруга банкира – молодая деваха-хищница, ни на секунду не забывала, что на ней и сколько стоит. Вот жена прокурора мне понравилась: если муж направлялся не в ту, как представлялось ей, сторону, она незаметно тормозила его, беря под руку. Если приближался кто-то с заметным намерением задать вопрос, делала шаг навстречу, преграждая доступ.

Начальник милиции рот не разевал, а жена тараторила без умолку, даже если оставалась одна. И все-то ей нравилось: люди, и угощения, деревья, и облака…

Присутствовал тут и известный московский богатей с подругой топ-моделью – она вышагивала, как по подиуму, он – как по рынку, ко всему примериваясь взглядом. Депутат областной Думы, сникший от присутствия депутата Думы государственной, околачивался в отдалении, постреливая оттуда колючими взглядами. А популярный молодой шоумен на удивление оказался в одиночестве, черт дернул меня подойти – все-таки когда-то я предрек ему успех, и он, не веря, переспрашивал: «Вы так думаете? Вы правда так думаете?» В этот раз он напрягся, будто я попросил у него денег, а он не знает, как отказать? Был среди гостей и священнослужитель, осенял крестом мелко, наставлял неразумных ласково, кои благоговели перед тайной Всевышней, хоть и знали владыку ранее как отменного бабника и ретивого партработника. Видимо, сожалея о падении нравственности, батюшка въедливо и знатоком оглядывал наряды и фигуры дам. Мелькали среди прочих и актерские физиономии: один седогривый красавец, в расстегнутой по моде на груди рубахе, удивил меня увесистым нательным крестом (как потом узналось – подарок известного мафиози, павшего от рук другого в конце 90-х); второй – верткий, рано понявший, что любить надо не себя в искусстве и не искусство в себе, а власть имущих, и угождать не премудрым критикам, ровным счетом ничего не понимающим в искусстве, а женам начальников, которые тоже, как правило, ничего не понимают, но любят покровительствовать. Третий, с отуманенно-печальным взором, окружив себя слушателями и слушательницами, повествовал о нелегкой и феерически-прекрасной своей актерской судьбе. Он недавно вернулся из Голливуда, где пробовался на крошечную роль русского дебильного генерала и… «Вуди Ален мне сказал…», – услышал я, проходя мимо, и: «Мы с Де Ниро…», когда проходил обратно. Мелькнул и, увидев меня, как бы испарился московский чиновничек, предложивший лет семь назад за пять тысяч баксов «Заслуженного артиста», а за десять – «народного» сделать. Плавно, как утка по воде, двигалась (она-то откуда здесь?) писательница женских романов. С появлением первой книги у нее в глазах появилось выражение заносчивости с постоянным ожиданием разоблачения. Некоторые предполагали, что книги писал кто-то другой, или даже – другие. Я опрометчиво заметил, что такую чушь могла написать и она. Ей, видимо, донесли, и она меня педантично изничтожала, упоминая в своих романах в самых ничтожных качествах.

Машины гостей впечатляющей вереницей выстроились за узорчатой оградой. У автомобилей топтались, пережидая чужой праздник, водители, охранники. Как специально, будто кто нам подыгрывал, в небе, стрекоча, низко пролетел военный вертолет. Задрав головы, мужчины пообсуждали модель, причину, и тут… донесся нарастающий дизельный рев, и параллельно веренице дорогих иномарок въехали и встали три танка. Сердце у меня захолонуло, захотелось вмиг все отменить, прекратить! Однако было уже поздно – башни бронированных чудищ дрогнули и повели стволами в сторону застывших в недоумении людей. Пока гости лупоглазились на военную технику, надо сказать, не суперсовременную, на ступенях дома появился человек в камуфляже и в мегафон командно и угрожающе объявил:

– Внимание! Всем оставаться на своих местах!

Гости развернулись к нему и застыли.

Кое-кто из охранников дернулся было к своим боссам, но ворота уже были скованы цепью с амбарным замком. А со стороны розария – слева, и из-под темных елей справа выдвинулись вооруженные люди, тоже в камуфляжных одеждах, и замерли, расставив ноги и держа перед собой автоматы Калашникова.

– Внимание! Всем отключить мобильную связь и не делать попыток покинуть территорию до особого распоряжения. Вашей жизни и вашему имуществу ничего не угрожает!

Ощущение у меня было, что пора сушить сухари. На репетиции все выглядело легко и потешно. Действительность же явилась жутковато. А зрелище продолжалось: подсадной Снегирев, обезличенный темным костюмом и очками, с криком: «Не-ет!» рванулся к елям. Автоматная очередь сразила его так натурально, что ни у кого не осталось сомнений в серьезности происходящего.

– Мы никому не угрожаем, – произнес в мегафон человек, – но требуем исполнять наши просьбы неукоснительно! Повторяю: кто будет замечен в намерении связаться по телефону с кем-либо, того постигнет подобная участь!

Сказать про присутствующих: «Как стадо баранов», – неуважительно, но именно как стадо сбились они. И стояли, молча постигая происходящее. Ни Коробкова, ни его жены нигде не было видно, зато на сцену, коей теперь предстало крыльцо коробковского дома, вышла Людмила. Она тоже была камуфлирована, что, надо отметить, ей очень шло. Портупея делала ее стройной, а крепкие башмаки спецназовца – грозной. Пришлось поковыряться в костюмерной, выслушать капризы, однако результат покрыл нервные издержки.

– Дамы и господа! – сдержанно произнесла она. – Я уполномочена заявить, что власть (я умышленно не уточнил где, если станут потом придираться, скажу: только тут, на лужайке) находится в руках женского Верховного Комитета, которую в данном месте представляю я!

В сторону розария дернулась еще одна фигура – бывший якобы адмирал, но и его настигла автоматная очередь. Этот подлец (не хотел я его брать!) и здесь умудрился потянуть одеяло на себя: упал, встал, хватаясь за грудь и за голову. Я готов был сам подбежать и добить его, потому что присутствующие могли опомниться. Эффект неожиданности мог растаять, как капля водки в стакане воды, и тогда всё насмарку! Этот болван наконец упал и, подергавшись, как бы в конвульсиях, затих, поджидая, небось, аплодисменты. «Забудет про клюквенный сок!» – подумал я. Балбес не забыл – и большая бордовая лужа разлилась слева от его тела.

– Мы никому не угрожаем! – объяснила Людмила с заметным удовольствием. – Не надо нас вынуждать к резким действиям, не надо провоцировать и накалять обстановку. Мы – женщины, взяли власть в свои руки с единственной целью – навести долгожданный порядок! Если мужчины, необоснованно занявшие все ключевые, доминирующие посты, не в силах, значит, мы – женщины, сделаем это! Мы – матери, сестры, дочери не можем более мириться с поруганием чести и достоинства! С наркоманией, алкоголизмом, с коррупцией и демографической катастрофой! Мы – женщины, даем жизнь роду человеческому, и наш долг – священный долг, чтобы род людской не деградировал и не исчез в позоре и запустении! Исторически закономерно, что в передовых европейских странах лидерами становятся женщины! Смирно стоять! – заорала она на движение в стаде. – В Германии, в Финляндии успешно руководят женщины. В Америке в третий раз госсекретарями становятся женщины! Стоит ли напоминать про «железную леди» – Маргарет Тэтчер! Даже во Франции в этом году на пост президента претендует женщина! «Власть – женщинам!» – вот наш лозунг. Или власть женщин, или – падение нравственности! Власть женщин или – СПИД! Власть женщин или – наркомания и проституция!

Тишина висела плотная. И тут – вот уж поистине дело случая! – кто-то прихлопнул комара, и… раздались аплодисменты. Редкие, быстро смолкнувшие, но… аплодисменты.

За минувшую неделю пришлось сделать много. Самое простое – достать танки. Приехали с Икс Игрековичем на КПП: «Можно позвонить командиру?» «Звоните». Позвонили. Тот ответил почему-то радостно. Будто ждал и дождался. Мне было смешно, когда Икс Игрекович, стоя у блеклой стены с телефоном, произнес незнакомым мне чарующим голосом: «Вас беспокоит заслуженный деятель искусств…» Дежурный сержант смотрел на нас, как на слона с жирафом. Своим ходом прибывших к ним в в/ч.

В Кубинке, куда я наведывался позапрошлым летом, из КПП выскочил взъерошенный разгильдяй без погон, чтоб ворота открыть, а за воротами – справа заброшенный стадион, слева (не знаю – выдаю ли я военную тайну?) кавказский рынок. Праздник был авиационный, поэтому молодцеватые офицеры, в красивой форме, с орденами и медалями, маршировали вдоль трибуны, а за ними и вдоль строя бегали дворняжки.

Здесь все было чисто, ровно, безлюдно и так спокойно, что меня потянуло в сон, едва мы вошли на воинскую территорию.

Майор Копытин быстро понял суть дела, попенял на малую зарплату, покривился на армейскую реформу, понизив голос, сообщил, что ихнюю часть практически расформировали, и он тут как ежик в тумане. «А танков на ходу – только три. Есть еще походная кухня, если надо – пожалуйста, на коммерческой основе». От кухни, подумав, отказались, коммерческая основа оказалась незначительной, и мы поладили, скрепив договор непритязательным застольем. Майор выудил из сейфа бутылку водки, трехлитровую, уже початую банку огурцов, с торчащей оттуда вилкой, три лафитника, протерев один изнутри пальцем, прежде чем поставить на стол. И веселье началось. После третьей Копытин стал называть Икс Игрековича: «Иксик» и учить киноискусству: «Что вы все про бандитов, про этих козлов, вот – я! У меня в подчинении почти двести… ну, сейчас сто пятьдесят человек. И я – за всех отвечай! А они, козлы, им лишь бы в самоволку свалить и напиться! А я – отвечай! Вот – кино! А эти умники в Госдуме гауптвахту отменили, а он пришел пьяный – куда мне его?!» «Куда?» – спросил я. «Закрываю в канцелярию. А если он дурной – ломает дверь!» «Стоп, стоп! – сказал я. – Гауптвахту, кажется, вернули?» «Они вернули, а мы ее уже – сломали! Приказали – мы сломали! А эти депутаты хреновы придумали еще: призывать близко от дома!» «Чего ж плохого-то?» – опять спросил я. «Как же?! – возмутился майор. – Солдат идет в увольнение, там – друзья! Он напивается, опаздывает!..» «И вы его в – канцелярию?» – понял круговорот армейской службы Икс Игрекович, забавно держа на вилке большой огурец.

– Мы стоим на пороге великих преобразований! – продолжала Людмила. – Мы – великий народ с многовековой историей…

Из дома вывели Коробкова. Рот у него был залеплен пластырем, на руках наручники. В глазах – страх.

– Этого еще не хватало! – тихо сказал кто-то из мужчин сзади.

А женский голос вымолвил: «Игорь Борисович…» с интонацией, с какой говорят женщины о пропавшей вещи.

– Это враг! – указала Людмила. – Ярый враг новой власти! И мы будем безжалостно карать всякого, кто встанет на нашем пути!

Полная тетенька, в фиолетовом платье и жемчужными бусами на рыхлой шее, грохнулась в обморок. Такого я не предусмотрел. Читал в дневниковых записях сотрудника ОГПУ-НКВД, прикрепленного к МХАТу, о постоянных обмороках на спектаклях «Дни Турбиных», но в голову не пришло, что и тут… Слава Богу, быстро очухалась, побрызгали водой, она и очнулась… Первое, что в глазах мелькнуло, – страх за макияж!

– Судить его будем открыто и всенародно! – возвестила, ткнув в Коробкова пальцем, Людмила.

Тот, что с мегафоном, поставил мегафон, достал пистолет и передернул затвор – вспомнил, наконец-то, говорил ему: не позволяй о себе забывать! Пистолет достал, что-то записал, вывел кого-то из строя…

Я огляделся – понурые лица. Так же смотрели люди из троллейбусов и с тротуаров, когда генерал Макашов ехал с вооруженными соратниками по проспекту Мира брать с боем телецентр. И был бой… А завершилось – юмористическим концертом. В телевизионной студии перед бойцами «Витязя» выступали «аншгаловцы» и неловко смешили победителей, в глазах которых было непонимание ими сделанного, хоть им и объяснили, что они спасли свободу.

– Кто за то, чтобы его повесить? – вопросила супруга Эдика.

– Не погуби, матушка! – по-старушечьи завопила какая-то дама.

– Кто за то, чтобы его по-ве-сить? – со зверской алчностью повторила командирша. – Прошу го-ло-со-вать!

Тишина стала еще тише и как-то… тоньше. Воздух будто сделался хрупким. Казалось, одно громкое слово, неловкое движение, и он, воздух, осыплется водопадом сверкающих осколков.

– Отпустите его, пожалуйста, – раздался слабый девичий голосок.

– Кто сказал?! – рявкнул не в мегафон, но оглушительно камуфляжистый и вгляделся в массу. Глаза у него злые, нос вострый – в летние месяцы подрабатывал физруком в детском лагере, там и насобачился орать. – Выйти из строя!

– Выходи, выходи! – подтолкнул девицу благообразный дядечка.

Впереди стоящие расступились, и к сцене вышла молодая, обыкновенная, худенькая, светленькая.

– Зачем он тебе нужен? – грозно спросила Людмила.

– Он хороший, – сказала девушка и заплакала.

Не знаю, как у других, а у меня дрогнуло сердце. А Людмила не унималась. И объявила, как детям в школе:

– Быстрее расстреляем – быстрее все пойдем домой! Итак, кто «за», прошу поднять руку.

…Соблазнительно было бы описать, как гости беззастенчиво кинулись предавать хлебосольного хозяина. Каяться и дружно переходить под бабьи знамена Эдиковой супруги. Соблазнительно было бы насладиться продажностью прокурора, дуростью главного милиционера, трусостью депутата, посочувствовать жалобному призыву священнослужителя к милосердию, возмутиться равнодушием банкира и восхититься смелостью и благородством старого актера, бросившегося с голыми руками на вооруженных извергов. Много можно было бы исписать страниц. Упомянуть про большую собаку Коробкова, которая, допустим, укусила, на радость читателям, московского богатея за мягкое место. И, отравившись, издохла. А как обворожительно выглядел бы дворецкий, выходящий из дома с веревкой в руке и умело закидывающий ее на сук дуба. С каким наслаждением вывел бы я главного редактора губернской газеты, ползущего на брюхе к ботинку властительницы. Конечно, я бы не опустился до описания мокрых штанов верткого актеришки, упомянул бы лишь, что он побледнел от страха и заявил, что давно хочет поменять пол.

А как завлекательно смотрелась бы сценка расстрела, если посулить нажавшему на курок – имение владельца? Как рванулись бы, опережая и отталкивая друг друга молодые и резвые, которым все их сознательные годы внушалось, что отпихнуть, подставить ножку, вонзить нож в спину – вовсе не стыдно, если ты мечтаешь о вилле на Средиземноморском побережье! Что по закону природы – выживает сильнейший!

Что даже, если ты последняя тварь и убийца, окажешься в тюрьме, то можешь продать историю своей жизни за большие деньги и прославиться покруче истинных героев! Которых всякий норовит высмеять и унизить, чтоб самому возвыситься. И книга с фотографией твоей мерзкой хари на обложке будет отпечатана огромным тиражом и переведена на многие-многие языки!

Конечно, соблазнительно было все это выплеснуть на страницы, но… тут майор Копытин (не надо пить с кем попало!) закричал с танка:

– Михалыч! Ну, мы поехали, что ли?! – обращаясь ко мне, а больше красуясь перед высшим обществом. – На ужин опоздаем!

Ужин!.. Забыл я, что в армии это святое!

Идем, бывало, со старта мимо «головастиков», где в сооружении, обложенном поверху дерном и выглядящим милым холмиком, атомные боеголовки, способные уничтожить миллионы людей, и думаем: «Что сегодня на обед?» Если среда – котлеты дадут. Идем мимо атомных мегатонн, и уже кто-то: «Котлету на два компота!» «Котлету на завтрашнее масло!..» Забыл, запамятовал…

Все развернулись и уставились на меня. Потом на орущего и приветливо машущего мне майора. Вероятно, посчитав, что представление закончено, из кустов выполз и встал недавно сраженный Снегирев.

– Так что, судить-то не будем? – раздался разочарованный мужской голос.

Взгляды сошлись на мне, как сто прожекторов! Как сто игл! Казалось, проткнут! Испепелят! Я уж прощался с жизнью, не желая растягивать, утомляться и терпеть, как было, когда, гоняя голубей, поскользнулся на мокрой крыше, упал и повис, уцепившись за водосток. Ногами болтаю, руки устают, думаю: «Что перед смертью мучиться?», ослабил руки и… вдруг уперся носком ботинка в доску, которую кто-то накануне выставил из окна верхнего чулана нашего четырехэтажного дома. И тут тоже…

Оркестр струнный, про который я забыл, вдруг как!.. Сначала тихо, а потом, почувствовав свое право на полновесное участие, громче, настойчивее, повел мелодию из «Белорусского вокзала», и хоть без слов, да они сами всплыли, явились окуджавские, способные вцепляться в память, как клещ: «Здесь птицы не поют, деревья не растут, и только мы, плечом к плечу, врастаем в землю тут…»

И вечереющее небо, и кроны деревьев, шелестящие под легким ветерком, и львиные морды у парадного подъезда – все ожило, наполнилось смыслом, воодушевилось. Есть в музыке нечто влекущее, таинственное. Есть в словах истинно поэтических сила неразгаданная, подчиняющая…

– Горит и кружится планета, – раздался знакомый до противности голос, – над нашей родиною дым!..

«Снегирев!» – обомлел я.

– И, значит, нам нужна одна победа! Одна на всех!..

«Что это?!» Я оглянулся – гости пели!

– Мы за ценой не постоим! – пел богатый так достоверно и проникновенно, будто прямо сейчас достанет бумажник и начнет отсчитывать купюры. Вдохновенно пылали лица проныр, слезы стояли в глазах прохиндеев и лихоимцев, стесняющихся слова «русский» и неуклюже изображающих за границей из себя иностранцев. Гордо сверкали очами прихлебатели и лицемеры. И ощутили мужчины себя – мужчинами, а женщины – женщинами, и пропали, растворились в воздухе слова «бизнес», «секс», и явились «Родина» и «Любовь»!

Стихла музыка. Глава оркестра, осознавший содеянное, смотрел вопросительно и свысока, благо под ногами был помост высотой с бутылку шампанского. И тут, хоть упишись, хоть мозги в трубочку сверни, хоть разгладь и сахаром посыпь и опять в башку вставь, не придумаешь – Людмила, бывшая в центре внимания, разве могла она отдать успех? Вот так, за здорово живешь? Успех, который у нее прилюдно вынули из кармана, из будущих воспоминаний, что только и скрашивают артисту старость! Успех, который она заслужила, соглашаясь на эту глупую, пошлую инсценировку? И в тот единственный миг, который выпадает всякому в науке ли, спорте, любви, игре в карты, миг звенящий и пронзающий сердце, как бы кричащий: «Вот он я! Действуй!», миг, способный изменить, повернуть всю жизнь к чести, славе и процветанию, и который многие упускают, трусливо, лениво, полагая, что таких случаев в их судьбе будет еще много, и вот в этот заветный миг, в ту единственную секунду, когда тишина в преддверии шквала слов и эмоций достигла предельной высоты, Людмила запела. И что бы думали? – «Издалека долго течет река Волга!» А голос у нее сильный, проникновенный. И стать былинная… богатырская… ну, как угадала, учувствовала?

Как сразу повернула и повела за собой.

И вот уже поют: и депутат народный, избранный по списку пятью процентами от общего населения, и властитель городской, который поначалу не брал взяток, а ему всучивали, всучивали… и жена его тихая, боящаяся за него, что посадят, а как тогда она? И губернский правитель, поющий: «А мне семнадцать лет», так искренно, так откровенно, словно смотрит на свою фотографию, где он молодой, курчавый, в расклешенных, модных тогда, брюках стоит на берегу реки… И жена его – незлобивая матрешка, поет, сожалеючи: «А мне уж тридцать лет», хотя ей все пятьдесят! И начальник милиции поет со смыслом особым: «Сказала мать: бывает все, сынок!..»

И жена его глазастенькая тоже голосит – слуха никакого, но у женщин о своей внешности и вокальных данных свои понятия, иной юбку до полу носить, а она обнажит свои кривульки чуть не до пояса, да еще туфли на шпильках, да еще ярко-красного цвета, и шкандыбает, пугая прохожих и очаровывая себя. Вот и у этой слуха никакого, а поет, как одаривает: «Твой первый взгляд и первый плеск весла – все было, только речка унесла!» И батюшка, поглаживая цепь на груди, поет, как отпевает себя. Вспоминает, поди, этапы своей безбожной жизни, яко влекомый страстью к винопитию и блуду, не помышлял еще о служении Господу: «Я не грущу о той весне былой, взамен нее – твоя любовь со мной!» И артистик верткий поет, заливается: «Здесь мой причал, и здесь мои друзья – все, без чего на свете жить нельзя!» И седогривый красавец с крестом массивным, полученным на счастье из рук бандитских, и прибывший из Голливуда домой, как в командировку, все поют… Но стоп! Кто это еще гундосит про Волгу и про семнадцать лет? Господи, так ведь это я!

Лишь Коробков не поет – стоит с залепленным ртом и в наручниках – забыли люди о страдающем, что всегда бывает, когда самим хорошо.

Вот так бесславно, а с другой стороны – с большим успехом закончилась акция устрашения и увеселения.

– Хорошо! – сказал мне губернский начальник уже после ужина, куда я идти не хотел, но Икс Игрекович сказал: «Неудобно, надо дотерпеть до конца». – Хорошо! – сказал губернский руководитель, оценивая наш труд. – Сначала как бы попарились, а потом – в снег! Такой контрастный, эмоциональный душ… Ловко! Если что, к вам можно обратиться? Если что…

Я улыбался, не разжимая рта, отчего, наверное, стал похож на жабу.

– Ну, вот и славненько! – понял губернский вождь, я же, улыбаясь по-жабьи, думал: «На хрена мне все это нужно?!»

Хозяин, как мученик, сошедший с эшафота, ходил меж гостей бледный и довольный. Я бы, наверное, тоже был доволен, если бы хоть один человек под страхом смерти выкрикнул, что я – хороший! Мне подмигнул браво: а ты сомневался! Супруга сопровождала его конвоиром.

Подошел батюшка.

– Полезное дело делаете, – одобрил, – пробуждаете в людях светлые чувства. Омываете их грехи слезами раскаяния!

Поговорил я и с милицейским чином, и с его женой. Признаться, оказалась не глупой, но по-девичьи наивной и любопытной. Понял, что ценит в ней ее милиционер! И, одобрив его выбор, сказал:

– При вашей работе, такая жена – подарок!

Женщина зарделась, а в глазах милиционера мелькнуло: «Вот если бы еще и борщ умела готовить!»

С артистами перекинулся парой слов, депутата госдумовского испугал библейской фразой: «Кому много дано – с того много спросится», он решил, видимо, что я говорю о взятках. Ну, да Бог с ним!

Подходили и другие гости. Некоторые, желая блеснуть юмором, рассказывали анекдоты – заставляя меня из вежливости натужно улыбаться; некоторые жалились на жизнь – сначала исподволь, а заручившись моим сочувственным взглядом, поливали нерадивое руководство медициной, сельским хозяйством… Кое-кто делился производственными заботами, так прокурорский работник, например, с удивлением, ожидая и от меня того же, сообщил: «Недавно просматривал в архиве дела 38–39 годов, и, что бы там ни говорили, – все они сделаны с высоко профессиональной четкостью». Кстати, милицейский начальник поведал, что штат заполнен всего на 65 процентов, а если запретят брать молодых ребят вместо армии. «Так вроде запретили уже», – сказал я. «Запретить-то – запретили, но пока берем. А какие из них милиционеры – мальчишки еще!»

Режиссер местного театра с супругой ревниво держались на расстоянии, потом подошли. Он как-то суетливо: «Вы бы нам написали что-нибудь», она – молчала. Оглядывая меня: ботинки, брюки, пиджак… думала, наверное, если я из телевизора – все золотое должно быть, а в носу булавка с изумрудом!

Подошел мальчик лет четырнадцати, коротко и без слов протянул мою книгу для автографа. Я подумал и написал: «Смеяться полезно, главное – не насмешить своей жизнью врагов!»

Странный был этот год – 2008-й, странное было лето… Туманом наползал всемирный кризис, а Москву нашенские умные головы собирались сделать футбольной столицей мира. На Красной площади, пугая души умерших, устраивались матчи, молодых, и старых, и заезжих. Увлеченные идеей чиновники предлагали ввести в школах урок футбола. А уже к самому кризису, в самый притык, наши чуткие финансисты вздумали сделать Москву еще и финансовой столицей мира! Московские власти для ее величия вознамерились проткнуть небо шестисотметровым небоскребом в виде трехгранного штыка, а на Крымской набережной – Крым Хрущев отдал, хорошо хоть набережная осталась! – возвести здание в форме апельсина, дабы будущая столица мира предстала перед изумленными иноземцами во всем великолепии. И чтоб несли они сюда свои денежки-инвестиции и вкладывали, вкладывали в производство, потому что нашенские «денежные мешки» ни шиша не вкладывают, а наоборот – алчно скупают недвижимость за границей. А иноземцы не спешат нести свои денежки и вкладывать, вкладывать – их, иноземцев, почему-то пугает, что в предполагаемой финансовой и футбольной столице мира средь бела дня, и средь центральных улиц, убивают бизнесменов из всякого вида оружия, хотя мудрые представители правоохранительных органов и объясняют им, и всему просвещенному человечеству, что «прослеживается криминальный след», и что «по первому предположению – это заказное убийство», и что «включен план „Перехват“, который, говоря по совести, и отключать не надо, потому что тут же включать приходится. И как поймать всех бандитов, если инкассаторские машины грабят почти каждый день не только бандиты, но и инкассаторы? Как милиционерам переловить всех преступников, если немалую часть преступлений совершают милиционеры?

И, нарушая сюжеты народных сказок, рядятся овцы в волчьи шкуры. И остается Иван-дурак – дураком, и, сколько ни закидывает он невод, не может поймать говорящую щуку, а вытаскивает из загаженных водоемов только пустые бутылки и всякую дрянь.

И крутится планета, неся на себе столицу российскую, и развивается над зеленым куполом трехцветный флаг… трепещет на ветру, будто хочет сорваться и улететь куда-то; трепещет, сердится на людей, а иногда, насмотревшись на дела их и понегодовав, безвольно сникает, чтоб… опять взвиться и трепетать. Внушая верноподданным гордость за державу необозримую, непобедимую и, пока еще, к сожалению, не очень счастливую; за героев ее славных известных и – за героев безвестных, коих много было рождено на этой земле, и много свершили они великих подвигов, и если не всех знают люди, то всех знает Бог!

Написал это Виктор Михайлович и… заплакал. И падали слезы на пол ручьями… И расплылась по полу лужа изрядная, появились на ней маленькие кораблики под белыми парусами, заплескались рыбы, из паркета проросли водоросли, чайки с криками гортанными залетали над волнами…

А что ж вы хотите – слезы ведь соленые, как море. А вот уже и рыболовецкий сейнер появился, и… браконьеры! Черт, они-то откуда?! И круизный лайнер… А вот вынырнула, распоров поверхность воды, подводная лодка… наша лодка – на рубке орел двухглавый: одна голова смотрит направо, другая – налево. И эсминец «Стремительный» наш! Мчит, режет волны к браконьерской шхуне!.. Но что это такое? Снизу соседи стучат – к ним протекло! «Что, – кричат, – за безобразие?! Мы недавно ремонт сделали!..»

И встрепенулся Виктор Михайлович, побежал в ванную, взял тряпку и… вытер слезы с пола. А соседи все еще кричали, что к ним течет, что квартира маленькая, за электричество платить много, цены растут, погода плохая, и что если бы они, с их умом и талантом, жили бы в Америке!.. Или в просвещенной Европе!..

Но я их больше не слушал, я включил приемник и, перекрывая какую-то заграничную, долбящую песенку, запел: «Ямщик, не гони лошадей…»

Content

Виктор Коклюшкин
Убойная реприза