Оливия Агостини

Ржавчина в крови

Тому, кто умирает от любви,

и тому, кто, напротив, остается в живых

-

В мире, которому мы больше не нужны,

Моя собственная песнь — это ты.

Могол-Баттисти. Моя свободная песнь

ДЖУЛЬЕТТА

Сюда идут? Я поспешу. Как кстати — кинжал Ромео! (Хватает кинжал Ромео.) Вот твои ножны! (Закалывает себя.) Останься в них и дай мне умереть.

Уильям Шекспир[1]

-

ОТ КОГО: ninomio@tiscali.it

КОМУ: tiezzife@yahoo.it

ДАТА: 18 июня 2006 23:55:36

ТЕМА: Гамлет в Лондоне

Дорогой Ферруччо Тьецци,

Ваш электронный адрес мне дал Федерико Сарти, один их моих преподавателей в Киноакадемии. Надеюсь, что не доставлю Вам беспокойства.

Меня зовут Нино Алипранди, я учусь в академии на режиссёра. Вскоре буду защищать диплом. Жду не дождусь!

Пишу Вам по двум причинам. Первая очень проста: Федерико Сарти не захотел отвечать ни на один вопрос о Вас, посоветовав обратиться непосредственно к Вам.

Другая ещё проще. Дело в том, что я — Ваш страстный почитатель и был бы очень рад познакомиться с Вами. Я подумал, что Вы могли бы приехать к нам в Академию и прочитать лекцию о Гамлете в Лондоне, — но боюсь, что хочу слишком многого.

В таком случае, может быть, Вы могли бы ответить только на один вопрос, который уже очень давно не даёт мне покоя…

Почему после Гамлета в Лондоне Вы не сняли больше ни одного фильма? Почему перестали работать, создав этот единственный шедевр?

Вы полагаете, что великий режиссёр должен беречь своё имя и предпочитать качество количеству? Или же считаете, что правильнее было бы не огорчать почитателей вашего таланта и не расставаться с ними раньше времени? Какое из этих двух решений в конечном счёте более продиктовано самолюбованием?

Какому примеру Вы посоветовали бы следовать молодому человеку, входящему сегодня в мир кино, — Вашему или примеру Вуди Аллена, более плодовитого и, пожалуй, даже однообразного режиссера?

Благодарю Вас за внимание. Понимаю, что перехожу границы приличия и прошу слишком многого. Но так уж у меня всегда получается!

Надеюсь всё же, что найдёте время и желание ответить мне.

Сердечно Ваш

Нино Алипрандн

ОТ КОГО: tiezzife@yahoo.it

КОМУ: ninomio@tiscali.it

ДАТА: 20 июня 2006 18:37:02

ТЕМА: Re: Гамлет в Лондоне

Дорогой Нино,

я тоже был молод и прекрасно помню волнение, какое испытывал, когда искал контактов с теми, кого считал своими учителями, помню и горькое разочарование, когда не получал ответов на свои вопросы. Поэтому пишу Вам, чтобы Вы не утратили веру в будущее, даже если получите от меня только одно это письмо.

Увы, я не считаю себя самым подходящим человеком для того, чтобы давать советы. Мир кино слишком сильно изменился с тех пор, когда был моим миром. Теперь существуют новые технологии, новые школы, новые пути, с помощью которых кино приходит к публике, да и сама публика теперь другая, она воспитана рекламой, киностудиями, дистрибьютерами.

Я могу сказать Вам только одно: человек всегда должен стараться делать то, что может, даже если искусство и жизнь порой неотличимы друг от друга и не нам предстоит делать последний выбор. Будьте осторожны, потому что результат не всегда сопоставим с причинами, и каждый наш поступок ведёт к последствиям, которые могут оказаться неожиданными. А кроме того есть ещё Удача. Понадейтесь на неё и не задавайте лишних вопросов, не останавливайтесь, сами решите, как действовать дальше, и поймёте это.

Что касается моей жизни… В самом деле интересно? Не думаю. Есть вещи, о которых лучше не говорить, и тогда можно надеяться, что со временем, если хоть немного повезёт, они наконец забудутся. Поймите меня, нехорошо говорить о том, что невозможно зачеркнуть. Не стоит ворошить прошлое.

Федерико Сарти — он дал Вам мой электронный адрес, не спросив у меня разрешения, но теперь это уже неважно — долгое время работал со мной как помощник режиссёра и знает многое. Но видите, он предпочёл ничего не рассказывать Вам, чтобы я сам уговорил вас не расспрашивать. Так вот, уговариваю.

Желаю Вам светлого будущего, и если хотите стать плодовитым режиссёром — становитесь. И наоборот, если почувствуете, что сказали всё одним своим фильмом, довольствуйтесь им и идите дальше другими дорогами.

Благодарю Вас. И прошу больше не писать мне.

Прощайте

Ферруччо Тьецци

Только нажал кнопку «Отправить», как тут же захотелось изменить письмо. Ответить иначе. Быть может, я отказался от единственной появившейся возможности заново пережить прошлое, подготовиться к покою и простить себе это прошлое. И тут я понял, что избавиться от этой ужасной ржавчины в крови, от жуткого ощущения, что стынет кровь в жилах, можно, только поведав о случившемся незнакомому вполне достойному человеку, которого к тому же судьба одарила молодостью. Молодые люди, известно же, способны объяснить тебе, что события происходят потому, что должны произойти. Их фатализм освобождает тебя от всякой ответственности и возвращает тебе статус невиновного.

Но ничто не мешает мне представить, будто я ответил ему по-другому, рассказал всё, сделал своим особым исповедником.

Брат Лоренцо, пришедший, чтобы исправить свою ошибку, мою ошибку с помощью склянки для забвения. Привет тебе! Избавь меня от моих прегрешений! Теперь, пока ещё есть время. Прежде чем забуду забыть.

1. КАСТИНГ

Шёл 1967 год, и площадь Пикадилли, похоже, превратилась в центр всего мира — того яркого, сверкающего мира, который ещё позволял надеяться, что грядёт какое-то лучшее общество, всеобъемлющее и во всех отношениях лучшее.

Теперь Лондон уже не походил на тот город, где десять лет назад я снимал свой первый фильм Гамлет в Лондоне. Тогда его тоже окутывал туман — туман прошлого, — но Лондон готов был пробудиться в будущем. И он пробудился наконец. Широко открыл глаза и нас тоже заставил оглядеться, отчего перехватило дыхание и возникло желание броситься в сумасшедшую толпу, смешаться с людьми в ярких одеждах, с аляповатым макияжем и экстравагантными причёсками.

Так что теперь я возвращался в Лондон, как блудный сын, опустив голову, чтобы получить у Англии то, что лишь она могла дать мне, — Ромео и Джульетту.

Три года работал я над проектом экранизации трагедии самых несчастных на свете влюблённых. Три года ломал голову над тем, как лучше отразить исторические корни произведения, и задумал поручить роли главных героев подающим надежды итальянским актёрам.

Из-за неожиданного и глупого желания взять националистический реванш даже стал подумывать, не изменить ли фамилию Капулетти на Каппеллетти, согласно её изначальному звучанию, которое приводят Данте, Луиджи Да Порто и Маттео Банделло.

Но всё же я успел вовремя отказаться от такого решения, чтобы не выглядеть глупцом и не нарушать внутреннего равновесия между итальянским антуражем и английским языком трагедии, отдав Италии её итальянское, а Шекспиру его шекспировское. Вот таким образом я и решил, что мои ребята должны быть англичанами, иметь мягкое, благородное произношение и традиции Глобуса в жилах.

В марте мне позвонила из Лондона организатор кастинга и потребовала: «Вылетай первым же рейсом. Я нашла тебе Ромео».

Стало любопытно, ведь собеседования начнутся только через пару недель.

Мне пришлось немало побороться, чтобы отстоять свой выбор: я твердо решил поручить главные роли пусть даже совсем неизвестным, но непременно молодым актёрам, не старше двадцати лет. Мне надоели Джульетты в морщинах и с тоской во взгляде и Ромео с залысинами и колючей бородой.

— Как его зовут? — только и спросил я по телефону, надеясь, что в имени хоть как-то отразится ожидаемое.

— Френсис Фремптон, — ответила Леда.

И с именем Френсиса Фремптона в мыслях я отправился во Фьюмичино, поднялся по трапу в самолёт, опустился в кресло и посмотрел в окно на мелкий дождь, который затягивал серой пеленой взлётную полосу.

Спустя два часа, пролетев почти две тысячи километров, я оказался на Чарринг-Кросс[2]. Волнуясь, полный надежд, позаботившись об аккуратном проборе, с чемоданом в руке, я поднял руку, желая взять такси, но пришлось едва ли не бежать за ним до светофора, где машина притормозила прямо в луже.

Я попросил отвезти меня в гостиницу, где останавливался всякий раз, когда приезжал в Лондон. Теперь уже не помню, что это была за гостиница, хотя припоминаю какую-то вывеску на гранитном фасаде. Зато как сейчас вижу кривую ухмылку портье — высоченного, почти двухметрового роста индийца в униформе бордового цвета. В полном соответствии со своим классовым положением он привык склонять голову.

В холле я столкнулся с толпой журналистов, которые преследовали какую-то весёлую, смеющуюся девушку с короткой стрижкой и с тощими, как спички, ногами. Пробегая мимо, она приветливо кивнула мне, и я подыграл ей, хотя мы никогда в жизни не виделись.

Я взял у портье ключи и записку, которую мне оставила Леда. Она хотела, чтобы я приехал к ней в офис на следующее утро, как только встану. А теперь мне надлежало отдохнуть.

Войдя в номер, я положил чемодан на стул и принялся изучать программу своего пребывания. Меня ожидали сумасшедшие дни, следовало вооружиться мужеством и терпением. Я решил, что задержусь в Лондоне, с тем чтобы, не откладывая в долгий ящик, начать кастинг. А потом, когда вернусь в Италию, разрешу последние производственные проблемы — найду подходящие для съёмок места и до конца укомплектую съёмочную группу. И тогда, если всё пойдёт по плану, начну съёмки. Летом, с благословения солнца и под аккомпанемент цикад.

Подойдя к окну и отодвинув штору, я увидел Оксфорд-стрит. Начался дождь, но пока ещё не видно ни одного зонта — похоже, люди привыкли мокнуть. И тут я вдруг понял, что забыл, как зовут того возможного Ромео, которого нашла Леда. Что это, знак судьбы? Означает ли это, что отвергну его? Хэмптон? Кажется, Френсис Хэмптон зовут его. Мне стало тревожно.

Я переоделся, надел белую водолазку и английский костюм, который купил к Рождеству, лишь бы не думать больше о подарке под ёлку.

Предоставив друзьям и близким развлекаться где угодно, в тот раз я встретил Рождество в одиночестве, в надежде, что Федерико приедет ко мне из Марокко. Но старый Maypo Одини, которого в нашей среде прозвали Деспотом и с которым Федерико работал в Касабланке, продлил работу до самого Нового года, и никто из его группы не мог покинуть съёмочную площадку даже на один день.

Я вышел на улицу без зонта, плотно запахнулся в плащ, приноравливаясь к условиям, в которых жили англичане, и направился по скользкому тротуару в сторону Пикадилли, чтобы потом свернуть на Найтсбридж и пройти дальше до Кенсингтонской дороги, где на другой стороне парка отыскал взглядом Мемориал принца Альберта[3]. Тут я остановился, посмотрел в обе стороны, желая убедиться, что ни справа, ни слева мне не грозит никакая машина, и наконец перешёл дорогу.

Портье в здании, где жила Эвелин Уоллес, пропустил меня, не задавая вопросов. Может, узнал. Скорее, просто спутал с кем-то. Я вошёл в лифт, отряхнув с плаща воду и, прежде чем позвонить в дверь, вытер ноги о коврик. Я не видел Эвелин почти год, сердце у меня колотилось.

Последний раз мы встречались, когда она отмечала свой день рождения, в начале мая прошлого года. Ей исполнилось тридцать восемь лет, но выглядела она поистине великолепно. Потом мы перезванивались пару раз, она рассказала о печальных последствиях своего второго развода, а я сообщил, что скоро начну съёмки нового фильма Ромео и Джульетта, заметив, что непременно буду иметь её в виду для какой-нибудь роли. Мне всегда казалось, будто от Эвелин исходит благоухание роз, отчего голова идёт кругом.

А тут вдруг у меня возникла зевота. Когда дверь открылась, я стиснул зубы и растянул губы в улыбке; Эвелин протянула мне навстречу руки, и я слегка сжал их в своих ладонях.

— Oh ту God, Ferruccio![4] — воскликнула она со своим изысканным английским произношением.

Что я тут делаю?

— May I come in, Evelyn, dear?..[5] Насквозь промок, — прибавил я, не ожидая ответа, и шагнул внутрь.

Эвелин прикрыла дверь, сняла с меня плащ и, смеясь, повесила его на ручку шкафа. Потом взяла меня под руку и внимательно оглядела с головы до ног своими зелёно-изумрудными глазами, шевеля при этом губами, словно отмечая про себя, что изменилось в моём облике с тех пор, как мы виделись в последний раз. Я тоже смотрел на неё, но не смог обнаружить никаких перемен, красота её оставалась неизменной.

— Ох, — произнесла Эвелин.

Вот в чём дело: волосы. Я укоротил их. И так лучше, это молодит меня.

Я проследовал за нею в гостиную, стараясь не споткнуться о ковры. Они почти полностью покрывали паркетный пол, на мгновение отвлекая внимание любого, кто посмотрит, своим геометрическим рисунком. Я опустился в кресло, в которое усаживался и прежде при каждом визите, и жестом попросил её не льстить мне.

— I′т not flattering уои![6] — заверила меня Эвелин, открывая шкафчик-бар и доставая из него пузатую, уже почти пустую бутылку виски. Она разлила его в два бокала и один протянула мне.

Я согласился. Нет, если подумать, и в самом деле ничего лестного в её замечании нет — сказать мне, что выгляжу моложе, означало напомнить: в свои сорок три года я должен смириться с мыслью, что уже не молод. Я пожал плечами, пригубил виски и, встретив ласковый взгляд Эвелин, тут же улыбнулся.

Она облокотилась на ручку занимавшего треть комнаты дивана кремового цвета и протянула бокал в мою сторону:

— Cheers[7].

Я поднялся, чтобы чокнуться с ней, и в этот момент заметил наконец стол, сервированный у окна и сияющий роскошным серебром. Я узнал особый сервиз, который извлекался на свет только по важным случаям. Эвелин ждала кого-то?

Она призналась, что ожидает одного поклонника, очередного воздыхателя, актёра, тоже, как и я, уже на пятом десятке.

— Is he rich?[8] — пошутил я.

— Of course[9], — ответила она, поддержав игру. Очень богат.

Я с деланым сожалением хлопнул себя рукой по лбу. Не знаю, почему мне захотелось добавить в шутку, будто предпочитаю нищих почитателей, возможно, тем самым я невольно признал свою вину, что явился в неподходящий момент.

Так или иначе, Эвелин опередила меня. Если захочу остаться, пожалуйста, тем более что ужин предполагался не романтический. Они с Питером все равно не останутся наедине: в соседней комнате занимается Лавиния, которая будет ужинать с нами.

Так я вспомнил о Лавинии, дочери, которая родилась у Эвелин в первом браке с Джоном Олифэнтом, тем самым актером, который играл Лаэрта в моём Гамлете в Лондоне. Заслужив похвалу критики, он стал сниматься на телевидении, а потом сбежал в Бразилию с какой-то молоденькой актрисой из теленовелл. Удар для меня, потому что я считал его одним из самых многообещающих актёров на английском небосклоне и собирался снова пригласить для съёмок. И очень тяжёлый удар для Эвелин, которая осталась одна с маленьким ребёнком на руках, разрываясь между двумя приятными необходимостями — выходить на сцену и быть матерью.

— But tell те, why you're here Ferruccio[10],— обратилась она ко мне, пробуждая от воспоминаний. Что я делаю в Лондоне?

Я напомнил о наших телефонных разговорах и объяснил, что наконец-то моя мечта о Ромео и Джульетте обрела статус конкретного проекта и не позднее, чем этим летом, превратится в реальность. Я приехал в Лондон, чтобы провести кастинг и даже, наверное, скрестив пальцы, уже нашёл Ромео.

— And Juliet?[11] — спросила она. Как ты её себе представляешь?

Я положил ногу на ногу, задумавшись. Я не знал, что ответить, у меня не было ни малейшего представления о том, какой она должна быть, даже никакого примера для начала, чтобы так сразу и описать её. У моей Джульетты волосы могли быть любого цвета, глаза любой формы и величины. Во время собеседования я никогда не делал свой выбор, исходя только из внешней красоты, безусловно изначальной. Я полагался на свою интуицию. И если бы Джульетта переступила порог комнаты, где проводится кастинг, и предстала бы передо мной, я не сомневался, что узнаю её.

— Young[12], — последнее, что добавил я. Она должна быть очень молодой.

Разочарование Эвелин повисло в воздухе, словно облако холодного пара. Я понял, что она хотела бы посоревноваться за эту роль, и со смущением посмотрел на неё, подумав, что единственная роль, какую я при всём желании мог бы предложить ей, это синьора Капулетти. Важная роль, безусловно, но не из тех, которые запоминаются.

Телефонный звонок прозвучал весьма кстати, избавив нас от возникшей неловкости. Я поднялся, а Эвелин прошла к аппарату и взяла трубку. Я же отвернулся и столкнулся со своим отражением в полированной поверхности старого комода.

— Hello![13]

Я пригладил волосы, спустив их на лоб, но потом передумал и откинул назад.

— I see. No, по. Don’t worry. Next week, all right.[14]

Я сразу понял, что она говорит с Питером, что он извиняется за неожиданные обстоятельства, которые не позволяют ему прийти, и с невольным облегчением порадовался этому известию. Встретился с улыбающимися глазами Эвелин и опустил голову. Она, видимо, тоже не очень огорчилась.

Спустя мгновение положила трубку и, не изменяя актёрской привычке, потёрла руки, как делала на сцене в роли леди Макбет, сказала, что теперь нет нужды ставить ещё один прибор, что я пришёл кстати, чтобы исправить досадный случай. Потом повернулась в сторону коридора и громко позвала дочь:

— Лавиния!

Подождала немного и, поскольку ответа не последовало, повторила громче:

— Лавиния! Лавиния!

Я улыбнулся, заметив складку на лбу Эвелин, которая, внезапно преобразившись, превратилась в строгую мать. Я не понимал, почему её сердило, что дочь не отвечает.

Наконец в ответ на её зов в коридоре послышались лёгкие шаги — лёгкие-лёгкие, будто феи пролетели.

— Yes, Мит. I'т coming[15], — ответил голос, прошелестевший, как дуновение ветерка.

И пока высоко поднятые брови Эвелин опускались на своё место, я в ожидании повернулся к двери, выходящей в коридор.

Мгновение спустя передо мной словно распустились цветы, изображенные на её платье.

Я окинул взглядом возникшую в дверях фигуру и поразился, с трудом узнавая своё воспоминание.

Ничего не осталось с тех пор, когда я мельком видел Лавинию на дне рождения матери в прошлом мае. Это была толстая, смешная девочка-подросток, старавшаяся скрыть свой испуг перед переменами, неизбежными с наступлением половой зрелости. Она стала стройной, вытянулась. И чёрные, очень длинные волосы обрамляли овальное, бесподобной бледности лицо.

— Do you remember Ferruccio?[16] — остановила её на пороге мать своим вопросом.

Лавиния перевела на меня томные глаза и посмотрела хмуро и робко. Потом склонила, словно котёнок, голову к плечу, желая лучше рассмотреть.

В глазах что-то блеснуло, и на губах появилась натянутая улыбка.

— Yes, I do[17]. — Она подошла ко мне, уже не робея, и протянула руку: — Nice to see you again[18].

— Привет, — ответил я, поражённый одной мыслью. Сколько же ей лет сейчас?

— I'т going to be sixteen next month[19].

— You're very young[20], — сказал я. Она была великолепна. Мне хватило одного взгляда, чтобы понять: я нашёл Джульетту.

Эвелин направилась к столу, глядя на меня с враждебным, пронизывающим любопытством. Как хорошая актриса она умела на лету схватывать любой скрытый намёк: она уже поняла, что я сделаю дальше — попрошу её дочь прийти на собеседование и предложить свою кандидатуру на роль главной героини.

Но я, как хороший режиссёр, тоже сумел понять, что написано на её лице. Я не раз уже видел такое выражение, в котором читались изумление и ревность, огорчение и печаль и которое преображало черты примадонны, обнаружившей своё имя в самом конце театральной афиши. Она ведь привыкла всегда находиться в первой строке и привлекать зрителей. В случае с Эвелин, однако, к горькому сожалению, добавилась также некоторая материнская гордость, потому что неожиданная соперница на этот раз была одной с ней крови.

Лавиния развернула салфетку, положив её на колени с приглушённым смешком. Она едва не опрокинула графин с водой.

— Plese, darling, be careful[21].

Наверное, лучше было бы промолчать, передумать, не вмешиваться в семейные дела. Но я не мог себе представить, что в ближайшие дни ко мне в офис явится какая-нибудь другая девушка, которая, хорошо прочитав несколько фраз, убедит меня, что именно ей нужно поручить эту роль, что она — настоящая Джульетта. Нет, не мог.

Бледным солнечным утром я отправился по Лондону пешком к зданию, где собеседование проводилось на редкость заблаговременно. Леда, которую я знал как воплощение пунктуальности, конечно, ещё не появилась, а у меня не было ключей. Не удалось объяснить и портье, что мне нужно войти, что я — Ферруччо Тьецци и имею право переступить порог.

— The director! I work here![22]

В конце концов я тяжело вздохнул и, выйдя на улицу, зашёл в ближайший бар, какой заметил на другой стороне. Там почти никого не было, официантка в розовом передничке лениво взглянула на меня, и я даже подумал, что она могла бы со своим средневековым профилем оказаться неплохой статисткой. Потом — я заказал black coffee[23], вернее, чашку тёмной бурды с еле различимым запахом кофе и взял из горы на вазе крендель. Разворошив его и удалив верхний грязный слой, я устроился на скамье у окна.

Я жевал мякиш, глядя на отражение своего тревожного лица в окне, когда увидел за стеклом растерянную Леду. Её окутывало несколько слоев одежды: из-под джинсовой куртки выглядывала полосатая рубашка, из-под неё — синяя шерстяная водолазка, шея обмотана белым в красную полосу шарфом.

Я помахал ей, но она не заметила. Пришлось вскочить, сунуть в рот остатки кренделя и поспешить на улицу, на ходу натягивая куртку, один рукав которой болтался на весу.

— Леда!

После третьего оклика она услышала. Обернулась и покраснела, как обычно, обратив на меня свои круглые синие глаза:

— Привет, Ферруччо, уже здесь? Извини, что заставила ждать, у меня не оказалось мелочи для автобуса, пришлось разменивать, я потеряла уйму времени, и…

Я успокоил её, похлопав по плечу и подтолкнув к двери, откладывая все разговоры на потом, когда поднимемся на нужный этаж, но прежде чем войти в лифт, обернулся и весело помахал портье.

Письменный стол в офисе был завален разными бумагами, газетами, записками с именами звонивших сюда людей или тех, кому нужно позвонить. Срочно. Я отодвинул телефон и сел за стол, предоставив Леде копаться в картотеке.

Просмотрев в газетах рекламу, которая сообщала о начале кастинга для Ромео и Джульетты, и сделав пару звонков, связанных с организацией будущих съёмок, наконец заставил Леду сесть и объяснить мне, почему я так срочно понадобился ей в Лондоне. Мне хотелось посмотреть на этого юношу.

— Френсис… так, кажется, его зовут?

— Фремптон, — ответила Леда, передавая мне папку. — Френсис Фремптон.

— Что это, его данные?

Она кивнула и перевернула первую страницу, указывая на пару снимков, полученных из агентства, которое его рекомендовало.

— Вот, вот это он. Снимок сделан в прошлом месяце.

Я сощурился, задержав дыхание, как бывает, когда стараешься сосредоточиться перед картиной в музее. Я совсем не представлял его таким, но мне понравилась его новизна. Понравились его лицо, его каштановые волосы, подстриженные, как у пажа, необычайно прямые брови, взгляд, исполненный тяжёлой, упрямой печали. Глядя на него, я вдруг необычайно разволновался, даже слёзы навернулись на глаза. Не знаю, что со мной случилось, но Леда это заметила и смотрела на меня, не решаясь нарушить молчания. Я постарался улыбнуться, чтобы успокоить её, и опустил голову.

— Так что скажешь?

— Когда придёт? — спросил я, просматривая его личные данные в поисках даты рождения. Узнав, что в прошлом августе ему исполнилось семнадцать лет, я облегчённо вздохнул. Конечно, он перелезет через стену в доме Капулетти и без особого труда заберётся на знаменитый балкон. Для этой сцены, которую я уже представлял себе, требовались мускулы, отвага и настоящая молодость. Однако, чтобы решить окончательно, нужно услышать его. Я содрогнулся при мысли о том, что он заговорит с чудовищным акцентом простолюдина.

— Сегодня после обеда.

Я так разволновался, что даже ласково потрепал Леду по щёке:

— Молодец, восхитительно. Но где ты его отыскала?

Леда рассмеялась. Потом успокоилась и призналась, что увидела Френсиса Фремптона неделю назад в одном театре Вест-Энда. Однако я не должен пугаться. Обещаю? Она обратила на него внимание, когда он выступал в совершенно неожиданной роли.

— Питера Пэна? — в изумлении переспросил я.

И Леда кивнула, дав понять этим простым движением, насколько Ромео Монтекки и Питер Пэн, персонажи, казалось бы, абсолютно несходные, на самом деле похожи: их отличают чистота, упрямство, упорство. Я не проявил любопытства, не стал спрашивать, что побудило её отправиться на этот детский спектакль. Если Френсис — наш человек, вопросов нет.

Я нервничал, то и дело посматривая на часы и желая, чтобы время пролетело быстрее, занялся разными бумажными делами, позвонил в Италию Федерико узнать, какие у него новости, и наконец сообщил Леде, что среди желающих стать Джульеттой завтра появится Лавиния Олифэнт, дочь Эвелин Уоллес. Да, именно моей Эвелин.

Леда радостно посмотрела на меня.

— Если повезёт, — сказала она, — можно считать, что уже нашли обоих героев, причём без всех этих бесконечных собеседований с претендентами.

Это всё шестое чувство виновато. Или удача? Быть может, думаю я теперь, спустя много лет, тогда вмешался злой рок?

А в тот момент у меня возникло ощущение, будто я уже почти на вершине успеха, полон энергии, чтобы взяться за работу над моим вторым фильмом, лучшим, готов спорить об этом. Мне виделось предсказание тому на небе, в каждом событии, в том, как быстро находилось решение всех проблем. И когда настало три часа, и Леда поднялась, чтобы пригласить в комнату Френсиса Фремптона, я уже знал, что остановлю свой выбор на нём. Я чувствовал это нутром.

— Come in, come in[24]. — Я помахал и, когда он подошел, привстав со стула, протянул ему руку: — How do you do?[25]

Френсис был в тёмном костюме, словно на похороны собрался, даже галстук надел. Он пожал мою руку чересчур крепко, будто хотел таким образом что-то сообщить, возможно, что он не слабак, как я мог подумать при первом взгляде на него. Он долго не отводил от меня своего мрачного взгляда, потом медленно произнёс:

— How do you do?

Я представился, он тоже. И мы оба одновременно опустились на стулья, а Леда осталась стоять между нами, словно посредник. Я передал ей сценарий с отмеченным текстом, она протянула его Френсису. Сцена в склепе, предсмертный монолог Ромео.

Но прежде чем послушать его, прежде чем дать ему несколько мгновений, чтобы освоиться с этим текстом, я попросил рассказать о себе, своей семье, воспитании, где он родился.

— In London[26] — сказал он. Но уточнил, что умрёт не тут.

Я улыбнулся в ответ на такое решительное, такое романтическое утверждение, узнав в нём максимализм молодости.

Нет на свете юношей, которые хоть однажды не предрекали бы собственную смерть, описывая ужасные мучения, которые их ждут, или посмертную дань уважения. Возможно, это способ бросить вызов судьбе, а потом будь что будет. Но быть может, даже скорее всего, это способ отстраниться от жизни, пока не поздно, пока она ещё не слишком привязала к себе, не влюбила. Потому что тысячи обстоятельств подстерегают нас за каждым углом, никто не читал книгу судеб, никто не может утверждать, будто он — призовая лошадь.

— Did you read Romeus and Juliet?[27] — задал я следующий вопрос.

— Трагедию Шекспира? — уточнил он.

— Of course[28].

И счёл нужным сообщить нам, что я ведь вполне мог иметь в виду поэму Артура Брука, написанную в 1562 году, которая послужила Шекспиру источником вдохновения. На это я ответил, что в таком случае сказал бы: The Tragicall Historyе of Romeus and Juliet[29] — иначе мы, конечно, запутались бы. И тогда он признался: нет, не читал ни того, ни другого, к сожалению.

Я пожал плечами, чувствуя, что ему непременно хочется противоречить мне, но это лишь позабавило меня, и я улыбнулся ему.

Он очень удивился. Похоже, я обезоружил его на какое-то мгновение, и он уже не мог больше сохранять свой мрачный вид, теперь просто стойко держался. Я заметил, как нервно он теребит страницу, и спросил, уже мягче, каким он представляет себе Ромео.

— Too sad not to be happy. Too happy not to be sad[30], — негромко проговорил он и получил за это полный восхищения взгляд Леды, которая перестала наконец делать заметки в своём блокноте.

Слишком печальным, чтобы быть счастливым. Слишком счастливым, чтобы быть печальным.

Я почти не сомневался, что он не допустит никаких грубых ошибок и что меня не ждут никакие неприятные сюрпризы, и всё же я напрягся и стиснул пальцы, когда Френсис поднялся, чтобы прочитать отрывок из трагедии. Я закрыл глаза, потом открыл, нахмурился. Он улыбнулся мне?

Я услышал, как взволнованно дышит рядом со мной Леда, а потом она замерла. Повисла тишина, и мы с Ледой поняли, что не сможем нарушить её, казалось, какие-то высшие силы заставляют нас помолчать.

Френсис негромко произнёс, ошарашив нас:

— О, she doth teach the torches to burn brigaht! Она затмила факелов лучи! Сияет красота её в ночи, как в ухе мавра жемчуг несравненный. Редчайший дар, для мира слишком ценный!

Я взглянул на Леду и прочитал в её глазах свою мысль. Мы не могли остановить его, нет, хотя он и подшутил над нами и читал монолог Ромео на празднике в доме Капулетти, из первого акта. При том, что явно забавлялся до сих пор и что конечно же трагедию читал. Ещё как читал. Его голос, удивительно проникновенный, мёдом вливался в наши уши, запечатывал уста и отметал все возражения. Мы не могли велеть Ромео перестать быть Ромео.

— Did ту heart love till now? — Громкий вздох. — И я любил? Нет, отрекайся взор: я красоты не видел до сих пор!

Я нисколько не сомневался: Френсис — великолепен. Вспомнив нашу первую встречу, я не мог отыскать ничего, что хоть в малейшей степени не устраивало бы меня в нём, ни одной неприятной мелочи. И положился на Леду, которая рождена для того, чтобы гасить любые всплески эмоций. Однако на этот раз — вот чудеса! — даже она, похоже, не смогла разглядеть ни малейшего изъяна.

Мы весь вечер провели с нею, поглядывая друг на друга в ожидании, кто из нас разрешит наконец эту загадку: рискнём или не рискнём? В этом заключалась вся проблема. Можно сразу поручить ему эту роль, не тратя времени и сил на выслушивание лепета целой толпы мальчишек, приехавших из всех уголков Англии на шекспировский призыв, а потом без конца сожалеть о своей ошибке. Или же, попросив подождать, потерять его, а потом жалеть об этом до конца жизни.

Снимать фильм — это всё равно что встать за штурвал судна далеко в открытом море: понимаешь, что, прежде чем доберёшься до берега, увидишь и волны, и штиль. Тут нужно лишь сделать ставку и надеяться, что не ошибся в выборе команды, потому что, если хоть кто-то покинет её на середине пути, никто не увидит завершения дела.

На следующее утро после первого тура собеседований, когда Леда вернулась в офис с двумя чашками кофе и мы остались наконец одни, я спросил, не надоело ли ей выслушивать искалеченные монологи бедного Ромео и смотреть, как мечутся молодые люди, во что бы то ни стало желающие умереть, распростёршись у моих ног.

— Я думаю, Шекспир переворачивается в могиле, — сказала Леда, вынудив меня улыбнуться.

— Тогда позвоним Френсису и сообщим ему хорошую новость. Закроем эту главу, и я сосредоточусь на выборе Джульетты. Через час за этой дверью соберётся сорок девушек, жаждущих получить роль, — а мне ужасно нужна таблетка от головной боли!

Леда тотчас предложила слетать в аптеку и, оставив кофе на столе, выбежала из комнаты, прежде чем я успел ответить ей и остановить.

Так что, когда часы показали половину третьего и первая девушка из списка села на стул перед письменным столом, нахально глядя на нас с Ледой, у меня с головой снова всё оказалось в порядке, и зрение тоже обострилось.

Она сразу вызвала антипатию, но я не распрощался с ней немедленно из-за её волос — великолепных светлых локонов, которыми и любовался всё время, пока шло прослушивание, машинально кивая головой, но не слыша ни одного слова из того, что она произносила.

К счастью, когда она поинтересовалась, можно ли использовать нож для резки бумаг как кинжал, Леда вовремя помешала мне согласиться, посоветовав ей воспользоваться воображением.

Так менее опасно, поскольку лезвие ножа для бумаги остро заточено. А для нас, подчеркнула Леда, это важно, поскольку об актрисе судят по многим качествам, но в первую очередь по силе её воображения.

Потом явилась восемнадцатилетняя девица, черноволосая, с короткой стрижкой и накрашенными ресницами. Она села, теребя свою короткую юбку, и заговорила о Шекспире как о школьном приятеле.

Затем вошла худенькая, как тростинка, светловолосая девушка с пухлыми губами, вся в веснушках. Её звали Роза Дэлтон, до сих пор помню это имя, потому что даже подумал было, что она могла бы подойти, но тут же отказался от этой мысли, увидев её безобразные руки: пальцы жёлтые от никотина, ногти обгрызены.

Я проводил ее улыбкой сожаления и вздохом неодобрения.

Настал черёд Лавинии. Она вошла в комнату одна, дважды постучав и подождав, пока я дважды не крикнул ей «Соте in»[31]. На ней было фиолетовое платье, вопреки суеверию, и мне понравилось, что она не уступает условностям, хотя родилась и выросла, можно сказать, по законам театра.

Она не села, а остановилась, вытянувшись в струнку, и пришлось предложить ей стул. Мне хотелось, чтобы она почувствовала себя раскованно, и потому я задал неверный вопрос.

— Didn't Evelyn accompany you?[32]

— No, she had rehearsal today[33].

Я вспомнил, что два дня назад Эвелин рассказала мне за ужином о своих новых обширных планах. Она только что начала репетировать в Королевском шекспировском театре классическую пьесу Сон в летнюю ночь, премьера которой намечалась на лето, и это ещё одна причина, почему она ни за что не согласилась бы на роль синьоры Капулетти, которую, как я тогда же понял, даже и предлагать ей не стал бы.

Лавиния сцепила пальцы, чтобы они не дрожали. Но это не помогало, кроме того, ей не удавалось спокойно смотреть на нас, она всё время переводила взгляд со стола на мой нос, со стены за нами на свои туфли.

Когда она увидела, что Леда поднялась, желая посмотреть на неё в профиль, покраснела. И Леда тоже покраснела, возвратившись к своему стулу и предприняв немало усилий, чтобы рухнуть на него, а не мимо.

Я спросил, есть ли у неё какой-нибудь театральный опыт, хотя прекрасно знал, что есть, — но мне хотелось, чтобы, ответив утвердительно на первый вопрос, она обрела хоть немного уверенности в себе.

Я держался как преподаватель, помогающий робкому ученику простейшей подсказкой, за которую он должен ухватиться.

Я растрогался, разволновался при мысли, что видел Лавинию ещё ребёнком, когда отец приводил её за руку на съёмочную площадку, и что теперь не открываю её для себя, а лишь встречаю вновь.

Я прикусил язык, чтобы не спросить её о Джоне, вовремя сообразив, что лучше не напоминать о сбежавшем родителе. Эвелин даже перестала упоминать его имя в наших разговорах, вырвав, словно сорняк, воспоминание о нём из своего сердца.

— Well…[34] — произнёс я спустя некоторое время, когда разговор явно затянулся, и указал на сценарий, который мы раздали всем девушкам, ожидавшим приглашения на собеседование. Почему бы не попробовать вот эту сцену?

Лавиния кивнула, пробежала глазами страницу и посмотрела на меня. Неловко поднялась. Губы побледнели, лицо побелело, и я испугался, что она сейчас упадёт в обморок. Но этого не произошло, она стояла прямо, не шелохнувшись, и смотрела на нас.

Леда подняла бровь, желая без слов приободрить Лавинию, явно испытывая симпатию из-за нерешительности, сближавшей их.

Лавиния опустила ресницы, медленно сжала кулак и посмотрела не неё:

— What's here?..[35]

Что вижу я! В руке Ромео склянка! Там яд принёс безвременную смерть.

И замолчала.

Я подался вперёд, ей навстречу, прося отбросить робость, неважно, что она не помнит точно слов, нам нужен не Шекспир, а только её игра.

Лавиния вздохнула, поправила волосы, взглядом умоляя отпустить её.

— Go on, please[36], — всё же тихо попросил я.

Лавиния опустила голову и, сдавшись, сделала из вежливости ещё одну попытку:

— О churl! Drunk all, and left no friendly drop to help me after?..

О жадный! Выпил всё и не оставил даже капли милосердной мне на помощь! Тебя я прямо в губы поцелую. Быть может, яд на них ещё остался — он мне поможет умереть блаженно.

И умолкла, затаив дыхание.

— Sorry, I can’t[37], — произнесла она наконец.

Когда я спросил почему, она ответила, что никогда не сможет играть так же, как её мать, мы ведь, конечно, ждём от неё именно этого — что она станет юным повторением великой Эвелин Уоллес. Но она ничего не может поделать, у нее нет материнской стати, её уверенности, её сценического обаяния. Её таланта.

— Why are you laughing?[38] — спросила она, удивившись моей улыбке и округлив глаза.

Леда тоже не понимала, почему я смеюсь.

— Что с тобой? — спросил она, посмотрев на меня в упор.

Я пожал плечами. Если бы мне нужна была Эвелин, мы позвали бы Эвелин, а не её дочь. Мы не из тех, кто считает, будто цветы в саду источают одинаковый аромат и что Капулетти и Монтекки во что бы то ни стало должны ненавидеть друг друга.

Лавиния долго смотрела на меня, пока не убедилась, что я говорю искренно, и улыбнулась.

— Уста твои теплы, — произнесла она наконец как Джульетта. И повернулась, чтобы выйти.

Когда Леда выглянула в коридор, приглашая следующую девушку, я уже понял, что больше ничего не жду в этот день.

Я подождал неделю, прежде чем познакомил их. Тем временем занимался разными делами, связанными с производством фильма, ходил со старыми друзьями по ресторанам, побывал на спектакле Питер Пэн в Вест-Энде и постарался убедить Эвелин, что её дочь непременно должна играть в моём фильме.

Я не понимал, почему она так упорствовала. В какой-то момент даже подумал, будто она ревнует Лавинию к будущему, которое открывается перед ней, полное надежд и обещаний, в каких самой Эвелин теперь уже отказано. Но это слишком мелочная мысль, и я сразу же отправил её в самый дальний уголок памяти, стараясь найти убедительные доводы в пользу моего предложения.

Даже если она не хотела признавать, что её дочь так или иначе всё равно пойдёт по её стопам, потому что все профессии передаются из поколения в поколение, и у человека, родившегося в актёрской семье, заложено в генах идти на сцену. Я же только предлагал ей прекрасный, грандиозный дебют, на международном уровне. Было бы безумием отказываться от этого.

И действительно, в конце концов Эвелин согласилась. Согласилась с большой неохотой, что в мае Лавиния приедет к нам, в Италию, на съёмки фильма, и договорилась с колледжем, где училась дочь, чтобы ей разрешили пропустить без последствий последнюю четверть учебного года.

И вот настал день, когда мы окончательно обо всём условились, когда я мог познакомить моих молодых героев и понять, не ошибся ли в выборе.

Я оставил Леду в гостинице собирать вещи, потому что наутро мы собирались уехать, и отправился на свидание с дрожью в сердце. И со складным стулом, который прихватил на время в гостинице. Я решил изменить обстановку, уйти от белых обыденных стен офиса и встретиться с ними в Гайд-парке, возле Марбл-арч[39], под весенним моросящим дождиком, который неутомимо сопровождал меня всё время пребывания в Лондоне.

Френсис и Лавиния появились вместе, идя с одной и той же стороны, он немного впереди неё. Прошли одновременно под аркой и издали помахали. И только когда остановились передо мной, поняли, что оба направляются ко мне. Они переглянулись, внезапно оробев, догадавшись, что Ромео только что встретился с Джульеттой, и не зная, улыбаться сразу же или отложить улыбку на потом.

Приветствуя ребят, я приобнял их за плечи и слегка сблизил. Почувствовал, как они напряжены, и, желая избавить их от некоторой неловкости, поинтересовался, сами они представятся друг другу или же роль церемониймейстера предназначена мне.

Френсис сдул чёлку с глаз и решительно взял руку Лавинии ещё прежде, чем она протянула её, и девушка изумлённо охнула от боли.

И они засмеялись, тихо-тихо, переглядываясь. Лёд был сломлен.

— If I profane with ту unworthiest hand… — произнёс Френсис мгновение спустя, заговорив уже как Ромео, отчего я невольно вздрогнул. — Когда рукою недостойной грубо я осквернил святой алтарь — прости. Как два смиренных пилигрима, губы лобзаньем смогут след греха смести.

Я ожидал, что Лавиния промолчит и от смущения спрячет лицо в воротник. Однако глаза её заблестели, когда она отнимала руку, и голос её ответил:

— Good piligrim… Любезный пилигрим, ты строг чрезмерно к своей руке: лишь благочестье в ней. Есть руки у святых: их может, верно, коснуться пилигрим рукой своей.

На какое-то мгновение я не поверил самому себе, не поверил своим ушам, тому, что восхитило меня. Возможно ли? Потом я подумал: наверное, это отрепетировано заранее, чтобы поразить меня.

Но когда Фрэнис произнёс: My name’s Francis. Nice to meet you[40], - и Лавиния в ответ назвала своё имя и протянула ему руку, я понял что они действительно видят друг друга впервые. На моих глазах происходило чудо — прекрасное, без малейшего расхождения соединение двух незнакомых до этой минуты существ в одно, единое. И своим фильмом я показал бы это чудо миру.

Мне не требовались никаких других подтверждений, и просто так, ради шутки, я решил пройти с ними сцену на балконе, желая потешить свою гордость ещё одним мгновением славы. Мне хотелось развлечься. Поэтому я взял складной стул, который в ожидании ребят прислонил к ограде, раскрыл попросил Лавинию подняться на него.

— What?[41] — с испугом спросила она, склонив голову к плечу.

Я объяснил ей, что она может считать это неким профессиональным приёмом. Пусть доверится мне. Вознесясь над английской землёй, она действительно станет свободной — от самой себя, от сегодняшнего дня — и сделается настоящей Джульеттой. Я подал ей руку, желая помочь, и ободряюще улыбнулся.

Френсис вскинул брови и смотрел так, будто находился где-то очень далеко от нас, словно ощущал себя любопытным зрителем, а не участником затеи. Он сощурился и спросил, не придётся ли и ему подняться потом на стул или же Ромео может оставаться подданным Её Величества королевы. Иронию, сквозившую в его вопросе, я смягчил решительно кивком:

— You too, оf course[42].

Лавиния тихо рассмеялась, вынудив невольно улыбнуться и своего товарища.

— You see, it's funny, — сказал я. Разве это не забавно?

Несколько прохожих обернулись и посмотрели, что происходит в этом пресловутом уголке Лондона, где всем позволено говорить что угодно и где в данный конкретный момент Ромео и Джульетта прониклись взаимной симпатией.

2. МАЙ

К наступлению того пророческого, как никогда полного ароматов мая я собрал превосходную съёмочную группу: ни один персонаж не остался без своего исполнителя, не пришлось искать ни одного техника. В воздухе помимо цветочных ароматов веяло дыхание любви молодых людей всего мира. Наши Ромео и Джульетта, казалось, появились в самый подходящий момент, чтобы олицетворять пробуждение чувств.

Продюсер не очень-то щедро отвечал на мои запросы, нам следовало экономить, мы не смели испортить ни одного сантиметра плёнки. Он не делал ставку на Шекспира. Поэтому, чтобы как можно лучше подготовиться к съёмкам, я решил немного отодвинуть их начало. Начнём снимать не позднее июня и будем стремительно двигаться дальше, с тем чтобы завершить работу в сентябре, к концу лета и хорошей погоды. Нам оставался месяц, чтобы понять слабые и сильные стороны друг друга.

Я решил поступить, как в театре, — подготовить фильм за кулисами, на репетиционной площадке, а потом явить его объективу, следуя хронологии событий. Я хотел, чтобы любовь накалялась, развивалась бурно, стремительно устремляясь к финалу, и я никогда не позволил бы себе начать, ну скажем, со сцены у балкона, а потом вернуться к самому началу.

Для сбора актёров я не видел лучшего места, чем мой новый дом на флорентийском холме. Дом оказался слишком просторным для одного человека, даже для двоих, покупка его была опрометчивым поступком, и я не знал, благодарить себя или проклинать за это. Так или иначе, я только что закончил в нём ремонт и подумал, что собрать там артистов — отличный повод торжественно отметить новоселье.

И вот один за другим стали приезжать туда все — техники и актёры. Они слетались ко мне со всех концов земного шара, больше всего из Англии и Италии. Федерико прибыл из Канады, где работал с Рино Томболези, который снимал свой третий и никому не нужный итальянский вестерн. Иногда я спрашивал Федерико, как он может соглашаться работать над фильмом, который никогда не выйдет на экран и не прибавит известности его имени. Мне хотелось, чтобы он нашёл работу получше. Но Федерико неизменно пожимал плечами и тихо замечал, что нередко у тебя просто нет выбора и, если не хочешь неприятностей, беззлобно соглашайся на то, что преподносит судьба.

Лавиния прилетела в аэропорт Фьюмичино прозрачным утром в одиннадцать тридцать и оказалась предпоследней, кого мы ждали. Френсис ещё сдавал в Лондоне выпускные экзамены, его ждали через два дня — он прилетит свободный и, я надеялся, счастливый.

Я поднял руку высоко над головами окружавших меня людей.

Эвелин предупредила, что занята на родине, у неё спектакль, предстоит дебют в Стратфорде-на-Эйвоне, но она поручила одной своей подруге сопровождать дочь в Италию, чтобы чувствовать себя спокойнее. Поэтому я не испугался, когда увидел идущую мне навстречу тощую женщину с рыбьими, прозрачно-голубыми глазами, которая придерживала Лавинию за локоть и смотрела на меня, как на щипача[43]. Она выглядела поникшей, уставшей от перелёта и жары, расстроенной. Старше меня.

Лавиния тепло поздоровалась со мной, обняла и, воспользовавшись этим, отошла от маминой подруги.

— Ferruccio у this is Miss Вurns, ту chaperon[44], — представила она, и в глазах её я увидел смех.

Я решил, что будет уместно склонить голову в знак уважения.

— Hello. How do you do? — сказал я, протягивая руку.

Мисс Бернс рукой в голубой атласной перчатке пожала только кончики моих пальцев. Потом оглядела меня с головы до ног в поисках каких-нибудь примет, которые помогли бы понять, что я собой представляю. Но и сегодня ещё я убеждён, что она приняла меня за шофёра.

— Lucy, this is Ferruccio Tiezzi, mum's friend[45], — объяснила ей Лавиния, стоя сзади.

И мисс Бернс разомкнула свои губы ниточкой, чтобы испустить вздох облегчения. Потом кивнула и сказала:

— Oh, the director, I see. Pleased to meet you[46]. Она с мольбой попросила вывести её как можно скорее отсюда, ей не хватает воздуха и нужен хотя бы глоток воды.

Пока я вёл их к выходу, неся чемоданы, которые задевали чужие вещи и ударялись о мои колени, я припомнил традиционные вопросы, какие задают в подобной ситуации. Как долетели? Всё ли прошло хорошо? Сколько времени находились в пути? Лавиния сказала, что сидела у окна, что никогда и думать не думала, что увидит Италию с высоты, что моя страна изумительна, что она, Лавиния, в восторге. Мисс Бернс ограничилась кратким замечанием по поводу постоянных воздушных ям:

— It was awful[46].

Когда я закрыл дверцу машины и увидел за стеклом круглые глаза мисс Бернс, я спросил себя, не специально ли мне в отместку прислала её Эвелин. Титания[47], королева фей, смеялась надо мной по ту сторону гор и равнин, по ту сторону Ла-Манша.

Лавиния села на заднее сиденье, наверное не желая беспокоить и без того уже уставшую chaperon, но сразу же просунула голову между спинками передних кресел и поинтересовалась, можем ли заехать в Рим. Или сразу отправимся во Флоренцию? Я понял по её тону, что она охотно, пусть даже мельком, взглянула бы на столицу Античности, и ответил, что Рим ожидает нас с распростёртыми объятиями.

Мне тоже не хотелось лишний раз кататься туда-сюда, поэтому я решил, что мы переночуем в доме у моего помощника режиссёра, а завтра съездим в аэропорт, встретим Френсиса и все вместе отправимся во Флоренцию. Федерико преспокойно оставил мне ключи от своей двухкоматной квартиры на пьяцца делла Канчеллерия. Он уже привык.

— Как чудесно, я очень рада, — произнесла Лавиния по-итальянски, и я чуть не подскочил от удивления.

Я посмотрел на неё в зеркало заднего обзора.

— И что это значит? — с любопытством спросил я. — Говоришь по-итальянски?

Лавиния продолжала улыбаться, но покраснела: значит, ещё не совсем рассталась со своей робостью. Опять по-английски — так быстрее — она объяснила, что начала брать уроки в Лондоне, в школе, где преподавали исключительно носители языка. Пока ещё не успела многому научиться, но получила самые необходимые знания и кое-что уже понимает, например вывески на улицах.

— Запрещено плевать, — со смехом прочла она.

Я пообещал, что мы постараемся каждый день учить её чему-нибудь, и уверил что в конце концов она будет говорить как настоящая итальянская синьорина и Эвелин не узнает её.

Мисс Бернс помахала перчаткой, как веером.

— В Италии всегда так жарко? — спросила она спустя некоторое время, когда я уже забыл, как звучит её голос.

Я подтвердил, слишком красноречиво улыбнувшись. Она скривилась и больше ни разу не обращалась ко мне, пока не приехали в Рим, и то лишь для того, чтобы поинтересоваться, не стоит ли убавить скорость: ей показалось, будто мы проехали перекрёсток на красный свет.

На следующее утро я повёз Лавинию на площадь Навона и на площадь Испании, потом мы поднялись на Капитолийский холм и наконец подошли к фонтану Треви, где она бросила в воду монетку в двадцать лир, задумав желание, которое нам не открыла.

Мисс Бернс ограничилась тем, что следовала за нею повсюду, словно белая тень, стараясь не встречаться со мною взглядом, лишь бы не разговаривать. Но неизбежно, много раньше, чем нам хотелось бы, нашу прогулку всё же сопроводила беседа. Мы говорили о том о сём, а Лавиния шла рядом и молчала, думая о чём-то своём, совсем не похожем на то, о чём думают люди в зрелом возрасте, хотя и молодых и старых освещает одно и то же солнце.

Я понял, что Люси — дальняя родственница Эвелин. Знает её с детства, когда та ещё играла в куклы, познакомились они у общей тётушки за пятичасовым чаем согласно лучшей английской традиции. Поскольку Люси не сказала «когда мы были детьми», я понял, что она в то время была подростком, значит, теперь ей уже около пятидесяти лет. Она впервые в Италии, ничего ей здесь не нравится, и более всего перспектива провести тут ещё три месяца. Но она заверила, что для Эвелин готова сделать всё что угодно.

Я оценил её искренность.

На следующее утро после типичного итальянского завтрака — рогалик и капучино — мы сели в машину и отправились в аэропорт. Мисс Бернс на этот раз сидела рядом со мной, бледная как полотно, жалуясь на нестерпимую тошноту. Я знал, как она сожалеет, что послушалась Лавинию и отказалась ради римской новинки от своего привычного чая с тостом.

Она так и сидела всю дорогу до Флоренции, закрыв глаза, но не теряя бдительности и прислушиваясь, о чём говорят позади неё молодые люди.

Френсис и Лавиния, думая, что она спит, говорили тихо, не злоупотребляя красивыми фразами и напыщенными выражениями. Иногда долго молчали со свойственной молодым людям непосредственностью, не ощущая необходимости заполнить тишину пустыми фразами, лишь бы избежать неловкости. Они смотрели в окно на пейзаж, который постепенно приобретал краски и силуэты Тосканы и навсегда запечатлевался в памяти.

Жаркий ветер ворошил мои волосы, которые я не сумел в это утро причесать так же аккуратно, как всегда. Федерико куда-то дел мою баночку с бриллиантином, которую я оставил в шкафчике в ванной, утверждая, будто гораздо лучше, когда голова у меня не блестит. Я не знал, сердиться или радоваться его прямоте.

Следующие недели мы занимались главным образом поисками натуры для съёмок. Пока актёры знакомились со своими персонажами и проникались взаимной симпатией, сидя на краю бассейна, или заучивали свой текст, расположившись в плетёных ивовых креслах, и пока солнце обжигало только что подстриженную лужайку в моём саду и подрумянивало бледную кожу всех этих заезжих англичан, мы втроём — я, Леда и Федерико — совершали подвиг, отыскивая места, подходящие для съёмок.

По нашим расчётам, нам требовались две церкви (в одной будем снимать сцены с братом Лоренцо, а в другой — разговор Ромео с кормилицей Джульетты), средневековая площадь, подходящая для разных дуэлей и многочисленных стычек, кривые улочки, дворец Капулетти, пресловутый балкон и для финала — склеп. Словом, нам следовало вооружиться терпением и упорством. И наполнить бак моей машины бензином.

Ещё в тот день, когда экспозиция фильма Ромео и Джульетта превратилась в настоящий проект, мы поняли, что не будем работать в Вероне. Этот город утратил со временем всю патину Средневековья, загрязнив себя машинами и рекламой. Никакой кинематографический камуфляж и никакие операторские фокусы не спасли бы его.

И тогда я решил покинуть север и спуститься к невысоким холмам, в ещё нетронутые городки Центральной Италии, где в объективе у тебя неожиданно не окажется какой-нибудь дорожный знак или неоновая вывеска магазина и где проще освободить улицы от прохожих.

С дорожными картами в руках мы начали обследовать местность на границе Тосканы и Умбрии, углубляясь то в одну область, то в другую. Мы с Ледой по очереди садились за руль, а Федерико выполнял обязанности штурмана, так как боль в шее мешала ему маневрировать на узких улочках, и запоминал пейзажи.

Мы часто страдали от жары, солнце накаляло кузов, лишая нас воздуха, в открытые окна летела густая белая пыль, порой сопровождаемая устойчивым запахом навоза, который использовался для удобрения полей.

А однажды мы даже попали под дождь.

Всё началось с глухого рокота в небе, заставившего нас умолкнуть и в недоумений переглянуться.

— Это что, гром? — спросила Леда, сидевшая сзади.

Я не успел ничего ответить, как воздух задрожал, — и мы увидели перед собой яркую вертикальную линию, разорвавшую горизонт. Гром прогремел ещё раз, и начался настоящий ливень, превративший асфальт в грязный ручей.

Федерико принялся закрывать окно, спешно крутя ручку, но с волос его уже стекала вода, а рубашка промокла насквозь.

— Чёрт возьми! — громко сказал он. — Прямо как четвёртого ноября!

Леда позволила себе недовольно покачать головой и не без некоторого суеверия попросила его не вспоминать об ужасном наводнении, которое пережила Флоренция полгода назад. Потом откинула голову на спинку сиденья и посоветовала мне остановиться: идёт град и вокруг вообще ничего не видно.

Я выключил двигатель и вспомнил вышедшую из берегов Арно. Не прошло и года с тех пор, а мне казалось, минуло столетие. Помню, я услышал об этой беде в новостях по телевидению, и в первую минуту подумал даже, что вижу фрагменты из какого-то фильма, а не репортажные съёмки. Потом я собрал вещи, вышел из гостиницы и покинул Милан, отменив репетиции Турандот в «Ла Скала», где был ведущим режиссёром.

И стоя по колени в грязи возле галереи Уффици, кого я там встретил? Конечно, Леду! Взлохмаченная, запыхавшаяся, жаждущая немедленно приняться за дело, точно так же, как на съёмках, когда требовалось срочно найти нужный план или подсказать актёру забытую реплику. Она приехала несколькими часами раньше меня. Когда мы передавали друг другу по цепочке картины, я сказал ей, что решил снять новый фильм, экранизировать Ромео и Джульетту, и что думаю об этом уже давно. Не хочет ли она, случайно, поработать у меня ассистентом? Мы ведь уже хорошо потрудились с ней в театре над Шекспиром, и я уверен, сможем создать ещё один шедевр.

Мы стояли у обочины, наверное, целый час. А потом гроза закончилась так же неожиданно, как началась. Небо прояснилось, из-за облаков появились звёзды, и мы поехали во Флоренцию, представляя ожидающий нас ужин и обсуждая места, которые осмотрели.

Я был влюблён в Сан-Джиминьяно. Подлинный средневековый город, не тесный и не огромный, нетронутой красоты. Площадь делла Чистерна великолепно подходила для натурных съёмок, я уже видел Меркуцио, сидящего на краю колодца и насмехающегося над Тибальтом, Принцем котов. Что же касается церкви, где Ромео и Джульетта сочетаются в браке, мы подумали об аббатстве Сант-Антимо, недалеко от Монтальчино, там находится этот один из самых прекрасных романских храмов в Италии.

Потом Федерико вдруг вспомнил, что один из его товарищей по Киноакадемии, некий Андреа Меи, только что приобрёл небольшой особняк в средневековом предместье Мареммы. Федерико позвонил ему, интересуясь, нельзя ли навестить его и не позволит ли он поснимать у него в доме. Он отправился к нему один, не зная точно, когда вернётся. Скоро, пообещал он.

Леда посоветовала подумать над тем, чтобы для сцены праздника воссоздать дворцовый зал на студии «Чинечитта». Я стал обдумывать такой вариант — и не мог сказать, что она неправа.

А дни между тем мелькали яркие, словно светлячки в ночи. Лето ещё не наступило, но уже ощущалось в воздухе, о нём оповещали и тучи комаров, и стрекот цикад под нашими окнами.

Я назвал нашу актёрскую группу «Весёлой компанией», позаимствовав выражение у Боккаччо, потому что плохое настроение, похоже, ни разу не перешагнуло порога нашей виллы. Фоном вырисовывалась трагедия Шекспира, но мы — на первом плане — старались развлекаться беспрестанно, всеми силами превращая часы в драгоценные воспоминания, которые порадуют нас когда-нибудь в старости.

Только мисс Бернс ещё не подружилась с травой в саду и с невозмутимым видом сидела в шезлонге, укрываясь от солнца под белым зонтом, с книгой на коленях и вечно скучающим выражением на лице. Когда мы ужинали, она заканчивала есть всегда последней, так как старательно размельчала на кусочки любое блюдо и, прежде чем отпить что-либо, всякий раз вытирала салфеткой рот. Она никогда не участвовала ни в каких разговорах. Ясно было, что ничего не понимает в кино и поинтересоваться им ей даже в голову не приходит. Она подавала голос, только когда нужно было что-то запретить Лавинии, например глоток красного вина или засиживаться вечером на диване, репетируя с Френсисом.

Лавинии оставалось лишь пожимать плечами, вздыхать и, естественно, повиноваться. Она не могла усыпить бдительность своей chaperon, не могла, пусть и на расстоянии, огорчать мать.

— Ферруччо, — тем не менее поделилась она со мной, когда мы оказались одни на кухне и я наливал себе молока, — это же несправедливо, разве не так?

— Что? спросил я, решив отвечать медленно, чтобы она поняла мой итальянский, и закрыл дверцу холодильника.

Лавиния, казалось, подумала немного, словно подыскивая правильные итальянские слова, но потом, поняв, что даже при большом усердии всё равно сделает ошибки, быстро произнесла: — Не понимаю. Почему я не может делать всё, что хотеть, а Фрэнни может. У нас один возраст, не так ли?

Прежде чем ответить на вопрос, я исправил её ошибки, потому что не хотел, чтобы они закрепились в её речи, и погладил по голове.

— Фрэнни — юноша, — сказал я, назвав Френсиса тем же уменьшительным именем, что и она.

Лавиния заметила, что если всё дело только в этом, то она тоже хотела бы быть юношей. В таком случае никого не волновало бы легла ли она спать в одиннадцать и высушила ли волосы после плавания в бассейне.

— Нет. Ну что ты. Don't say that![48] Не говори глупостей, моя дорогая. Ведь тогда пришлось бы отказаться от твоих чудесных волос и твоей красоты, just to be a boy![49] Не путай свободу быть самой собой со свободой делать что хочешь.

Лавиния посмеялась, но я усомнился, что она всё поняла, ведь я говорил по-итальянски, и мне показалось, поскучнела. На какое-то мгновение, глядя, как она идёт к лестнице, направляясь в свою комнату, я подумал, что мне следовало бы заступиться за неё перед мисс Бернс, а не отвечать шуткой на жалобу.

Так или иначе, через два дня я решил, что правила, установленные до сих пор только для Лавинии, должны стать общими, никто больше не будет нырять в бассейн после захода солнца, прощайте купания при луне, незачем слишком искушать судьбу. Я слышал, как чихает Алек Шеридан, наш Меркуцио, и не желал эпидемий на съёмочной площадке.

Уже шли занятия танцем, нелёгкие для ног, и фехтования, вынуждавшие Ромео, Тибальта и Меркуцио задыхаться и напрягать мускулы. Каждый день какой-нибудь уголок моего сада превращался в площадку для сражения. Инструктор, бывший чемпион мира, специалист по средневековому фехтованию, извлекал из ножен почти метровую шпагу с килограмм весом и показывал троим актёрам, как держать оружие, делать выпады, парировать удары, приседать. Нередко случалось, кто-то получал царапину, обдирал локоть или колено, ничего страшного, но вид крови всё равно тревожил меня.

Однажды Ален Вебстер, актёр, которого я выбрал на роль Тибальта, лондонец двадцати пяти лет, с крепкими ногами и приплюснутым носом, получил в поединке с Фрэнсисом царапину под правым глазом. На всякий случай мы отправили его в город, к травматологу, хотя и не понадобилось накладывать швы. Оказалось, достаточно пластыря, чтобы забыть о проблеме, не осталось даже лёгкого шрама на память о пережитом испуге.

Но с тех пор его дуэли с Френсисом превратились в настоящие сражения со звоном металла, тучами пыли, бурлением адреналина в крови и испариной.

Казалось даже, будто Ален хочет взять реванш, хотя бы за кулисами жаждет победить того, кто пронзит его мечом на экране.

Когда же тренировки заканчивались, вечерняя прохлада вместе с жарой тушила и агрессивность, и за ужином оба снова сидели рядом, передавали друг другу корзинку с хлебом и смеялись одним и тем же остротам.

Роль шута нередко выпадала Джеральду Конноли, то есть брату Лоренцо, который, как настоящий ирландец, любил выпить, а потом с пылом восхищался красотами Тосканы и рассказывал о своих юношеских донжуанских подвигах. Во всяком случае до тех пор, пока мисс Бернс не начинала покашливать, вынуждая его подняться и увести своих слушателей на веранду.

И в музыке у нас тоже не было недостатка. Бруно Фантонетти, мой любимый композитор, сочинял за роялем, склонившись к нотной бумаге, и тут же проигрывал найденную для фильма мелодию.

— А вот это? Что скажешь? — то и дело спрашивал он, подзывая меня. — Это тема Джульетты.

Я просил его повторить, одобрительно кивал, ещё раз просил проиграть, восторгаясь и представляя, как это зазвучит в исполнении оркестра.

Парча, бархат и другие ткани всевозможных расцветок и фактуры привозила на нашу виллу Реджина Пика, художник по костюмам, которая приносила нам эскизы, снимала мерки с актёров или даже примеряла костюмы, так что вдруг начинало казаться, будто у нас тут модное ателье накануне дефиле, вокруг толпятся взволнованные модели, — и фильм представлялся мне всё ближе, на расстоянии ножниц.

Однажды утром, когда мы репетировали с Лавинией и Френсисом за столом, я заметил, как бежит время.

Я читал вслух сценарий, чтобы показать им, какие реплики выделить, где помедлить, а где, наоборот, заговорить быстрее, как вдруг, взглянув на Френсиса, обнаружил, что у него с тех пор, как приехал, заметно отросли волосы, теперь они уже совсем закрывали уши. От удивления я остановился. Прикинул, сколько прошло времени, и понял, что май уже на исходе и мы вскоре отправимся в Рим снимать в «Чинечитта» сцену бала во дворце Капулетти.

— Что-то не так? — спросила Лавиния, когда моё молчание затянулось, и смущённо переглянулась с Френсисом.

Я вышел из задумчивости и, глядя на них, обнаружил, как изменились они оба за время пребывания в Италии, как благотворно сказалась на них новая жизнь, преобразив их лица. Усталость оборачивалась вялостью, рассеянностью, но не превращалась в чёрные крути под глазами, не искажала облик.

Френсис загорел, брови у него посветлели, губы готовы растянуться в улыбке, как если бы он привык улыбаться окружающей его красоте.

Кожа у Лавинии, всегда светлая, теперь сделалась совсем прозрачной и словно светилась изнутри, что прежде не замечалось из-за недостатка света. Теперь же её бледность выглядела не такой, как у людей, постоянно живущих при пасмурной и дождливой погоде, а скорее походила на белизну статуй, высеченных из каррарского мрамора: идеальная, без пятен, приглашающая мир восхищаться ею. Мы не позволяли Лавинии, это верно, лежать на солнце, потому что загорелая Джульетта выглядела бы слишком современной, но думаю, что она вряд ли слишком загорела бы.

В тот день я решил отменить репетиции и отвезти ребят во Флоренцию, в последний раз и только втроём побывать в моём городе. Френсису следовало подстричься, и я знал, что превратить его в средневекового пажа, в Ромео, какой виделся мне, стоило только закрыть глаза, может Ванни Пуччи, парикмахер, к которому я ходил в детстве, когда жил в квартале Святого Марка. Забавно будет привести их к нему по следам моей юности, словно путешественников-учеников.

Я отправил их переодеться, а потом усадил в машину, на заднее сиденье.

Но на первом же повороте вдруг услышал: — Can I drive?[50]

Френсис спросил прямо, без обиняков и смотрел на меня так пристально, что вынудил быстро взглянуть на него.

Я сказал, что не могу позволить ему сесть за руль, что дорога узкая и я не хочу рисковать. Потом, желая научить его говорить правильно, объяснил, как именно он должен был бы попросить меня по-итальянски в следующий раз, когда захочет повести машину.

— Так могу я попробовать? — тотчас повторил он. — Пожалуйста… Я не опасность, don't worry[51], — добавил он и указал на заднее сиденье, давая понять, что никогда ни за что не стал бы подвергать опасности Лавинию.

— А меня стал бы? — спросил я шутливым тоном.

Мы ещё смеялись, когда я остановил машину, чтобы уступить ему место за рулём. Я не знал, правильно ли поступаю, но, в конце концов, это ничего мне не стоило, и убедиться в этом можно было, лишь согласившись.

Я закрыл дверцу и показал ему, как включают зажигание:

— Вот так.

Недалеко от Флоренции мы снова поменялись местами, и очень вовремя, потому что мимо проехал дорожный патруль, и я заметил, как внимательно смотрел на нас один из полицейских.

Френсис посмеялся:

— Слишком поздно, folks![52]

Мы припарковались недалеко от вокзала, и я повёл их посмотреть церковь Санта-Мария-Новелла, сообщив, что именно в ней начинается «Декамерон» Боккаччо.

Френсис шёл вдоль нефов, задумчивый, засунув руки в карманы; он был в чёрной кожаной куртке, которую купил на рынке, куда ходил вместе с Ледой на прошлой неделе. Лавиния следовала за мной, запрокинув голову, любуясь фресками на сводах, онемев от восторга.

— Нравится? — шепнул я.

— Yes[53], — прозвучал ответ. — Очень.

Я залюбовался женскими фигурами Гирландайо, рассматривая разные украшения, платья и причёски, стараясь запомнить позы, в которых изобразил их художник. И заглянул немного вперёд, представив, как сижу за камерой и передо мной целая толпа статисток, которых нужно как-то расположить.

Обернувшись, я не увидел нигде ни Френсиса, ни Лавинии. Они исчезли. Я поспешил к выходу, громко скрипя ботинками на гладком полу и беспокоя тем самым единственную в церкви верующую с чёрным покрывалом на голове, которая зажгла свечу на алтаре и преклонила перед ним колени.

Я вышел из церкви и увидел ребят, сидящих на ступенях. Они жевали жевательную резинку и смеялись, Лавиния как раз выдула большой розовый пузырь, он лопнул и прилип к подбородку.

— So?[54] Что делаете? — спросил я. — Stand up[55], вперёд. We must go[56].

Френсис вскочил и помог подняться Лавинии, потом спросил, куда мы так спешим. Ожидается дождь. После жары над нашими головами повисли тёмные грозовые тучи, было бы лучше не удаляться от машины.

Я попросил его выплюнуть жвачку, он должен вести себя как идеальный Ромео, в Средние века не существовало подобных вещей.

— You too, Lavinia[57] — прибавил я и указал на урну: — Пожалуйста, дорогая.

Они улыбнулись друг другу, повиновались и последовали за мной, но не слишком спешили, так что пришлось останавливаться на каждом углу и звать их.

Парикмахерская Ванни ютилась между двумя зданиями с грязными фасадами в узком переулке без тротуара, где приходилось прижиматься к стене, чтобы не задели проезжающие машины.

Пока Френсис усаживался в парикмахерское кресло, позволив завязать себе вокруг шеи белое полотенце, я объяснил Ванни, как мне хотелось бы, чтобы он подстриг мальчика. Нужно просто укоротить волосы на два пальца, и всё. Никак нельзя рисковать, чтобы наш Ромео оказался готовым к военной службе.

Ванни посмеялся, он ведь никогда не огорчал меня — или я забыл, что наши желания всегда совпадали?

— Помню, как сейчас, когда ты пришёл сюда первый раз, — произнёс он на флорентийском диалекте, берясь за ножницы и подмигивая Френсису. — Он был ребёнком, вот таким маленьким…

Френсис посмотрел на меня в зеркало, призывая на помощь или, быть может, моля о пощаде. Лавиния смотрела во все глаза, затаив дыхание. Мне пришлось объяснить Ванни, что ребята не понимают его, они англичане, очень толковые, но всё же иностранцы. Могут угадать, сделав некоторое усилие, о чём идёт разговор на итальянском, но флорентийский диалект им совершенно недоступен.

— I′т sorry[58] — робко проговорила Лавиния.

Ванни пожал плечами и, я уверен, тоже ничего не понял. Так что счёт получился равный.

Наше пребывание во Флоренции подходило к концу. Прежде чем вернуться на виллу, я повёл Лавинию и Френсиса на колокольню Джотто, чтобы ребята окончательно попрощались с городом.

Ласточки летали низко, но дождь ещё не начался, крыши зданий оставались сухими, и люди, видневшиеся внизу на асфальте, ещё не укрывались под зонтами. Ребята прислонились к перилам и смотрели вниз, подставив лицо ветру, не опасаясь, что закружится голова. Я остался немного позади, наблюдая за ними.

Вскоре Лавиния обернулась, ища меня взглядом. Увидев, спросила, в какой стороне юг, волшебный юг.

Я указал ей направление и сказал, что там находится Рим, и если бы мы могли сжать расстояние, то непременно увидели бы белый купол собора Святого Петра — раковину на фоне туч — и семь легендарных холмов на горизонте.

Лавиния заулыбалась.

— «Beauty is truth, truth beauty» — that is all Ye know on earth, and all ye need to know[59], — воскликнул Френсис, сощурившись, неожиданно процитировав Китса. «Краса есть правда, правда — красота, земным одно лишь это надо знать»[60].

— Let’sgo[61], — предложил я, ощутив на коже первые тёплые капли дождя, будто летнее небо тоже вспотело. — Пойдёмте.

Лавиния первая отошла от перил, но туг же обернулась и жестом поманила Френсиса-она стояла, вздыхая и протягивая ему руку, пока он тоже не двинулся с места.

3. МОТОР!

Мы отправились в Рим, оставив позади Флоренцию, май, весёлые дни и радующие глаз холмы, позволив лёгкому полотнищу укрыть мой бассейн, а воспоминанию погрузиться в воду. Начинались съёмки — в самых разных местах.

Мы расположились в гостинице на виа Тускулана, в двух шагах от киностудии «Чинечитта», чтобы ходить туда пешком, и нашли здесь тишину и уединение. Оказалось, ночью тут можно спокойно уснуть, забыв про нынешнюю Италию с её криками и гитарами, и проснуться на другой день со Средневековьем в душе.

Июнь наступил, принеся горячий ветер и заставив ртутный столбик термометра подскочить так высоко, что у всех просто слёзы навернулись на глаза от отчаяния. Приближалось испытание огнём, во всём смыслах[62].

И будто этого недостаточно, вечером накануне начала съёмок Федерико позвонил мне и сообщил, что какие-то неожиданные обстоятельства задерживают его в Монтемерано, он догонит нас в Сан-Джиминьяно, и не нужно беспокоиться, главное, он нашёл балкон.

Когда вечером за ужином я сообщил об этом Леде, она лишь пожала плечами: у неё так пересохло в горле, что она не могла даже посетовать, только взяла стакан и отпила воды.

Наутро я встретил первый съёмочный день со стоическим смирением, надев светлую рубашку в голубую полоску и с короткими рукавами, чтобы не умереть от жары. Немного стучало в висках, я плохо и мало спал, снились какие-то неприятности, путаница. Но я привык, что поначалу это неизбежно, и знал, что как режиссёру мне следует сделать только одно — запустить механизм в действие и в нужный момент смазывать его, чтобы больше не останавливался.

На съёмочной площадке оказалось, что руководить придётся весьма возбуждённой, нервной труппой, тоже проведшей накануне бессонную ночь, и управлять толпой статисток, которые не могли присесть и изнемогали от тяжести парчовых костюмов и сложных причёсок, множества ожерелий и браслетов.

Всюду, куда бы я ни посмотрел, видел поднятые руки: всем хотелось донести до меня свои просьбы, вздохи, горестные восклицания. У Леды вздулась щека от укуса какого-то насекомого, с которым она боролась до рассвета, а теперь только и делала, что расчёсывала зудящее место, пока наконец не разодрала до крови.

— Когда я убила его, прихлопнув на подушке, он даже наволочку испачкал! Можешь себе представить?! — призналась она мне, вновь переживая отвращение, как будто это главное, что занимало её сейчас.

— Вели сменить наволочку, — посоветовал я, прежде чем, похлопав в ладоши, подозвал стоявшего у колонны Алена Вебстера, который безнадёжно пытался удержать на голове огромную бордовую шляпу. Она почему-то всё время обвисала и падала на бок.

Леда прижала к щеке платок, вздохнула и обнаружила, что есть ещё кое-какие дела: нужно снимать фильм. И умчалась к девушкам, чтобы ещё раз объяснить им, что они должны двигаться вот так-то и так-то, и никак иначе.

Когда я рассказал Френсису и Лавинии, какими хотел бы видеть их в этой сцене, то сразу понял, что реакция на команду «Мотор!» у них совершенно различная. Френсис, похоже, прекрасно владел собой; он выслушал мои просьбы с самоуверенным видом и дал понять, что всё равно будет поступать по-своему.

Лавиния, напротив, выглядела подавленной и недвижной, словно статуэтка. Позволила кузену Алену взять её за руку, даже не заметив этого, взмахнула ресницами и уставилась на меня. Казалось, она внезапно уменьшилась, как если бы робость вынудила её искать спасения в красном платье Джульетты, чтобы показать кинокамерам лишь самую малость своего тела.

Бартоломью Стрит, наш Бенволио, и Алек болтали в стороне, то и дело хохоча, и обсуждали прелести каждой из девушек, пришедших в дом Капулетти.

Китти Родфорд, синьора Капулетти, и её кинематографический супруг, баронет Найл Дарлингтон, пытались приободрить свою «дочь», но Лавиния слушала их рассеянно, её больше занимало, как надеть на шею цепочку с крестом, которую дала ей Реджина, костюмер.

— Ты должна носить его всё время! — посоветовала Реджина. —All the time[63].

Френсис играл с маской кота, которую наденет перед выходом на съёмочную площадку, и последний раз повторял свои реплики. Я же вновь и вновь объяснял Алену свой взгляд на отношения Тибальта и тётушки, в которых должен сквозить некоторый намёк на инцест.

— You see?[64] — сказал я, приобнимая его за плечо, как вскоре сделает синьора Капулетти. Он должен отреагировать на это по-мужски, как если бы к нему обратилась женщина, к которой он неравнодушен, а не просто родственница, к тому же старше него.

Ален кивнул, устав от моей настойчивости, ведь мы уже говорили об этом, он всё понял.

Наконец, организовав перемещение статистов, определив, куда двинутся одни, куда другие и в каком месте зала они встретятся, разойдутся, а потом вновь сойдутся, двигаясь одинакового цвета кругами, мы начали снимать первую сцену.

Леда, однако, сразу же покачала головой, пришлось свистнуть и, подняв руки, всё остановить. Не получилось, нужно переснять, так что пусть каждый вернётся туда, где находился минуту назад.

К концу дня хлопушка распахивала свою чёрную пасть по меньшей мере десять раз, и мы сняли почти весь бал, отложив встречу Ромео и Джульетты на следующий день, чтобы не испортить главную сцену всей трагедии.

Просмотрев отснятый материал и определив, что вырезать и что оставить, я мог быть вполне доволен. В целом для начала всё получилось не так плохо, как я ожидал. Фундамент заложен, теперь следовало только строить, строить и строить.

Вернувшись в гостиницу, я попрощался у стойки регистрации с Ледой, догадываясь, что она попросит поменять наволочку, и решил подняться в номер пешком. Мраморные ступени оставались холодными, несмотря на жару, и я на минуту почувствовал, что возвращаюсь к жизни. Скользя рукой по перилам, взглянул наверх, и тут до меня донеслись чьи-то голоса. Я замедлил шаги, остановился, не доходя до площадки четвёртого этажа, и услышал:

— You’re worried, Lavinia[65].

Я сразу понял, что говорят Френсис и Лавиния: должно быть, они только что вышли из лифта и остановились в коридоре, не зная, разойтись или подвести итог дня. Я убрал руку с перил и стоял не шелохнувшись: мне было интересно узнать их впечатления.

— I know what is bothering you. It’s the tomorrow’s kiss scene[66].

Лавиния согласилась, в этом-то как раз вся проблема, её беспокоит, что они должны целоваться перед кинокамерой. Ну да, потому что она не знает, как это получится. А если ей не понравится? Если она наморщит нос, все засмеются, и он, Френни, окажется в неловком положении. Он не должен смеяться сейчас, но она… она ещё никогда никого не целовала и не знает, как это делается!

Я невольно заулыбался, запрокинув голову, и ощутил в душе необыкновенную лёгкость, как будто снова вернулась молодость и впереди ещё столько неизведанного, непережитого… и воображение рисует самые удивительные вещи.

Некоторое время в коридоре стояла тишина, а потом шёпотом заговорил Френсис, он предложил Лавинии помочь. Ей ничего не нужно делать, нужно просто стоять неподвижно, как святые, они же не двигаются, он всё сделает сам. Ему достаточно шагнуть к ней, наклониться и прижать свои губы к её губам, чтобы превратить завтрашний поцелуй в чистое воспоминание о сегодняшнем и освободить её от тягостного неведения.

— Thus from your lips, by mine, your sin is purged, — произнёс он, приблизив Шекспира к реальности, лишь изменив соответствующим образом местоимения. Мои губы лобзаньем сметут след твоего греха.

Я выглянул из-за угла как раз вовремя, чтобы увидеть тот момент, когда Лавиния искупала свой грех, закрыв глаза и безвольно опустив руки.

Френсис отстранился от неё, и я тоже отступил назад, не совсем понимая, взволновала меня сцена, которую я наблюдал, или позабавила, считать ли себя любопытным бесстыдником или же случайным свидетелем. Смешок Лавинии вернул мне спокойствие, игра оказалась забавной.

— You kiss by the book, — сказала она ему, опять позаимствовав слова у Джульетты. Целуешь, как учит книга.

Френсис засмеялся. Я снова посмотрел на них и убедился, что оба в хорошем настроении, а руки сближаются. И обнаружил вдруг, что улыбаюсь, пока медленно, на цыпочках, спускался вниз, чтобы сесть в лифт на первом этаже и не помешать им. Последние репетиции всегда бывали лучшими.

Встретившись с мисс Бернс, которая белым пятном ползла по ступенькам, я громко приветствовал её, надеясь, что моё Good evening[67] прозвучит для них песнью жаворонка.

На следующее утро я бодрым шагом спустился к завтраку, насвистывая тему Ромео и Джульетты, не огорчаясь, что не совсем точно, и, как всегда, сбиваясь на середине. К счастью, Бруно не мог слышать меня — он ещё спал, как и большинство актёров. В зале с малиновыми стенами почти никого не было. Я ответил на приветствие щуплого официанта и направился в буфет, ища глазами, с кем бы перекинуться парой слов.

Из-за колонны показалась светловолосая голова Алека. Я хотел было подойти к нему, вспомнив, что есть у меня одно соображение относительно Меркуцио, как в поле зрения оказалась брюнетка, сидящая напротив него, какая-то итальянка с недовольным выражением лица, с накрашенными губами и в короткой юбке. Я понял, что лучше держаться подальше.

Увидел со спины Джеральда Конноли, примостившегося на табурете у стойки бара: он наверное только что пришёл в себя после бог знает какой по счёту попойки.

Он воспользовался короткой передышкой, чтобы выразить свою симпатию grappa, итальянской водке, но я знал, что в тот день, когда будем снимать сцену с братом Лоренцо, он появится на съёмочной площадке вовремя, совершенно трезвый и безупречный.

В театре, когда мы работали с ним над Фальстафом, он вёл себя точно так же, и я понял, что могу не беспокоиться. И всё же мне не хотелось составлять ему компанию, когда он глотал сырое яйцо или тёр глаза, стараясь вернуть им прежний блеск.

Я ещё раз огляделся и понял наконец, с кем могу поговорить.

Лавиния и мисс Бернс молча сидели за круглым столом, очевидно слишком усталые, чтобы хотя бы попытаться соблюсти приличия с помощью пустой, ни к чему не обязывающей беседы: они не выносили друг друга, и всё тут. На столе, словно барьер между ними, высился кувшин с молоком, стояли дымящийся чайник, стакан с апельсиновым соком и корзинка с хлебом.

Я направился к ним, держа в руках, словно эквилибрист, тарелку с фруктами и баночку йогурта, не сомневаясь, что непременно уроню всё это, однако приземлился на стул победителем, ничего не потеряв по дороге. Облегчённо вздохнул и поздоровался с ними.

— О, Ферруччо! Привет, Ферруччо. — Лавиния вскочила, обняла меня и чмокнула в висок. — С добрым утром.

Мисс Бернс устремила на меня голубые глаза и встретила особенно холодным, осуждающим Good morning, как бы напоминая что мне следовало испросить разрешения, прежде чем присоединиться к ним.

Не знаю почему, но старая chaperon не питала ко мне особой симпатии, несмотря на всё, что было между мной и Эвелин, несмотря на то, сколь важна моя фигура на съёмочной площадке. Мисс Бернс словно догадывалась о присущей мне снисходительности, готовности понимать, извинять, вдохновлять. Эта одинокая женщина, неисправимая старая дева, вместо того чтобы плыть по воле волн и выйти в открытое море, всегда боролась и сейчас тоже всеми силами боролась, упрямо стремясь подняться против течения к истоку, к недоступным горам.

— So?[68] — спросил я, прежде чем отправить в рот сливу, из которой аккуратно извлёк косточку. — Как вы провели ночь?

Мисс Бернс сглотнула, набрала в лёгкие воздух и с удовольствием заставила меня поскучать, перечислив все свои ночные неприятности. Она не спала. В комнате слишком жарко, подушка слишком высокая, матрац неудобный, с улицы доносятся гудки проезжающих машин и громкие голоса молодёжи.

Нет, снова убеждённо повторила она, Рим ей совершенно не нравится. Она не понимает, как может этот город быть столицей. Когда-то, многие века назад, он, возможно, и блистал лучистым бриллиантом в самой прекрасной императорской короне, но сейчас… Сейчас его слава покрыта густой серой пылью, втоптана в землю, и справедливо, что туристы, заполняя форумы и площади, всё больше попирают её день за днём.

Встречаясь глазами с Лавинией, глядя на её рассеянную улыбку, я подумал, что мисс Бернс может быть необыкновенно поэтичной, когда хочет, — кто бы мог подумать!

И жаль, что эта поэтичность напрасно служит лишь здравомыслию, буржуазному вкусу и контролю над нравственностью.

Я оставил её проповедь без ответа и сосредоточил всё внимание на Лавинии, стараясь найти на её лице следы радости, какие заметил накануне днём, заглянув в коридор на четвёртом этаже и увидев из-за кулис свой фильм. Я обнаружил эту радость в уголках её рта, на скулах, на длиннейших ресницах и на гладком лбу. Радость от первого поцелуя, от утреннего света, от ощущения, что она ещё только в самом начале, но ушла уже далеко, и от того, что ей дарована некая миссия.

— Oh у then[69] — согласился я, шутливо подцепив пальцем кончик её носа, когда мы вставали из-за стола. И, воруя реплику у Меркуцио, добавил: — Всё королева Мэб. Её проказы[66].

— То есть? — спросила она, быстро взмахнув ресницами.

— Queen Mab, — ответил я. — Мэб — повитуха фей, которая ночи напролёт летает в ореховой скорлупе от одного влюблённого к другому, заставляя их мечтать о любви.

Лавиния вопросительно округлила глаза, но я не признался, что угадал по её лицу: Мэб навестила её накануне ночью, и позволил ей, улыбающейся и ребячливой, убежать к лестнице следом за мисс Бернс.

Странно, как быстро привыкаешь ко всему новому. Достаточно одного дня, и уже легко ориентируешься в новой обстановке, учишься не натыкаться на углы и находить нужный ракурс, а рассудок, поначалу обороняющийся, теряет бдительность, легко соглашается со всем и готов снова рассуждать по-прежнему, как всегда.

Так на второй день съёмок мы обнаружили, что съёмочная площадка утратила свою таинственную враждебность и превратилась едва ли не в филиал обычного дома, какой имеется у каждого из нас и куда вернёмся, когда закончатся съёмки фильма. Актёры быстро освоились с обстановкой, где играли, узнавали ступеньки и колонны, не опасались попасть в какую-нибудь тайную ловушку. Танцы показали, наконец, сколь многих трудов они стоили им. Танцующие сходились и расходились, образуя плотные, сомкнутые ряды согласно раскланивающимся дамам и кавалерам.

Когда дошла очередь до съёмки первой встречи главных героев, я отозвал Лавинию и Френсиса в сторону и посоветовал им не спешить, не сразу подавать свои реплики, а отмерять их по каплям. Шекспир — не буря, а лёгкий-лёгкий весенний дождик, который тихо сыплется на землю и мягко исчезает в ней. Они должны жестикулировать, произнося свои реплики, посоветовал я, прижать ладонь к ладони, а потом сплести пальцы. Вот так.

— А потом, Френни, you must kiss her[70]. Средневековый поцелуй, right? A soft, shy kiss[71].

Френсис кивнул, не смутившись. Я посмотрел на Лавинию, а потом опять на него, и понял, что говорю скорее для себя, чем для них, незачем пояснять им то, что они сделают непроизвольно. Они уже показали мне это накануне. Средневековый поцелуй двух юных статуй, двух живых, во плоти, скульптур.

Я отёр испарину со лба платком, опустил его в карман и объявил труппе, что мы готовы.

Сидя за кинокамерой, я не мог побороть волнения, меня настолько очаровала влюблённость Ромео и Джульетты, что я едва не позабыл, что наблюдаю обычную актёрскую игру, так что пришлось утереть глаза, прежде чем встретиться взглядом с Ледой. У меня голова пошла кругом.

Но действительно ли это просто актёрская игра?

Я наблюдал за движениями Френсис и Лавинии в полутьме, ловил их отдельные жесты, напряжённые взгляды — и не мог решить, изменилось ли что-нибудь в их отношениях по сравнению со вчерашним днём или же они вели себя точно так же и лишь обострилось моё желание увидеть перемены. Где кончается дружба и начинается любовь? Существует ли в чувствах чёткая линия, где можно поместить табличку, которая предупреждала бы, что переходим границу, одну из многих?

Отсняли ещё два дубля, и труппа разошлась с тем, чтобы назавтра в обычное время встретиться последний раз в доме Капулетти. Нагретый софитами воздух мерцал.

Френсис, всё ещё в трико и с маской кота в руке, подошёл ко мне, желая что-то спросить, видимо, это не касалось фильма, но я счёл нужным поинтересоваться.

— So, слушаю тебя, дорогой. What's the matter?[72]

Он хотел узнать, как добраться до английского кладбища, он очень хотел посетить его уже очень давно.

— Когда думаешь отправиться туда? — спросил я, медленно, очевидно из-за усталости, произнося слова.

Лучше всего прямо сейчас, ответил Френсис. Было шесть часов летнего вечера, солнце зайдёт не раньше, чем через два часа, можно успеть засветло, а завтра, он понимал, завтра по той или иной причине это может не удастся. Мы скоро вернёмся, заверил он меня.

Я понял, посмотрев поверх его плеча, кого он имеет в виду. Лавиния стояла у колонны и внимательно слушала наш разговор, а мисс Бернс на общем плане, несомненно, сыграет роль, для которой её выбрала Эвелин, — вечно неудобного третьего лишнего.

Я сказал Френсису, что провожу их на кладбище, это недалеко, пусть не беспокоится и переоденется.

— Make haste![73] — добавил я и подтолкнул его. И снова отёр лицо платком.

Я расстался с Ледой у главного входа в «Чинечитта», пообещав, что вернусь в гостиницу к восьми часам, мы вместе поужинаем и продумаем план на завтра.

Я подождал, пока все загрузятся в машину, и посмотрел в зеркало на ребят, усевшихся сзади. Руль обжигал, мне казалось, кожа сейчас слезет с рук.

Я включил радио, настроив его на станцию, которая передавала только итальянские песни, просто для того, чтобы они послушали, отчего сходит с ума наша публика, тогда как в Англии всех интересовали «Битлз» и «Роллинг Стоунз».

Мисс Бернс так вздохнула, что даже запотело стекло, а Френсис и Лавиния улыбнулись мне, и, к моему огромному удивлению, я увидел, что они шевелят губами, вторя певцу.

— Но… You know the words! How?[74] Я потрясён! — воскликнул я, ведь сам не знал слов этой песни и, по правде говоря, совсем не припоминал и мелодию.

Френсис вновь сделался серьёзным только у входа на протестантское кладбище, когда силуэты морских пиний, похожие на приплюснутые шляпы, сменили яркие тёмно-зелёные кипарисы и появились первые надгробия, первые статуи с цветочными венками.

Перед этим жилищем смерти, таким пышным и в то же время строгим, у меня сжалось сердце, и пришлось прислониться к ограде какой-то могилы. Должно быть, это аромат хризантем неожиданно вызвал у меня странное предчувствие: с этим местом, где лежит столько мраморных плит, будут связаны долгие часы моего горя. Но в тот момент рядом со мной стоял Френсис, который обернулся ко мне, вынудив выпрямить спину и притвориться, будто ничего не случилось, и ответить ему улыбкой, тем самым погасив этот проблеск предвидения.

— Ищешь кого-то? — спросил я, чтобы действительность обрела звучание.

Френсис кивнул, сказав, что пришёл навестить старого друга. Одного очень дорогого друга, который и в дождь, и ярким солнечным днём никогда не покидал его. И повёл меня между могильными плитами, как исследователь, рукой, а не мачете сдвигая надгробные венки, направляясь по джунглям смерти к могиле, где похоронен тот, чьё имя написано на воде.

— This grave contains all that was mortal, of a YOUNG ENGLISH POET, who on his death bed, in the bitterness of his heart, at the malicious power of his enemies, desired these words to be engraven on his tombstone: Here lies one whose name was writ in water, — громко прочитал Френсис для всех нас четверых.

В этой могиле лежат останки МОЛОДОГО АНГЛИЙСКОГО ПОЭТА, который на одре смерти с горечью в душе в ответ на злобную силу своих недругов пожелал, чтобы на его могильной плите выбили вот такие слова: ЗДЕСЬ ЛЕЖИТ ТОТ, ЧЬЁ ИМЯ НАПИСАНО НА ВОДЕ.

Лавиния, склонив голову к плечу, смотрела на слова, высеченные на мраморе, одновременно с любопытством и скорбью и будто хотела прочитать эту надпись на иностранном языке. Но что такое смерть, в конце концов, если не царство, где говорят на иных языках, где нет возможности пообщаться с теми, кто остался на другом берегу реки?

Мисс Бернс даже взглядом не удостоила надгробие Джона Китса, её слишком занимали собственные запылившиеся туфли; она принялась ровнять каблуком гальку на тропинке, чтобы не утопать в ней, наконец, вздохнула и завязала ленту от шляпы под подбородком, опасаясь несуществующего морского бриза, который мог бы прийти ей на помощь, развеяв жару, с рассвета захватившую город.

Но даже лёгкое дуновение ветерка не коснулось в этот день улиц и переулков Рима, не шевельнуло лепестков белых цветов, принесённых посетителями кладбища тем, кто покоится тут. Слеза, скатившаяся по пылающей щеке Френсиса, испарилась, так что не пришлось вытирать её. У него опустились плечи, он обернулся, увидел своё отражение в широко раскрытых глазах Лавинии и крепко сжал руку, которую она протянула ему. Понурив голову, шли они рядом между фигурами ангелов со сложенными крыльями и мавзолеями, пропустив меня и мисс Бернс вперёд и предоставив нам возможность заполнить тишину пустыми рассуждениями. Я заговорил о Фосколо и его лирической поэме Гробницы, об английских кладбищах, где смерть, похоже, не столь страшит, а любовь живых и зелёная трава способны преобразить их в сад, в оазис потустороннего мира.

Френсис возразил мне позже, когда сел в машину: не все английские кладбища выглядят так идиллически, есть мрачные, где надгробиям так тесно, что видны гробы, а в некоторых местах земля едва прикрывает захороненных, и по вечерам перед пустующим домом священника на деревьях громко каркает вороньё.

— In Yorkshire, for example[75], — серьёзно сказал он, повернулся к мисс Бернс и смотрел ей прямо в глаза, пока рассказывал о том, как однажды, приехав на каникулы в Лидс, оказался на кладбище и споткнулся. Когда поднялся и старательно отряхнул брюки, обнаружил, что споткнулся не обо что-нибудь, а о кости скелета — о руку, которая вылезала из-под сдвинутой плиты! Казалось, мёртвый пытался выбраться наружу и, не в силах сделать это сам, умолял кого-нибудь помочь ему.

Лавиния рассмеялась, вынуждая его тоже улыбнуться и признаться, что шутит. А мисс Бернс промолчала; глубокая складка на лбу выдавала её испуг, она так поразилась, что потеряла дар речи. Потом покривила носом и всё так же молча села в машину, хлопнув дверцей.

Вот так, недолго думая и без всяких колебаний, Френсис попал в чёрный список chaperon, составив мне компанию.

4. ПРОБУЖДЕНИЕ ЛЮБВИ

С Римом мы расстались без слёз. Солнце продолжало сиять высоко в небе, над крышами домов и площадями, когда мы выехали с окраины на автостраду. Кинематографический кортеж снова направлялся в Тоскану: три машины и фургончик, загруженные аппаратурой, плёнкой, фрагментами фильма и возбуждёнными людьми.

Перед отъездом Алек подошёл ко мне и спросил:

— Можно ей поехать с нами?

И он указал на девушку с недовольным выражением лица, которая ждала его на другой стороне улицы.

— Do you love her?[76] — сказал я, сощурившись, полагая, что «любовь» слишком серьёзное слово, когда речь идёт о двух ночах удовольствия, но понимая, что нельзя лишать росток любви возможности превратиться со временем в прекрасный цветок. Так или иначе, от меня не ускользнуло, что у ног её лежал приготовленный рюкзак, она поехала бы, даже если бы я покачал головой, отказав в просьбе.

Алек понял меня, ответил благодарной улыбкой и бегом вернулся к своей девушке.

В машине он посадил её к себе на колени, чтобы никого не лишать места.

Таким образом к концу дня мы прибыли в Сан-Джиминьяно вместе с небольшим облачком, которое, затерявшись в голубом небе, сопровождало наш караван пару километров по местной дороге.

Когда же я выбрался из машины во дворе возле пансиона, который арендовали, почувствовал, как ужасно затекли ноги, а во рту пересохло.

Хозяйка пожала мне руку, и я ответил ей церемонной улыбкой, сразу же передав слово Леде, моей неутомимой правой руке, которая всегда умела извлечь из своего цилиндра несколько блистательных фраз.

Я огляделся, посмотрел на изгородь и растения в саду, боровшиеся с летом за сохранение своих зелёных шевелюр, на котов, млевших на солнце, и почувствовал, как меня охватывает изумление. Волнение, испытанное в этот момент, усилил восторженный возглас Джеральда Конноли. Вот каким был рай земной, каким он должен быть — как этот чистейшей красоты уголок мира, Италии!

Все разбрелись по своим комнатам, лениво, словно стараясь не нарушить сонливую атмосферу, царившую здесь, не побеспокоить животных, жужжавших насекомых. Лавиния с облегчением узнала, что её не могут поселить в одну комнату с мисс Бернс, что спать они будут на одном этаже, но через две комнаты друг от друга.

— Ох, это нет проблем, — прошептала она на своём забавном итальянском, когда хозяйка пансиона стала объяснять ей, что, к сожалению, у них нет двухместных номеров, и это сделано не нарочно, а просто невозможно.

— Как странно, — шепнула мне Леда, — ни одного двухместного номера. Сумасшествие какое-то.

Но дело было не столько в сумасшествии, сколько в религии, как мы тут же выяснили из листовки, предусмотрительно оставленной на тумбочке в каждой комнате. Пансион располагался в бывшем средневековом монастыре, поэтому не приходилось удивляться, что кельи монахов слишком тесные и места в них хватает только для одного человека.

Я не стал разбирать багаж, понимая, что, когда снимается фильм, не приходится долго задерживаться на одном месте. Достал только футляр с пастой и зубной щёткой и положил его на полочку в ванной. Встретившись со своим отражением в зеркале, я причесался, не торопясь, чтобы потянуть время, и отказался от бриллиантина.

За ужином все много говорили и ещё больше ели и, обнаружив, что ужасно устали, пожелали друг другу спокойной ночи и разошлись необычно рано. Леда прихватила спираль для защиты от вредных насекомых, попросила у кого-то из курящих спички и отправилась в свою комнату, шлёпая сандалиями по керамическим ступенькам лестницы.

— Sweet goodnight[77], — проговорила Лавиния, привстав на цыпочки и целуя меня в щёку. Обернулась, чтобы попрощаться с остальными, взглянула на Френсиса и отправилась следом за мисс Бернс, которая ни на минуту не переставала следить за её перемещениями.

Самые молодые остались играть в пинг-понг в вестибюле, размахивая обшарпанными ракетками над зелёным столом и спрашивая хозяйку, не найдётся ли у неё попить чего-нибудь освежающего, нет, не спиртного, конечно, поскольку завтра рабочий день.

Я знал, что, как только скроюсь в полумраке лестницы, Алек подмигнёт и упросит изменить заказ: Chianti, please! Let's have some Chianti![78]. Но я слишком устал, чтобы оставаться и караулить их, поэтому извинился, посоветовал не сходить с ума и удалился в свою комнату, со стуком закрыв дверь.

Свалившись от усталости, я тотчас уснул, а спустя несколько часов открыл глаза и тут же вспомнил, что должен приехать Федерико. Взглянул на часы, стоявшие на тумбочке. Уже одиннадцать, а его всё нет. Или, может быть, он стучал в дверь, а я не слышал? Я прошёл к окну посмотреть, нет ли возле пансиона его машины. Тогда я стал бы искать его, хотя и не помнил, какую комнату отвела ему хозяйка, вот досада. Но ведь всегда можно побеспокоить Леду…

Я отодвинул штору и «посмотрел вниз сквозь листву деревьев, но не заметил ничего, что хотя бы отдалённо напоминало силуэт машины. Постоял, опершись локтями на подоконник, прислушиваясь к стрекоту цикад, и хотел было уже вернуться к кровати, как вдруг услышал какой-то шорох в листве. Я напряг зрение, стараясь разглядеть что-нибудь за листьями, и увидел такое, чего никак не ожидал: недалеко от меня на дереве сидел Френсис и тянулся к соседнему кусту.

У меня буквально перехватило дыхание, я замер от изумления, а Френсис тем временем поднялся во весь рост, приготовился к прыжку и перескочил на подоконник открытого окна, где виднелся слабый свет. Едва не теряя сознания, я принялся считать окна, разделявшие нас, с ужасным предчувствием, что в данном случае сцену у балкона необходимо переосмыслить.

Я даже поморгал немного, надеясь, что всё это мне померещилось, но нет, картину увиденного прочно зафиксировали мои сетчатка и память. И всё, что мне оставалось сделать, это задвинуть штору и броситься к двери.

Я стремительно распахнул её и едва не налетел на мисс Бернс в ночной рубашке. Свет на площадке горел, и chaperon двигалась, словно призрак, с кувшином воды в руке.

— Hello[79], — пробормотал я, стараясь взять себя в руки.

Она окинула меня взглядом с головы до ног, словно желая убедиться, что я полностью одет, и спросила, не могу ли я помочь ей закрыть ставни, они заблокированы, и она никак не может справиться с ними, ей очень неловко беспокоить меня, но она не знает, к кому ещё обратиться.

— It's ok, don't worry[80], - ответил я и пошёл следом за ней, не отрывая глаз от двери Лавинии.

Я не был шокирован. Скорее резонно обеспокоен: поцелуй — это поцелуй, но риск сломать себе шею, лишь бы забраться в окно, это совсем другое дело. Я тряхнул головой, отгоняя образ Эвелин. Если бы только я не встретил chaperon, я мог бы постучать к Лавинии, велел бы впустить меня, выяснил бы, что происходит за этой стеной. Но… мисс Бернс и тут оказалась некстати.

Когда через десять минут она, проводив меня до порога, остановилась у двери, сложив руки, я вновь ощутил себя юношей, который, выйдя из исповедальни, встречает суровый взгляд священника.

Дверь закрылась бесшумно. Я поспешил к третьей двери, как вдруг очень вовремя, как все опаздывающие, на лестнице появился Федерико. Он бросился ко мне, обнял, рубашка горячая и влажная, глаза весёлые.

— Вот я и приехал. Быстро? — спросил он, погладив меня по голове.

Услышав, как щёлкнул замок в комнате мисс Бернс, я решил трубить отход, взглянул ещё раз на недостигнутую цель и, взяв Федерико за руку, провёл к себе в комнату и закрыл за нами дверь.

— Ты только что приехал? — спросил я. Я забыл прислушаться к звуку двигателя.

Он кивнул — конечно, он вёл машину осторожно, как я всегда советую. Нет, он шутил, просто выехал поздно, чтобы не мучиться на жаре, а потом возникла непредвиденная пробка — недалеко от Гроссетто столкнулись машины, и минуты полетели дальше одни, оставив его, усталого, на месте.

— Хочешь есть?

Федерико улыбнулся и скрылся в ванной, чтобы принять душ. Я опустился на кровать и схватился за голову, раскачиваясь и пытаясь понять, что происходит, стараясь развеять смятение и решить, как вести себя завтра.

Утро заглянуло в щель между шторами и нарисовало светлую полоску на щеке Федерико. Он ещё спал, голова откинута, дышит ровно, наверное, ему снилось что-то, судя по улыбке, которая появлялась у него на губах при каждом вздохе. Я же, напротив, проснулся уже в третий раз с тех пор, как лёг спать, и наконец-то настало время, когда можно встать. Я надел льняные брюки, рубашку цвета хаки с короткими рукавами, сунул ноги в сандалии и подошёл к окну.

День обещал быть жарким, воздух в саду дрожал, небо матовое, какой-то выцветшей голубизны. Я посмотрел на окно Лавинии, пытаясь уловить за шторой признаки жизни, силуэт или два силуэта.

Потом вернулся к кровати, остановившись возле Федерико, потормошил его немного, хотел сказать, что ухожу.

Решение принято. Нужно поговорить с ребятами, с первым же, кого встречу. Если Френсиса и Лавинию сразили стрелы крылатого мальчика, если они вели себя, как Ромео и Джульетта, нужно, чтобы кто-то выступил и в роли брата Лоренцо, взял бы на себя задачу вовремя напомнить, что слишком бурные радости приводят к бурному финалу, завершаются так же быстро, как и возникли.

Любить нужно, но спокойно. Любовь возникает в сердцах без всякой причины, но с одной определённой целью.

Федерико потёр глаза, что-то пробормотал, потом отчётливо произнёс, что поднимется ровно через секунду, ещё через одну, ещё через мгновение, чтобы проснуться счастливым. Я оставил его в постели, выскользнул в коридор и на цыпочках подошёл к двери Лавинии.

Стукнул только один раз, опасаясь разбудить мисс Бернс, и прислушался. Уловил лёгкий шорох, скрип створки, шёпот, и наконец дверь открылась. Лавиния появилась на пороге в ночной рубашке и посмотрела на меня сонными глазами, склонив голову к плечу.

— Ферруччо? — Она как будто удивилась. — Что случилось?

— Night's candles are burnt outt[81] — ответил я, с мягкой улыбкой произнеся эти знакомые ей слова, и жестом попросил разрешения войти. Нам нужно поговорить, ничего страшного, я пришёл дать ей совет. Я её друг, я — жаворонок, утренний герольд.

Лавиния в удивлении подняла брови. Значило ли это, что я всё видел?

— Let те in[82], — сказал я, продолжая улыбаться.

— I…[83] И замолчала. Отступила на шаг, на лице появился лёгкий испуг, глаза опустила в пол, покраснела.

И тут мне пришлось поздороваться с Френсисом, появившимся из-за шкафа в майке наизнанку, со взъерошенными волосами и виноватым видом, что отнимало у него по меньшей мере лет десять, превращая в ребёнка, озорника и проказника. Он почесал себе щёку, не зная, как держаться со мной, сглотнул и не отважился посмотреть на меня.

— I think we should talk. Come on[84]. Присядем здесь, на кровати, — сказал я, подзывая их.

Я долго смотрел на них, но они так и не смогли поднять на меня глаза, как бы подтверждая, что смущены и чувствуют свою вину. Наконец я ласково приобнял их за плечи и слегка потормошил. Что они устроили? Им что, захотелось неприятностей, вздумали всех нас подвести? Но в глубине души как же я счастлив был узнать, что юность взяла своё, как благословлял любовь, благословлял любящих.

Наконец Лавиния посмотрела на меня.

— Мисс Бернс? — прошептала она.

Френсис тоже поднял глаза, он выглядел как осуждённый на смерть, который ждёт приговора и не знает, что лучше — броситься на землю и молить о пощаде или сохранить достоинство, принять вердикт безоговорочно и с честью лишиться жизни. Все молчали, только у меня неистово стучал пульс. И тогда я объяснил, что ничего не скажу мисс Бернс, что не собираюсь гасить пламя любви, это было бы опаснее, чем позволить ему спокойно гореть. Я хотел только убедиться, что никто не обжёгся, что осторожность следует за ними по пятам, как тень, и что в пепле, оставшемся от неожиданной радости, не таится искра трагедии.

— Дети мои, — сказал я, теперь уже полностью входя в роль брата Лоренцо и воруя его лучшую реплику, — любите же друг друга в меру, тогда любовь продлится долго.

Оба поблагодарили меня, смеясь, обняли и на всё согласились. И тотчас же воспользовались отпущением грехов, чтобы кинуться друг к другу и у меня на глазах поцеловаться, забыв о неловкости.

— Love moderatelyI[85] — негромко произнёс я. — Ребята, ребята! Ну а теперь надо идти!

Я развёл их в стороны, но потом опять позволил сблизиться, чтобы они попрощались у закрытой двери. Рассвет завершался, и уже без всякого жаворонка мы понимали, что настало утро и каждому пора вернуться в свою комнату.

И вот так в один миг я стал кредитором их счастья, родившегося под литературной звездой в силу кинематографического заговора, и сделался должником доверия Эвелин, которая иногда звонила мне, желая узнать, как тут её дочь, как идёт это итальянское приключение.

И я вдруг обнаружил, что пришлось надеть на себя монашескую рясу исповедника, непрестанно лгать, всё время рассеивать подозрения мисс Бернс и режиссировать два фильма на одной съёмочной площадке.

Двадцать первого июня, в день летнего солнцестояния, события вдруг стали стремительно развиваться. Быстрее, чем мы ожидали, желтели пшеничные колосья, к жаре добавилась влажная духота, а чувства ликовали, тайком росли и возносились в городе души, словно башни.

Мы каждый день снимали на площадях и в переулках Сан-Джиминьяно, мешая туристам любоваться панорамами, отстраняя горожан, не спеша отыскивая лучший план.

Федерико так загорел, что в своих белых льняных брюках и голубой рубашке походил на индуса, прислуживающего какой-нибудь английской семье, ему недоставало только тюрбана.

Леда, напротив, обгорела на солнце и ходила теперь с зелёным листиком на носу по чьему-то совету, возможно, этого сумасшедшего Джеральда Конноли, который подобно брату Лоренцо верил в целебную силу трав.

Потом, в начале июля, солнце устроило нам небольшую передышку. Целую неделю шли дожди, это вынудило нас приостановить съёмки, замкнуться в пансионе и наслаждаться немилостью небес с монашеской или светской сосредоточенностью, в зависимости от точки зрения.

Чтобы убить время, Алек и Бартоломью организовали турнир по пинг-понгу, составляя и распуская команды. Однажды стали настаивать, чтобы я тоже сыграл хоть одну партию, но я передал предназначенную мне ракетку отнекивающейся мисс Бернс, чем рассердил сразу всех, и удалился в свою комнату.

Френсис и Лавиния занимались итальянским языком в столовой, но время от времени непременно исчезали, удаляясь на второй этаж, не вместе, конечно, а друг за другом, под разными предлогами: внезапная головная боль, усталость, желание спокойно почитать свою роль.

Часто манёвр не удавался: мисс Бернс поднималась с кресла и предлагала проводить Лавинию, составить ей компанию или хотя бы помассировать виски, чтобы снять головную боль.

Со временем я обнаружил, что Мэб летала над кроватями почти всей группы. Только Леда и chaperon, возможно, спали по ночам глубоким сном или, если не спали, бодрствовали самое большее в обществе книги или тучи комаров, которые становились всё злее. У нашей хозяйки были две дочери и племянник, приезжавший из Сиены помочь ей с гостями, который уделил особое внимание Китти Родфорд.

Когда вновь появилось солнце и дороги в городке полностью высохли, пришлось разобраться со смертью. Нам оставалось снять дуэли Меркуцио с Тибальтом и Тибальта с Ромео, то есть сделать последнее, огромное усилие, прежде чем распрощаться с Сан-Джиминьяно.

Утром, когда должны были возобновиться съёмки, пока Леда обсуждала какую-то проблему со звукооператором, я наблюдал за молодыми актёрами, которые сидели со своими шпагами на площади, в тени балкона, и беседовали.

Алек, явно в плохом настроении, уселся на землю и протянул свои тощие ноги прямо в дорожную пыль, не думая о том, что он в сценическом костюме. Ну почему он должен выходить на сцену именно сейчас? Стоит слишком прекрасный солнечный день, чтобы умирать, ну что стоило Шекспиру дать пожить доброму Меркуцио ещё два акта! Он вздохнул, недовольно фыркнул и дёрнул ногой.

Френсис пожал плечами, и его улыбка обернулась гримасой. Он, напротив, предпочёл бы умереть при дневном свете, как Аякс, а не угасать в безвестности, сливаясь с мраком.

Алек заворчал. Шекспир — мошенник, он не должен защищать его.

— Poor Mercutio! [86]— протянули Френсис и Бартоломью. Бедный Меркуцио!

И тут к ним присоединился голос Алена, который сказал, что он никогда об этом не задумывался, но Алек прав.

Ромео и Джульетта Шекспира — это по сути манифест третьего возраста, смертный приговор юным годам, потому что, если разобраться, никому из молодых героев трагедии не удаётся спастись и отложить что-нибудь на старость. Старуха с косой настигает их всех — первым убивает Меркуцио, потом Тибальта, Ромео и, наконец, Джульетту.

— But not Benvolio![87] — воскликнул Бартоломью, когда все умолкли. — Ребята, уж извините, но я всех вас переживу!

Они расхохотались, а когда заметили меня, вскочили и убежали на середину площади.

Только Френсис остался, я похлопал его по плечу, заставив выпрямиться, и посоветовал не быть таким пессимистом.

—/ʼm not, — возразил он. Но остался верен Китсу: Стихи, слава и красота сильны, конечно, «о смерть сильнее, смерть — награда Жизни.

Проследив за его взглядом, я увидел бледное лицо Лавинии, выделявшееся среди других, под солнечным зонтом, улыбающееся.

Съёмки в Сан-Джиминьяно без всяких проблем и осложнений сменились съёмками в Монтемерано. Тоже Тоскана, тоже зной но всё-таки ближе к морю, иногда пахло морской солью, а по вечерам долетал лёгкий прибрежный ветер.

Мы переместили нашу ставку в дом Андреа Меи, друга Федерико. Маркиз, явно обнищавший, слишком высокий, чтобы выглядеть красавцем, но всё же по-своему очаровательный, этакая непропорциональная греческая статуя.

По случаю нашего приезда он устроил праздник, в котором принял участие и мэр городка, встретивший меня торжественным рукопожатием и обещанием, что ничто и никто не помешает нам и мы станем снимать наш фильм при всеобщем восхищении, без каких-либо помех.

Увидев на площади группу табунщиков, гарцевавших на своих лошадях, английская часть группы поразилась, никто даже не предполагал, что у нас, в Италии, есть свои ковбои.

Лавиния шепнула мне на ухо, что её отец, уехавший в аргентинские степи, тоже, возможно, стал гаучо — пастухом.

— Странно, почти не помню его лица, — сказала она, глядя на далёкий закат. Он отразился в её глазах, затуманенных слезой.

Так я узнал, что Джон Олифэнт ещё жив и, несмотря на молчание Эвелин, дочь поддерживает с ним отношения, получает письма из Аргентины к Рождеству и дню рождения, время от времени какой-нибудь чек и в ответ посылает открытку.

Потом откуда ни возьмись появился какой-то журналист, спецкор бог знает какого журнала, и целую неделю торчал на съёмочной площадке, интервьюируя всех по очереди актёров, делая множество снимков, что-то записывая, выясняя.

— Почему именно Шекспир? — всё время спрашивал он.

— А почему нет? — без устали говорил я, не в силах понять, что же всё-таки ему хочется узнать. — Вчера, сегодня, завтра… Пока любовь будет воспламенять сердца, пока восторг любви будут сдерживать условности, недопонимание, в мире будет ещё много Ромео и Джульетт.

И посматривал в сторону Френсиса и Лавинии, отдыхавших в перерыве между съёмками в тени невысокой каменной ограды, вытянув ноги и откинув голову назад. Смотрел и на мисс Бернс в белом платье, сидевшую на складном стуле в шаге от них, — бледный демон, караулящий их.

Словно почувствовав что-то, она теперь ни на минуту не оставляла ребят одних, превратившись в белую тень Лавинии. Стоило ей сделать хоть шаг, мисс Бернс тотчас следовала за ней. Поэтому ребята старались выучить как можно больше итальянских слов и выражений, чтобы говорить на этом языке и исключить, таким образом, chaperon из разговора. Леда стала их карманным словарём, а я — «Энциклопедией Треккани»[88].

— Ферруччо, что это такое?

— А это?

— А это?

После каждого моего ответа следовал новый вопрос, и под конец я уже изнемогал, не зная, что делать, смеяться или плакать, и останавливал их, похлопав по плечу и взмолившись:

— Хватит, ради бога!

Однако учить их чему-то новому, смотреть, как они делают первые шаги во взрослой жизни, доставляло мне особую радость, словно колокольчик звенел в сознании, всё внутри сжималось от волнения, я понимал, что, будь у меня дети, я вёл бы себя с ними точно так же — точно так же терпеливо и нескончаемо повторял бы слова и фразы. И преисполнялся гордости, поглядывая на моих английских ребят, которые обменивались нежными улыбками и взрослели, расцветая с каждым днём.

Лик луны начал постепенно меняться. Её жёлтый овал сделался ущербным, словно окунувшись в чашку с чаем. Дни бежали, второй месяц работы подходил к концу. В этом году июль тоже обещал быть историческим.

В Монтемерано обитала целая община диких кошек, во время съёмок они с любопытством смотрели на нас с невысокой каменной ограды или ходили за нами, мурлыкая, тёрлись о ножки моего складного стула, особенно когда появлялись корзинки с завтраком.

Однажды рыжий куцый кот разлёгся на перилах балкона и крепко уснул там на глазах у изумлённой Лавинии, когда мы снимали главную сцену трагедии — встречу влюблённых после праздника в доме Капулетти.

Пришлось остановить съёмку, выключить камеры и обменяться растерянными взглядами, забыв, что Ромео — это Ромео.

Лавиния в ночной рубашке Джульетты совершенно растерянно смотрела с балкона вниз.

— Ферруччо?! — воскликнула она, разглядев меня среди тех, кто смотрел на нее запрокинув голову. Что ей делать?

— Не трогай его, дорогая! — посоветовал я в мегафон. Судя по виду, у него вполне может быть чесотка. Я послал к ней Леду с одеялом, и неприятный гость тут же был мирно изгнан, оставшись предметом шуток и веселья всей съёмочной группы.

Но коты ничего не желали знать о нас. Словно наше присутствие вызывало у них беспокойство, вынуждало контролировать свою территорию, убедиться, что мы не пустим тут корни, не останемся слишком надолго — короче, мы мешали им.

По ночам они мяукали под моим окном, пока я не выглядывал и не прогонял, крича и размахивая руками.

Однажды, когда мы лежали в полном отчаянии, что не можем заснуть из-за их воплей, Федерико схватил с пола свой ботинок и швырнул его в окно. Но потом понял, что, хоть они и замолчали, ему теперь придётся отправляться за своим ботинком на улицу.

Иными словами, сыграли вничью, и он со вздохом покинул комнату. Я тоже поднялся с кровати, отодвинул штору и выглянул наружу, ожидая увидеть его в темноте и помахать.

— Ну как, нашёл? — крикнул я, рассмотрев в ночной темноте его белую льняную рубашку.

Он мотнул головой, как бы говоря «нет». Я подождал немного и, пока он искал свой ботинок, разглядывал бесчисленные звёзды, из-за которых небосвод казался серым, потом опять крикнул:

— Ну что?

Федерико подошёл ближе к стене и помахал ботинком. Он нашёл его на лужайке.

— Вот он. А теперь свешивай свою косу, Рапунцель![89]

Он не стал ждать моего ответа, побежал по лужайке и свернул за угол, исчезнув в темноте, я услышал только отголосок его смеха.

Я так и стоял бы, глядя на котов, которые вновь захватывали утраченную территорию, если бы не стук в дверь. Я задвинул штору и поспешил к двери, понимая, что это не Федерико: он не мог вернуться так быстро.

— Чао, Ферруччо. May I come in?[90] — произнесла Лавиния, остановившись на пороге, в халате цвета перламутра, который купила на днях на рынке в Монтемерано. Леда приобрела тогда же фиолетовый жакет, Китти — бархатную юбку; они разгуливали между прилавками, как туристы на каникулах, торгуясь с продавцами в современной Италии.

Я посторонился, жестом пригласил Лавинию войти, прикрыл дверь и прошёл следом за нею к кровати. Но сел только я, Лавиния была слишком взволнованна, стояла, покусывая нижнюю губу и глядя на меня огромными глазами, словно раненое животное.

Что случилось? спросил я и замолчал, подняв брови, а прижав ладони к одеялу, невольно отметил: какая грубая ткань.

— Ау те! [91]— вздохнула Лавиния, совсем как Джульетта.

— Ты чем-то опечалена, дорогая? Устала? Come here[92], иди сюда.

Она присела ко мне на колени и улыбнулась. Я откинул её волосы со лба и посмотрел на неё терпеливо, как смотрел десять лет назад, когда её держала на руках Эвелин, ожидая, что наконец она перестанет молчать и заговорит. И почувствовал, что готов ждать хоть целый век, время утратило всякое значение, Лавиния никогда не повзрослеет, так и останется для меня навсегда ребёнком.

— I…[93]

Я услышал шаги в коридоре, посмотрел на дверь и увидел, как опустилась ручка.

Сейчас дверь откроется и войдёт Федерико, но он остановился — наверное, догадался, что у меня гостья, потому что Лавиния как раз в этот момент громко заговорила, умоляя меня попросить мисс Бернс не приходить больше на съёмочную площадку. Ведь я как режиссёр, пояснила она, имею право высказать такую просьбу.

Дверная ручка поднялась, и мы продолжили разговор.

— Почему?

Лавиния вспыхнула, глаза загорелись. Мисс Бернс превратилась для неё в кошмар, в наваждение, нет больше сил, она всё время кружит вокруг неё, — как же она может играть! Она ведь не даёт ей ни минуты покоя, чтобы сосредоточиться или, наоборот, отдохнуть душой. А теперь, когда они живут в одной комнате, она не может видеться с Френни ночью, потому что совершенно невозможно выйти тайком. Мисс Бернс спит так чутко! И если только она что-нибудь узнает и расскажет её матери, тогда…

— Oh, then, Ferruccio! I know my mother![94] Она увезёт меня домой, не задумываясь.

— Ну-ну, что ты такое говоришь! — похлопал я её по плечу, пытаясь остановить всхлипывания. Эвелин никогда этого не сделает, не явится сюда, чтобы всё испортить, она неспособна на такое.

Но Лавиния внезапно перестала плакать и покачала головой. Я ведь не знаю, какая Эвелин мать, как строга с ней, непреклонна, требовательна. В Лондоне она живёт под стеклянным колпаком, словно затворница в монастыре, и неважно, что Эвелин всё время занята в театре, её контроль работает безупречно.

Я постарался, чтобы она улыбнулась, и в конце концов у неё всё же появились ямочки на щеках, — ну зачем же плакать, всё можно поправить!

— Yes?[95]

— Дай подумать, — попросил я. Потом, не знаю уж, как это получилось, неосторожно заметил, что тут не помешал бы, наверное, брат Лоренцо с одной из своих чудодейственных склянок, чтобы одарить мисс Бернс глубоким сном и спасти ночь, любовные встречи, секрет.

Шекспир всё время сидел в засаде, литература становилась канвой нашей жизни, реальность дышала со страниц книги и странным образом вполне устраивала в таком виде.

За окном где-то в деревне зазвонил колокол, и Лавиния вспомнила о времени. Минуты промчались, ей нужно немедленно вернуться в свою комнату, прежде чем из кухни вернётся мисс Бернс с неизменным стаканом воды, который каждую ночь ставит на тумбочку. Что случится, если она не застанет её? Лавиния чмокнула меня в щёку, подержала кончики моих пальцев в своих руках и исчезла так же, как появилась.

Почти сразу же скрипнула дверь, и вошёл Федерико, ослепляя меня своей улыбкой.

— Куда ты пропал?

— Я тут был, — ответил он и швырнул в меня ботинок, так что я еле успел отклониться.

5. СОН И ЯВЬ

Приближались съёмки самой важной и рискованной сцены фильма, у вех нарастало возбуждение и усиливалось волнение. Мы сделали отважный выбор, придётся получать специальное разрешение итальянской цензуры, возможно, даже пометку «Детям до шестнадцати смотреть запрещается» в Великобритании, но в год 1967 от Рождества Христова мы намеревались выиграть сражение. Мы раздвинем занавес и наконец откроем то, что Шекспир не смог показать на елизаветинской сцене 1595 года — любовную ночь влюблённых, которая в трагедии скрыта, почти не существует, словно захоронена между четвёртой и пятой сценой третьего акта. Мы же, напротив, покажем, как пение жаворонка врывается в комнату Джульетты, пробуждая нагих новобрачных в постели.

Стране предстояло ждать ещё три года, прежде чем будет принят закон о разводе, пятнадцать лет — пока аборт станет легальным и исчезнут во мраке истории жуткие фигуры тех женщин, которые тайно делали аборты, и всё же в то лето по всей Европе веял дух любви и свободы, или, скорее, дух восстания во имя любви и свободы. Студенты занимали университеты, проходили мирные демонстрации против войны во Вьетнаме. Был Че Гевара. Шёл 1967 год, когда, как пели «Битлз» в своей песне, которую впервые передали по радио 25 июня этого года, всё, что тебе нужно, это love[96].

Актёры разделилась на тех, кто любит поспать подольше, и тех, кто спать не любит. К последним очень скоро присоединилась Леда, которая принялась гулять по саду в поисках усталости и свежего воздуха, чтобы упасть потом в объятия Морфея. Я нередко замечал её фигуру под своим окном, когда тоже пытался обмануть ночь. Тогда я свистел ей, она останавливалась, и мы принимались обсуждать отснятый материал, что сохранить, что уничтожить, что отснять заново.

И звёзды на небе сияли, пока я не начинал зевать, не тяжелели веки и я не прощался с Ледой, сказав ей «До завтра».

— То есть уже до сегодня, — неизменно поправляла она меня, посмотрев на наручные часы. И, крадя реплику у старого Капулетти, добавляла: — Уже так поздно, что мы скоро сможем сказать, что очень рано.

Лавиния вновь повеселела. Глаза светились, на губах играла улыбка. За столом, вечером, она согласилась сесть между мной и мисс Бернс. Больше не протестовала, ела с аппетитом, молчала, но не пропускала ни слова из наших разговоров, обмениваясь понимающим взглядом с Френни, сидевшим на другом конце стола и игравшим с хлебным мякишем. Он лепил из него маленькие фигурки, которые наш хозяин приметил, оценил и похвалил.

Андреа Меи, между прочим, познакомился с Федерико в Академии изящных искусств. Он разбирался в живописи и скульптуре и любил бродить по итальянским предместьям в поисках сокровищ для коллекции.

Однажды, пока мы ожидали кофе, он рассказал нам, что нашёл эскиз Леонардо да Винчи на чердаке у одной старой чочары[97], он готов был поклясться: эта женская голова слегка напоминала «Мадонну в гроте».

— Лучше бы это оказалась какая-нибудь работа Боттичелли, — сказал Бруно Фантонетти. — Я не в восторге от Леонардо. Может, он и гений, но холодный, солдафонский, типичный инженер… Ничего тебе не говорит, — прибавил он, пока я, наклонившись к Лавинии, шепнул ей, что означает таинственное слово «чочара».

— Oh, I see[98] — улыбнулась она.

— Единственная его картина, которая мне действительно нравится, это «Дама с горностаем», — заметил Федерико.

Андреа подождал, пока закончатся комментарии, и с волнением продолжил свой рассказ. Ему пришлось целый месяц уговаривать старуху избавиться от «ненужной мазни», потом в один прекрасный день его усилия были вознаграждены, он пришёл к ней с пустыми руками, а ушёл с полными карманами, и жизнь показала ему своё новое лицо. Он сразу же помчался как сумасшедший в Рим, хотел остановиться у ближайшего банка и положить рисунок в сейф, чтобы с ним ничего не случилось.

— И он до сих пор там? — поинтересовалась Леда, которая необычайно удивилась и потому хотела знать, чем закончилась эта история. — И можно взглянуть на него?

Федерико негромко засмеялся, перебирая вилкой куриные косточки на тарелке, и взглянул на меня. И тут я вспомнил наш разговор с ним примерно месяц назад, когда он рассказывал про одного своего неопытного друга с дырявым карманом и про его невероятную утрату…

Андреа предпочёл взять графин с вином и наполнить бокалы тем, у кого комната ещё не кружилась перед глазами, и пожелал оставить секрет где-то на дороге между Пильо и Римом, не доезжая до него какой-нибудь сотни километров.

— Чин-чин! — поддержал его раскрасневшийся Джеральд, подняв бокал.

Так мы сменили тему, но всё же продолжили разговор об итальянском искусстве, предложив друг другу назвать художника, которого, будь наша воля, безоговорочно пропустили бы в рай, туда, где существует жизнь после смерти.

— Филиппо Липпи![99] — воскликнула Китти, показывая нам золотой медальончик, который купила во Флоренции, из тех, что дарят детям по случаю первого причастия, на нём выгравировано изображение «Мадонны с младенцем и святыми» Липпи. Половина Италии носит это изображение на шее, и я тоже. Я отвернул воротник рубашки, желая потрогать его.

Леда улыбнулась, а за нею и все остальные. Только Френни остался серьёзным. Глядя в пространство перед собой, он прошептал:

— / am poor brother Lippo Lippi, by your leave! You need not clap your torches to my face[100].

Лавиния сощурилась, и мисс Бернс, не моргнув, выпила последний глоток вина.

Френсис добавил с горькой улыбкой, что конечно же Филиппо Липпи, монаху-волоките, никогда не откроются небесные врата, а суждено ему гореть синем пламенем в аду.

— Если только не найдёт бога Фенелона[101], — заметил Федерико. — Того бога, который скажет ему: Il te sera beaucoup pardonne, parce que tu as beaucoup aime. Многое тебе простится, потому что ты много любил.

Мисс Бернс, подняв голову, переводила свои удивлённые бесцветные глаза с одного собеседника на другого. Задержала взгляд на мне, словно желая получше запечатлеть в памяти выражение моего лица, чтобы припомнить мне его потом в будущем, ещё туманном.

— Любовь — это единственное, что способно приблизить нас к небесам. Потому что, страстно стремясь к красоте, мы чудесным образом расцветаем, — утверждал Федерико, жестом извиняясь перед chaperon. Он понимал, видя, как та побледнела, что его слова ей непонятны. А может быть, она сожалела о своём прошлом, которое обрекло её на увядание и преждевременную осень?

Я подумал: а может, мисс Бернс, как одна моя тётушка, повинуясь родителям, тоже отказалась от большой любви? Может, и она знала не очень богатого, но очень влюблённого в нее молодого солдата, с которым хотела пойти к алтарю?

Все замолчали, некоторое время никому не удавалось выстроить свои мысли в достаточно разумном логическом порядке. Руки потянулись к бокалам, все отпили вина, повздыхали. Потом прозвучал вопрос, который снова оживил уже угасавшую беседу.

— А Паоло и Франческа? — спросила Андреа, увлекая нас всех во второй круг ада, к сластолюбцам. — Их любовь стала для них наказанием. Или я ошибаюсь?

Федерико улыбнулся и откинулся на спинку стула, прежде чем ответил:

— Ошибаешься.

Пока подливали вина в мой бокал, я уловил взгляд, которым обменялись Лавиния и Френсис: лёгкий взмах ресниц, чуть приподнят уголок рта.

Кто-то с усмешкой заметил:

— Они наказаны за то, как любили, а не потому, что любили друг друга. Смерть пришла раньше, чем они смогли преодолеть простое влечение друг к другу и подойти к истинному чувству. У любви есть детство, отрочество и зрелость. И нужно пройти все три этапа, чтобы по-настоящему любить.

Детская любовь — это обожание, и тут мы подобны Данте, который почитает Беатриче, избирает её своей музой, посвящает ей стихи. Потом детская наивность завершается, и пробуждается чувство. Вот тут любовь подобна юноше, который весь кипит и рвётся в бой, будто конь, бьющий копытами от желания броситься вскачь. Та и мы устремляемся вперёд и спотыкаемся о камень, чтобы следовать путём, пройденным Данте. И некоторые не поднимаются, навсегда оставшись в ловушке физического мира. Но если нам удастся подняться, если выйдем из тёмного леса, то подойдём к третьему этапу, к тому, где небесная любовь определяет движение звёзд. И там найдём не кого-нибудь, а Беатриче. Женщину, которую любили с самого начала, которую ещё будем любить, всегда, в этом мире или ином. Любовь — это круг: конец в нём — то же начало, только добавляется ещё один виток жизненного опыта.

Мне пришлось наклониться к Лавинии, чтобы пересказать ей вкратце последнюю часть этого разговора, пояснить незнакомые слова, но оказалось, меня слушает и мисс Бернс, с беспокойством выглядывая из-за моей протеже.

Леда взяла на себя труд перевести разговор для Китти, которая очень живо заинтересовалась темой, и для Алена, который слушал без особого внимания, сидя напротив Федерико и глядя на него. Френни, опустив голову, катал хлебный шарик. Алек поднялся и удалился в другую комнату — наверное, захотел поиграть в бильярд. Джеральд тоже исчез. Остальные слушали, но не вникали.

— Любовь — это наше становление, — заключил Федерико, найдя наилучшее завершение темы. — Любовь — наше спасение.

— This bud of love, by summer's ripening breahy May prove a beateous flower when next we meet, — прошептала Лавиния, повторяя слова Джульетты. Пусть росток любви в дыханье тёплом лета расцветает цветком прекрасным в миг, когда мы снова увидимся.

Когда Френни поднял голову, я увидел, как сияют его глаза, и мы невольно обменялись улыбками. Меня охватило чувство какой-то удивительной радости, едва ли не ликования, и я не понимал и не желал знать почему.

Так и продолжался наш разговор под звяканье приборов, звон бокалов и скрипение сдвигаемых стульев. Ужин закончился, и все отправились в гостиную на первом этаже, чтобы переключиться на Шекспира, посмотреть, что он приготовил нам на завтра, что ожидает нас на съёмочной площадке, какие недруги придут искать нас.

И тут я заметил, что мисс Бернс готова распрощаться с нами ещё в дверях столовой, глаза у неё, похоже, слипались, она зевала. Попросила Лавинию не засиживаться, заверила, что будет ждать её и не погасит свет, попрощалась, поправила кофточку на своих худых плечах и удалилась, не спеша, держась за перила.

Лавиния послушалась её, посидела с нами ещё полчаса, а потом пожелала всем спокойной ночи, уже в дверях бросила взгляд на Френни и удалилась к chaperon. Но мне она показалась слишком счастливой, когда целовала в щёку, слишком сияющей, чтобы я в конце концов не заподозрил кое-чего. После нашего разговора произошли некоторые события, карты на столе явно перемешаны. Искусно подменены.

Френни сыграл пару партий на бильярде с Алеком, Аленом и Бартоломью, дождался, пока выиграет один раз или хотя бы почти выиграет, и ушёл.

Как-то ночью, в первых числах августа я откашлялся, лёг на подоконник и спросил Леду, чем недовольна Китти. Я слышал в коридоре какие-то проклятия на весьма выразительном английском, определённо не похожем на шекспировский.

Леда пожала плечами и ближе подошла к стене.

— Не может найти своё снотворное, — объяснила она шёпотом — очевидно, это был секрет, что у Китти Родфорд проблемы со сном и она привыкла засыпать с помощью таблеток.

Я так и замер в оконном проёме, но что-то вдруг вспыхнуло в сознании, оставив яркий след. Странно, но лёгкий болезненный укол всегда задевает совесть, даже когда не обнаруживается ничего ужасного, вроде, например, вопроса, куда могла деться упаковка снотворного Китти.

На утро за завтраком я собирался поговорить об этом с Лавинией. Ночью я продумал прекрасную речь, записав её затуманенным от усталости взглядом на извёстке моего потолка. Я хотел проверить своё предположение, заставить её признаться — искренность в ответ на искренность. Но я упустил удобный случай отвести её в сторону, а потом мы оказались на съёмочной площадке в окружении кинокамер и софитов, среди бродивших вокруг актёров, и мне пришлось отложить проблемы реальной жизни, чтобы сосредоточиться на проблемах художественных.

Нас ожидал трудный съёмочный день. Накануне мы обсудили с Федерико и Ледой план работы и единодушно пришли к выводу: необходимо переснять сцену с обнажёнными героями в спальне.

Плёнка, похоже, застревала в проекторе, и оказалось слишком много разных неточностей, чтобы оставить всё как есть и двигаться дальше.

Лавиния играла хуже своих возможностей, держалась скованно, жмурилась, не желая видеть своё обнажённое тело.

Френни забыл одну реплику и не смог поцеловать Лавинию перед объективом. К моему великому изумлению, они едва не столкнулись, поднимаясь с кровати под балдахином. Когда я спросил, что с ними случилось, почему они так смущены, то ответ увидел в их недовольных глазах: виновата белая, чопорная фигура, наблюдавшая из-за моей спины за всем на свете.

Но мисс Бернс на этот раз не было на съёмочной площадке, за завтраком я тоже не видел её. Лавиния сказала, что chaperon спит наверное, ещё видит сны, даже если вообще никогда не видит их.

— Maybe you think I should have woken her up, Ferruccio&[102] — неожиданно спросила она, пристально посмотрев на меня с изумлением и тревогой одновременно, словно от моего ответа зависела её судьба.

— Нет, нет, — ответил я. Очень хорошо, что не разбудила мисс Бернс, оставив её подальше от кино, от того, чего она не понимает и никогда не сможет оценить.

Лавиния с благодарной улыбкой опустила голову, повернулась к звукооператору, чтобы тот укрепил микрофон, и бросила радостный взгляд в сторону Френсиса.

Когда она уходила, у меня возникло странное ощущение, будто я ответил не на тот вопрос, который прозвучал в её словах. На самом деле я только что сказал, что не остановлю их, что знаю, какую игру они с Френни затеяли, но не стану мешать. Пусть продолжают, чтобы Морфею потом дали их имена! И пусть подольше держат в заложниках снотворное Китти и даже пусть купят ещё одну упаковку! Нам всем — и любви, и фильму — была только на руку усталость мисс Бернс, на съёмочной площадке без неё определённо дышалось легче, и юные герои меньше смущались.

Отдав последние распоряжения техникам, я поднял руку, призывая всех, кому нечего делать в комнате, покинуть нас. И глубоко вздохнул.

Каждое лето бывает самый жаркий день, когда время от времени наступает тишина и постоянно обливаешься потом, нескончаемый день, потому что в послеполуденные часы уже совсем нечем дышать, но ты всё равно движешься, и с таким трудом, будто тонешь в болоте.

А самым длинным за всё наше лето оказался день, когда Лавиния и Френни разделись перед кинокамерами, чтобы уйти в другое измерение, где нет имён, нет личностей, где даже Джульетта перестаёт быть Джульеттой, а Ромео — тоже не Ромео, и остаются только тела — вместилища душ.

С заходом солнца жара не спала. Солнце всего лишь скрылось во мраке, став невидимым врагом, которого можно игнорировать, искать глазами и не находить, но которое по-прежнему существовало и обжигало наши спины, приклеивая одежду к нашей коже.

В девять вечера все мы, весьма проголодавшиеся, собрались в саду, в беседке, увитой вьющимися растениями, за ужином. Прошёл трудный день, мы работали много и хорошо, следовало выпить за окончание съёмок этой сцены.

Андреа воспользовался случаем и показал мне свой винный подвал. Кроме произведений искусства, он, как я обнаружил, коллекционировал также бочки и бутылки. Их у него оказалось невероятное множество, все старательно разложены по годам и фирмам-производителям на полках в просторном помещении с выбеленными сводами, которые навели меня на мысль о склепе.

На мгновение, должно быть из-за сырой прохлады, царившей тут, я подумал, что смерть вполне может оказаться освежающей, подобно дождю после знойной, жаркой, иссушающей жизни.

— Я не большой знаток, усмехнулся я, когда понял его просьбу. Он хотел, чтобы я выбрал вино для нашего ужина — вино с неповторимым вкусом, чтобы потом, где бы ни оказался, всегда мог заказать такую бутылку и после первого же глотка вспомнить сегодняшний праздничный вечер.

В конце концов, видя, что я в затруднении, Андреа выбрал «Брунелло» из Монтальчино, показал мне бутылку, дождался, пока одобрю, и мы вернулись наверх. На небе стали появляться звёзды. Ночь была чистая.

Потом все ходили из кухни в сад, нося тарелки с рисовым салатом, чтобы поесть в саду, подышать воздухом. Комары жужжали среди дымящих спиралей, одурманенные и не такие кровожадные, как обычно.

Я сел рядом с мисс Бернс, не собираясь этого делать, но кто-то, кажется Леда, подтолкнул меня, и таким образом я занял место Лавинии. Она тотчас воспользовалась этим, уселась рядом с Френни и улыбнулась мне, зажмурившись в знак благодарности, а мисс Бернс в этом время недовольно покашляла.

— Приятного аппетита, — сказал я, поставил свой бокал рядом с её на клеёнчатую скатерть, подцепил вилкой что-то маринованное и положил в рот, но тут же замер, не начав жевать, потому что поймал пристальный взгляд мисс Бернс.

Она ещё не начала есть, пытаясь понять, что лежит у меня на тарелке, словно там шевелилось в рисе какое-то насекомое. Сон благотворно подействовал на неё, убавилось несколько морщинок на щеках, но она по-прежнему оставалась призраком, возможно даже ещё более впечатляющим, готовым поселиться в каком-нибудь шотландском замке или пустующем жилище и остаться там навеки.

— Enjoy your meal[103], — проговорила она, помолчав.

Я опустил голову, чтобы не смотреть на неё и чтобы на меня не смотрели.

Когда все наконец уселись, Федерико провозгласил тост, который немного развеял моё плохое настроение, я поспешно потянулся к бокалу, при этом нечаянно задел руку мисс Бернс, не больно, но к огромному неудовольствию нас обоих. Мы молча обменялись взглядами, я поднёс бокал к губам и осушил его до дна.

— I think you…[104] — заговорила она, но умолкла, а вокруг уже стало шумно, голоса звучали всё громче, кто-то принёс гитару, прося Бруно сыграть что-нибудь из музыки к фильму.

Мисс Бернс не предупредила меня, что я взял её бокал, что выпил вино, предназначенное ей, я этого, естественно, не заметил, и выпил его залпом.

Алек и Бартоломью стали шутить друг над другом и носиться по саду, по-студенчески дурачась, обливая друг друга из шланга. Федерико помахал мне и подмигнул с другого конца стола, подняв бутылку. Бруно положил ногу на ногу, взял гитару и стал перебирать струны, проверяя, настроена ли она. Китти откинулась на спинку стула, не отводя восхищённых глаз от его пальцев, готовая аплодировать ещё прежде, чем он заиграет. Леда откинула волосы назад, и я вдруг заметил, что они распущены и вымыты, наверное, она сделала это перед ужином. В полутьме Лавиния сжала руку Френни и улыбнулась, не поворачиваясь к нему.

Мисс Бернс ничего не сказала, просто положила вилку на край тарелки. Я не сразу сообразил, что она не стала пить потому, что не захотела брать мой бокал.

Тут я почувствовал, как веки у меня смыкаются, возникла зевота, и голова свесилась набок в поисках какой-нибудь опоры. Я стал напрягать зрение, потому что окружающие лица стали вдруг расплываться, слова зазвучали как-то путано, всё вокруг закружилось и куда-то поплыло. Я почувствовал сильнейшую усталость и поднялся прежде, чем окончательно обессилел, не стал ждать, пока Федерико поймёт, что прощаюсь с ним, перестанет смеяться и пойдёт за мной под каким-нибудь предлогом, чтобы проводить до лестницы. Я пожелал всем, кто смотрел на меня, спокойной ночи, и в сопровождении негромкой мелодии темы Джульетты поднялся к себе в комнату, рухнул на кровать и уснул слишком глубоким сном, чтобы его наполнили сновидения, и слишком тяжёлым, чтобы понять, что сплю.

Разбудило меня не солнце, просвечивавшее сквозь закрытые шторы и осветившее мои веки, и не крик петуха в ближайшем курятнике, не свернувшаяся наволочка, больно давившая на щёку.

Кто-то плакал у двери в мою комнату, плакал тихо, но звук этот проник в замочную скважину, а затем достиг моих ушей, и я открыл глаза.

— Ферруччо?

Я с недоумением посмотрел на потолок, словно немыслимо после такой чёрной ночи вернуться к дневному свету, и поднялся. Не понял, почему полностью одет и спал поверх одеяла, рубашка измята, брюки тоже, ноги ноют в ботинках.

Я оглядел комнату, стараясь что-нибудь вспомнить, пока не увидел дверь, в которую тихо стучали. Кто-то в коридоре хотел поговорить со мной.

Я пошёл открывать, припомнив вчерашний ужин, и пытался сообразить, что же последовало за тостами.

Повернув ручку, я увидел Лавинию в халате. Она сидела на полу, опустив голову, словно молилась. Она посмотрела на меня, когда скрипнула дверь, и я увидел слёзы на её бледном лице. Она схватила меня за руки и потянула вниз:

— Ох, Ферруччо!

Я опустился на колени рядом с ней, растерявшись и встревожившись, а она разрыдалась и бросилась ко мне в объятия. Я принялся осторожно гладить её по плечам, надеясь успокоить:

— Ну-ну, что случилось? Почему плачешь, дорогая?

— Ферруччо! — только и могла произнести она сквозь рыдания. — Ферруччо!

Я решил не торопить её, провёл в комнату, усадил на постель. Наконец я начал приходить в себя и соображать. Что-то в душе говорило мне, что я, возможно, уже знаю, догадываюсь о своих опасениях. Принёс Лавинии стакан воды.

Я смотрел, присев на подоконник, как она пьёт. Ослепительное солнце завладевало небом, гоня последние облака к горизонту и окончательно убивая наши надежды: сегодня дождь тоже не погасит невыносимую жару.

Я подошёл к Лавинии, отодвинул волосы с лица и снова спросил, что привело её в такое отчаяние.

— Она всё знает, — прошептала Лавиния и закрыла глаза.

Мисс Бернс, стало быть. Оказавшись жертвой какого-нибудь страшного сновидения, она, видимо, проснулась среди ночи от духоты или жужжания комаров. Зажгла, наверное, на тумбочке свет и увидела, что постель Джульетты пуста. Вышла искать её, прекрасно зная, где найти. Она закричала? Вздрогнула? Или, может быть, у неё сжалось сердце при мысли, что не оправдала доверия Эвелин?

Я представил себе бледное лицо мисс Бернс, и его тут же сменил овальный лик Эвелин в её грозном совершенстве и с двумя неповторимыми ямочками на щеках. Я подумал, что мне уже никогда не суждено будет увидеть её улыбку, после того как узнает, что случилось с её дочерью у меня на съёмках.

Я вздохнул, испугав Лавинию, и увидел, как в глазах её вспыхнул такой страх, что она упала, и я поднял её.

Она умоляла не оставлять её, не позволить мисс Бернс предупредить мать, ведь они запретят ей видеться с Френни, она не хочет, не может этого допустить, это не должно случиться.

— Ферруччо, прошу тебя. Please, you must talk to her[105].

Я спросил, где Френни. Лавиния вскинула брови и ответила, что после долгого разговора с chaperon он был отправлен в свою комнату. Почему я спрашиваю об этом?

— А мисс Бернс?

Наверное, в саду. Она сказала, что ей нужно подышать свежим воздухом, чтобы прийти в себя и решить, как быть дальше.

Я опять почувствовал себя братом Лоренцо, когда посоветовал Лавинии вернуться в комнату, одеться, спуститься к завтраку и вести себя как ни в чём не бывало, никто не должен заметить никакого волнения. А я тем временем поищу мисс Бернс, постараюсь сгладить наши противоречия во мнениях и убедить её, что нет ничего плохого в любви. Ничего плохого, в самом деле.

— Go then[106]. Ну-ну, не волнуйся, — сказал я, говоря это и самому себе и оправляя на себе рубашку.

Я спускался вниз осторожно, словно только что научился ходить, со ступеньки на ступеньку, крепко держась за перила.

Снаружи сияло голубое небо, желтела жухлая от солнца трава, а цветы на кустах, казалось, слегка увяли и подсохли. От жары страдала даже природа.

Я обнаружил мисс Бернс в беседке, увитой вьющимися растениями, понимая, что chaperon может быть только там, что она никогда не отважилась бы выйти из дома, отправиться в городок или уйти в открытое поле. Я увидел её у стола: прямая как шест, кофточка в бело-голубую полоску и какая-то немыслимо длинная серая юбка. Я поспешил к ней через лужайку, с трудом передвигая ноги и ощущая, как тревожно стучит сердце. Я помахал ей, но она увидела меня не сразу, только когда я уже наклонился, чтобы пройти под веткой глицинии, и осталась в той же чопорной позе, гордо выпятив грудь, не двинувшись с места, даже шага не сделав навстречу. Я поздоровался, она ответила ледяным тоном, на какое-то время между нами повисло молчание.

Не помню сейчас, кто заговорил первым, но, несомненно, тон задала она. Приблизилась ко мне, чтобы не повышать голос и чтобы нескромные уши не услышали её слов. Спросила, знаю ли я о тайной связи.

Я ответил, что да, знаю и не понимаю, почему она реагирует так болезненно, в этом нет ничего предосудительного.

— They’re just two young people in love![107]

Мисс Бернс категорически покачала головой, и прежде чем ответить, ещё долго качала, словно не могла найти слов, чтобы возразить мне.

Как я могу быть так уверен, наконец спросила она, глядя мне в глаза, как я могу быть так убеждён, что это любовь, а не просто временное увлечение? Потому что это именно увлечение. Экзотическая игра, которая уведёт Лавинию по кривой дорожке. Девушка приехала ко мне на съёмку, исполненная чистоты и девичьей скромности, а уедет отсюда развращённая этим «уличным мальчишкой». И процитировала Экклезиаста: «Всему своё время», — и Лавиния слишком рано приблизилась к огню, рисковала обжечься, это ужасно. Нам следовало помешать этому.

— Let me not to the marriage of true minds admit impediments[108], — ответил я, не найдя лучшего союзника, чем Шекспир.

Мисс Бернс вздрогнула, услышав упоминание о браке, и спросила: может, Лавиния и Френсис задумали тайно обвенчаться, в самом деле хотят пожениться и довершить несчастье?

— No, of course not[109], — ответил я и не мог не улыбнуться.

Но мисс Бернс не собиралась идти на компромисс, она опять поджала губы и посмотрела на меня ещё строже, ещё выше подняв голову. Помолчала и, прежде чем завершить своё рассуждение, сглотнула. Сказала, что Лавиния и Френсис — это только один пример того, что происходит в мире, пример всеобщего безумия вокруг. Молодые люди повсюду восстают, занимают университеты, слишком часто используют слово «любовь», желая скрыть сладострастие, играют рок-н-ролл, употребляют наркотики; и кто на их стороне, кто поддерживает их нелепые требования, не понимает, что всего лишь потакает самоубийству целого поколения. Потому что в один прекрасный день все эти молодые люди вырастут, сведут счёты с излишествами своего прошлого, ощутят тяготы пошатнувшегося здоровья — и кто будет виноват в этом, они или мы? Сказала, что все мы были молоды, но наши родители научили нас дисциплине, не позволяли нам играть с огнём, и мы благодарили их за это.

— We thanked them[110].

Я изумился, я оказался совершенно неподготовленным к такому широкому обобщению, я не понимал, какое отношение ко всему этому имеют Френни и Лавиния, почему она упрямо хочет видеть в них лишь пример какой-то общей болезни, а не много проще — двух конкретных молодых людей.

Когда я спросил, сообщит ли она что-нибудь Эвелин, мисс Бернс побледнела и наконец растерялась.

Потом покачала головой и сказала, что нет, она не в том положении, чтобы говорить с ней, она не уследила за Лавинией, не исполнила своего обязательства. Нет, она не собирается сообщать о случившемся. Но позвонит Эвелин и скажет, что уезжает, найдёт какой-нибудь предлог, придумает какое-нибудь срочное дело в Англии: она больше не может оставаться на съёмочной площадке и каждый день чувствовать себя виноватой у неё нет сил на это. Она никогда себе не простит, что не усмотрела за Лавинией, и даже я не должен был бы простить себе это, раз уж оказался так слеп. Она не порицает Лавинию и даже Френни, в сущности, но осуждает себя и меня, нас обоих, позволивших им скомпрометировать своё будущее.

— I′т afraid that you and I are terribly guilty[111].

Когда она уезжает, сухо спросил я.

Как можно быстрее, ответила она. И, слегка кивнув друг другу, мы расстались.

Я вернулся к себе в комнату вспотевший, ощущая некоторую неловкость. Умылся и долго держал руки в холодной воде в раковине. Я никак не мог найти выход из положения, понять суть речей мисс Бернс, всё, что она говорила, казалось мне чистейшим бредом. Я не понимал, почему меня можно в чём-то обвинять, почему вместе с собой она выставляла меня на суд какого-то бога, который нисколько не страшил меня, обвиняла в нарушении чуждого мне морального принципа. Я пожал плечами.

Белая, худая фигура в римском аэропорту, исчезающая в толпе, рука, придерживающая соломенную шляпу, чтобы не улетала, — вот всё, что запомнилось мне от мисс Бернс. Она ни разу не обернулась, чтобы попрощаться, удалилась, умыв руки, как Понтий Пилат, оставив нам известие, что Эвелин приедет 14 августа, воспользовавшись паузой между спектаклями и началом турне во Франции.

6. ЗВЕЗДЫ

Последние дни в Монтемерано оказались тревожными, трудными, несмотря даже на то, что мисс Бернс уже не путалась под ногами. Казалось, Эвелин насылала на нас из Англии грозную тень, которая всё росла и становилась всё более угнетающей по мере того, как приближался день её прибытия.

Мы вернулись в Сан-Джиминьяно, чтобы отснять натуру и переснять последние сцены с Меркуцио. Алеку нужно было вернуться в Лондон, там его ждали на съёмках телевизионного сериала по роману Томаса Харди «Вдали от обезумевшей толпы», в котором ему предложили роль Гэбриэла Оука.

Когда мы расставались, я крепко обнял его, дружески хлопнул по плечу, поблагодарил за великолепного Меркуцио, пожелал успехов в новой работе и добавил, что жду его в Риме в конце сентября на премьере фильма.

— Sure у Ferruccio[112], — кивнул Алек. Ему жаль расставаться с Италией. Это он должен благодарить меня за то, что я дал ему возможность поработать с такими великолепными людьми и в такой чудесной обстановке произносить дивной красоты текст.

Отъезд Алека немного опечалил всех. Леда призналась, что горячность и шутовство актёра создавали хорошее настроение, ей жаль, что таким образом уже началось расставание со съёмочной группой.

Ну-ну, нам ещё столько сцен нужно снять, — заметил я. — Так что поработать придётся немало, стараясь при этом экономить.

Бюджет, выделенный нам, и в самом деле таял на глазах, и я не сомневался, что скептицизм помешает продюсеру явиться на съёмочную площадку подобно deus ex macbina[113], когда опустошим бочку до дна.

На одном из ночных совещаний мы с Ледой и Федерико решили перебраться в Кортону, чтобы снять там сцены в келье брата Лоренцо и бракосочетание. В конце концов выбрали небольшую романскую церковь Святого Николая, на съёмку в которой уже получили разрешение. Потом, в августе, сделаем перерыв, у актёров получится неделя отпуска для отдыха до возвращения в Рим, где на киностудии «Чинечитта» отснимем сцену в склепе.

Мы приехали в Кортону накануне Дня святого Лоренцо как раз вовремя, чтобы застать звездопад. На следующую ночь все актёры разбрелись по полю, взяв с собой одеяла, чтобы полежать на траве. Я оказался возле Френни и Лавинии, сидел, запрокинув голову, разглядывая созвездия. Казалось, по прозрачному, будто трепещущему небу проносится лёгкий ветер и не осталось никаких следов удушливой жары. Но только через час я увидел оранжевую полоску, которая едва не накренила Возничего, и даже не успел задумать желание.

— I wish we could stay here forever[114], — прошептала Лавиния.

Она хотела бы, что её мать не приехала, чтобы съёмки фильма не кончались, чтобы длинные итальянские дни не уступили тоскливым английским будням. Я улыбнулся.

— Ну-ну, рано ещё думать о расставании. У нас ещё есть время, ту child[115] — заверил я и потрепал её по плечу, желая прогнать печаль с лица и заставить улыбнуться.

— Yes у it's too early[116], — согласилась она.

Френсис молчал, обняв колени, погрузившись в какие-то раздумья. Спустя недолгое время, когда ещё одна звезда пересекла тёмное небо, угрожая своим хвостом соседним звёздам, он, не оборачиваясь, прошептал:

* * *

— I fear, too late: for ту mind misgives…[117]

Слишком поздно, боюсь, что слишком рано мы придём. Предчувствует душа, что волей звёзд началом несказанных бедствий будет ночное это празднество. Оно конец ускорит ненавистной жизни, что теплится в груди моей, послав мне страшную, безвременную смерть.

— Strike drum![118] — призвал я его словами Бенволио, заставив засмеяться. И, охваченный неожиданным ощущением тревоги, быстро поднялся, отряхнул брюки и поискал глазами остальных, но их силуэты терялись в ночной темноте.

Потом Леда помахала мне откуда-то, её светлая рука послужила нам сигналом в ночи, и мы направились к ней.

— Какое задумала желание? — спросил я Леду, опускаясь на край одеяла, а Френни и Лавиния с радостными возгласами, смеясь, побежали дальше.

Леда призналась, что не может открыть мне его, иначе оно не сбудется. Нельзя говорить вслух, когда надеешься получить ответ с неба, — или я забыл эту примету?

— Нет, — ответил я. — Но думаю, это суеверие. Лично я не хочу верить, будто звёзды сильнее нас.

— А разве кто-нибудь говорит о силе? Речь не о ней, Ферруччо. Ведь стоит лишь посмотреть на звёзды, как сразу ясно, что оттуда, сверху, они видят гораздо больше нас. Мир и события отчётливо простираются под ними на одном уровне. А мы, напротив, вынуждены привстать на цыпочки, чтобы увидеть даже то, что происходит чуть дальше нашего носа…

— Какая ты мудрая сегодня вечером! — шутливым тоном сказал я, сделав вид, будто хочу дружески толкнуть её в бок.

Леда отодвинулась, покраснела, что-то пробормотала и указала на падающую звезду, чтобы поменять тему. И когда я в третий раз не успел задумать желание, появился Федерико. Он сообщил, что в пансионе устроили полуночный ужин. Если хотим принять участие, лучше поторопиться, только что принесли огромное блюдо с колбасой.

— Джеральд уже снял пробу, — пошутил он, блеснув зубами.

— Ах, какой же он ненасытный, — вздохнула Леда и поднялась, не заметив руки, которую подал Федерико, и потому ей помог я.

Когда возвращались в дом, ориентируясь на освещённые окна, я напрасно смотрел на небо: больше звёзды не падали. Моё желание осталось не задуманным, похороненным в каком-то уголке памяти.

— А вы голодны, хотите пить? — спросила Леда, подходя к дому.

Федерико засмеялся и уклонился от ответа, лишь пожав плечами.

— О да, всегда, — ответил я. — Я всегдажажду жизни.

Федерико опять рассмеялся. А Леда со гласно кивнула, даже не улыбнувшись, не находя в моём ответе ничего забавного, только правду.

Эвелин приехала в Кортону на автобусе, отважно отказавшись от машины, которую фирма предложила прислать за ней в Рим, куда она прилетела 13 августа из Лондона. Она уверила нас, что предпочитает провести ночь в столице и приехать к нам одна, хочет почувствовать себя в отпуске, подышать настоящей Италией, ей надоели водители, и она знает, что мы не можем прервать съёмки, чтобы встретить её. Так что в одиннадцать часов утра во время перерыва в работе я отправился пешком на остановку автобуса недалеко, за городской стеной.

Эвелин вышла мне навстречу, раскрыв объятия, улыбаясь, как настоящая звезда, обтянутая фиолетовым платьицем, которое оставляло открытыми её бесподобной красоты плечи. И только когда мы оказались друг перед другом, она приподняла тёмные очки, не позволявшие определить выражение её лица, и с волнением посмотрела на меня.

— So, here I am![119] — воскликнула она.

После ритуального обмена поцелуями она вдруг отстранилась и с восторгом стала оглядывать пейзаж. Она не могла поверить такой красоте.

Ведя её в гору, на вершину холма, где находились ворота городка, я спросил, впервые ли она в Кортоне, потому что не помню, в каких городах Италии ей доводилось бывать.

— Oh у it's not a problem, Ferruccio[120], — сказала она, я насмешил её, я ведь не обязан помнить это.

Остановилась ещё раз полюбоваться панорамой, открывавшейся с холма, потом взяла меня под руку, и мы пошли дальше рядом, слегка наклонившись вперёд, чтобы сохранять равновесие.

Сказала, что теперь понимает, почему дочь по телефону только и делала, что описывала места, где велись съёмки, ни о чём другом не говорила, только об Италии. Сан-Джиминьяно, Флоренция и Рим, естественно. Рим определённо был столицей её сердца.

— Yes, — уверенно кивнул я. Лавинии очень нравится Италия.

Эвелин сказала, что надеется воспользоваться неделей отдыха, чтобы отвезти дочь в Венецию.

— Oh, what a great idea![121] — заметил я. Может быть, они заедут и в Верону. Мне жаль, что не успел организовать поездку в город, где на самом деле произошла трагедия Ромео и Джульетты, актёры несомненно оценили бы вид с балкона дома Капулетти.

Она спросила, много ли ещё осталось снимать, как дела у её дочери, молодец ли она.

— Yes, — ответил я. — У неё большой талант, она великолепна, сможешь судить сама.

Эвелин опустила глаза, коснулась волос, словно поправляя прическу, но мне она казалась прекрасной, как всегда. Последовало молчание. Она, похоже, о чём-то задумалась, может, начала сказываться усталость от поездки, а может, заботило другое — предстояло привыкать к мысли, что её дочь станет актрисой, как и она.

Я не стал сразу показывать ей центр города, а повёл в переулок, ведущий прямо к пансиону, где мы остановились.

И наконец произошла встреча. Скорее — столкновение.

Эвелин и Френни едва ли не натолкнулись друг на друга в дверях, когда мы входили, а он выходил. Он был в сценическом костюме — в трико — и завязывал шнуровку на бархатной блузе. Он спешил, извинился, что торопится, и убежал бы, если бы я не удержал его за рукав.

— Here's our Romeo[122], — сказал я и заставил его выпрямиться, похлопав по спине.

— Hullo[123].

— Nice to meet you[124]. — Эвелин пожала ему руку с новой, более мягкой улыбкой. И посоветовала потуже затянуть узел, если не хочет снова обращаться к нему через десять минут.

Oh, thanks[125], — произнёс Френни и, обратившись ко мне, сказал, что Реджина срочно зовёт его: возникла какая-то проблема. Когда он преклонял колени в церкви, порвалась блуза, пришлось сбегать за другой. Я удивился, не понимая, что, собственно, произошло, но не стал гадать, а согласился.

— Френни! — всё же окликнул я его, прежде чем он исчез за углом соседнего дома. Он остановился, словно пронзённый стрелой, медленно обернулся, хотел было что-то сказать и посмотрел на меня.

— Где Лавиния?

— Она там, с Джерардо, — ответил он по-итальянски, изменив имя Джеральда по правилам игры, которую мы вели иногда, превращая Реджину в Queen[126], Бруно в Dark[127], Алана в Аlапо[128] и так далее.

Эвелин подняла брови, приятно удивившись. Они уже говорят по-итальянски?

Я с радостью подтвердил.

— You’ll see[129], — прибавил я. И обратился к Френни: — Скажи ей, чтобы пришла сюда, потому что приехала её мать.

— Да, я понял, — кивнул Френни, повернулся и побежал быстрее, чем раньше, и ветер взъерошил ему волосы.

Мы с Эвелин обменялись улыбками и стали молча ожидать, когда на дорожке появится Лавиния. Неожиданно я обнаружил, что мне нечего больше сказать Эвелин, что всеми силами стараюсь сдержать волнение, не выдать его. И всё же я нервничал, даже кулаки сжал.

— А что мисс Бернс? — спросил я, озвучив наконец своё переживание. Кто знает, возможно, мне хотелось убедиться, что старая дева действительно сдержала обещание и Эвелин не знает, что произошло между её дочерью и юношей, которому я только что представил её. Или, быть может, надеялся, наоборот, что Эвелин скажет — ей всё известно, мисс Бернс звонила вся в слезах, но она не стала расстраиваться, напротив, порадовалась, более того, пригласит Френни поехать с ними в Венецию и воспримет первую любовь дочери как лучшая союзница Купидона.

— Oh, poor Lucy![130] — ответила Эвелин. У неё всё ещё не закончились работы в доме.

Я кивнул. Причиной своего неожиданного отъезда мисс Бернс назвала протечку, случившуюся у неё в загородном доме и причинившую ужасные повреждения: в одной из комнат потолок полностью испорчен, — ей звонил садовник, который зашёл в кухню за секатором. Жалкая ложь.

Как раз в этот момент появилась Лавиния, спасая меня от неловкости. Увидев нас, она подбежала к матери и порывисто обняла её, стараясь, однако, не испортить сценический грим.

— Look at you![131] — сказала Эвелин и, слегка отодвинув дочь, взяла её за подбородок, желая лучше рассмотреть! Она так выросла. Она восхитительна!

Лавиния оправила одежду, опустила глаза, проверила, не помяла ли свадебное платье Джульетты, потом улыбнулась. Когда же мать, внимательнее оглядев дочь, спросила, не похудела ли та случайно, Лавиния покачала головой, взглядом умоляя меня выручить её. Я пригласил пройти в дом, мы поднялись в комнату, и я предложил что-нибудь выпить.

— «Bellini», please[132]. Эвелин подмигнула мне, как бы подчёркивая, что она тоже умеет произносить кое-что по-итальянски.

Лавиния, поднимавшаяся впереди нас по лестнице, обернулась и спросила, а что такое «Беллини».

Я хотел было уже ответить, но Эвелин опередила меня, сказав, что ей лучше не знать, что это такое, во всяком случае пока, потому что она ещё слишком молода, чтобы пробовать этот напиток.

— Then I'll have a coke[133], — проговорила Лавиния, с неохотой исполняя роль, которую отлично затвердила за много лет: послушная дочь, даже слишком послушная неизменно уступчивая, не требующая никаких объяснений, не пытающаяся высказать свои желания и всегда покорно склоняющая голову.

В августе актёры на время разъехались кто куда. Мы расстались всего на неделю, условившись встретиться утром двадцать третьего в холле той же римской гостиницы, где останавливались в прошлый раз.

Китти уехала в Версилию, вернее в Форте деи Марми, где жил её друг, с которым они договорились о встрече, — наконец-то она покупается в итальянском море. Я посоветовал ей, однако, не загорать, не мог же я увидеть её обгорелой на солнце. В последних сценах, когда приближается трагедия, нам нужна бледная, измученная синьора Капулетти, ну самое большее — с покрасневшими от слёз глазами.

— Don’t you worry![134] — заверила она меня со ступеньки вагона, целуя в щёку.

Ален вернулся в Лондон, на прослушивание. Там искали актёра на роль Роберта Грейвса в фильме о Первой мировой войне, агент посоветовал ему не теряться при своём внешнем сходстве с писателем: такой же приплюснутый нос и такие же курчавые волосы. Мы все пожелали Алену успеха, скрестили пальцы и сказали, что ждём хороших известии.

Джеральд тоже вернулся в Англию, где у него были дела: он организовывал какой-то спектакль в Вест-Энде. Чемодан его заполняли бутылки с вином, старательно упакованные, чтобы не разбились. Он попрощался со мной, помахав газетой, где были напечатаны рассуждения журналиста, приезжавшего к нам на съёмки в Монтемерано, фотографии двух актёров между колонками текста, а в углу поместился ещё и снимок Андреа, такого забавного.

Бруно вернулся в Рим, чтобы записать новую музыку для фильма и сделать аранжировку некоторых частей. Он подвёз туда и Леду с Федерико, которые вместо отдыха решили начать монтаж фильма. Я сказал, что присоединюсь к ним, но сначала мне нужно побыть с Эвелин и Лавинией.

Возникло новое осложнение: на завтра пришёлся день рождения Френсиса, и Лавиния попросила меня уговорить мать не уезжать сразу же, чтобы она могла провести этот день с Френни, потом он встретится с родителями, которые повезут его на Лазурный Берег к каким-то родственникам, думаю, но сейчас не помню точно. Им уже трудно расстаться на неделю, и хотелось хотя бы в этот день побыть вместе.

По правде говоря, ей не так уж и хочется ехать в Венецию, призналась Лавиния, держась за спинку моей кровати и не спуская с меня глаз, пока я собирал чемодан.

Френсис, сидевший на подоконнике, грыз ногти, но сразу же перестал, как только встретился со мной взглядом: я не хотел, чтобы он портил себе руки. Он это знал.

— Нет и я, — сказал он, глубоко вздохнув.

— Я тоже, — поправил я его, встряхнув майку, прежде чем положить в чемодан. — Почему? Венеция удивительна. И Франция тоже. Вам понравится перемена мест, вот увидите.

Заметив, каким горестным взглядом обменялись они, я остановился, разволновавшись, отёр лоб и решительно подозвал их к себе. Мне хотелось ясно понять, что они задумали. Я внимательно посмотрел на них и как можно точнее сформулировал вопрос.

— Итак, что вас не устраивает? Ну-ну, ведь через неделю опять встретитесь, это же не конец света.

Френни не поднял головы, Лавиния сглотнула и посмотрела на меня почти в изумлении, как бы говоря: ну как же я не понимаю, это ведь так просто.

Я согласился, пришлось пообещать, что постараюсь что-нибудь придумать, чтобы отложить отъезд, уговорю Эвелин, скажу, что незачем торопиться, Венеция никуда не денется и, если они приедут туда двумя днями позже, будет всё там же, где всегда, смотреться в свою вечную лагуну, может быть, омытая дождём, но, скорее всего, поблекшая на солнце.

— Let те think about it[135], найду какой-нибудь предлог.

Лавиния ушла первой, сразу за ней и Френни направился к двери и, остановившись на пороге, с шекспировской улыбкой изобразил изящный поклон.

В тот вечер во время ужина, сидя за тарелкой какого-то блюда из кабана, я убедил Эвелин, что нужно задержаться в Тоскане ещё на день, потому что назавтра я придумал для них сюрприз.

— What kind of surprise?[136] — с недоверием поинтересовалась она, поднося вилку ко рту.

Я знал, что, если быть с нею чуть дипломатичнее, она сразу превратится в доброго союзника. Для этого нужно выглядеть уверенным и жизнерадостным, и я налил ей ещё немного вина.

И рассказал, что предлагаю поездку в Сиену, завтра там на площади Кампо состоятся знаменитые конные скачки — Палио[137], и мне очень хочется отвезти туда ребят. Это лучший способ познакомиться с настоящей Италией, со средневековой Италией, которая таится в тёмных переулках городов и селений, а на ярком солнце среди холмистых долин заметно, что она ещё жива, бурлит жизнью и время от времени отряхивает пыль веков, желая показать себя немногим везучим туристам и внимательным итальянцам, а потом вновь скрывается.

Эвелин рассмеялась, её очень позабавил мой тон, словно я читал отрывок из бульварного романа, сказала она, будто говорил какой-нибудь персонаж Анны Радклиф.

Так что она скажет? — спросил я, потянувшись к бутылке с вином и подняв её, но она заставила опустить: не хочет больше пить, спасибо.

Она вытерла губы салфеткой, удалила остатки помады, сплела пальцы и опёрлась на них подбородком.

Сказала, что если Лавиния согласна, то её вполне устраивает, наверняка будет не хуже корриды, которую они смотрели в Мадриде много лет назад. Впрочем, в каждой стране свои обычаи, туристы падки на подобные варварские зрелища.

Лавиния, которая до сих пор сидела между нами, словно статуя, молча и недвижно, подняла глаза от тарелки, взглянула на меня, потом на мать и проговорила, что она хотела бы посмотреть Палио, даже очень хотела бы.

— Спасибо, Ферруччо, — сказала она потом и отвела взгляд, прежде чем снова встретиться глазами с матерью, но теперь улыбалась, явно повеселев.

Эвелин хлопнула в ладоши: договорились, едем в Сиену, — и взяла меню, желая выбрать какой-нибудь десерт, чтобы красиво завершить свой третий итальянский вечер.

— I′ll suggest you the раппа cotta with berries[138], — предложил я, подмигнул Лавинии и щёлкнул пальцами, подзывая официанта… — А я выпью кофе.

Эвелин согласилась. Лавиния успела прикусить язык, чтобы не произнести неуместное «Я тоже». Мать ещё не знала, что у неё появилась привычка завершать ужин эспрессо, чего, несомненно, не одобрила бы.

На следующее утро мы поднялись очень рано, чтобы избежать пробок на дорогах. Палио начнётся около семи вечера, но чем раньше приедем в Сиену, тем лучше.

Френни и Лавиния сели на заднее сиденье, прижавшись друг к другу, и при этом смогли взяться за руки, я смотрел на ребят в зеркало. Время от времени они, посмеиваясь, перешёптывались. Мне, значит, следовало отвлекать Эвелин. Я спросил: как идёт её спектакль «Сон в летнюю ночь», а дебют в Стредфордском театре прошёл замечательно? Я знал, ничто так не льстит актёру, как интерес к его ролям, к его крестовым походам в Землю обетованную Искусства. И точно, на щеках Эвелин появились ямочки, когда она опускала стекло, чтобы впустить немного воздуха.

Мы пообедали в деревенской траттории, не доезжая Сиены, вдали от возбуждённых горожан, но оглушённые непрестанным гудением цикад; они жужжали, как в сказках, не заботясь о том, чтобы как-то иначе использовать драгоценное дневное время.

Я рассказал то немногое, что знал о Палио. Когда учился в Киноакадемии, мне поведал о местных скачках один сиенский друг, некто Серджо Наппо из контрады Тартука.

Помню, я полдня провёл на скамейке в садах Боболи, слушая как заворожённый его рассказ о соперничающих контрадах города, о правилах ставок, о том, как называются хлысты у жокеев, в какое время совершается благословение коней.

Я мало что понял, по правде говоря, но нескольких фраз, которыми постарался передать воспоминания об этом рассказе, оказалось достаточно для моих слушателей, ещё менее осведомлённых, чем я. Пока я говорил, глаза Френсиса блестели, Лавиния покусывала нижнюю губу, явно нервничая, Эвелин смеялась, обмахиваясь атласной перчаткой.

В четыре часа, до закрытия входа на площадь, нам удалось наконец протиснуться туда, локтями прокладывая себе дорогу в разгорячённой, бурлящей, всё более возбуждающейся толпе, которая неумолчно кричала, свистела и развлекалась. Предстояло ждать ещё три часа. Я взглянул на небо, заметил тучку и подумал: может, придёт нам на помощь, — Но тут же сильно усомнился в этом. Потом окинул взглядом здания, окружающие площадь со всех сторон и превращающие её в некое подобие раковины или закрытого стадиона. На мгновение я потерял из виду Эвелин.

— Где мама? — спросил я Лавинию, наклонившись к ней, иначе она не расслышала бы меня такой невообразимый гам стоял вокруг.

Она покачала головой — понятия не имеет. Но Френни указал куда-то вперёд, я привстал на носки и помахал Эвелин, подзывая к нам.

Не помню уж как, только мы разговорились с шотландским туристом с рыжими усами и багровым лицом, который предложил нам бутылку воды. Лавиния и Френни тотчас воспользовались предлогом и немного прошли вперёд.

Наконец на площадь торжественно вступил исторический кортеж. Эвелин глазами поискала в толпе дочь.

— Лавиния! — окликнула она её, размахивая перчаткой и подзывая. — Лавиния!

Ребята неохотно вернулись к нам, толпа расступилась, пропуская их, и сразу же сомкнулась, подобно Красному морю, оставив их на берегу.

— It's so hot[139], — пожаловалась немного спустя Эвелин, единственная из нас, кто мог говорить. Она умирала от жары.

В какой-то момент, даже не глядя на часы, я заметил, что самое жаркое время уже миновало, должно быть, прошло часа два. Я наклонился к Лавинии, желая ободрить её: ожидание подходит к концу, — Френни тоже обернулся, с любопытством прислушавшись.

— In some minutes the скачки will begin[140], — сказал я.

Лавиния кивнула, Френни поспешно обернулся, потому что в это время площадь взорвалась аплодисментами: появились, стуча копытами, первые лошади. Я увидел вздувшиеся вены на напряжённых, блестящих от пота шеях, яркие костюмы жокеев.

— А теперь? — спросила Лавиния и потянула меня за рукав.

Но я не успел ответить, жокеи вонзили шпоры в бока животных, заставив их помчаться во весь опор. От изумления я открыл рот и онемел. Поднялась туча пыли, тысячи рук взметнулись вверх, мне показалось, будто я куда-то падаю, а всё вокруг возносятся на вершину восторга.

Крики становились всё оглушительнее, гремели словно разноголосые колокола, то побуждая всадников, то осуждая их. Я понял, что ничего не вижу: стоящие впереди привстали и всё заслоняют. Я же слишком устал, чтобы тянуться вверх, и не понял, почему вдруг раздался отчаянный возглас «Ооох!», подобный глухому звуку рога, превративший праздник в похоронную мессу.

Я нахмурился, взглянул на Лавинию, она зажала рот руками, словно желая остановить крик, который, возможно, замер даже раньше, чем родился. Я повернулся к Френни. Он смотрел куда-то перед собой, лицо потемнело, губы искривлены от изумления и возмущения.

— Что случилось? — Я схватил за руку стоявшего рядом человека. — Что случилось?

Эвелин в ужасе обернулась ко мне.

— Oh God! It's awful[141] — произнесла она с закрытыми глазами и с рыданием в голосе. Это чудовищно.

Что произошло? Я стал спрашивать снова и снова, пока кто-то не объяснил мне, что победила Сельва, а Пьеро Мечани, жокей, который скакал на Онде, упал с лошади и сломал шею; ему было двадцать лет.

Когда на площади появилась «скорая помощь», ничего уже нельзя было поделать, смерть удалилась с богатой добычей.

Я почувствовал, что меня подташнивает, и вывел Эвелин и ребят из толпы, мы вернулись к машине. Так неожиданно завершилась наша поездка в Сиену.

Френсис и Лавиния за всю дорогу не проронили ни слова. И только когда вернулись в Кортону, уже в дверях пансиона, пожелали мне спокойной ночи. Они были слишком потрясены, чтобы согласиться на моё предложение что-нибудь поесть, как-то отметить день рождения, ведь во всей этой сумятице Френсис даже не задул свечи на праздничном торте.

— Неважно, в самом деле, — проговорил он. Не нужен ему никакой торт. Лавиния опустила голову в знак согласия и прошла следом за ним в коридор.

Мы с Эвелин остались в холле одни, посмотрели друг другу в глаза и налили мартини, надеясь утопить в алкоголе эпилог дня. Эвелин сказала, что завтра они уедут очень рано, не нужно вставать, чтобы попрощаться с ними.

Как угодно. Но мне нетрудно, сказал я, глядя на кубик льда, плавающий в бокале вина.

— Noу really[142], — повторила она. Нет нужды, скоро увидимся, в Риме.

Так мы расстались, ещё трезвые, но едва держась на ногах, поцеловав друг друга в щёку, последний раз друзьями.

Утром я сел в машину, намереваясь вернуться в Рим часам к одиннадцати, до жары. Эвелин и Лавиния уже уехали. Френни помахал мне, пока я разворачивался, чтобы выехать на главную дорогу. Он остался на скамье у гостиницы в пиджаке и галстуке, ожидая родителей.

— Неу, Francis![143] — крикнул я ему, опустив стекло и высунувшись наружу. — Remember[144], Помни: все дороги ведут в Рим!

Он опустил голову, натянуто улыбнулся и опять сделался серьёзным.

7. ВСЕ ДОРОГИ ВЕДУТ В РИМ

В Риме меня сразу же втянуло в деловой водоворот, и я забыл, что сам же постановил: эту неделю все должны отдыхать, в том числе я сам. Первый кофе, который я пил за день, почти всегда совпадал с последним, который выпивал накануне.

Я остановился у Федерико, в его квартире на площади Канчеллери, и в общем только ночевал там, днём у меня не оставалось ни минуты свободного времени. Несколько раз ездил в студию к Бруно — посмотреть, как идёт запись отрывков, которые уже слушал. Мне понравилось, как ложилась музыка на уже смонтированные куски фильма. Встретился также с итальянским агентом продюсера, пару раз мы обедали с ним в одной траттории на Трастевере, где хорошо готовят, но пища ужасно тяжёлая.

Леда и Федерико бродили вместе с художником-декоратором по съёмочному павильону в «Чинечитта», желая убедиться что всё готово для последней съёмки.

Мы встречались в монтажной аппаратной, просматривая смонтированный материал. Иногда кто-нибудь из нас приносил пиццу, чтобы перекусить в перерыве, используя табуретку в качестве стола и носовые платки вместо салфеток.

Нам всё ещё не верилось, что съёмки подходят к концу, что действительно скоро закончим фильм.

Всё на свете кончается, это верно, но меня очень волновало, что подходит к финалу наша работа. Я с нетерпением ждал того часа, когда состоится первый просмотр фильма, и в то же время мне жаль было расставаться с моими актёрами, с моими техниками, товарищами по «Весёлой компании», я просто в смятение приходил при мысли об этом. Думал о Лавинии и Френни, моих английских детях, благодаря которым почувствовал себя отцом, и пытался угадать, какими они вырастут вдали от меня, как изменятся.

За два дня до общего собрания актёров в Риме позвонила Китти из Форте-деи-Марми. Хотела сообщить радостную новость: она вернётся бледной, как обычно. Море заполонили медузы, так что она и ее друг гуляли вдоль всего побережья Версилии, и в воде она могла находиться не более минуты.

— I′т so sorry![144] — произнёс я, рассмеявшись громче, чем следовало бы, чтобы она поняла: я шучу. Мне в самом деле жаль.

Всё шло спокойно, мы переживали августовскую жару, лишь иногда нас освежал случайный дождик.

А потом…

Потом произошло непредвиденное. Вечером двадцать второго августа Эвелин, позвонив в квартиру Федерико, взбежала по лестнице и, когда я открыл ей дверь, со всего размаху влепила мне пощёчину. Я отшатнулся, с изумлением глядя на неё. Она смотрела на меня так свирепо, что я понял: всё знает.

— Эвелин…

— How could you dare![145] — строго сказала она, и в голосе слышалась истерика. Как я посмел допустить такое, чтобы её дочь, её девочка дошла до этого? Или, может, я был слеп?

— Don't tell те you didn't know anything! Please, don't do it[146].

И тут уж все слова, какие я только подобрал в свою защиту, все мои попытки уйти от ответа, притвориться, будто не понимаю, о чём она говорит, оказались тщетными. Я смог только спросить, кто рассказал ей и всё ли порядке с Лавинией.

— Oh по, Ferruccio[147], — ответила она, и голос её зазвучал ещё резче. Совсем не в порядке. За эти три месяца, проведённые вдали от Англии, Лавиния изменилась, стала почти неузнаваемой, враждебной, безрассудной, нервной. В Венеции без конца грубила ей, рыдала, даже отказывалась разговаривать, слушать её, ходила с ней по улицам, в музеи только потому, что вынуждена была это делать, без всякого желания.

— So I phoned Lucy[148].

Мисс Бернс, естественно, всё рассказала ей. Я без труда представил себе этот телефонный разговор: сначала приличествующие случаю слова, в ответ на подозрение подруги нерешительное, едва ли не дерзкое отрицание, а потом внезапное признание. Я представил уступчивость и мучительное волнение, с каким бывшая chaperon позволила прижать себя к стене, нарочно, чтобы признаться во всём, очистить свою совесть, иметь право заявить, что выполнила свой долг, свою роль, что пыталась спасти юную заблудшую душу. И с огромнейшим удовольствием подписала смертный приговор Френни, изобразив его настоящим уличным мальчишкой; судя по словам Эвелин, она считала его влияние вредным для её дочери, сравнила с гнилой веткой, коснувшейся здорового ствола. Эвелин запретит им общаться, римский сезон Ромео и Джульетты закончен.

Я смотрел на неё, онемев от изумления, не веря своим ушам. Я всё понял бы, будь она в эту минуту на сцене, играла бы роль для публики, жаждущей сценических эффектов и ярких эмоций, — но на самом деле она ещё никогда в жизни не говорила так серьёзно, как сейчас. Я поднял руки, защищаясь от ударов, её сумочка налетела на мои кулаки, упала на кафельную плитку между нами, мы оба наклонились, но не подняли её.

Эвелин замолчала, я не решался посмотреть на неё, встретиться с нею взглядом отчаянно искал какие-нибудь убедительные, яркие слова, чтобы успокоить её, разумно объяснить моё положение и защитить Френни.

— Lavinia won't finish the film[149], — внезапно произнесла Эвелин и заявила, что намерена незамедлительно увезти дочь в Лондон, она несовершеннолетняя и под её опекой, она отправит её в колледж, может быть, успеет вовремя вмешаться и предотвратить беду.

Когда она заговорила о фильме, я приподнялся, совсем как отец, чьих детей обижают, — я не позволю ей вставать у меня на пути. Не сейчас, когда до финиша остался всего один шаг, когда я уже представлял себе лавровый венок.

— Evelynу you can't do that![150] — воскликнул я.

Тут же поднял сумочку, выпрямился и уже без всякой робости заговорил с ней. Я сказал, что осталось снять одну-единственную сцену финальную, после чего фильм можно считать законченным, он получился очень красивый, ей нужно посмотреть уже смонтированный материал; я понимаю её недовольство, её гнев, но прошлое не изменишь, Лавиния не вернётся в детство, какими бы способами она ни пыталась затащить её туда обратно, а этот фильм — будущее, компенсация за предполагаемую утрату, единственный способ, какой у меня есть, отблагодарить её и её дочь, обломок, которым могу закрыть брешь, а кроме того, напомню, если она забыла, у нас ведь подписан контракт, у неё могут возникнуть неприятности, она не может вот так всё порушить и послать к черту, никогда нельзя произвольно менять местами искусство и жизнь. Насколько припоминаю сейчас, я не очень защищал ребят, я слишком испугался тогда, что у меня отнимают мой великий шанс, мой кинематографический успех, фильм, который я хотел оставить как завещание, наследие потомкам, фильм, благодаря которому, надеялся, меня будут помнить. И это понятно, во мне говорил в тот момент здоровый эгоизм, заставивший упустить из виду нежную, быстротечную юность, которая отлетела и исчезла на горизонте.

С неохотой, крайне холодно Эвелин согласилась оставить Лавинию в Риме. Я мог закончить фильм.

Пришлось объяснить ситуацию Леде и Федерико, я сразу же позвал их. Разговор перемежался долгими паузами, собственно, говорить было не о чем, терзало ощущение неловкости, мы не знали, как быть, финал, который так воодушевлял нас, внезапно превратился в самый настоящий крестный путь.

— Ладно, вот увидите, как только окажемся на съёмочной площадке, всё сразу придёт в норму, и мы забудем о реальности благодаря сценической условности, — сказала наконец Леда, улыбнулась мне, взглянув на Федерико.

Но мне не удавалось отогнать неотвязную мысль о том, что оказалось разрушено некое волшебство и фильм закончится в минорной тональности, точно так же, как завершается трагедия Шекспира. Над нами сгущались тёмные тучи, предстояло раскрыть зонт.

И на следующее утро, подняв рук у, я жестом созвал актёров, бродивших по холлу гостиницы.

Общий говор затих, когда все услышали хорошую новость от Алена: он получил роль.

— Congratilations![151] — воскликнул я и обернулся к Китти, которая хотела что-то сказать мне.

Потом пришлось выслушивать остроты Джеральда, вытерпеть его толчок локтем в бок и позвать Леду, чтобы она объяснила мне план работы, потому что в висках у меня стучало, из-за жары я всё забывал и чувствовал к тому же бесконечную усталость.

В то утро Эвелин ни на шаг не отходила от дочери, похоже, не желала даже смотреть на меня, старательно избегала встретиться взглядом с Френсисом и позаботилась о том, чтобы Лавиния даже не поворачивалась к нему. Обедать она предпочла в углу ресторана за столиком для двоих.

Потом мы отправились в киностудию, на съёмочную площадку, где выстроен наш склеп, и Эвелин пришлось остаться за его пределами, с техниками и осветителями, а Лавиния и Френни смогли наконец быстро переговорить и соприкоснуться кончиками пальцев.

Мы репетировали сцену двойного самоубийства от начала до конца, прорабатывая все детали для завтрашнего дня, когда собирались снять весь эпизод целиком, без остановок, как если бы это происходило в театре перед публикой. Я пообещал Эвелин, что не задержу Лавинию дольше: она дала мне два дня, один для репетиции, другой для съёмки, и всё.

Она даже не стала ужинать с нами, увела дочь в город и очень скоро вернулась. Я увидел Лавинию из бара, где мы с Федерико пили, и помахал ей, но она поспешила в лифт. Она лишь задержала на мне взгляд и последовала за матерью, печально опустив голову.

— Сегодня был трудный день, — произнес Федерико, вставая, — лучше бы тебе пойти и выспаться как следует. А завтра будет долгий день, потому что начинаем работать в семь утра.

— Я не устал, только нервничаю, — сказал я; мне не хотелось подниматься, и я по-прежнему цеплялся ногами за барный табурет. — И потом, даже если лягу, вряд ли усну.

— Попробуй. Как говорится, попытка не пытка.

Федерико провёл рукой по волосам, потом наклонился ко мне, приблизив лицо, и тихо добавил:

— Ладно, не буду настаивать. Спокойной ночи, у меня глаза слипаются — не обидишься, если пойду к себе?

Я кивнул, он похлопал меня по плечу и направился к лестнице, потому что никогда не пользовался лифтом. Оставшись один, я опустил взгляд в бокал, где плавала лимонная корка и растаяли кубики льда.

Я так и остался сидеть, подперев щёку кулаком, как вдруг увидел перед собой Френни. Он подвинул табурет и сел рядом. Одного этого мне хватило, чтобы протрезветь и выпрямиться, я понял, он хочет что-то сказать, что-то важное. Он слегка наклонился ко мне, как будто собирался говорить шёпотом.

Что случилось? — опередил я его, пытаясь, говорить обычным тоном, как в этот день не удавалось говорить ни с кем: мучимый огорчением, я будто отстранился от всего.

Френни пристально посмотрел на меня, и с губ его слетел вопрос. Мне пришлось согласиться, да, знаю, о своём открытии мне сообщила сама Эвелин, у меня связаны руки, я оказался жертвой кинематографического шантажа.

— And what?[152]

— Yes[153], дорогой, I′т sorry[154], но я совершенно ничего не могу сделать для вас, — ответил я с лёгкостью много выпившего человека Слова будто сами собой извлекались из сознания и обрушивались на наши головы всей тяжестью своего смысла.

Видя его растерянность, я попытался развить тему, оправдаться, хотел, чтобы он понял меня: не могу помочь им, потому что не могу, мне запрещают это. Он хорошо понимает, что, если бы это зависело только от меня, они с Лавинией вольны были бы делать всё что угодно, любить друг друга, расти вместе.

Френни схватил меня за руки, крепко тряхнул и заглянул прямо в глаза, едва не ослепив пронзительным взглядом.

— Please[155], — тихо проговорил он.

Мне стало очень стыдно, но я повторил то, что, недолго думая, приказало сознание:

— / can’t[156]. Поверь мне, я хотел бы. But I can't[157].

— Please!

— Нет, Френни, на этот раз не могу.

Я высвободил руки и убрал их за спину, чтобы он не попытался снова завладеть ими и умолять меня, ведь тогда — я не сомневался — я уступил бы. Я сглотнул, осмотрелся, постарался успокоиться — и вдруг улыбнулся, желая снять напряжение, криво улыбнулся чтобы позабавить его. Я сказал ему, что, в конце-то концов, у них есть время, они же молоды. Через два года они с Лавинией встретятся вновь, два года пролетят быстро, росток любви окрепнет, незачем торопиться. Если они действительно любят друг друга, сумеют подождать. Настоящая любовь — что маяк среди бури, которая никогда не сокрушает его.

— Yes[158], — сказал Френни, опуская голову; его слова прозвучали как-то глухо. Они молоды… но смертны.

Я вздрогнул, спросил, что он хочет этим сказать, он поднял голову и посмотрел на меня сверкающими глазами. Ответил, что молодые тоже умирают, он видел яркий тому пример в Сиене, на скачках: жокей упал, и вмиг разрушились все его мечты и планы на будущее, ему было двадцать лет.

Нельзя строить планы на будущее. Не следует этого делать, сегодня ты жив, а завтра превращаешься в прах, твой возраст не имеет значения — зачем же откладывать на завтра сегодняшнюю любовь? Он не видит в этом никакого смысла, и нет даже никакого возмещения этой смерти, умираешь — и точка, и всё утраченное уходит навсегда, похоронено раньше тебя.

Я тронул его за руку, но он с недовольством отстранился.

Неожиданно соскочил с табурета, огляделся и выбежал на улицу.

Сначала я хотел было последовать за ним, показалось даже, будто уже спешу за ним, но не двинулся с места, только ниже опустил голову. Потом ещё заказал спиртного, осушил бокал до дна и поднялся.

Добрался до комнаты вовремя, чтобы поднять трубку — телефон звонил уже давно, я слышал ещё в коридоре, — вздохнул, снимая ботинки и ложась на кровать

— Ферруччо? — спросила Лавиния.

— Привет, дорогая. How are you?[159]

Она прошептала, что плохо, Эвелин ненадолго вышла, оставила её одну, ей скучно, изнывает от печали, не хочет возвращаться в колледж, не понимает.

— Why?[160] — спросила она, заставив меня сильно зажмуриться, чтобы не представить того, что произойдёт дальше.

Я уже знал, что она спросит, скажет о своей надежде, о том, как ждёт, что я снова явлюсь подобно deus in machina и спасу их. Бессилие навалилось на меня тяжким грузом, придавило к матрацу. Я скрестил руки на груди.

— Лавиния… — пришлось прервать её. Я совершенно ничего не могу поделать, на этот раз не могу помочь им, мне жаль признавать это, её мать прижала меня к стене, я стал бесполезным. И повторил ей сказку о юности, надеясь, что она произведёт на неё другое впечатление. Лавиния выслушала меня молча. Когда я закончил, наступила тишина.

— Лавиния?

— Аминь, — произнесла она. Голос прозвучал холодно и громко, как если бы она уже не опасалась, что войдёт мать и застанет её у телефона, как будто это больше не имело для неё значения.

— Уже поздно. Завтра ещё поговорим, если хочешь, now we’re both too tired for talking, I guess[161],— предложил я, но напрасно: она положила трубку, еле слышно произнеся: Good-night[162]. Да, завтра мы вернёмся к этому разговору, после съёмок, завтра.

Я лежал, некоторое время глядя на движущиеся тени на потолке, и незаметно для себя заснул, оказавшись в объятиях Морфея, с одной только радостной мыслью, за которую мог ухватиться: фильм спасён, в конце концов, мне удалось спасти его.

Наутро я проснулся с ощущением, будто и не спал вовсе: ни сновидений, ни отдыха. Ныли руки и ноги, как бывает при простуде, голова тяжёлая, в висках стучит. Почистил зубы ещё до завтрака[163]. Посмотрел в окно… Небо пасмурное. На всякий случай надел футболку, которую купил в Лондоне несколько лет назад, в магазине поблизости от Чарринг-Кросс, но которая всегда была велика мне. Расправил ее на себе и, спустившись в холл, жестом поздоровался с Ледой. Как всегда, мы оказались первыми. Обсудили предстоящие дела и время, когда и за что приниматься, я поинтересовался, хорошо ли она спала.

— Более или менее, — ответила Леда. — А ты? Удалось уснуть?

Я кивнул, хотя мне казалось, будто и не спал. Ощутил боль в шее, когда повернулся посмотреть, как надменно шествует Эвелин; немного позади неё неслышно двигалась Лавиния. Увидев меня, обе вздрогнули, но по-разному: Эвелин — с недовольством, Лавиния — с удивлением. Проходя мимо, она смотрела на меня во все глаза, не отворачиваясь, словно хотела что-то сказать, но мать обернулась к ней и подтолкнула в ресторанный зал. Я тоже хотел было заговорить с Лавинией, но не успел, мне оставалось только молча проводить взглядом мать и дочь.

— Не хочу есть, но зайдём, выпьем кофе? — предложил я Леде.

Её пальцы коснулись моего локтя, пробежались по предплечью и слегка стукнули по нему.

— Конечно. Просто необходимо. Сегодня будет долгий день.

Постепенно, один за другим, явились на свет божий все актёры. Китти выглядела бледной, замученной, пожаловалась, что болит спина, что читала до рассвета, надеясь уснуть.

Я заверил её, что в роли опечаленной матери, чувствующей себя виноватой, она будет великолепна.

Джеральд казался единственным, кто не утратил хорошего настроения. Судя по пунцовым щекам, он недавно пьянствовал, но глаза блестели, говорил отчётливо, не спотыкаясь, приобняв меня за плечо, шепнул на ухо: ему очень жаль, что подошли уже к последней сцене, — и засмеялся.

— Yeah[164] — произнёс более глубоким, чем обычно, голосом Ален, приобняв меня с другого боку. Они все будут скучать по мне.

— Я тоже, — признался я. Тоже буду чувствовать, что недостаёт их, каждого по-своему и одинаково сильно.

Но это ещё не конец, и, прежде чем грустить, мы ещё отметим наше событие: вечером нас ожидает ужин, я заказал тратторию недалеко от замка Святого Ангела, где наедимся до отвала и провозгласим последний итальянский тост. А туманным утром наша «Веселая компания» действительно разойдётся, и мы попрощаемся наконец формально. Не навсегда, я надеюсь.

Френсис появился последним, мне показалось, он пришёл с улицы, словно и не спал у себя в номере, запыхавшийся, взъерошенный, как и в ту ночь во время нашего трудного разговора. Он не стал завтракать, не подошёл ко мне, не взглянул на меня.

И все отправились на съёмочную площадку. Пришли в павильон вовремя, даже на десять минут раньше. Склеп мрачно сомкнул над нашими головами свои своды, включились софиты, задвигались камеры; Федерико что-то согласовывал со звукооператором, пока микрофоны волшебным образом исчезали в складках костюмов и в колоннах.

Отступая назад, я нечаянно коснулся плеча Эвелин, но не обернулся, чтобы извиниться, притворился, будто не заметил, и продолжал разговор с Ледой; потом щёлкнул пальцами, желая подозвать Френни, сидевшего в тёмном углу и возившегося со своим кинжалом в ножнах, а Лавиния стояла неподвижно рядом со мной.

— So, here we are[165] — сказал я и нервно потёр руки. Мне хотелось знать, всё ли им ясно, не нужны ли ещё какие-нибудь объяснения, прежде чем стукнет хлопушка и я, перекрывая в павильоне все звуки, произнесу команду «Мотор!».

Они посмотрели друг на друга, затем одновременно повернулись ко мне и опустили голову, глядя в пол. Они готовы к съёмке.

— Будем снимать всю сцену целиком, с того места, когда Френни входит в склеп, и до того, когда Джульетта убивает себя. Is that clear?[166]Как отрепетировали вчера.

Они снова опустили головы, не поднимая глаз.

— Хорошо. — Я похлопал их по плечам, услышал их дыхание и вроде бы какой-то невнятный шёпот в ответ.

Наконец Лавиния резко подняла голову и посмотрела на меня.

— Are you all right?[167] — ещё тише спросил я, заметив, что она шевелит губами.

Она кивнула.

— Да, Ферруччо. Она попыталась улыбнуться, побледнела и прошла за Ледой к постаменту, на который предстояло лечь. — Всё хорошо.

Подняли саван и, когда она скрестила руки на груди и замерла, накрыли её, лицо чуть затенено прозрачной тканью: Джульетта.

Я стоял возле своего стула, но сесть не смог. Федерико мельком улыбнулся мне, тут же исчезнув, я не успел даже ответить ему тем же. Я хотел, и, наверное, следовало это сделать: самое время улыбнуться.

Ален лёг под свой саван в пятнах крови рядом с другими покойными Капулетти: гипсовые фигуры, само воплощение смерти, страшные, словно предрекали её, только никто из нас не понял этого.

Громко стукнула хлопушка — сухой деревянный звук, который сладок уху каждого режиссёра, от которого у него начинает бешено колотиться сердце и о котором он тоскует, когда сидит без дела.

— Мотор! — услышал я свой голос.

В руке Ромео появился факел, колыхавшийся в пыльном полумраке и освещавший стены склепа. В дверном проёме возник силуэт самого Ромео, он вставил факел в специальный держатель, оглядел печальную картину, увидел Джульетту, побледнел, бросился к любимой и приник к ней, обнимая.

Лицо Френни исказило сильнейшее страдание, когда дрожащей рукой он откинул саван, явив нетронутую красоту любимой.

— О ту love! My wife![168] — с нежностью произнёс он, приподнимаясь и проводя пальцем по её лбу. — Смерть выпила мёд твоего дыханья, но красотой твоей не овладела. Ты не побеждена. Ещё румянец красой уста и щёки озаряет, и смерти знамя бледное не веет.

Недвижный профиль Лавинии заслонила фигура Френни. Камеры последовали за ним, когда он приблизился к постаменту, где лежал Тибальт. Ромео увидел убитого, пленённого смертью кузена, Принца котов, заметил кровь, впитавшуюся в одежду, суровое выражение лица, подчёркнутое гримом.

Некоторое время я не вникал в монолог Ромео. В полнейшем восхищении смотрел на происходящее, а когда прислушался, обнаружил, что актёрская игра внезапно у меня на глазах превратилась в реальное действие.

Ромео вернулся к Джульетте и нежно заговорил с ней, с горькой улыбкой, со слезами, катившимися по щекам. Постепенно улыбка растаяла, и губы искривились в мольбе.

Ну, взгляните — в последний раз, глаза мои! Вы, руки, в последний раз объятия раскройте! А вы, мои уста, врата дыханья — священным поцелуем закрепите союз бессрочный со скупою смертью!

Рыдания сотрясали Френни, он плакал, опустив голову на грудь Лавинии.

Краем глаза я заметил суровое выражение на лице Эвелин, оно уже давно не менялось у неё, а сейчас превратилось в застывшую маску. Моя Офелия научилась подавлять свои чувства, держать себя в руках и утратила способность переживать.

Внезапно Френни выпрямился, отёр глаза тыльной стороной руки, неожиданно превратившись в ребёнка, в мальчишку, решившего, что назад пути нет, дальше идти тоже не может, а значит, настало время остановиться, он только-только двинулся вперёд, но ему казалось, что путь уже окончен. Френни достал из-за пояса склянку и высоко поднял голову.

— Here's to ту love![169] Любовь моя, пью за тебя! — торжественно произнёс он, мгновение помедлил, глядя на Лавинию, и, запрокинув голову, проглотил содержимое. Зажмурился от острой боли, согнулся пополам и с трудом дотянулся до Лавинии, чтобы поцеловать её в последний раз.

Когда произносил прощальные слова, голос его звучал уже еле слышно, но я уловил в нём облегчение и не удивился, подумав, что для Ромео не может быть большего счастья, чем умереть вместе со своей Джульеттой. Френни понял это.

Вот так я умираю с поцелуем. И Френни упал, повернулся и остался лежать лицом кверху, вытянутая рука упала в пыль.

Повисла тишина, почти сразу Леда подала сигнал Джеральду, и в кадр вошёл брат Лоренцо, остановившись у входа в склеп в своей монашеской рясе, хмурый и встревоженный.

Огляделся и, увидев Френни, испугался. Опустился рядом с ним на колени, ища признаки жизни, проговаривая свои реплики, которые мне ни к чему было слушать. Но тут он заметил, что вздохнула Лавиния, и поспешил к ней как раз вовремя, чтобы порадоваться её пробуждению.

— О comfortable friare! [170] Где же мой супруг? Я помню всё, и где я быть должна. И вот я здесь. Но где же мой Ромео?

Включилась фонограмма: стук копыт и голоса стражников герцога, приближавшихся к логову смерти, — и брат Лоренцо помог Джульетте подняться, сбросил с неё саван, взял за руку, желая увести и спрятать.

— Come, go, good Juliet[171].

Топот коней и голоса стражников зазвучали громче и ближе.

Лавиния замерла, словно окаменев, она увидела Френни, лежащего на земле, его вытянутая рука словно хотела остановить её. Лавиния отказалась следовать за священником, отпустила его руку.

Эвелин скрестила на груди руки и склонила голову к плечу, нахмурилась, возможно, заметила что-то странное.

Иди, иди же. Здесь останусь я. Казалось, эти слова Лавинии обращены к ней. Не уйду отсюда, не вернусь в Англию, не позволю исчезнуть за непреодолимой стеной тому, что обрела здесь, вдали от тебя, как мне ни жаль, но не поеду, казалось, говорила ей дочь.

— I dare по longer stay[172] — с безутешным жестом сказал отец-исповедник, с волнением уговаривая её уйти с ним. Бежим, Джульетта, медлить мне нельзя!

Но Лавиния осталась, не захотела уходить, и, пока Джеральд торопливо покидал кадр, опустилась на колени рядом с любимым, с печальной нежностью глядя на него и не веря своим глазам. Увидела склянку с ядом и тоже захотела принять смерть. Но даже капли не осталось в склянке. Тогда она прильнула к губам Френни и поцеловала его.

Уста твои теплы! Из глаз её полились чистейшие слёзы, она плакала до тех пор, пока я взглядом не приказал запустить в склепе другую фонограмму.

За кадром зазвучали далёкие голоса: «Покажи дорогу, парень, в какой стороне?»

Лавиния в тревоге подняла голову и умолкла, время прощания окончилось, теперь она могла умереть, больше ни с кем не попрощавшись.

— Yea, noise? Then I′ll be brief. О happy dagger![173] Сюда идут? Я поспешу. Как кстати — кинжал Ромео!

Она вынула кинжал из ножен на поясе Френни, подержала, словно взвешивая, полюбовалась им, как бы набираясь мужества, лезвие при этом, отразив светильник, блеснуло в её руке и на мгновение ослепило меня. Я не видел из-за этого её лица, когда она произносила последние слова:

— This is thy sheath. There rusty and let me die. Вот твои ножны! Останься в них и дай мне умереть!

Лавиния вонзила кинжал себе в грудь по рукоятку и повернула лезвие, чтобы оно наверняка вошло туда, где до сих пор билось её сердце, заставляя кровь бежать по венам. И испустила стон — стон, который мне никогда не забыть, он так и звучит с тех пор у меня в ушах, — и упала рядом с Френни истекая кровью — настоящей кровью из настоящей раны, превращая трагедию в реальность, а реальность — в трагедию.

Прошло нескончаемое мгновение, пока мы поняли, что произошло, вернее, прежде чем захотели понять невероятное. Затем на съёмочной площадке поднялся невообразимый переполох, шум, крики, беготня. Отчаяние, волнение, страх овладели нами, словно накрыли тёмным плащом, затмевая малейший проблеск света. Не помню, что я тогда делал, я ли вызвал «скорую» или Леда. В моём сознании я до сих пор сжимаю руку Лавинии, сжимаю и пытаюсь объяснить ей, что она не может вот так умереть, это невозможно. И смотрю на Френни, Федерико тормошит его, пытается привести в чувство, никто не знает, что он выпил. Сирена приближающейся «скорой помощи» заглушает все прочие звуки на съёмочной площадке, не слышны даже крики Эвелин, она плачет беззвучно, шевелит губами, широко открывает рот, трясёт дочь, в пылу гнева толкает меня. Я никак не реагирую, я ничего не чувствую, у меня только одна мысль: выньте кинжал у неё из груди, мне больно, у меня ржавчина в крови. Выньте этот кинжал, пожалуйста.

эпилог

Не знаю, то ли время догадалось, что наше лето закончилось, то ли оно окончилось вообще, но в день похорон Лавинии, первого сентября, солнце не пожелало показываться над Римом, небо над нашими поникшими головами оставалось пасмурным и казалось необыкновенно тяжёлым.

В этой гнетущей атмосфере, смешавшись с чёрным похоронным кортежем, я с трудом двигался по Английскому кладбищу за гробом, покрытым белыми венками, к могиле. Мне казалось, на меня смотрят все, как смотрят на обведённую кружком на снимке фигуру в толпе. Страдая от чувства вины, я ни на кого не решался поднять глаза, никому не смел посмотреть в лицо. Леда плакала где-то неподалёку, стараясь не всхлипывать, я узнал её.

Священник произнёс краткую речь, без какой-либо поэтичности, без всяких утешений. Когда он сказал «Аминь», я невольно огляделся, словно ожидал увидеть Лавинию, выглядывавшую из-за мраморной скульптуры и готовую заговорить. Но увидел Эвелин: она стояла, выпрямившись, в своём трауре. Она превратилась в тень самой себя, просто в тень. Мы встретились с ней взглядом, несколько секунд пристально смотрели друг на друга. Потом Эвелин протянула руки священнику, чтобы он пожал их, и отступила, позволив земле принять её дочь. Гроб опускали медленно, он медленно исчезал в яме, его медленно засыпали землёй. У могильной плиты появились букеты цветов, постепенно они горой накрыли ее, и люди в чёрных одеяниях начали отступать, у надгробия остались немногие.

Эвелин бросила в мою сторону последний взгляд, безжизненный, безнадёжный. Опустила вуаль и навсегда отвернулась от меня. Это стало нашим прощанием, бессловесным. Мне опять не позволено было произнести ни слова. Она не простила меня.

Федерико тронул меня за локоть, жестом Дав понять, что подождёт за оградой, в машине, сунул руку в карман и ушёл, скрипя галькой. Я не остановил его, только слушал звук шагов, впрочем, он ведь имел некоторое отношение к жизни, он был живым.

— Пойду с ним, — сумела проговорить Леда, с распухшим от слёз лицом. — Мы подождём тебя.

Я дал ей платок, она прикрыла глаза, но не могла остановить слёзы и повернулась.

Френни пришёл в сопровождении родителей — весьма пожилые люди, которые скорее походили на его бабушку и дедушку и которые никогда больше не отпустят его никуда, типичные англичане провинциалы, непривыкшие к публичной жизни, совершенно подавленные горем, растерянные. Прощаясь со мной, благодарили, извинялись, плакали. Я опустил голову, я не знал, что им сказать, что думать, у меня не осталось никаких сил, мне не хотелось больше существовать, держаться на ногах, иметь глаза, чтобы видеть и чтобы в них кто-то смотрел.

Во время похорон Френни пришлось остаться в стороне от кортежа — возможно, чтобы не усилить горе Эвелин. Мы не обменялись с ним ни словом, по правде говоря. С тех пор как очнулся в больнице после промывания желудка и обнаружил, что жив, Френни больше ни с кем не разговаривал.

Он замкнулся в своём горе, закрыл ставни, оставив всех снаружи, под дождём, без всяких объяснений.

И прервал молчание только тут, когда родители направились к выходу и мы на минуту оказались наедине.

— Мне жаль, — сказал он, так пристально глядя на меня, что ему стало больно, достал из кармана листок, поцеловал его и положил на свежую землю — и, уходя вслед за родителями, бледный призрак утраченной юности, не обернулся.

И я понял, я отлично понял, очень хорошо понял, что он хотел сказать мне. Ему жаль, что он устроил мне такую неприятность, ему жаль, что все мы опечалены, но еще больше ему жаль, что он не умер вместе с нею, как они условились, что нарушил план.

Будь у меня дар предвидения, я сказал бы Френни, что не нужно волноваться, что он ещё долго проживёт с нами на этой земле, что покинет её через четыре года, оставив нас всех в печали, ещё более глубокой, чем прежде. Может быть, последнее, что я запомнил бы тогда, оказалась его улыбка.

Но как могут приходить подобные мысли? Будь у меня дар предвидения, будь я и в самом деле в силах предсказывать будущее, мне никогда и в голову не пришло бы снимать фильм по трагедии Шекспира, я не полетел бы в Лондон и не отправился бы в путь по площади Пикадилли, по этому центру нашего мира, чтобы появиться в квартире Эвелин Уоллес. Никогда не попросил бы её дочь играть в моём фильме.

Я никогда не сделал бы этого, потому что знал бы, что нет повести печальнее на свете, чем повесть о Ромео и Джульетте. Нет, и никогда не будет.

О thou whose face hath felt the winter's wind,

Whose eye has seen the snow-clouds hung in the mist,

And the black elm top's mong the freezing stars,

To thee the spi ing will be a harvest-time.

Ты, чьё лицо жгла зимней ночи стужа,

Кто различал во мгле на небосклоне

Верхушки вязов между звёзд замёрзших,

Ты в мае урожай сберёшь богатый[174].

Джон Ките

ОТ АВТОРА

В этой книге реальная дата событий — 1967 год — была несколько изменена в силу законов беллетристики. Ничто из истории, которую рассказал Ферруччо, не происходило на самом деле и никто из персонажей не имеет конкретных прототипов в прошлом или настоящем. Жизнь — это сновидение, а литература двойное сновидение.

И всякая история порождает историю. От образа к образу.

Благодарю Франко Дзеффирелли за то, что он снял незабываемый фильм «Ромео и Джульетта», который и разбудил моё воображение.

Благодарю также моих родителей, Аниту Санези, Роберто Росси и моего литературного агента Марию Паолу Ромео.

Примечания

1

Здесь и далее, кроме особо оговоренных случаев, цитаты из трагедии Уильяма Шекспира «Ромео и Джульетта» приводятся в переводе Т. Щепкиной-Куперник по изданию: У. Шекспир. Избранные произведения. Лениз-дат, 1975.

2

Чарринг-Кросс — перекрёсток главных улиц Вестминстера — Уайтхолла, Стрэнда и Пэлл-Мэлла (точнее, Кокспур-стрит) с южной стороны Трафальгарской площади.

3

Мемориал принца Альберта — монумент в Кенсинг-стонском парке в Лондоне. Памятник открыт королевой Викторией в честь своего мужа Альберта, скончавшегося в 1861 г. от тифа.

4

О, боже мой, Ферруччо! (англ.).

5

Могу ли я войти, Эвелин, дорогая? (англ.).

6

Я не льщу тебе! (англ.).

7

Будем здоровы! (англ.).

8

Он богат? (англ.).

9

Конечно (англ.).

10

Но скажи мне, зачем ты приехал в Лондон, Ферруччо? (англ.).

11

А Джульетту? (англ.).

12

Молодой. (англ.).

13

Алло! (англ.).

14

Понимаю. Нет, нет. Не беспокойся. Хорошо, на следующей неделе. (англ.).

15

Да, мама. Иду (англ.).

16

Помнишь Ферруччо? (англ.).

17

Да, помню (англ.).

18

Рада снова видеть тебя (англ.).

19

В будущем месяце исполнится шестнадцать (англ.).

20

Ты очень молода (англ.).

21

Пожалуйста, дорогая, будь осторожней (англ.).

22

Режиссёр! Я тут работаю! (англ.).

23

Чёрный кофе (англ.).

24

Входите (англ.).

25

Здравствуйте (англ.).

26

В Лондоне (англ.).

27

Вы читали "Ромео и Джульетту"? (англ.).

28

Конечно (англ.).

29

Трагическая история о Ромео и Джульетте (англ.).

30

Слишком печальным, чтобы быть счастливым. Слишком счастливым, чтобы быть печальным (англ.).

31

Войдите (англ.).

32

Эвелин не пришла с тобой? (англ.).

33

Нет, у неё сегодня репетиция (англ.).

34

Хорошо… (англ.).

35

Что это? (англ.).

36

Продолжай, пожалуйста (англ.).

37

Извините, не могу (англ.).

38

Почему смеётесь? (англ.).

39

Марбл-арч, Мраморная арка — триумфальная арка, стоящая возле Ораторского уголка в Гайд-парке, на западном конце Оксфорд-стрит в Лондоне.

40

Меня зовут Френсис, рад встретиться с тобой (англ.).

41

Что? (англ.).

42

Ты тоже, конечно (англ.).

43

Щипачами в Италии называют негодяев, которые выхватывают у женщин сумки, проносясь рядом на мотоцикле или скутере.

44

Ферруччо, это мисс Бернс, моя chaperon. [Chaperon (англ.) — пожилая дама, сопровождающая молодую девушку (на светских мероприятиях); компаньонка, дуэнья.]

45

Люси, это Ферруччо Тьецци, мамин друг (англ.).

46

Это было ужасно (англ.).

47

Титания — царица фей, персонаж пьесы У. Шекспира "Сон в летнюю ночь".

48

Не говори так (англ.).

49

Чтобы быть юношей (англ.).

50

Могу я повести машину? (англ.).

51

Не волнуйся (англ.).

52

Ребята! (англ.).

53

Да (англ.).

54

Итак? (англ.).

55

Вставайте! (англ.).

56

Нам нужно идти (амл.).

57

Ты тоже, Лавиния (англ.).

58

Извините (англ.).

59

«Красота — это истина, истина — красота, это все, что тебе известно о Земле, и все, что следует знать»[60]. (англ.).

60

Строки из стихотворения Джона Китса «Ода греческой вазе», приводятся в переводе В. Комаровского.

61

А теперь пойдёмте (англ.).

62

Игра слов: fuoco означает и огонь, и фокус в фото- и кинокамере.

63

Всё время (англ.).

64

Видишь? (англ.).

65

Ты тревожишься, Лавиния (англ.).

66

Знаю, что тебя тревожит. Вот это — сцена с поцелуем, что завтра снимаем (англ.).

67

Добрый вечер (англ.).

68

Итак? (англ.).

69

Ну, вот (англ.).

70

Ты должен поцеловать её (англ.).

71

Понятно? Вот, мягкий, нежный поцелуй (англ.).

72

В чём дело? (англ.).

73

Давай поторопись! (англ.).

74

Вы знаете слова? Откуда? (англ.).

75

В Йоркшире, например (англ.).

76

Любишь ли ты её? (англ.).

77

Сладких снов (англ.).

78

Кьянти, принесите нам немножко кьянти! (англ.).

79

Здравствуйте (англ.).

80

Всё в порядке, не волнуйтесь (англ.).

81

Ночные свечи погасли (англ.). [Реплика, которую Ромео произносит в пятой сцене третьего акта, когда сообщает Джульетте, что пропел жаворонок, ночь любви окончена и ему нужно бежать в Верону. — Авт.]

82

Позвольте войти (англ.).

83

Я… (англ.).

84

Думаю, нам нужно поговорить. Пойдём (англ.).

85

Любите друг друга, но спокойно (англ.).

86

Бедный Меркуцио! (англ.).

87

Но не Бенволио (англ.).

88

«Энциклопедия Треккани» — крупнейшая итальянская универсальная энциклопедия.

89

Рапунцель — девушка из сказки, с очень длинными волосами, которая была заточена в высокой башне.

90

Можно войти? (англ.).

91

Ох, я несчастная! (англ.).

92

Иди сюда (англ.).

93

Я… (англ.).

94

О, тогда, Ферруччо! Я знаю свою мать! (англ.).

95

Да? (англ.).

96

Любовь (англ.).

97

Чочара — крестьянка римской Кампаньи.

98

А, я знаю (англ.).

99

Филиппо Липпи (1406–1469) — выдающийся итальянский художник, мастер флорентийской школы, учеником которого был Сандро Боттичелли.

100

Я несчастный брат Липпо Липпи, с вашего позволенния! Не нужно тыкать мне в лицо ваши факелы (англ.). (Стихи взяты из небольшой поэмы, которую Роберрт Броунинг посвятил Филиппо Липпи. Авт.)

101

Фенелон, Франсуа де Салиньяк де Ла Мот (1651–1715) — французский писатель и религиозный деятель.

102

103

Приятного аппетита! (англ.).

104

Мне кажется, вы… (англ.).

105

Пожалуйста, ты должен поговорить с ней (англ.).

106

Так иди же (англ.).

107

Это же просто влюблённые молодые люди! (англ.).

108

Не признаю препятствий я для брака двух честных душ (англ.). Перевод С. Степанова.

109

Нет, конечно нет (англ.).

110

Мы благодарили их (англ.).

111

Боюсь, что мы оба ужасно виноваты (англ.).

112

Конечно, Ферруччо (англ.).

113

Бог из машины. Выражение, означающее неожиданную, нарочитую развязку той или иной ситуации, с привлечением внешнего, ранее не действовавшего в ней фактора (лат.).

114

Мне хотелось бы, чтобы мы остались тут навсегда (англ.).

115

Моё дитя (англ.).

116

Да, слишком рано (англ.).

117

Френсис специально заменяет наречение early (рано) наречием late (поздно). У. Шекспир. «Ромео и Джульетта», акт I, сцена 4: I fear, too early: for my mind misgives… — Авт.

118

Бей в барабан! (англ.).

119

О, это не проблема, Ферруччо (англ.).

120

О, это не проблема, Ферруччо (англ.).

121

Какая прекрасная мысль! (англ.).

122

Это наш Ромео (англ.).

123

Привет (англ.).

124

Рада видеть вас (англ.).

125

О, благодарю (англ.).

126

Королева (англ.).

127

Смуглый (англ!).

128

Дог (итал.).

129

Увидишь (англ.).

130

Ох, бедная Люси! (англ.).

131

Надо же! (англ.).

132

Пожалуйста (англ.).

133

Тогда беру кока-колу (англ.).

134

Не волнуйся! (англ.).

135

Дай мне подумать (англ.).

136

Что за сюрприз? (англ.).

137

Сиенское Палио — традиционные скачки, проходящие дважды в год: 2 июля и 16 августа в Сиене. В них каждый раз участвует десять контрад — районных команд. Каждая имеет свой герб и традиционные цвета, в которые одевается представляющий её всадник. Всего в Сиене 17 контрад.

138

Я посоветовал бы ягоды со взбитыми сливками (англ.).

139

Так жарко (англ.).

140

Через несколько минут начнутся скачки (англ.).

141

О боже! Это чудовищно! (англ.).

142

Нет, правда (англ.).

143

Эй, Френсис! (англ.).

144

Мне жаль! (англ.).

145

Как ты посмел! (англ.).

146

Не говори мне, будто не знал! Прошу, не говори (англ.).

147

О нет, Ферруччо (англ.).

148

И тогда я позвонила Люси (англ.).

149

Лавиния больше не будет сниматься (англ.).

150

Эвелин, ты не можешь это сделать! (англ.).

151

Поздравляю! (англ.).

152

И что? (англ.).

153

Да (англ.).

154

Прости (англ.).

155

Пожалуйста (англ.).

156

Не могу (англ.).

157

Но не могу (англ.).

158

Да (англ.).

159

Как ты себя чувствуешь? (англ.).

160

Почему? (англ.).

161

Мне кажется, мы сейчас оба слишком устали, чтобы разговаривать (англ.).

162

Спокойной ночи (англ.).

163

В Италии принято чистить зубы после завтрака (англ.).

164

Да! (англ.).

165

Хорошо, мы готовы (англ.).

166

Понятно? (англ.).

167

Всё в порядке? (англ.).

168

О, любовь моя! Жена моя! (англ.).

169

За мою любовь! (англ.).

170

О дорогой брат! (англ.).

171

Идём, идём, дорогая Джульетта (англ.).

172

Не могу больше оставаться! (англ.).

173

Что за шум? Так буду краткой. О счастливый кинжал! (англ.).

174

Начало стихотворения Джона Китса «Что сказал дрозд». Перевод С. Сухарева.

Content

Оливия Агостини
Ржавчина в крови

-

-

1. КАСТИНГ

2. МАЙ

3. МОТОР!

4. ПРОБУЖДЕНИЕ ЛЮБВИ

5. СОН И ЯВЬ

6. ЗВЕЗДЫ

7. ВСЕ ДОРОГИ ВЕДУТ В РИМ

эпилог

ОТ АВТОРА

Примечания