Анна Фауст

Пособие для внезапно умерших

Восход пытается нас настигнуть, но ему нас не догнать. Мы летим быстрее. Мы летим на запад. Меня переполняет эйфория, энергия и любовь ко всему живущему.

Все персонажи романа вымышлены, а совпадения имен, сюжетных и жизненных ситуаций случайны.

Часть первая

Сны Вероники

Вероника. Сегодня

Сегодня я была гостем утреннего ток-шоу, сидела на диване в самом центре студии. От осветительных приборов шел жар, слепило глаза.

И вдруг у меня снова возникло это чувство. Как будто все происходит не со мной. Женщина в зрительном зале слева на втором ряду что-то говорила своей соседке на ухо, придерживая рукой, чтобы не падала на глаза, прядь своих светлых волос. Мне показалось – возможно, только показалось, – что я знаю ее откуда-то. Женщина почувствовала мой взгляд и повернулась ко мне. Это оказалась не она.

Мне сорок. И так уж вышло, что мне не нужно думать о хлебе насущном, потому что я богата. Спасибо бывшему. Наш брак не выдержал количества заработанных мужем дензнаков и повышенного внимания юных барышень.

Зато теперь я могу себе позволить все, о чем мечтают миллионы мужчин и женщин, изнывающих в унылых офисах, – свободу перемещения и только ту работу, к которой лежит душа.

Как говорится, могу копать, а могу не копать. Могу лежать с книжкой целый день на диване и не отвечать на телефонные звонки. Правда, недолго – потом меня замучает совесть. Как будто внутри меня есть кто-то с кнутом, кто гоняет меня по кругу и повторяет: «Вперед, быстрее, не останавливайся!»

Этот самый кто-то и пригнал меня в Останкино на съемки для Первого канала. Обычное добро-утреннее шоу, куда меня часто приглашали, потому что мой язык подвешен чуть лучше, чем у других психологов. Правда, там запрещено употреблять слова, в которых больше трех слогов, потому что Первый – проект региональный, да и так рано встает только служивый люд, о котором редакторы в своей непомерной гордыне думают, что проще него только домохозяйки. А тема у них была в тот день про знакомства по Интернету.

Тема мне близка, можно сказать, родная тема. Я и сама иногда не против познакомиться в Сети с каким-нибудь симпатичным дяденькой, ведь женщина я теперь свободная, в поисках любви и смысла.

На таких сайтах сидят и мои клиенты – под моим же руководством. Я их туда посылаю учиться общаться, потому что в Интернете все как в жизни, только безопаснее. Квакнул – и в тину, если что не так.

Допустим, приходит ко мне на прием деловая и успешная бизнес-барышня. И выглядит она на миллион, вся с головы до ног облизанная в дорогущем салоне красоты, прямо журнальная картинка, а не барышня. А в глазах – тоска. Диагноз – недотрах. Не строятся у нее отношения с мужчинами, и каждый раз одно и то же: после первой же встречи парень голосует ногами.

Но при этом уже на стадии переписки с потенциальными партнерами можно понять, что она делает не так. Наша барышня демонстрирует, как она безумно хороша. Особенно по сравнению с ними. Бывает, они начинают о чем-то спорить, и барышня оказывается права. Не правда ли, это самый эффективный способ заставить оппонента вас ненавидеть. Спрашивается, будет ли мужчина дальше продолжать отношения?

Я могу показать ей, где она ошибается. И если человеку надоело биться лбом об одну и ту же стену и он готов меняться, появляюсь на сцене я, и мы вместе пересматриваем базовый концепт – как же так получилось, что в ее картине мира она сверху, а они снизу или почему она их боится, не уважает, хочет доказать… Ну а дальше уже проще. В зависимости от типажа подбираем партнера – анкеты же очень информативны, хотят люди того или нет.

Вот что я убедительно рассказывала многомиллионной аудитории ток-шоу. Со мной пытались спорить, но очень быстро оппоненты были разбиты в прах.

Воодушевленная своей речью, я вернулась домой и решила зайти на какой-нибудь сайт знакомств – не зря же я сегодня столько про это говорила.

Повинуясь инстинкту исследователя, я зарегистрировалась под вымышленным именем, пролистала фотографии невнятных качков, людей в серых синтетических пиджаках, мужчин с ярко выраженной криминальной внешностью и наткнулась на одну примечательную анкету. Это же просто мечта психоаналитика.

В графе «О себе» человек утверждает: «Вам не будет стыдно». Это он, видимо, про свою привычную эмоцию. В графе «Профессия» стоит «волшебник» (юношеские мечты о всемогуществе и контроле). А там, где нормальные люди заказывают, кого им собственно надо, этот персонаж, наоборот, пишет: «А вы, всякие подмигивающие идиотки, даже не пытайтесь меня доставать, все равно не отвечу». А парню – сорок два годочка. Свою основную черту характера определяет как требовательность. Классика. Параноик. Успешные параноики в кризисе среднего возраста – мои любимые клиенты. Правда, у этого немножко больше агрессии, чем хотелось бы, но ничего.

Начинаем переписываться. И тут до меня доходит, что ему-то неоткуда знать, что я здесь, так сказать, в роли исследователя, он принимает меня за классическую обитательницу этого сайта и начинает попросту клеить.

Фотографии свои шлет. Ничего так. Симпатичный параноик. Даже красивый. Оставляет телефон, просит звонить.

Мало ли кто оставляет вам свой телефон. И как часто мы не перезваниваем тем, с кем хотим увидеться. А тут… Иными словами – нет никакого логического объяснения тому, что я позвонила незнакомому человеку с сайта знакомств и согласилась с ним встретиться.

– Я только что вернулся из Перу, – чуть ли не вместо приветствия сказал Вадим (так зовут моего параноика). Мы сидим в японской забегаловке.

По удивительному совпадению моя лучшая подруга тоже недавно ездила в Перу. Поскольку она отличный фотограф, то привезла оттуда потрясающий слайд-фильм. Была везде: и пустыню Наска с самолета сфотографировала, и на Мачу-Пикчу поднималась, и на лежбище морских львов в засаде сидела.

Эти два рассказа сливаются у меня в голове в один, и я начинаю чувствовать, что Вадик совсем свой, отличный парень и ему можно доверять, раз он тоже любит путешествовать. А мой собеседник стремительно переходит на личные темы, хотя мы меньше часа знакомы, и рассказывает, как он ищет, ищет и никак не может найти свою любовь, а все потому, что слишком требовательный.

Тут у меня на секунду включается профессиональный интерес. Но тут же выключается, потому что Вадим, глядя мне прямо в глаза, спрашивает, не собираюсь ли я снова замуж. Разговор принимает неожиданный оборот.

Честно, я очень хочу выйти замуж по любви, жить долго, счастливо и умереть в один день. Я этого хочу лет с одиннадцати. Одну такую попытку я уже предприняла, она несколько затянулась и в конце концов была грубо оборвана. Но я сохранила в нетронутой первозданной чистоте свое романтическое отношение к браку, и оно существует во мне отдельно от моих психологических знаний, вернее, я его от них оберегаю, потому что во многих знаниях многие печали.

И когда мне предлагают выйти замуж, я с большой благодарностью начинаю относиться к такому человеку: во-первых, за то, что он готов взвалить на свои хрупкие мужские плечи все тяготы семейного быта и обустройства новой жизни, а во-вторых, за то, что именно меня счел достойной, именно меня хочет взять в свою жизнь. Где-то секунд через десять, к сожалению, «включается» моя взрослая ипостась, грозит пальцем невесть откуда вылезшей малолетке с косичками и гонит ее делать уроки.

Вот и сейчас Вадим становится в моих глазах все привлекательнее и привлекательнее. Но профессионал во мне все равно не дремлет, и угловым зрением я отмечаю инфантильность, зависимость, слабую критику. А с другой стороны – громкий голос, слишком уверенные движения, очень категоричные суждения. Диагноз понятен, но какая разница, если мужчина мне нравится.

Вадик в порыве откровенности сообщает, что он обязательно хочет съездить в Тибет и совершить кору[1] вокруг Кайласа[2]. И тут же рассказывает, что Кайлас это священное место для всех буддистов – пуп мира, расположенный на высоте 5000 метров. Одна кора вокруг этой священной горы снимает грехи одной жизни.

Я знаю, что подобное притягивает подобное. Но чтоб настолько… Два дня назад я как раз закончила читать Мулдашева[3], который охотился за Шамбалой – и популярностью – как раз в тех местах. Он понастроил всяких безумных гипотез про каменные зеркала смерти, якобы охраняющие подходы к саркофагу, в котором покоятся тринадцать учителей человечества – и все это там, на Кайласе. Конечно, моя девчонка с косичками на все это клюнула и загорелась, и стала понукать меня туда поехать.

Но и у моей взрослой ипостаси тоже имелась причина туда стремиться, решить неразрешимые проблемы, но сейчас – не хочу об этом…. И тут вдруг на ловца и зверь прибежал: вот сидит передо мной живой обладатель информации, как туда добраться. Сам меня нашел.

А Вадим меж тем продвигается все дальше и дальше по стезе романтизма: он уже, оказывается, не просто хочет поехать в Кайлас, он туда хочет поехать с любимой девушкой, вновь обретенной, чтобы там древние горы и святые места Силы их венчали.

Ну что сказать? Красиво жить не запретишь. Какое точное попадание в мои одиннадцать лет! Все остальное про этого человека становится окончательно неважным, и взрослая тетенька теперь должна обслуживать желания малолетки и находить привлекательные черты в этом малоадекватном и зависимом субъекте. Впрочем, от такой же и слышу: малоадекватной и зависимой.

Заведение, в котором мы сидим, закрывается. На улице дождь со снегом, промозгло и сыро. Мы перемещаемся в ресторан на Патриарших, усаживаемся у камина, пьем свежесваренный грог.

А Вадим все говорит и говорит. Случайный знакомый стремится рассказать мне все о себе – наверное, живой огонь располагает к откровенности. Ему сорок два года (знаем!), по образованию он биолог, его исследования посвящены стволовым клеткам, сейчас он занимается разработкой экспериментальных медикаментов… Затем он переходит на свою родословную.

Довольно-таки странно на первом свидании начинать повествование про своих дедушек и бабушек. Но я слушаю эту историю не перебивая и ощущаю какую-то странную тревогу.

История Вадима

Его бабка была немкой, жила в Германии и родила отца Вадима в 1941-м в «Лебенсборне»[4], потому что родной дед Вадима куда-то исчез.

«Лебенсборн» в нацистской Германии – это такая сеть домов, то ли родильных, то ли домов терпимости, которые служили исключительно для воспроизводства истинных арийцев. Туда сгоняли белокурых голубоглазых девушек со всей Европы и подкладывали их под проверенных на чистоту крови немецких офицеров, чтобы девушки беременели и рожали маленьких арийцев. Дети потом воспитывались в специальных детских домах или усыновлялись проверенными до 4-го колена нацистскими семьями. Одинокие беременные немки, по какой-то причине оставшиеся без мужа, также могли рассчитывать на помощь и приют в «Лебенсборне».

Бабушка отдала будущего отца Вадима на воспитание в приемную семью совсем крохой, когда ему было всего несколько месяцев. Она успела назвать сына Адольфом (видимо, была большой поклонницей Шикльгрубера). А сама пропала без вести в конце Второй мировой. Про нее известно очень мало. Что случилось с родным дедом Вадима, и вовсе покрыто мраком, и сколько сын позже ни разыскивал родителей через Красный Крест – все безрезультатно. Он даже не сумел выяснить свою настоящую фамилию. Тогда многие исчезали бесследно.

Так получилось, что маленький Адольфик с рождения воспитывался в приемной семье в Кенигсберге, который после капитуляции Германии стал советским Калининградом. Приемная семья принадлежала к нацистской интеллектуальной элите.

Ходили слухи, что глава семьи, приемный отец, Алекс фон Дитрих, создавал известное подразделение Аненербе[5] «Кёнигсберг-13», специализировавшееся на мистике, эзотерике и оккультизме.

После того как Германия капитулировала, в распоряжении Алекса фон Дитриха было несколько месяцев для того, чтобы раствориться в воздухе и не достаться НКВД. А вот четырехлетнему Адольфу повезло меньше: он попал в советский детдом. Там его пожалели и дали другие имя и фамилию. Генрих Покровский. В детдоме же он и познакомился с матерью Вадима, еврейкой по национальности, все родные которой погибли на оккупированных территориях от рук нацистов.

Вадим Генрихович, значит. Бедный, какое наследство ему досталось. Его, наверное, на части разрывает.

Вадим продолжает свою увлекательную историю, в которой есть что-то глубоко меня волнующее. Еще бы, ведь моя мать родилась в Равенсбрюке.

История Вероники

Моя мать родилась в Равенсбрюке[6]. Моя бабушка не очень походила на еврейку и была замужем за белорусом. Дед Константин работал в горкоме начальником отдела, был идейный, коммунист. Когда началась война, его оставили на оккупированных территориях для организации партизанского движения. Бабушка очень любила моего деда и не хотела уезжать в эвакуацию без него. Тем более что детей к началу войны у них еще не было.

И, наверное, ничего ужасного бы с ней не случилось, даже и в оккупированной Белоруссии, из-за ее европейской внешности, если бы дед не ушел в леса. Бабушке еще сильно повезло, что ее сразу не повесили как жену партизана. В концлагерь она попала беременной и выжила там только чудом.

Она со дня на день ожидала отправки в газовую камеру. В ту ночь, когда она родила мою мать, в ее бараке умерла от пневмонии одна женщина приблизительно ее возраста. Надсмотрщица сжалилась над ребенком и помогла бабушке переправить номер на руке. Так бабушка Ева стала Магдой Полонской. Под этим именем ее перевели на более легкие работы на заводы «Сименс».

После освобождения бабушка вернулась в Минск и узнала, что дед Костя погиб. Она так никогда больше и не вышла замуж и воспитывала мать одна.

Какое странное переплетение судеб. В Вадиме течет немецкая кровь… Я смотрю на его профиль и вдруг осознаю, что он очень красив. Перевожу взгляд на себя… Да, что-то я слишком по офисному, слишком невыразительно одета сегодня.

Эти дамские мысли уводят меня от чего-то важного, что прозвучало в его рассказе. Наверное, это защитная реакция: мы затронули слишком болезненные темы.

В моей семье не принято было вспоминать это тяжелое время. Бабушка никогда не говорила со мной о том, через что ей пришлось пройти. Если после своего удивительного спасения она и поверила в Бога, то в синагогу все равно никогда не ходила. Может быть, поэтому и у меня с моим еврейством – сложные отношения.

С одной стороны, мне глубоко безразлична идея субботы, с другой – я не могу читать или смотреть что-то о холокосте, о насилии над евреями. До рвоты дело доходит. Но зато мне болезненно интересно все, что связано с нацистами. Вот такая я плохая еврейка.

Интересно, всех евреев рано или поздно затягивает в буддизм? Судя по нам с Вадиком – многих.

А время между тем приближается к утру. Мы собираемся. Пора ехать. Вадик подвозит меня к дому. Пауза. Я не приглашаю зайти. Я устала. Он обнимает меня, несет какую-то чепуху про то, что влюблен как гимназист, что завтра обязательно встретимся, чтобы звонила, когда освобожусь.

Под утро мне приснился тот же сон. Кошмар, который преследовал меня с ранней юности. Я снова видела женщину, внешне совсем не похожую на меня. Но каким-то шестым чувством я понимала, что она – это я. Женщина была испугана, и я знала, что она в опасности, но не могла понять, что же угрожает ей.

Я знала только, что речь идет о страшном выборе: жить ей или умереть. И мне никогда не удавалось увидеть того, от кого это зависит. Однако что-то подсказывало мне, что с этим человеком женщина из сна связана очень сильно… Даже слишком сильно. И она, и я.

Сон всегда кончался одинаково: я сижу и жду приговора. Открывается дверь, два шага в тишине, как выстрелы… И голос, смутно знакомый: «Что ж, ты все решила правильно…»

Но сегодня сон кончился не так. Сегодня женщина, которой я была во всех этих снах, увидела лицо Того человека. Он – судья, и моя жизнь в его руках. Я смотрю ему в глаза, я тону в них, я задыхаюсь…

Вероника. Завтра

Завтра выдалось суматошным. Большой прием: четыре пациента подряд без перерывов. Это тяжело, выматывает. Нужно постоянно быть очень сконцентрированной. А я, не выспавшаяся, периодически проваливаюсь в дремоту, продолжая на автопилоте, как в классических анекдотах про психоаналитиков, кивать и вставлять что-нибудь весьма неопределенное типа: «Нда, вам, наверное, очень тяжело сейчас; я понимаю, что вы чувствуете».

У каждого психолога есть свой любимый тип клиента. Мои любимые – успешные мужчины в кризисе среднего возраста. Так вот, забавно, что моим любимым пациентам ничего, кроме такого сочувствия, и не требуется. Они на самом деле ничего не хотят в своей жизни менять, ну разве что одну подругу на другую.

Давно миновали те счастливые времена, когда я с пылом неофита бросалась на помощь, ожидая немедленного результата. Результат, как правило, наступал и длился три дня. Но в жизни человека ничего не менялось. Старшие коллеги обещали, что через год встреч по два раза в неделю можно ожидать первых незначительных изменений. И они, как правило, происходили. Но стоило человеку попасть в ситуацию, которая затрагивала его болевые точки, как он тут же начинал реагировать по-старому.

В общем, мне остается только их усыновить, одобрять и успокаивать.

В восемь я освободилась и тут же позвонила Вадиму. И что же я услышала? Что у него очень сильно болит голова и врач диагностировал мышечный спазм где-то там, в глубине шеи.

«Наверное, у меня остеохондроз», – трагически заключил Вадик.

«Да, и самое время писать завещание», – подумала я про себя. Вслух правда, не произнесла, а напротив, посочувствовала. И еще отметила про себя, что стала конченой стервой. Был бы он моим клиентом, я бы его тоже усыновила, а так нет, не могу.

Через 40 лет. Чаран Гхош

Высокий черноволосый мужчина с трубкой телефона в руке неприкаянно бродил по своему огромному дому на Ривер-сайд. Каждые десять минут он набирал один и тот же номер, но автоответчик информировал его, что абонент сейчас не может подойти к телефону. Она находится на лечении и свяжется со всеми заинтересованными лицами, когда вернется.

Мужчину звали Чаран Гхош, он был наследником одной из самых богатых семей Соединенных Штатов, а связаться он пытался со своей двоюродной сестрой Лейлой, которая неожиданно отбыла в неизвестном направлении, так что никто из родственников и понятия не имел, где она может находиться. Вся полиция штата уже сутки была поставлена на ноги, однако не нашлось даже намека на след девушки. И хотя Чаран не знал, где она, он слишком хорошо понимал, почему она исчезла. Это разрывало его на части, терзая неизбывной виной и стыдом.

Вероника. Еще через пару дней

Еще через пару дней Вадим мне не менее трагическим голосом сообщил, что его положили в санаторий, где в четыре руки делают пять массажей в день.

«Красиво жить не запретишь» – подумала я про себя, а вслух сказала:

– Ты, наверное, очень ответственный человек. Только у очень ответственных людей бывает остеохондроз. Добро пожаловать в клуб!

Вадик все принял за чистую монету и стал отнекиваться:

– Да нет. Ну что ты. Просто делаю свое дело.

Тут у меня мелькнула мысль, что этот, столь простодушно любящий себя парень никак не годится мне в бойфренды, но зато он попал в яблочко моей неразрешимой проблемы. Как только мужчина не дается в руки сразу, мой интерес к нему возрастает обратно пропорционально степени его доступности.

У каждого психолога, кроме любимого типа клиента, есть своя неразрешимая проблема, ради решения которой он и стал психологом. Эта проблема подобна айсбергу. Сначала вы видите только то, что торчит над поверхностью. Это ваше необъяснимое для вас самих поведение. Потом вы снимаете слой за слоем, обнажая бессознательные причины и следствия, копая все глубже в детство, в род, пока лопата не упрется во что-то твердое и непреодолимое, что называется судьбой, кармой, роком. И вот тогда можно наконец-таки расслабиться и понять, что вы не в силах это изменить.

Через несколько дней я снова позвонила Вадику, чтобы хоть как-то завершить гештальт. Было понятно, что он едет в машине. После дежурных расспросов о здоровье и обязательных слов утешения речь зашла о планах. И тут Вадим проникновенным голосом произнес:

– Ты знаешь, я купилсебе на Соколе квартиру, делал ремонт, ударился лбом о подоконник, и теперь у меня под обоими глазами бланши. Ну, очень плохо себя чувствую.

Когда мне врут так откровенно и беззастенчиво, я сначала зверею и только потом беру себя в руки.

– Да, – ехидно заметила я, – а еще ты шестнадцать раз упал на вилы. В общем, удачи.

Вадик больше не звонил. Я еще не один раз укорила себя за то, что была черства и не вникла в детали ушиба, но, подумав, решила, что не судьба и все к лучшему.

Чаран Гхош

Господин Чаран Гхош прилетел в Непал из Нью-Йорка в начале мая на собственном лайнере, самом маленьком из четырех, принадлежавших ему. Это был частный визит, и Чаран не хотел, чтобы кто бы то ни было знал о его планах. Он остановился в Катманду в отеле «Рэдиссон» в президентском сьюте на одну ночь и уже на следующее утро, погрузившись в заранее нанятый вертолет, добрался до непало-китайской границы.

Здесь его поджидал джип с водителем – офицером китайской службы безопасности, который выдал ему специальное разрешение на посещение китайского Тибета, и в частности Кайласа.

Чаран специально выбрал такой старомодный способ перемещения для того, чтобы насладиться величием окружающих гор. Их сумасшедшая дикая красота так сильно контрастировала с оставленным всего сутки назад Нью-Йорком и как будто морально готовила к тому, что ему предстоит. Склоны были покрыты только-только распустившимися нежными цветами.

На второй день дорога резко испортилась. Растительность исчезла. Да и характер местности изменился. Джип въехал на плоскогорье. Вокруг возвышались небольшие безмолвные холмы, метров по 600 высотой.

У Чарана сильно болела голова и началась одышка, несмотря на специальные травяные таблетки от горной болезни. Он и раньше бывал в горах, но никогда – в Гималаях. Поразительно, но местность ему казалось настолько знакомой, словно он уже видел все это раньше. Ощущение дежавю еще больше усилилось, когда они наконец добрались до Дарчена – маленького нищего поселка, где и начинается паломнический обход вокруг Кайласа – внешняя кора. Здесь обычно приезжающие берут проводников, которые сопровождают их, нагруженные багажом.

Человеку, родившемуся на равнине, нужна по крайней мере неделя для акклиматизации. У горцев, всю жизнь проживших на высокогорье, количество красных кровяных телец в крови почти на треть больше. Так они справляются с дефицитом кислорода в воздухе.

Чаран год готовился к этому, тренировался каждый день в специальной камере с пониженным кислородным давлением. Потому что он хотел совершить не просто кору, а кору с простираниями[7]. А кора с простираниями снимает грехи не одной, а нескольких жизней. Так говорил Учитель Чарана Гхоша.

Чаран был молод, богат и успешен. Большинство людей ему люто завидовали. Но они даже не догадывались, какие кошмары терзают этого благополучного парня. Насколько он одинок, несчастен и невыносим самому себе. Чаран обращался к лучшим нью-йоркским психоаналитикам, но это не помогало. В своей семье он чувствовал себя белой вороной. Да и не только в семье. Отношения с женщинами были мучительными, всегда кончались одним и тем же. Чаран отлично понимал, что все дело здесь в страстях, не имеющих никакого отношения к сексу, в желаниях, которым не было объяснения и оправдания.

Несмотря на Гарвард с отличием, Чаран по убеждениям был буддист и верил в свою отягощенную карму. Учитель предлагал медитировать, и Чаран медитировал. Учитель предлагал изживать желания, мгновенно воплощая их, и у Чарана для этого были все возможности. Он воплощал и воплощал, и довоплощался однажды до того, что эти воплощения были сняты скрытой камерой с последующим шантажом. Тогда Чаран усомнился в правоте Учителя на какое-то время. Этого времени хватило для того, чтобы сходить к психоаналитикам. И, поскольку психоаналитики категорически не помогали, он решил вернуться к истокам и испробовать традиционный путь, совершить кору вокруг Кайласа, паломнический обход Горы, чтобы избавиться от грехов хотя бы этой жизни. Но, перфекционист во всем, Чаран решил выполнить кору с простираниями – то есть после каждых нескольких шагов падать плашмя и молиться. А такая кора снимает не только грехи уже нескольких предыдущих жизней, но и конечно же поможет избавлению от пагубной страсти, причины неиссякаемого стыда господина Гхоша.

И вот, переночевав в гестхаузе, который представлял собой грубо сколоченную коробку без отопления и удобств, в одной комнате с шестью другими паломниками, храпящими и стонущими,

Чаран, полностью экипированный, в традиционном фартуке для простираний, отправился в путь.

Вероника. Три недели спустя

Три недели спустя, когда я уже все подзабыла, вдруг как ни в чем не бывало позвонил Вадим. Прямо из Домодедово, только приземлился, ездил в Чили и опять хочет немедленно встречаться.

Мне приятно, черт возьми. Наконец-то парня проняло. Но в глубине души меня терзает мысль, что встречаться нам бесполезно. Все равно кончится тем же самым… Эх, знал бы он…

Но мы все-таки встречаемся. Идем в ресторан и смотрим друг на друга горящими глазами. И говорим, говорим и не можем наговориться.

– Ты можешь себе представить! – Вадим выглядит потрясенным. – Со мной в группе оказался твой однофамилец. Или родственник?

Родственников точно быть не может, а фамилия у меня действительно редкая, бессарабская. Я ему как-то говорила.

– Вероятность попадания в одну группу второго персонажа с такой же фамилией ничтожно мала, а значит, это – знак, – решил Вадим.

Честно говоря, я не могу разделить этих восторгов. Какой-то человек в группе – подумаешь, событие. Но поддавшись его влиянию, я вдруг тоже начинаю думать, что это мистика, и мне на мгновение становится страшно. Такое ощущение, что меня подхватил какой-то поток и несет. Но я не очень понимаю куда.

А потом словно волной смывает все опасения, страхи и обстоятельства непреодолимой силы, и мы начинаем целоваться, говорим слова, едем ко мне. Я улетаю от его прикосновений. Мне хочется, чтобы это длилось вечно.

В сексе Вадим страстен и нетерпелив, но все происходит так быстро и часто, что больше напоминает швейную машинку. А я себя чувствую куском прострачиваемой ткани. Опять у меня ничего не получается.

Может быть теперь, когда первый накал страсти спал, мне попробовать объяснить ему… И я осторожно прощупываю почву. Но его ответы лишь усиливают безнадежность. Зря я вообще затеяла этот разговор. Есть вещи, которыми нельзя делиться.

Теперь ему пора. На тумбочке он забыл свои часы, которые снял перед сексом. Я приношу их ему к лифту. О боже, как мне грустно.

Под утро мне снова приснился тот же кошмар. Я вижу золотоволосую женщину, я смотрю ей в глаза и понимаю, что на самом деле это я. Я в опасности, речь идет о моей жизни. Меня ждет расплата за что-то, в чем я не виновата. Виноват кто-то другой, близкий мне, почему-то исчезнувший. И вот теперь я должна отвечать вместо него.

Но есть надежда избежать наказания. Все в руках человека, которого я хорошо знаю. Я полностью от него завишу. Он не злодей, нет, он ни к чему меня не принуждает, он хочет сохранить мне жизнь, и есть выход… но решать все равно должна я. Цена спасения – ужасна.

Я хочу жить, и я говорю «да». И в этот момент понимаю, что погибла. Я проваливаюсь куда-то вниз… и открываю глаза, у себя дома, в кровати, в холодной испарине, с выпрыгивающим из груди сердцем.

Когда я просыпаюсь, я не могу вспомнить детали. Кто этот человек из моего сна? Мне незнакомо его лицо, но у меня есть чувство, что я с ним встречалась и даже хорошо его знаю. И еще мне кажется, что это имеет отношение к моей маленькой тайне.

Чаран Гхош

И вот, переночевав в гестхаузе, который представлял собой грубо сколоченную коробку без отопления и удобств, в одной комнате с шестью другими паломниками, храпящими и стонущими, Чаран, полностью экипированный, в традиционном фартуке для простираний, отправился в путь.

Его сопровождали двое местных парней лет двадцати, тащившие палатку, на всякий случай прихваченное кислородное оборудование и провиант, и стая крупных шавок, безобидных днем, но чрезвычайно опасных ночью. Эти собаки кормились в том числе и телами пришедших на Кайлас йогов, чьи души окончательно отбыли в астрал во время медитации. Познавшие вкус человеческого мяса, они уже не всегда довольствовались только добровольно оставленными телами, а бывало, что и нападали на вышедших по нужде паломников.

Пейзаж вокруг был суровый: безжизненные холмистые пространства на много, много километров вокруг, огромная пирамида Кайласа. С утра было холодно, что-то около минус пятнадцати. Паломники медленно брели по каменистой осыпи, и даже восходящее солнце не смягчало картины, а скорее наоборот – делало ее еще более жесткой. Чарану казалось, что он маленькая пылинка, затерянная в хаосе мироздания. Он падал и вставал, и снова падал, пока вконец не обессилел. Тогда он лег на спальник и провалился на какое-то время в забытье, которое и сном-то нельзя было назвать.

В этом забытье он вдруг явственно почувствовал себя девочкой лет десяти. На нем было некрасивое коричневое платье и черный фартук. В руках он нес странной формы розовый ранец. Он или, вернее, она шла по коридору школы, совсем непохожей на ту, в которой в свое время учился Чаран. Здание выглядело очень убого, зато пол был паркетный, деревянный, что считалось роскошью. Рядом шел толстый, высокий и неуклюжий парень в очках и рассказывал что-то интересное.

Коридор был пуст, но в нем присутствовала какая-то опасность.

Вероника. В воскресенье

В воскресенье мы с Вадимом договорились встретиться. Несмотря на то что первый раз, как водится, вышел комом, меня совершенно необъяснимо влекло к этому человеку, а его, судя по всему, ко мне. Наши отношения с ним возникли и развивались в результате какой-то данности, над которой мы оба были не властны.

Мы играли в теннис, а потом, бросив машины, гуляли по улицам, взявшись за руки. Мы заходили в маленькие ресторанчики, и его колючая бритая макушка так уютно устраивалась у меня в ладонях, когда мы ждали чай. Как мы понимали друга, как обжигало меня каждое его прикосновение.

В какой-то момент, несмотря на все свои знания со многими печалями, я вдруг поняла, что влюбилась в него по уши. И он, кажется, тоже. Я явно переоценила степень своего цинизма. Даже призрак разделенной любви растворяет наш хитиновый панцирь, и мы выставляем на всеобщее обозрение свою нежную розовую подбрюшину. Давно я не была так беспечна.

И только один момент омрачал безоблачную картину. Хотя каждое Вадькино прикосновение было блаженством, как только я оказывалась с ним в постели, мое возбуждение быстро сворачивалось в клубочек и исчезало. Мне надо было с самого начала рассказать ему… Но я не могла. Зато я добросовестно притворялась. Однажды он поймал меня на этом и страшно разозлился. После этого он и начал особо пристально следить за моими оргазмами. Странные мужчины все-таки существа, – подумала одиннадцатилетка, которая безраздельно правила в тот момент в моем сознании.

Как-то под утро мы лежали обнявшись. Вадим только что кончил, я как всегда – нет, и он вдруг сказал мне: «Мне так больно, что я не могу сделать тебя счастливой». Мой милый, любимый дурачина…

Я-то все равно была счастлива. Или мне так казалось. Я так остро чувствовала, что теперь не одна на этом свете. Все приобрело новый смысл: и работа, и общие друзья, и простые ежедневные заботы…

Но счастье, как всегда, оказалось недолгим. Беда подкралась с неожиданной стороны. Я никогда не спрашивала его, сколько он зарабатывает. Мне не важно было, на какой машине он ездит. Я знала только, что у него маленькое экспериментальное производство лекарств, и мне казалось, что все в порядке, если человек каждый год может позволить себе два-три далеких путешествия. Это уже позже я поняла, что он живет не по средствам, весь в долгах и кредитах, и небольшая квартирка, где он и правда когда-то ударился лбом о подоконник, куплена по ипотеке. Ему так хотелось казаться себе и другим успешным, преуспевающим. Он был таким самолюбивым, мой Вадька….

А классовое чувство тесно связано с чувством справедливости. И зависть тоже тесно связана с чувством справедливости. И все эти чувства абсолютно неистребимы. Потому что истреблять надо на самом деле не их, а чувство справедливости. Но это делать не принято.

Как только Вадим узнал, что для меня деньги всего лишь побочный продукт удовольствия и что я свободна от необходимости их зарабатывать, как только он понял, сколько стоит мебель в моей спальне, он позволил ему взыграть. Чувство справедливости убивает чувство любви. Легко.

Ну а дальше все понеслось по накатанной. Поскольку секс есть продолжение отношений другими средствами (это еще Бисмарк про войну и политику подметил), то наше счастье закончилось, едва начавшись. Вадима стало раздражать, что я не кончаю, он уличал меня в притворстве и прочих смертных грехах, выяснения отношений прерывались лишь скандалами по поводу не вовремя поданного ужина.

Мужчины боятся решительных шагов, и Вадим не был исключением. Он вынуждал меня первой разорвать отношения. Но я не поддавалась. Я не могла представить себе, что снова останусь одна, теперь, когда я нашла свою любовь. И из-за чего? Из-за какой-то ерунды вроде денег или отсутствия оргазма….

Когда сначала тебе предлагают ВСЕ, ты пробуешь вкус этого ВСЕГО, и тогда ты понимаешь, что это ровно то, к чему ты всю жизнь стремилась. И ты купаешься в ЭТОЙ ЛЮБВИ, а потом раз – и ЛЮБОВЬ прекращается, и тебя начинают избегать непонятно почему. Отсутствие оргазма на плохое не тянет. По крайней мере, в глазах одиннадцатилетнего ребенка.

И когда каждый день отнимают по кусочку то, что давали раньше, и даже объясняют, что, оказывается, сама и виновата, что не поставила на стол тарелку, а всего лишь приготовила поесть (вопрос, почему он не поставил на стол тарелки, как-то даже и не возникает, потому что понятно же, что это я теперь должна и готовить, и ставить, и обхаживать…), ты думаешь: «Ну разве могло такое случиться между тобой и тем, кто так любил тебя?» А ведь могло, оказывается…

И ты не знаешь, что делать, потому что еще не умерла надежда, что, может, ВСЕ вернется, что он опомнится, обнимет как раньше и снова мы почувствуем, что не одни на свете. А голова-то, голова-то взрослая понимает, что это только начало, дальше будет хуже, и если сейчас я виновата в том, что на губе вскочила простуда, потому что заразила, то дальше…

И, так и не дождавшись, когда я сама уйду, Вадим меня бросил. Напоследок, видимо, для того, чтобы справиться с чувством вины, он прошелся по всем болевым точкам, и, когда я лежала втоптанная в грязь и со вспоротым животом у него под сапогом, он, приподняв мою голову и глядя мне в глаза, спросил: «Ну что, принесли тебе твои деньги счастье?»

Я чувствовала себя собакой, по которой проехал самосвал. Я подползла было к его крыльцу, чтобы лизнуть руку напоследок, но передо мной захлопнули дверь. И я осталась один на один с серым небом, под которое уже четыре месяца не заглядывало солнце. Зимний авитаминоз усугублялся многочасовыми пробками, и все вместе рождало безысходность. Непонятно было даже не то, как работать, а как просто пережить март. А может быть, все дело было в том, что я по гороскопу – Овен. И март – последний месяц перед днем рождения – месяц тайных врагов. Все не ладилось, рассыпались намеченные планы, разочарование окутывало будущее плотным коконом, не оставляя места для надежды. А еще мне почти каждую ночь снова начал сниться мой старый кошмар.

И тогда я, не в силах больше сопротивляться, опять позвонила Тому человеку.

Вероника. Восемнадцать лет назад

Восемнадцать лет назад, в первый день путча, я стояла в очереди в кассах «Аэрофлота». Накануне я прилетела в Москву на побывку с маленького острова, где мы тогда жили с моим бывшим мужем. И тут вдруг танки на улицах, жуткие рожи в телевизоре. И стало яснее ясного, что, как говаривала Раневская, надо уебывать как можно скорее.

Я стояла в очереди в кассах «Аэрофлота», тех, что между Октябрьской и Добрынинской, а по Садовому кольцу лязгали гусеницы. Все в очереди это слышали и хотели, так же как и я, поменять свои билеты на вчера, ну уж в крайнем случае на сегодня. А завтра может быть уже поздно. И поэтому атмосфера в очереди – раскаленная до предела. Мне невольно вспомнился последний пароход, на котором из Крыма после проигранной Гражданской войны отбывали в эмиграцию проигравшие. А также то, что было с теми, кто не успел.

Но в этот раз мне повезло. Я успела, мне хватило места на последнем пароходе, потому что… Потому что в гудящей толпе вдруг появился высокий стройный мужчина, чем-то разительно отличавшийся от окружающих. На нем был черный френч и черные брюки странного нездешнего покроя. Я оценила это одеяние как дорогущий дизайнерский костюм. Он был спокоен, он не находился, как мы все, в состоянии озверения. Я поймала на себе его взгляд, он посмотрел мне прямо в глаза и слегка кивнул головой, приглашая к окошку кассы. Я решила, что это один из тех, кто занимает очередь и потом ею торгует.

Мне удалось незаметно проскользнуть к окошку – я ожидала диких криков, что меня здесь не стояло, – но, к моему удивлению, пространство в радиусе метра от меня вдруг опустело. Усталая кассирша подняла глаза и приветливо улыбнулась. Это вообще было за гранью. Я поменяла билеты на ближайший рейс и вышла на свежий воздух. Мой благодетель подошел ко мне на улице.

– Как вам это удалось? – спросила я его. – Сколько я вам должна?

– Ничего, – ответил он. – Выпьете со мной кофе?

У него была странная улыбка, правая бровь слегка подергивалась. На вид около сорока – сорока пяти, кого-то он мне напоминал. Кого-то очень хорошо знакомого. Но я не могла вспомнить кого.

Мой рейс улетал ночью, и у меня был еще вагон времени. Мы сели в его машину, доехали до кафе – странно, что оно работало в этот день. Странно, что меня это не насторожило.

– Мы встречались с вами? Мы знакомы? – Мне очень хотелось выяснить, кто это, где и когда мы пересекались, хотя еще полчаса назад я и не подозревала о его существовании.

– Да, встречались, но очень давно, – он улыбнулся мне ласково, – однако я вас сразу узнал.

– А я не могу вспомнить. Ну не томите, когда, где… Как вас занесло в эти кассы, вы тоже уезжаете?

– Нет, я остаюсь. – Он не ответил на мои вопросы, но это не вызвало у меня никакого раздражения. Мы разговаривали уже около часа, когда вдруг Алекс, так назвался мой новый знакомый, вытащил бумажник и достал оттуда очень старое черно-белое фото. Это был портрет женщины, с прической, какие носили в тридцатых – сороковых, с тонкими и правильными чертами лица.

Сердце мое вдруг остановилось, а потом стало рваться из груди. Я почувствовала сильную предобморочную дурноту. Стало нечем дышать. В этом кафе было слишком душно. Мой новый знакомый увидел, что со мной творится неладное. Он накрыл своей ладонью мою руку, и я сразу успокоилась.

– Тебе она знакома? – спросил он, глядя мне прямо в глаза. К тому времени мы уже перешли на «ты».

– Нет, первый раз вижу этот портрет. Откуда он у тебя? – Меня все же не оставляло ощущение, что лицо женщины мне кого-то напоминает, так же как и лицо моего нового знакомого… Но смотреть на это старинное фото мне было почему-то страшно.

– Из одного архива. Я историк. Специалист по нацистской Германии.

– А кто эта женщина? – Непонятная тревога все же поднималась колющим холодком по моей спине.

– Эта женщина была надсмотрщицей в концлагере.

– Она военная преступница?

– Нет, скорее жертва обстоятельств.

– Почему ты показал мне это фото?

– Ты немножко похожа на нее, только ты брюнетка, а она была блондинкой.

– Не вижу ни малейшего сходства. Кроме того, я еврейка, а она – немка. Моя бабушка прошла Равенсбрюк, и там родилась моя мать. Так что с нацисткой мы в родстве находиться не можем.

– Конечно нет. Просто, когда я увидел тебя в толпе, мне показалось…. – Алекс не договорил. – А знаешь, поехали ко мне, если у тебя есть время до отлета. Я покажу тебе много интересного. У меня есть материалы и по Равенсбрюку. Ведь нацизм тебя интересует, я заметил. – Он усмехнулся, и правая бровь его опять дернулась.

Так я первый раз попала в гости к Алексу.

Черные шелковые занавески с огромными красными пентагонами закрывали окна в его огромной квартире в сталинской высотке.

– А это еще зачем? – фыркнула я, когда Алекс зажег какую-то пахучую палочку. Не отвечая, Алекс подошел к большому письменному столу и достал оттуда альбом с фотографиями. Он открыл его и жестом пригласил посмотреть. Со старого фото на меня смотрела та же женщина, что и на первом, только теперь уже в эсэсовской форме.

– Это она спасла твою бабку, – произнес он, не сводя пристального взгляда с моего лица.

– Откуда ты про это знаешь и как ты нашел меня? – Мне хотелось задать ему множество вопросов, но ощущение абсолютной невероятности происходящего парализовало мою волю.

– Я многим могу тебя удивить, – произнес он, и только позже я до конца поняла, что он имел в виду. Меня пугал этот человек. Я наконец снова задала ему вопрос, с которого мы начали:

– Кто ты?

Он снова ловко увел разговор в сторону, пригласив меня на кухню выпить кофе. Он удивительным образом умел направить беседу в нужном ему направлении.

У меня и в мыслях не было изменять мужу. Но когда Алекс обнял меня, он сделал это как-то по-особому – так, что нечего было и пытаться вырваться из его мягкого объятия. Весь мир сузился до кольца его рук. Он ласкал меня, и все мое внимание было сконцентрировано на его ладонях, на подушечках его пальцев, и не существовало ничего, кроме этих ощущений, ни одной мысли в голове, ни угрызений совести, ничего…

Уже не помню, как я оказалась в его постели абсолютно голая. Алекс за чем-то вышел из спальни, и ко мне на секунду вернулась ясность восприятия. Я по-настоящему испугалась. Но тут он снова вошел в комнату, в черном шелковом кимоно, держа что-то за спиной, и лег рядом. И снова мир перестал существовать. Откуда-то издалека доносился его голос: «Мне хотелось бы привязать тебя к кровати…»

У меня даже и тени сомнения не появилось: можно или нельзя. Конечно можно. Он вытащил веревку и привязал мою руки к спинке. И я вдруг почувствовала, что это именно то, что мне нужно и чего всегда недоставало. Я должна чувствовать свою беспомощность, иначе что же я за женщина? А потом он меня спросил: «А можно я завяжу тебе глаза?» И я опять ответила «да». И он завязал мне глаза шарфом. И снова стал ласкать меня.

С тех пор мы стали встречаться.

Чаран Гхош

Коридор был пуст, но в нем присутствовала какая-то опасность. Вдруг из-за угла выскочили четверо мальчишек. Они выхватили из ее рук ранец, вырвали портфель у очкарика и с криками скрылись в мужском туалете. Андрей, так звали ее спутника, побежал за ними в туалет, и там началась драка. Она металась перед туалетом, не решаясь войти, но, как назло, вокруг – никого, помощи ждать неоткуда, занятия давно закончились. Однако Андрею нужна была помощь, и она наконец решилась и вбежала в туалет. Картина, которую она увидела, была ужасна. Эти четверо пытались засунуть ее друга головой в унитаз, заломив ему руки назад и поставив на колени. Чаран вдруг явственно почувствовал стыд и ярость. Стыд – за то, что ее друг был так слаб, и ярость – от дикости и несправедливости происходящего. Ее заметили. Все так удивились, что даже на какой-то момент бросили Андрея, и ему удалось вывернуться.

Чаран понимал, что девочка переступила какую-то черту. Ей совершенно точно нельзя было туда заходить. Она покрыла себя несмываемым позором. «Проститутка!» – радостно закричал один из нападавших. Чаран не знал этого слова, но оно было похоже на английское «prostitute» и, видимо, означало то же самое. Этот нападавший был рослый, очень крепкий для своих лет парень, с круглым лицом, толстыми щеками и низким лбом, похожий на борова. Он направился к ней, девочка лихорадочно оглядывалась в поисках какого-нибудь предмета, которым могла бы себя защитить. Ничего, абсолютно ничего. Тогда, выждав, когда он подойдет достаточно близко, она подняла ногу и резко ударила его в пах. Но немножко промахнулась. Ему все же стало больно, и он рассвирепел. Они начали драться, и Чаран чувствовал боль от его ударов. Парень повалил ее на пол и навалился всей тяжестью. Она кусалась и царапалась, но не могла спихнуть его с себя. Все остальные стояли и смотрели, не решаясь вмешаться. Шутки кончились. Он пытался стянуть с нее трусики. Она начала дико кричать. Боров накрыл грязной пятерней ее лицо, заграбастал рот и нос, так что стало невозможно дышать. Остальные стоявшие вокруг тоже что-то кричали, видимо, они испугались. Андрей же, воспользовавшись ситуацией, дал деру.

И тут в туалет вошла пожилая женщина со строгим неприятным лицом и в ужасе остановилась, а потом, схватив борова за шиворот, оторвала его. Чаран физически почувствовал облегчение, потому что, пока боров душил его, он действительно не мог вздохнуть. Чарана трясло вместе с девочкой, но ужаснее всего было то, что Андрей предал ее. Она осознала, что Андрей отсутствует, не сразу. Но, когда она поняла, что он сбежал, даже не пытаясь ее защитить, ее сердце охватила немыслимая тоска, а тело – такая слабость, что она не могла встать с холодного и грязного кафельного пола.

Чаран как будто выплыл откуда-то, ощутив снова себя собой. Вокруг была все та же безжизненная каменистая пустыня. Он почему-то вспомнил, что в детстве его любимой игрой была игра «Кто сильнее»: он брал по карандашу в каждую руку и устраивал между ними борьбу. Обычно побеждал левый. Чаран всю жизнь боялся быть слабым. Он с детства отлично знал: слабых предают. Он вспомнил и еще кое-что, и ему стало страшно. Поднявшись, он продолжил свой путь.

Вероника. Сейчас

Сейчас я опять позвонила Тому человеку. Сколько раз я давала себе слово больше никогда этого не делать. Сколько раз. Наверное, впереди у меня столько рождений и смертей, сколько раз я давала себе слово и нарушала его. Напоследок Он сказал мне, как всегда поддергивая правую бровь: «Ты нужна мне, смотри не пропадай больше так надолго».

После встречи мне стало легче. О, мой наркотик…

У меня даже появилась энергия строить планы. Я хотела вернуть мою любовь. Любой ценой. На любых условиях. Я чувствовала, что Вадим нуждается во мне. Я была готова давать, ничего не получая взамен.

Когда я поняла, что могу говорить с ним без слез, я набрала так хорошо знакомый мне номер, в котором все цифры, сложенные попарно, равнялись счастливому числу 13.

– Будем дружить, – сказала я, – обсуждать книги, играть в теннис.

Мне показалось, что Вадька рад моему звонку. Он согласился. Это после всего того, что он мне наговорил. Непонятно, почему дружить с зажиточной девушкой не зазорно, а любить – зазорно? Где логика?

И в этот момент я вдруг, словно очнувшись, увидела всю эту ситуацию со стороны. Я ищу контакта с человеком, который меня отверг, которому я не дорога… Зачем я это делаю? Что меня гонит?

– А ради любви, – включилась одиннадцатилетка.

– Он – твоя бутылка водки, алкоголичка, – парировал профессионал.

Но был еще третий голос, самый тихий, самый тревожный. Едва слышно он шептал: «Ты потеряла контроль над своей жизнью. И случилось это не сегодня».

Когда я думала об этом, у меня возникало ощущение, что я нахожусь в горном потоке, который тащит меня по камням к водопаду, к пропасти, и я изредка выныриваю, чтобы глотнуть воздуха. В эти моменты мне удавалось трезво взглянуть на ситуацию, но потом сознание снова затуманивалось. Я пыталась выныривать чаще, но что-то мешало.

Шло время, Вадим иногда приезжал в гости, мы проводили время вместе. Как мучительно это было. Видеть любимого, говорить с ним и не сметь дотронуться до бритой макушки. Каждый раз, когда я пыталась коснуться его, я натыкалась на холодную стену отчуждения. Мне не удавалось пробиться сквозь нее.

Вадька комплексовал от того, что он не олигарх, как мой бывший муж, и вымещал всю досаду от своего положения на мне. При этом расстаться он был не готов, потому что ему нужна была моя поддержка, но он избегал близости, которой так страстно желала я. Наверное, ему казалось, что если он устоит в схватке наших воль, то и в жизни сумеет продавить обстоятельства, которые из-за кризиса складывались против него.

О неприятностях я узнала от его друга и компаньона Саши. Они пытались запустить пробную серию лекарства нового поколения из стволовых клеток телят и взяли кредит в банке под залог имеющегося у их фирмы оборудования и помещений. Но грянул кризис, и помещения подешевели. Им не хватило буквально двух месяцев. Банк произвел переоценку их недвижимости и потребовал досрочного возвращения хотя бы части кредита. Денег было взять неоткуда. До выхода конечного продукта оставалось еще пара месяцев, перекредитоваться было невозможно, занять – негде.

Мне невыносимо было видеть Вадима слабым, побежденным Когда я перехватывала его потухший взгляд, смотрела на опущенные плечи, у меня мутнело в глазах, а в животе начиналась резь. Изнемогая от жалости, я всей душой хотела помочь. Но как? Таких денег, которые бы их спасли, у меня не было. Да если бы даже и были, Вадька бы все равно у меня не взял.

И тут мне в голову пришла отличная идея. У меня осталось много знакомых из прошлой жизни: влиятельных, состоятельных, в крупном бизнесе. Перебирая их одного за другим, я остановилась на Германе.

Он долго был в меня влюблен, и непреложный факт моего замужества его лишь подогревал. Когда я развелась, он продолжал делать безуспешные заходы, пока я не поменяла мобильный и не исчезла с его горизонта. Он подходил по всем параметрам. Во-первых, у него была плохо рубцевавшаяся язва двенадцатиперстной кишки, а-во-вторых – фонд развития чего-то там, чего понадобится впредь. Предварительно попросив ничего не говорить Вадиму, я взяла у Саши две ампулы их чудо-лекарства, которое в числе прочего рубцевало язву за неделю, и позвонила Герману.

Мы встретились в «Ванили», и Герман был так рад, что даже не спросил, где же это я так долго пропадала и чем занималась. Пока мы изучали меню, я заметила, что он до сих пор сидит на диете. Я начала издалека. Как настоящая Мата Хари, расспрашивала о делах и здоровье. Герман, почувствовав интерес, тут же начал жаловаться. Бедный, истосковался по нормальному человеческому общению. Это, кстати, нынче со многими успешными мужчинами происходит. Слово за слово, и я начала рассказывать про стволовые клетки и как они лечат все на свете болезни. Я хорошо подготовилась. Прошерстила Интернет. И, рассказав про последние медицинские разработки в этой области, вынула одну ампулу.

– Вообще-то я берегла ее для себя, – сказала я, придвинувшись немного и задев его коленом, – у меня тоже есть проблемы. Но тебе нужнее. Бери.

Герман, недоверчиво обнюхал запаянную ампулу.

– На курс нужно шесть таких, – продолжала я, – достать невозможно, но я знаю ребят, у которых экспериментальное производство. Попробуй, если почувствуешь изменения в самочувствии, звони, мы достанем.

Мы еще посидели. И потом Герман отвез меня домой. Его попытку подняться и выпить чаю я успешно проигнорировала.

Герман позвонил на следующий день. Он опять хотел увидеться, хоть в кино, хоть в ресторан – куда угодно, лишь бы со мной. Мы встретились, и он, уже не стесняясь, как совершенно своей, начал выкладывать интимные подробности своего состояния до и после приема. Я заинтересованно кивала и поддакивала. Какое счастье, что Вадим с Сашей сделали нормальное лекарство и оно действует. В противном случае я бы бледно выглядела – но, впрочем, когда я решилась на эту авантюру, то вообще не раздумывала о том, что будет, если…

Герман попросил меня достать ампул на курс. Я в ответ начала рассказывать про временные трудности экспериментального производства. В конце концов Герман согласился с ними встретиться, но предупредил, что такие вопросы он один не решает.

В этот вечер мне опять удалось ускользнуть от него под благовидным предлогом. Но, видимо, Герман заподозрил, что какой-то мой интерес в этом производстве имеется. Вопрос – даст ли он денег, если я с ним не пересплю, вставал довольно остро. Очень не хотелось.

– Он ведь сам теперь заинтересован, ему же лучше стало, – пыталась я убедить себя, – я, конечно, Вадьку люблю, но все же не настолько, чтобы из-за его денег позволить трахать себя черт знает кому. Не надо было влезать в долги.

Все эти доводы разбивались о Вадькин тоскливый взгляд.

Герман тянул со встречей, несмотря на то, что даже после одной дозы чувствовал себя явно лучше. Он решил одним махом убить двух зайцев. Мы с ним регулярно встречались, ходили в кино и ужинать. Но дальше этого дело не шло. Сроки поджимали.

В среду он встретил меня после работы, посадил в машину, и мы поехали в ресторан. Но по дороге он хлопнул себя по лбу.

– Я забыл дома документы от машины. Первый же гаишник будет мой.

Мы развернулись и поехали к нему за документами. Черт же меня дернул подняться вместе с ним. Хотелось в туалет.

Иногда легче дать, чем объяснять, почему это невозможно. Он запер дверь и обнял меня. «Голова болит», «месячные» и все прочие веские аргументы не действовали. Наверное, надо было отрывать от себя его руки. В какой-то момент мне стало безразлично, что будет. Вадька все равно меня больше не любит. Я расслабилась, но удовольствия никакого не получила.

На следующий день Герман встретился с Сашей. Я специально попросила его, пока ничего не решено, не говорить Вадиму, чтобы зря не обнадеживать. Герман держался очень доброжелательно. И зачем-то несколько раз обнял меня за талию. Демонстрировал отношения. Вот ведь засранец. Ладно, лишь бы денег дал. Саша смотрел на это широко открытыми глазами, и я поняла, что он все в подробностях расскажет Вадьке.

После встречи я нагнала его в коридоре. Лучшая защита – это нападение.

– Это мой друг детства, ему очень помогло ваше лекарство, поэтому и только поэтому вам перепадут денежки из его фонда. Так Вадиму и передай. Поэтому и только поэтому. Денежки вам перепадут, если передашь все точно. Ты меня понял? И мне нужно для него еще шесть упаковок.

– Конечно, Ник, – Саша понимающе кивнул.

Потом я сама позвонила Вадиму и подала всю историю в нужном ключе. Чтобы сохранить лицо, Вадька изобразил раздражение из-за того, что его так долго держали в неведении, но в целом, я поняла, что он счастлив: неразрешимая проблема разрешилась.

Лекарство и правда здорово действовало. Герман чувствовал себя все лучше и лучше. Это не могло не сказаться на частоте наших встреч. Я ждала лишь момента, когда деньги окажутся на счете Вадькиной компании – чтобы снова исчезнуть и раствориться в голубой дали. Ждать мне пришлось две недели. Все две недели я чувствовала себя проституткой, хотя уговаривала себя, что я Мата Хари.

Как только деньги объявились на его счете, перестал звонить Вадим.

Я грызла по ночам подушку, но тоже не звонила. В хорошие минуты я тешила себя иллюзией, что Саша что-то ему рассказал про меня и Германа. В плохие – что меня просто выбросили как использованную и отжатую тряпку. Значит, я все-таки рассчитывала на благодарность за принесенные жертвы. Все реже просыпающийся профессионал во мне диагностировал запущенный случай эмоциональной зависимости. Ноющая боль в груди стала привычным фоном.

В какой-то момент я решила для себя, что третий голос ошибался. Не судьба нам. И какая разница почему. Должно же когда-то это мучение закончиться. И, чтоб закончить его быстрее, я звонила Тому человеку снова и снова… Алекс был всегда рад моим звонкам.

После встреч мне становилось легче, но зато кошмары стали повторяться уже почти каждую ночь.

Они изменились. Начиналось все как и раньше. Я соглашаюсь на что-то очень страшное, чтобы спасти свою жизнь, хотя я ни в чем не виновата. Мой самый близкий человек бросил меня на произвол судьбы, и я должна отвечать вместо него. Потом шло какое-то действие, которое я не могла вспомнить, проснувшись. Но теперь я погибала в конце. Появлялись две огромные тени, от которых мне некуда было скрыться. Они надвигались, хватали меня…

Если мне удавалось здесь проснуться, то это был отличный вариант. Но чаще не удавалось. И тогда они сворачивали мне шею. Я не могла вздохнуть и просыпалась от удушья, обливалась потом.

Вероника. Я вспомнила

Я вспомнила, что я профессионал. Если к вам приходит клиент, которому на протяжении всей жизни в кошмарах снится одна и та же история – и в ней он точно сам не участвовал, – что вы посоветуете ему сделать? Самый правильный ответ – сходить на системно-семейную расстановку по Хеллингеру[8]. Сейчас в Москве это модная тема, хотя никто толком не может понять, что там происходит. Люди воспринимают расстановки как чистую мистику – на самом деле это мистика и есть, и все очень напоминает кручение столов и вызывание духов на рубеже XIX и XX веков.

Про самого Берта Хеллингера я, чтобы сэкономить ваше время, рассказывать подробно не буду.

Хотя биография у него очень непростая – начиная от сотрудничества с нацистами и заканчивая миссионерской деятельностью в Африке.

Сущность предложенного им метода заключается в следующем.

Каждый человек несет в своем бессознательном всю информацию, относящуюся к его роду.

На расстановку специально приглашаются незнакомые «клиенту» люди-заместители: таким может стать каждый, и я, и вы. Когда человек приходит на расстановку, он может доверить таким людям-добровольцам стать членами его семейной системы и расставить их в пространстве, чтобы это было проекцией того, как они связаны между собой в его сознании или бессознательном. И в результате эти заместители, которых выбрали, в каком-то смысле случайно, – переживают в расстановке чувства предков и родственников «заказчика расстановки», не имея никакой предварительной информации. Они говорят их словами, удивительным образом воспроизводят их интонации, даже если эти люди давно умерли. И когда заместителей просят выразить свои чувства, то они, следуя за внутренним импульсом, часто рассказывают то, что не было известно даже самому клиенту.

Идея, что в семье через поколения проявляются и повторяются события и судьбы, даже если потомкам никто о них ничего не рассказывал, поначалу звучит дико в наш материалистический век информации. Но мы остаемся вплетенными в свою семью, род и в отношения с людьми, которые давно умерли, и не властны прервать эти контакты, хотя это и противоречит нашему пониманию индивидуальности и автономии.

Выглядит это все абсолютно невероятно. Остается загадкой, откуда «заместители» получают информацию, особенно когда дело касается мертвых. Такие названия, как «знающее поле» (в которое они попадают), мало что проясняют, но очевидно, что Берт Хеллингер впервые сделал видимым нечто, имеющее отношение к Душе, Судьбе, смерти и жизни.

В Москве у Хеллингера огромное количество последователей, которые убеждены, что они могут, так же как и он, целительствовать, высвобождая людей из родовых переплетений. Но, увы, чтобы стать хорошим расстановщиком, нужно отказаться от своеволия, позволить вести себя чему-то Большему, не говоря уже о том, что этим имеет смысл заниматься только во второй половине жизни, когда психолог овладел многими методами и обогатил душу большим количеством жизненного опыта.

Есть у меня одна знакомая коллега, которой я доверяю. Она ведет расстановочную группу, и в то же время они экспериментируют с кармическими расстановками, то есть «расставляют» твои предыдущие воплощения и тех, с кем ты был связан в прошлой жизни. Вот к ней я и обратилась с просьбой разобраться в моих ночных кошмарах.

Когда я пришла на группу, Елена посадила меня справа от себя и попросила рассказать мой сон.

Она обратилась к «заместителям» и сказала: «Если в процессе кто-то из вас почувствует резонанс, идентификацию с персонажами из Никиного рассказа, вставайте и находите себе место в комнате».

По мере того как я говорила, со стульев поднимались люди.

Первой встала незнакомая мне блондинка и сказала: «Я та женщина из твоего сна, которой угрожает опасность». Потом – мужчина, который произнес: «Я тот, кто уехал очень далеко». Третьим тоже встал мужчина и сказал «Я тот, от кого зависит судьба этой женщины».

Затем поднялись двое мужчин и произнесли: «Мы две тени, которые угрожают тебе».

Прошло несколько минут после того, как я закончила говорить. Елена пока не разрешала никому двигаться.

Но было заметно, что женщина дрожит и плачет, а две тени сжали кулаки и агрессивно смотрят в ее сторону.

Елена спросила у женщины, что она чувствует. Та ответила: «С одной стороны, страх, а с другой – гнев по отношению к мужчине, который ее покинул». Когда она это сказала, мужчина повернулся, посмотрел на нее и ответил: «Я не мог иначе» – отвернулся и стал смотреть вверх.

– Куда ты смотришь?

– Я вижу много-много гор, целую горную страну. И там есть одна гора – пирамида. Мое место там. Я – монах. Если бы я мог сейчас уйти туда, я бы ушел. Там что-то важное.

Между тем женщина из сна сказала: «Здесь кого-то не хватает». Елена подняла с места еще одну женщину-заместительницу и поставила ее напротив «женщины из моего сна».

Вновь введенная женщина-заместительница вдруг опустилась на колени и буквально поползла к ней, подавляя рыдания.

Становилось все непонятнее и непонятнее, но у меня происходившее отзывалось дрожью во всем теле. Острые горячие слезы подступили к глазам, стало трудно дышать. Я подумала, что эти чувства должна была испытывать моя бабушка в концлагере.

Елена разрешила заместителям двигаться.

2 тени стали подбираться к первой женской фигуре.

Они явно хотели на нее наброситься. Она легла, закрыв голову руками. Один из заместителей, изображавших угрожающую тень, встал над ней так, что стало понятно – речь идет о насилии.

Елена подняла еще одну заместительницу и сказала: «Ты – Ника». И с этими словами ввела ее в поле расстановки.

Моя заместительница подошла сначала к монаху, глядя на него, произнесла «Пожалуйста…» и обняла его. Он мягко снял ее руки и сказал ей: «Я не могу тебе помочь, но есть место, где ты можешь помочь себе сама. Горы»

Тогда моя заместительница подошла к лежавшей женщине из сна, стала рядом с ней на колени, а потом легла рядом и обняла ее.

Человек, «от которого зависела судьба женщины из сна», подошел к моей заместительнице и попытался ее приподнять, но она со злостью отвела его руки и произнесла очень отчетливо: «Мое место здесь».

Елена повернулась ко мне и сказала: «Смотри. Твоя заместительница выбрала смерть».

Елена спросила агрессивную мужскую фигуру, что ей хочется сделать теперь?

И тогда этот мужчина-насильник лег рядом со своей жертвой, и они обнялись.

Он сказал: «Теперь хорошо. А тогда была война, все так поступали». При этих словах моя заместительница встала, сжав кулаки, и стала пристально смотреть на этих двух обнявшихся лежащих.

Человек, от которого зависела судьба, снова попытался увести мою заместительницу.

Но она не хотела уходить и говорила: «Все мое внимание там. Слишком несправедливо. Эта женщина не виновата так сильно, чтобы кончить так плохо. Во всем виноват он». И она показала на монаха.

«Моя бабушка» подошла к ней и обняла ее сзади.

Моя заместительница заплакала и произнесла: «Я очень виновата, ведь я могла просто уехать, но почему-то осталась…»

Стало понятно, что она отождествляет себя с лежащей женщиной.

– Мы не знаем точно, что случилось, – произнесла Елена, – но по всей вероятности, это произошло во время войны. Когда речь идет о жизни и смерти, события, в которых совершается несправедливость, сами соединяют жертв и преступников, хотят они этого или нет. Связь осуществляется независимо от личной вины или ответственности. Если эту связь не признают – а это, конечно, трудно сделать самим жертвам и агрессорам и их непосредственным потомкам, – тогда коллективное бессознательное принуждает рожденных позже членов семьи замещать исключенных жертв и преступников, которых вытеснили из сознательных воспоминаний, и еще раз продолжить их судьбу своей собственной жизнью. Как будто это единственный путь, который может привести к примирению между жертвами и преступниками. Но иногда это может происходить не с прямыми кровными родственниками участников трагедии, а с их инкарнациями.

Вот в таком узле, судя по всему, ты и оказалась, – добавила она, обращаясь ко мне. – По крайней мере, мы на это посмотрели.

Все эти слова про уравновешивающую справедливость вызывали во мне протест. По-моему, если человек совершил преступление, то нечего сваливать ответственность на жертву и на обстоятельство. Так все что угодно можно оправдать. Получается, что через годы уже не важно, кто прав, кто виноват, – все равно все умерли и лежат в сырой земле. И потомки не должны ненавидеть убийц и сожалеть о погибших? Иначе их жизнь, как Елена вещает, не сложится и будут сниться кошмары? Так и холокост можно оправдать. Нет, не пойду я больше на эти расстановки, как-то там мутно насчет добра и зла… А вот в горы поехать – идея заманчивая.

Вероника. Майские праздники

Майские праздники приближались, а мне не с кем и некуда было поехать. Пока длилась вся эта история, поклонники тихо сгинули за ненадобностью. Несчастная любовь располагает к размышлениям, и я решила рвануть куда-нибудь очень далеко, для того чтобы подумать как следует, от чего это все со мной произошло.

Я залезла в Интернет в поисках турагентства, которое отправляет страждущих в Непал или откуда там еще горы растут. Нигде – ничего, весь Тибет заказан на полгода вперед. Поздно я спохватилась. И тут в одном диковинном месте, у которого, судя по всему, даже лицензии туроператорской нет, «Свободный ветер» называется, мне и говорят, что одна вакансия только что освободилось, но на нее уже 3 претендента. До того это было похоже на дешевую разводку, что я сразу начала возмущаться. «Аукцион, – говорю, – мы устраивать не будем. А если место окончательно освободится, то вот вам мой мобильный, звоните, дорогие».

Через два дня действительно перезванивают со словами: «Место ваше, только вначале денег занесите». От этого сразу повеяло чем-то таким родным, наивным и хамским, что я была полностью обезоружена.

«А у нас завтра как раз собрание группы будет – приходите», – сказал человек на том конце провода и поспешил отключиться, видимо, чтобы я не передумала.

На следующий день я конечно же опоздала на их собрание. Пробки. Прихожу в офис «Свободного ветра», отдаю деньги и паспорт, а они переводят взгляд с документов на меня и обратно на документы, и челюсти у них отвисают.

«Как это, – говорят они, – у нас уже в группе есть человек с такой фамилией. Недавно от нас в Чили ездил. Это родственник ваш?»

Боже мой, тут я понимаю, что попала как раз в ту самую фирму, которая возит мою любовь по разным уголкам планеты. Это он вместе с моим однофамильцем в Чили ездил в одной группе.

«Так, – говорю, – а Вадим Покровский, случайно, на Тибет не едет с нами?»

«А как же, едет обязательно, – радостно отвечают они. – А вы что, с ним знакомы? Он у нас – почетный клиент».

Я, с одной-то стороны, конечно, рада до соплей, что вместе с Вадькой поедем, а с другой – возникает у меня такое странное ощущение обреченности. Третий голос. Я понимаю, что так не бывает, мистика… И мне начинает казаться, что решения не я сама принимаю, а кто-то за меня… Как будто меня ведут и нет возможности соскочить, выплыть из потока заранее организованных событий…

А впрочем, зачем так сильно нервничать? Только дураки считают, что в жизни бывают случайности. Вот и я раньше тоже так думала. Та самая сосулька, которая дожидается хорошего человека, никогда, однако, не дотянется до человека благоразумного, сторонящегося ранней весной домов с их ненадежными крышами и карнизами и поэтому жмущегося к краешку тротуара. Его, наоборот, заденет зеркалом троллейбус, после чего он, поскользнувшись, попадет под колеса не успевшей затормозить «газели». Но если «газель» все же затормозит вовремя, то ничто не помешает нашему лоховатому герою вслед за тем съесть на улице пирожок с хрустящей корочкой. Ну а что бывает с теми, кто ест на улице пирожки немытыми руками, вас мама предупреждала? Меня тоже. И ведь была права.

Но почему, почему все это так происходит? Почему женщина, спасшаяся из разрушенного небоскреба 11 сентября, погибла совсем скоро в рухнувшем авиалайнере, а другая женщина, опоздавшая на этот самолет, через неделю погибла в автокатастрофе, и все удивились и на какое-то время, может быть, даже испугались, а потом снова забыли. Что сделали эти женщины такого, почему им было не спастись? А я что кому плохого сделала? Почему мы боимся додумать дальше и останавливаемся на том, что от судеб защиты нет или что Аннушка уже разлила масло?

Надо заканчивать с такими длинными внутренними монологами.

«Ладно, – говорю, – ведите меня на собрание».

Вхожу. Ну и угадайте, рядом с кем осталось единственное свободное местечко? Правильно!

Чаран Гхош

Когда Чаран почувствовал, что силы к нему вернулись, он вновь простерся на холодной каменистой насыпи. Странное видение… Какое оно имеет к нему отношение? Еще шаг, и еще раз его распластанное тело прижалось к камням. Еще, еще… Его хватило на полтора часа. Он понял, что не может подняться. Солнце стояло уже высоко. Немного потеплело. Очертания гор стали резче. Чаран завернулся в спальник и лег на спину. Он знал, что будет тяжело, но чтобы так. Однако то, ради чего он приехал сюда, было по-прежнему слишком важно. С этим нельзя было дальше жить. И, значит, он завершит кору. На этой мысли его собственное сознание оставило его, он опять провалился в забытье. На этот раз он отождествился с этой девочкой гораздо сильнее, чем в прошлый. Чаран исчез. Осталась только она.

Абсолютно незнакомый мир и слова, значения которых он не всегда понимал. Поток чужого сознания захлестнул его и понес. Он снова почувствовал, что ему, то есть ей, – лет двенадцать…

Мне лет двенадцать… после школы мы идем в соседние дома собирать макулатуру («Что такое макулатура?» – успел включиться внутренний голос, но тут же Чаран понял, что это старая ненужная бумага, годная к дальнейшей переработке.). Звоним в квартиры, нам иногда открывают и дают связки старых газет и журналов. Мы радостно тащим все это на школьный двор. Наша бумажная куча растет. Она уже гораздо выше, чем у параллельного класса. Мне везет. Мне достаются квартиры с большими запасами старой бумаги. Дети замечают это, и все хотят собирать макулатуру со мной в паре. Когда мы заканчиваем, довольные, кто-то предлагает пойти на соседний чердак, посидеть. Почему-то этот чердак не заперт, и мы там иногда собираемся. Он совершенно сказочный, впрочем, как и многие чердаки на свете. Там уютно и непривычно, пахнет пылью. Нас туда тянет как магнитом.

Но сегодня всем уже пора по домам, и мы идем туда вдвоем с Анной, крупной усатой девочкой, записной отличницей. Мы открываем дверь на чердак, но там уже сидит большая компания мальчишек из параллельного класса. Удивительно, но я вижу их лица и всех их узнаю. Они как-то странно смотрят на меня, и я понимаю, что затевается что-то недоброе. Анна исчезает, и я остаюсь одна. «Это она?» – спрашивает кто-то. «Да», – отвечают ему. Они обступают меня, и кто-то что-то говорит про макулатуру, про соревнование, которое они из-за меня проиграли.

Мне страшно и сладко, на мне узкие брюки, которые врезаются мне в промежность, и это ощущение, болезненное и сладостное одновременно, на время отвлекает меня от угрозы, исходящей от мальчишек. А кольцо вокруг меня неуклонно сужается. Нити напряжения между нами становятся практически осязаемыми. У меня мелькает мысль: «Неужели они меня будут бить?»

Но нет, здесь что-то другое. Они боятся себя и меня. И я ощущаю свою власть над ними. Возбуждение достигает своего предела, и я делаю шаг вперед, надеясь, что они меня пропустят. Но на самом деле этот шаг – провокация. Я хочу, чтобы они меня схватили. И они меня хватают… Их руки неумело и жадно елозят по моему телу, по моей намечающейся груди. Но они избегают дотрагиваться до промежности. А это то, чего я больше всего хочу. Но впившиеся брюки доделывают то, на что они не решаются. Безумное сладостное ощущение пронизывает меня всю. Я на некоторое время выпадаю из реальности и улетаю далеко-далеко… Видимо, на моем лице что-то отражается, возможно гримаса, которая их пугает. И они меня отпускают. И убегают с криком: «Только попробуй расскажи кому-нибудь…» Но мои ноги словно приросли к полу. Я не могу бежать, кричать…

Чаран очнулся. Он абсолютно точно знал, что никогда не пытался насиловать девочек на чердаке. Чего не было – того не было. Но несмотря на усталость, боль во всех мышцах и отсутствие кислорода, у него стояло. Он ощутил эрекцию и понял, что это возбуждение той девчонки, которая ему снова приснилась. Что за напасть… Происходило совершенно не то, чего он ожидал.

Вероника. Оказалось, что…

Оказалось, что я попала на собрание Русского географического общества. Спонсорами исследований были как раз все небедные желающие приобщиться к тибетским святыням. Разводил нас некто Александр Шульга, 60 лет от роду, которого владельцы «Свободного ветра» представляли нам как всемирно известного путешественника, экстремальщика и автора научных теорий. Мужественное, загорелое лицо, кудрявые почти без седины волосы и камуфляжная одежда, перепоясанная многочисленными кожаными ремнями с навесными мулечками, – его внешний вид, судя по всему, должен был нас убедить в том, что все взаправду, без дураков и обмана, но на самом деле свидетельствовал только об отсутствии крупных жизненных проблем и ответственности. На столе перед ним лежала замечательно потертая кожаная планшетка с картой и маршрутом. Александр водил по ней карандашом и что-то объяснял, а затем раздал нам потрясающей силы программу научной экспедиции «Кайлас».

Когда люди заработали достаточно денег, в какой-то момент им кажется, что они понимают, как все в жизни устроено. А когда все понятно, то становится скучно.

И тогда, ослабевая под натиском экзистенциальной бессмысленности, люди, неважно мужчины или женщины, сдаются и дезертируют в детство, туда, где не было безответных вопросов, а были только азарт и наслаждение. Они завязывают с поисками смысла и просто начинают играть в то, во что не доиграли: в машинки, в лодочки, в самолетики, а некоторые особо продвинутые – в исследования.

Так вот, у нас собрались особо продвинутые, и, видимо, хозяева «Свободного ветра» это хорошо понимали. Потому что составитель программы в свое время явно работал на хозрасчете в советском НИИ. По крайней мере, формулировки были до боли узнаваемые в своей наукообразной бессмысленности.

Есть одно такое место на Кайласе, где только ленивый не отметился, – геопатогенная зона, вогнутые зеркала, искривляющие пространство, замедляющие время, место ритуальной смерти Шивы.

Никто на самом деле не замерял кривизну пространства, да это и невозможно, но звучит-то как заманчиво: «Исследование прохождения лазерного луча вдоль и поперек долины внешней коры, взаимодействия с Кайласом, вогнутыми монументами. После обеда – биолокационные исследования на плато 84 махасиддх». Цитата дословная.

Присутствующие разделились строго на две группы. Первая с горящими глазами слушала разводящего Шуру и жаждала мерить, а вторая считала, что в этом святом месте мерить нельзя, потому как кощунство, и сидела с поджатыми губами, всем своим видом выражая неодобрение.

Я подумала и присоединилась ко второй, потому что бесполезно им втолковывать, что из-за турбулентности воздуха их ошибка измерения будет на порядок больше, чем измеряемые величины, кому, в самом деле, нужно это знать…

Мой сосед, Вадик, очнувшись от первого шока, стал ерзать на своем стуле. Он периодически поворачивался ко мне и явно с трудом удерживался от того, чтобы начать выяснять, как я здесь оказалась, прямо сейчас.

Потом выступил географический член-корреспондент и потребовал, чтобы ему выделили персональный джип. Началась свара, и я с грустью подумала о том, что люди, едущие на Кайлас исправлять карму, пока еще ничем не отличаются от остальных жителей нашего мегаполиса.

Наконец наша организационная встреча закончилась, и Вадим обличающе на меня уставился: «Какими судьбами?..» Холод его взгляда парализовал меня. То, что полчаса назад казалось величайшей радостью и фантастическим везением, удивительным образом прямо на глазах превращалось в горку нечистот. За что он меня так ненавидит?

Я молча развернулась и вышла. Мне нужно время, чтобы прийти в себя и понять, что делать.

Чаран Гхош

Чаран сел и стал произносить мантру сначала вслух, потом – мысленно. Постепенно возбуждение улеглось. Прямо перед ним возвышалось северное лицо Кайласа – пирамидальная грань горы, обращенная на север. Чаран привычно пытался представить распускающийся на груди цветок лотоса, но это у него почему-то не получалось. Вместо этого он вспомнил, как на прошлой неделе на совете директоров он набросился на свою двоюродную сестру Лейлу. Она была старше его на два года и отвечала в семье за финансы. После смерти отца председателем совета директоров она не стала только потому, что не в традициях семьи было отдавать право принятия окончательных решений незамужней женщине. Но Чарану казалось, что блестящая Лейла имеет гораздо больше прав на председательское кресло, чем он. Он завидовал ее способностям.

И вот Лейла наконец-то вышла замуж. Ее избранником стал не индиец! Этот адвокатишка был англосаксом, протестантом! Он во всем уступал Чарану. Почему, ну почему Лейла так с ним поступила! Их связь продолжалась 3 долгих года, и ничего сладостнее и мучительнее не было в жизни Чарана. Они были созданы друг для друга, подходили как ключ к замку, это Лейла распознала в нем то особенное, что было ей так необходимо и что делало их любовь непохожей на все остальные любови мира. И они могли бы пожениться! Семья примирилась бы с инцестом – из-за финансовых соображений. Но Лейла не захотела этого и 6 лет назад объявила Чарану, что отныне они просто брат и сестра. Чаран не согласился. Он сначала попытался проделать с ней все то же, что и обычно, но поскольку Лейла сопротивлялась, то он случайно сломал ей руку. После этого они долго не виделись. Целых 3 месяца. Чаран честно пытался все забыть. Потом, потом он сделал нечто, что привело к еще одной встрече.

Лейла все равно его покинула. Он пробовал с другими женщинами… Жалкое подобие. Сначала та же острота ощущений, но интерес падал слишком быстро, и наваливалась липкая пустота. И надо было все начинать сначала с кем-то новым, для того чтобы хотя бы на время забыться, купить час свободы от воспоминаний, заплатив неделями опустошения и разочарования.

Нет, с этим надо покончить! Собрав всю волю в кулак, Чаран встал и сделал следующий шаг.

Вероника. Через два часа

Через два часа Вадим позвонилмне. Я уже вернулась домой и приняла решение. Я поеду с ним на этот Кайлас, и будь что будет. Все равно без него мне жизни нет.

– Ты сделала это специально. Я не верю, что бывают такие совпадения. У меня такие проблемы в жизни, мне так сейчас нужно одиночество, я даже друзей своих туда не взял… – с плохо сдерживаемой яростью начал он.

– Стоп, стоп, стоп, – я перебила его. – Да я только за 15 минут до начала собрания узнала, что ты тоже едешь. Уже после того, как деньги внесла. И вообще, дело не в этом. Слишком много совпадений вообще-то, тебе не кажется? – И стала ему в подробностях рассказывать всю историю про однофамильца и про то, как освободилось место именно в этой турфирме, именно в эту экспедицию.

– Знаешь, – говорю, – мы вообще неправильно все эти совпадения трактовали. У тебя с чувством юмора как дела обстоят?

– У меня хорошо, – спешит уверить он.

– Тогда мне представляется, что ты сыграл роль рюмки коньяка с лимоном на моем пути к блаженству, – мстительно выпаливаю я. – Тебя мне послали, чтобы ты стал моим проводником на Кайлас. Не тебе одному туда надо.

Как ни странно, эти слова Вадима успокоили. Видимо, он рад, что в мои намерения не входит пожениться с ним прямо там, в горах.

Ну и дальше мы уже просто стали обсуждать детали: женщин в этой экспедиции будет всего трое, включая меня, не мыться придется две недели, ночью температура может опускаться до минус 15, сколько кислородных баллончиков нужно иметь и какой спальный мешок. Сошлись на том, что руководитель экспедиции Саша доверия не вызывает.

Наши отношения, кажется, опять вступили в свою дружескую фазу. Вот так и должно быть в цивилизованном обществе, где все автомобили застрахованы, а в случае аварии всё решают между собой страховые компании, пока участники ДТП мило воркуют между собой, покуривая у обочины.

Изучив за время нашего общения все оттенки и нюансы его интонаций, я ощущаю легкую тревогу. Мне кажется, что Вадим чего-то недоговаривает. Суше и жестче, чем раньше, звучит его голос. А может, это мне только кажется?

Но я снова счастлива. Одна мысль о том, что 20 дней мы будем вместе, греет мне душу. А уж там я что-нибудь придумаю.

На следующий день Алекс, узнав, куда я собралась, стал пугать меня горной болезнью, как всегда поигрывая правой бровью. На высоте 5000 метров человек начинает чувствовать себя нехорошо. Я залезла в Интернет и прочитала, что это за болезнь такая. Отек легких, отек мозга… Он и правда встревожен или просто не хочет, чтобы я уезжала?

Я была очень напугана и даже позвонила Вадику (опять же есть повод), чтобы выложить ему всю собранную информацию. Вадим сделал последнюю натужную попытку отговорить меня от поездки. Странно, он говорил точь-в-точь такими же словами, как и Алекс. И даже с той же интонацией. Так, как будто между нами ничего не произошло, как будто он заботится обо мне.

На каждый его довод у меня уже был заготовлен контраргумент. Мы с ним еще немножко обсудили способы борьбы с горной болезнью, и я начисто забыла обо всем неприятном. Предвкушение совместного путешествия перевешивает. И потом я отлично помню, как Вадим говорил, что хочет, чтобы горы венчали его с любимой. И раз уж меня привели в это агентство, в эту экспедицию, на этот Кайлас, то все не просто так, зачем-то мне туда надо. А может, лучше расслабиться, может быть, там я наконец излечусь от…

Настал день вылета. Вся группа собралась в Домодедово. Все решения приняты. Обратной дороги нет.

Чаран Гхош

Чаран Гхош встал и сделал следующий шаг.

Если бы нашелся в тот далекий момент рядом с ним какой-нибудь мудрый советчик, чтобы предупредить его, что желания сбываются – но только не те, которые мы мысленно произносим, облекая в слова.

Сбываются лишь те, что присутствуют в нас постоянно, невыраженные, неосознанные и от того еще более мощные, подспудно определяющие наши поступки и нашу жизнь. А потом вдруг что-то происходит с нами, и нам кажется, что это провидение, или судьба, или боги, ну кто угодно, только не мы сами, вмешались и устроили нам необыкновенную встречу, или автомобильную аварию, или опоздание на самолет, который разбился через 10 минут после взлета. Нам кажется, что непредсказуемая цепочка случайностей ведет к тому или иному событию, а на самом деле мы генерируем эти случайности, они выстраиваются как железные опилки в магнитном поле, повинуясь невидимым силам, исходящим от полюсов наших желаний. И не важны становятся мелкие детали, как не важно в пробке в час пик, в каком ряду ты едешь, и можно суетливо менять ряды, но к светофору ты придешь все равно одновременно с красным «опелем». Если бы тогда кто-то сказал ему об этом….

Но здесь, в этом неправдоподобно пустом и жестком мире, он вдруг понял, что его слова и мысли материальны, что все в мире взаимосвязано. Он обругал нерадивого таксиста в Нью-Йорке, а в Хайфе террорист расстрелял из автомата автобус со школьниками. И никогда не знаешь, к чему приведет неверная мысль.

Когда их отношения с Лейлой только начинались, Чаран еще ничего не знал про себя, но другие девушки казались ему пресными, их ласки скучными, а слухи, что оргазм – это лучшее, что бывает в жизни мужчины, – сильно преувеличенными. Но в тот самый первый раз, когда они случайно встретились на вечеринке в загородном спортивном клубе и Лейла, встав перед ним на колени, начала неумело делать ему минет в раздевалке, в тот самый первый раз, когда он, намотав на руку ее длинные черные волосы, ощутил полную власть над ней, в тот раз он почувствовал, что все, что было до этого, – лишь предыстория, а его жизнь только начинается вот с этого самого момента.

Все случилось, когда он застукал Лейлу крадущей наличные из кассы клуба. Кассирша куда-то отлучилась и, видимо, забыла запереть ящик кассы. Лейла, воровато озираясь, быстро сунула пачку купюр к себе за бюстгальтер. Наследница миллиардного состояния была клептоманкой. По чистой случайности в этот момент Чаран и вошел в комнату. Он все видел. Не проронив ни слова, он подошел к оцепеневшей Лейле, с ужасом глядящей на него, и, взяв ее за запястье, повел на улицу, а потом в теннисную раздевалку. Там, так же молча, он сдавил ее шею и заставил опуститься перед ним на колени. Он нарочито медленно расстегивал молнию на брюках, и в тишине раздевалки этот звук был отчетливо слышен. Зрачки Лейлы расширились, рот приоткрылся, возбуждение Чарана передалось ей. Она взяла в рот его набухший, твердый член, и ему показалось, что он сейчас потеряет сознание. Губы Лейлы скользили по шелковистой коже, и с каждым движением она втягивала его все глубже.

Часть вторая

Кайлас

Вероника. 17 часов

17 часов полетного времени. Одна пересадка в Дубае. И вот мы в Катманду. «Рэдиссон» – единственный пятизвездочный отель в нашем путешествии. Дальше будут только гестхаузы без удобств. И тут выясняется, что на меня номер не забронирован. Руководитель Саша разводит руками и на плохом английском ведет переговоры с администрацией. А так хочется упасть на что-нибудь мягкое после 17-часового перелета. Свободных номеров нет.

Вадим великодушно приглашает меня к себе, и безграничная радость заполняет меня от пяток до макушки. Ах, не зря я поехала! Но, когда мы входим в номер, он, заметив глуповатую улыбку на моем лице, хмурится и предупреждает: никакого секса. Только дружба. Я разом сдуваюсь. Абсурдность ситуации усугубляется телефонным звонком из Москвы.

Нет, единое информационное поле все-таки есть, иначе как Алекс мог почувствовать наилучший момент, когда ему НЕ НАДО звонить. Поскольку номер не определился, я отвечаю на звонок. Вадим делает вид, что ему нет никакого дела до происходящего. Я, не называя имен, пытаюсь свернуть разговор. Но это не очень мне удается. Алекс кричит. Если коротко, то я должна срочно вернуться!!! Мне якобы угрожает опасность. Вот, связалась же на свою голову!

– Да отстань ты от меня, наконец, Алекс, у меня своя жизнь, – не выдерживаю я и резко отключаюсь.

Когда я заканчиваю, Вадим звонит на ресепшн и просит из дабл-кровати сделать твин. Я просыпаюсь в час ночи по московскому времени и вижу, что он лежит рядом с открытыми глазами. Я беру его ладонь и целую ее. Он резко встает и ретируется в ванную. Кто-то жесткими пальцами сжимает мое сердце. Я сворачиваюсь клубком. Так – чуть менее больно. От беззвучных слез намокает подушка.

Когда Вадим возвращается, он не торопится лечь.

– Как фамилия твоего знакомого, который только что звонил? – спрашивает он. – Мне показался знакомым его голос.

Я не хочу раздражать Вадима еще больше и называю фамилию.

– Да, так и есть, это он. Мы часто говорили с ним по телефону, особенно в последнее время, я хорошо помню его голос.

– Вы знакомы? – Я искренне поражена. – Как он выглядит? Я хочу убедиться, что ты не ошибся, мало ли в Москве Алексов…..

Вадим описал Алекса, именно того самого Алекса, ошибки быть не могло.

Совпали и внешность, и странная привычка Алекса подергивать правую бровь.

Это действительно невероятно. Они познакомились в спортивном баре, болели за одну футбольную команду. Слово за слово – разговорились. Это случилось в самом разгаре нашей любви, и ему хотелось с кем-то поделиться непостижимой историей наших встреч. О господи, он нашел достойного слушателя! Теперь понятно, как именно все у нас развалилось.

Постепенно они сблизились, Алекс стал его конфидентом, ну еще бы, Алекс наверняка для этого с ним и познакомился. Конечно, он и виду не подал, что отлично знает Вадикову новую подругу. И понятно, что ему нетрудно было давать Вадику пророческие советы, которые тот принимал за чистую монету. Потрясенный провидческими способностями своего знакомого, Вадим оказался полностью в его власти.

Но самое страшное ждало меня впереди. Оказывается, именно Алекс внушил Вадику, что я несу для него угрозу и что нельзя меня брать с собой на Кайлас, иначе он там сам погибнет. Поэтому-то он и отговаривал меня ехать.

Первым моим порывом было рассказать ему, как на самом деле обстоят дела: кто такой Алекс и в каких мы с ним отношениях. Но это только усугубило бы ситуацию. Чертов колдун! Но я вдруг поняла, что произошедшее необратимо. Разве это Алекс, в надежде удержать меня, разрушил мою жизнь? Разве я не добровольно приходила к нему?

Утром мы грузимся в джипы и выезжаем в сторону непало-китайской границы.

Пока дорога идет по предгорьям, на ней еще могут разъехаться две машины. Но когда начинается серпантин, становится по-настоящему страшно. Наш водитель сигналит перед каждым поворотом, чтобы предупредить случайно оказавшуюся за ним машину.

Кое-где оползни унесли асфальт, и тогда мы очень медленно переползаем через груды камней, перемешанных с мокрой глиной. С одной стороны – отвесная стена, с другой – отвесная пропасть. Лучше не смотреть. Укачивает.

Иногда мы останавливаемся пописать и размяться. И тогда перед нами открывается вид, ради которого мы и летели за тысячи километров. О, это совсем не похоже на игрушечные Альпы. Это огромные суровые горы, и узенькая дорожка, по которой катятся наши джипы, кажется здесь случайной и лишней. И я себе кажусь здесь лишней. Как я здесь оказалась?

Мы ночуем в гестхаузе при монастыре. Здесь есть горячая вода и простыни на кроватях. Все не так уж плохо. На утро мы завтракаем простоквашей и тонкими лепешками, испеченными на открытом огне, и снова грузимся в наши джипы. Сегодня нам предстоит преодолеть непало-китайскую границу и получить офицера сопровождения.

И конечно, оказалось, что у нас неправильные визы. Никто особенно и не удивился. Вид нашего руководителя предполагал нечто подобное.

Но и китайцы – тоже люди и тоже берут на лапу. А мы-то думали, что они более идейные борцы, чем мы. Виза после совсем небольшого, по нашим меркам, сбора в пользу китайских погранвойск была готова, и мы снова двинулись в путь.

Вадька устроился на заднем сиденье и заснул. А я завороженно смотрела по сторонам и пыталась фотографировать на свою мыльницу, что успеваю ухватить, через стекла.

Мы уже на трех с половиной тысячах. Растительность постепенно исчезает. Зато начинает болеть голова. Надо пить, пить и еще раз пить.

И вот, наконец, мы в Дарчене, маленьком поселке, на высоте 4600 метров. Здесь начинает кора вокруг Кайласа. Это сюда стремятся буддисты всех окрестных стран, чтобы очистить карму. Поселок, по нашим меркам, совершенно нищий. Как можно так жить? При том количестве денег, которое протекает через эту местность.

Гестхауз, где нам предстоит переночевать, – это грубо сколоченная коробка с удобствами на улице. В удобствах гуляет ветер. Очень холодно и неуютно. И уже очень хочется мыться. Запасливый Вадик взял с собой мощное устройство для нагрева воды и переносной душ. Вся беда в том, что нет розетки, куда все можно было бы воткнуть. Так что придется ложиться спать немытыми. Завтра рано вставать.

Вероника. Первый день

Первый день, говорят, не самый трудный. Пока еще ниже 5000, но идти все равно очень тяжело. Вокруг простираются величественные, но очень жесткие каменистые пейзажи. Можно смотреть не отрываясь. Наша группа растянулась на несколько сот метров. Каждый тащится в своем собственном темпе. Идти тяжело. Кислорода не хватает. Но хотя ноги переставляешь с трудом – внутри странное ощущение приподнятости и движения. Впервые за несколько последних месяцев меня отпускает тупая ноющая боль потерянной любви, и кажется, я начинаю видеть всю ситуацию иначе.

Очень много воспоминаний, которые лежали где-то там годами, которые не приходили ни разу за жизнь. Воспоминания – яркие, как галлюцинации. Так ведь за тем и ехали.

Одна из картинок прошлого навязчиво возвращается, хотя никакого отношения к происходящему не имеет.

Мы снимали огромную дачу прямо на берегу Малаховского озера. Кроме нас в этом доме обитало еще одно семейство с двумя сыновьями. Старший был старше намного, аж на целых пять лет. Он был недосягаем как бог, играл в шахматы и не участвовал в наших мелких забавах.

А вот младший – Мишка, родился раньше меня всего на год. Он был грубоватый, крикливый, бровастый и в нашем девчачьем коллективе исполнял роль раскрашенного пряника, привязанного к вершине столба. Кто первый заберется, тот и съест.

Мне он не очень нравился, и я исключительно из вредности пыталась добиться его внимания – чтобы Наташке меньше досталось. Всем нам было в ту пору 8–9 лет, и, кроме Наташки – хозяйской дочки, были мы отпрыски еврейских интеллигентских семейств.

Через два забора от нас находилась другая дача, вокруг которой водилась еще одна мелкая компания со своим собственным светилом в центре. Вот это-то светило и не давало мне покоя. О, это был мальчик утонченный, очкастый и недоступный. Он был на год старше, у него была отличная спортивная фигура, потому что он занимался фехтованием. Этот последний штрих делал его окончательно неотразимым в моих глазах. Звали его Леша. Его родители дачей владели, а не снимали, и принадлежали к качественно совсем другой прослойке. Они были номенклатурой.

Леша упорно игнорировал меня на малаховском пляже. И вокруг него всегда вилась стайка из двух-трех стилистически схожих с ним девчонок. Одну из них он как-то поднял на руки и занес в воду. Он был очень сильным для своих лет. Как же мне хотелось быть на ее месте…

Я завидовала этим девчонкам. Как ладно сидели на них синтетические купальники – у меня был ситцевый. Какие стройные худенькие ножки выглядывали из-под их заграничных платьиц. А я была пухлая и носила то, что шили мне мама с бабушкой. Я всячески старалась привлечь его внимание, ходила колесом, садилась на шпагат, пела французские песенки. Безрезультатно. Он не собирался знакомиться. Зато его эскорт смотрел на меня зверем. Их мне было не провести.

Но однажды, когда уже все внутри меня тосковало от полной безнадежности, я поймала его удивленный взгляд. И тут же одна куколка из их компании подошла ко мне с традиционным дуэльным ордером «что ты тут из себя строишь, все равно Леша с тобой дружить не будет» и толкнула меня. Это было ее ошибкой. Потому что весь пляжный народ был свидетелем нанесенного мне оскорбления действием, но никто не слышал того, что она сказала. Теперь я имела право объявить войну.

Я подошла к нашей команде, гнездившейся на травке. И все сразу поняли, что скуке малаховской жизни пришел конец, потому что нас ждет упоительное приключение под названием «война», которое сразу придаст смысл нашему существованию. Мишка как альфа-самец (каковым он по большому счету и являлся) встал и произнес: «Ну они, кикиморы, и допрыгались. Мы их будем бить». Конечно, никто никого бить не собирался, это все были ритуальные фразы. Но эйфория уже захватила нас, и в особенности меня, потому что у меня моментально созрел план, в который я не собиралась никого из наших посвящать.

Дальше началось то, во что все дети во все времена играют одинаково. В мое время это называлось «казаки-разбойники». И наши две враждующие стороны были по очереди то казаками, то разбойниками. Самое интересное в этой игре было то, что предполагалось брать пленных. Никто, конечно, в плен попадать не хотел, потому что пленных «пытали» – били крапивой, выкручивали руки, щипали. Никто не хотел попадать в плен, кроме меня. Я с самого начала поняла, что это – самый действенный способ приблизиться к Леше и заставить его мной восхищаться. Вот что стало моей главной целью.

Но была и еще одна. Мне хотелось почувствовать его силу. Ах, если б он взял меня на руки… Но что-то внутри меня знало, что это невозможно. Итак, я им попалась. Эх, знать бы, что попалась я не им, а в ловушку собственной зависимости…

Они стояли вокруг меня, пятеро маленьких людей, и на лицах были написаны все их мысли. Но они меня не интересовали. Меня интересовал только он один. У Леши еще не прошел азарт погони, и в то же время он был смущен, я чувствовала. Его девочки смотрели на него и ждали – и он был вынужден действовать.

Это был мой звездный час. Две девчонки схватили меня за руки, а третья за косы, Леша взял большущую крапиву и ударил меня по голым ногам – раз, другой, третий. Я еще в самом начале поймала его взгляд и, пока он бил меня, держала его, не отпуская. Я смотрела ему прямо в глаза, и на моем лице ничего не отражалось. Мне казалось, что я всегда мечтала об этом. Это был полный и безоговорочный триумф. Он ударил девочку. Беспомощную. А она не закричала и не заплакала от боли. Леша тоже все понял. Это было его унижением. Он бросил крапиву, развернулся и быстро пошел к своим воротам. «Ты куда?» – растерянно заверещал его курятник.

И хотя разыгранная мной комбинация была просчитана с самого начала и до последнего хода, все же своим восьмилетним умишком я не смогла предсказать окончательных последствий. Случилось совсем не то, на что я в глубине души надеялась. Леша начал меня избегать. Ему было стыдно. А я-то полагала, что, восхищенный моим мужеством, он будет искать моей дружбы. Ощущение победы еще долго защищало меня от осознания произошедшей катастрофы. Очень долго. Всю жизнь. Зато появилась сосущая боль в груди.

Сейчас, еле переставляя ноги по каменистой насыпи, я вдруг поняла, что первый раз за последние тридцать лет вспоминаю об этом. И мне никогда не было стыдно за такой спектакль, за первую удачную провокацию.

Но я никогда больше не могла себе представить благородную, надежную силу. Сила накрепко связалась в моем сознании с насилием и болью. А боль – с триумфом. Мои мужчины казались мне слабыми, они не брали меня на руки, и я постоянно провоцировала их на демонстрацию силы, на насилие. Только так меня отпускала эта сосущая боль в груди. А для этого все средства были хороши.

Как один сорвавшийся камень вызывает лавину, так и моя маленькая манипуляция повлекла цепочку следствий, словно я тогда выбрала все последующее. Но ведь я не выбирала, я не знала, я не хотела…

Нелепо сейчас возмущаться – мне и было-то всего восемь, за что же такое наказание на всю оставшуюся жизнь-то… А вот именно за то. В этом холодном величественном мире не было места жалости, привычным самооправданиям, не было места добру и злу. Приговор произнесен, и в голове стучало: «Думала, что все так удачно складывается… Любой ценой. Цель оправдывает. Вот и добилась. Но не подумала на ход вперед».

Но сразу же меня и помиловали. И я вдруг поняла, что не надо возвращаться туда, чтобы что-то изменить. Можно захотеть и изменить все сейчас. Ничего страшного, все зависит от меня, не приговоренная я же, в конце концов… Цель – любой ценой – больше не мой девиз. Волна любви залила меня. Это была любовь к себе и к миру.

Чаран Гхош

Чаран знал, что по пути коры расположены несколько монастырей. Самый труднодоступный из них – монастырь Селунг, являющийся воротами для внутренней коры. Он расположен в 4 километрах от широкой долины Дарпоче. Но эти 4 километра очень непросты: крутой подъем по узкому каменистому руслу пересыхающего ручья. Его Учитель объяснил, кого ему нужно там найти. Чаран всей душой жаждал этой встречи.

Иногда, когда ученик просто сидит у ног Учителя, у него случаются озарения, к которым он идет годами. Учитель может изменить всю жизнь ученика, дать ему знание и наслаждение, по сравнению с которыми примитивные земные наслаждения не стоят выеденного яйца.

Все это Чаран отлично знал в теории, и не то чтобы он в это не верил, но никогда еще в жизни он не испытывал наслаждения от медитации и самосозерцания, даже отдаленно напоминающего наслаждение от намотанных на руку Лейлиных волос. Ненависть к себе охватывала его всякий раз, когда он слушал рассказы Учителя о тибетских святых, удалившихся высоко в горы для уединения и аскезы. И он мечтал о том, чтобы кто-нибудь проделал за него самую сложную часть работы, о том, чтобы какой-нибудь продвинутый баба поделился с ним частью своей святости или хотя бы сдвинул его с насиженной позиции. И сейчас, когда он наконец добрел до монастыря, его ощущения были подобны ощущениям ребенка в преддверии Рождества. Еще немного, и вожделенный мешок с подарками будет его!

В монастыре Чаран назвал имя, и ему указали на худого монаха, в теплом свитере поверх оранжевого буддистского одеяния, который читал огромную старинную книгу.

Было непонятно, сколько ему лет: может быть, сорок, а может быть, восемьдесят. Его глаза смотрели на Чарана, но в то же самое время куда-то за его спину. Чаран поздоровался на английском и стал объяснять, кто его учитель и зачем он здесь, и вдруг понял, что монах все про него знает. Он запнулся и замолчал. Монах ласково улыбнулся и предложил тибетский ячий чай «баттэр ти». А потом произнес странную фразу: «И снова ты тут… Будем надеяться на этот раз…» Потом он сел в лотос в углу и, казалось, отключился от всего происходящего. Прошло полчаса. Чаран не понимал, окончилась аудиенция или продолжается. Он пытался пить горячий жирный напиток, но тот не лез в горло. Наконец монах открыл глаза и сказал: «Ты прошел уже большую часть пути. Ты раскаялся».

Чаран замер. Он сразу понял, о чем говорил монах.

Вероника. Ночью в палатке

Ночью в палатке очень холодно и трудно дышать. Мы надели на себя по нескольку шерстяных свитеров и шерстяные шапочки. Температура опустилась значительно ниже минус десяти. Никто не спал, но и разговаривать не хотелось. Каждый из нас думал о своем. Под утро мне удалось задремать часа на два. Мне снился необыкновенно яркий сон, настолько отчетливый, что я уже не понимала, сон ли это. Мне снился тот самый день. С которого все и началось. Первый день путча. Восемнадцать лет назад.

Хотя Алекс лежал рядом со мной, голос его доносился как будто издалека. «Мне хотелось бы привязать тебя к кровати…»

А потом он ушел на кухню и, когда вернулся, в его руках был какой-то предмет, который я не видела, потому что глаза у меня были завязаны. И он стал водить этим ледяным предметом по моему телу. Я потом уже поняла, что это был нож. Он приставил его к моему горлу и спросил: «И я тебя ударю по лицу?» И я опять ответила «да», потому что поняла, что хочу этого. И он ударил меня по щеке. А потом уже ничего больше не спрашивал, а просто бил и бил по лицу, сев на грудь.

Но мы на этом не закончили. Алекс принес два ремня, раздвинул мои ноги и привязал их к ножкам кровати. Кровать была очень широкая, и он растянул меня на ней как на кресте. Я пыталась пошевелиться и не могла. Это было упоительное ощущение, когда ты больше не принадлежишь себе, потому что тебя и так слишком много, а тут тебя взяли и избавили от ответственности за происходящее.

– Ник, – сказал он мне, – не бойся, мой хороший, совсем-совсем не будет больно.

Он накинул мне на шею петлю и конец веревки перекинул через спинку кровати. Я дернулась, и веревка сразу впилась в шею. Стало трудно дышать.

Он поцеловал меня в рот, кусая губы, и я почувствовала, что сознание уходит.

– Да, мой милый, вот так. – Он вошел в меня, сначала неглубоко, а потом все глубже и глубже, а потом до конца. И одновременно сжал сосок. Резкая пронзительная боль заставила сжаться все тело, я дернулась, но поняла, что ничего не могу изменить. Слишком поздно. Страх парализовал меня. Я поняла, что он сможет сделать со мной все что захочет, даже убить. Мне показалось, что он не владеет собой.

Он выкручивал мой сосок, и когда боль стала совершенно нестерпимой, сказал: «Ну, зачем ты так сжимаешься, мой хороший, не бойся, мой милый». Я закричала «не надо, больно же» и сразу же получила пощечину, а потом и вторую, и почувствовала, что потекла, и он тоже это почувствовал. Он наносил мне ритмичные глубокие удары, и я ощутила себя бабочкой, на иголке в гербарии, еще живой, но уже замирающей под действием эфира, последние взмахи крыльев, и уже больше нет сил… Сознание покидало меня, но наступало какое-то новое состояние, в котором не было ни времени, ни пространства, а только наслаждение, переходящее в боль, и боль, переходящая в наслаждение…

Чаран Гхош

Чаран сразу понял, о чем говорил монах. На дне копилки его памяти лежало нечто, к чему он даже не смел приближаться. Он гнал от себя любую мысль, которая могла его привести к воспоминанию. Думать об этом было так страшно, что его сразу начинала бить дрожь. Он нарушил Закон. Ради их с Лейлой любви. Никто не знал об этом.

Это случилось через три месяца после того, как Лейла оставила его, и ему казалось, что он сходит с ума. Когда он принял решение сделать это, он продумал все до мельчайших деталей. Он изменил свою внешность, перекрасил волосы. Для родных, друзей и знакомых он был в бизнес-командировке в Африке.

Он нашел Практикующего.

Чаран сидел на скамейке в Центральном парке и ждал. Через некоторое время рядом присел пожилой афроамериканец. Никто и никогда не мог заподозрить в нем Практика, так заурядно тот выглядел. Даже Чаран подумал, что произошла какая-то ошибка. Но, как только чернокожий посмотрел на него, Чаран понял, «нет, все правильно. Это он».

Его раздирали два противоречивых чувства. С одной стороны, он не мог без Лейлы дышать, с другой – он не просто отягощал карму, он рисковал жизнью. Чернокожий молча протянул руку, ладонью вверх, и Чаран положил в нее фото Лейлы, прядь ее волос и электронный чек. Чернокожий спрятал все в сумку и на клочке открытки нацарапал адрес и время.

Чаран не находил себе места – то решал все отменить, то ему вдруг казалось, что поступает правильно. Он говорил себе, что у него еще есть в запасе время, чтобы все обдумать. Но время стремительно таяло. И вот уже завтра наступал день встречи, вот уже сегодня… наконец, времени на колебания не осталось вовсе, и Чаран решил идти.

Он вошел в маленькую квартиру на пересечении Легсингтон-авеню и 36-й улицы ровно в 12 ночи, как ему и было назначено. Старик встретил его в прихожей и проводил в темную комнату с занавешенными окнами. На низеньком столе горела одна желтая свеча.

«Прежде чем мы начнем, – сказал он, – ты должен понять, как это работает. Ты и сам знаешь, что мы нарушаем Закон. Но дело не в Законе. Ты совершаешь насилие, нарушаешь свободу воли другого, и, значит, в каком-то из твоих следующих воплощений так поступят с тобой. Ты хочешь изменить судьбу, но, меняя ход событий в одном месте, ты не знаешь, что произойдет с полем событий еще в этой твоей жизни. Сейчас сроки уменьшились, и ответ приходит быстро. И хорошо еще, если этот ответ коснется только тебя, а то ведь может рикошетом зацепить близких. Я должен тебя об этом предупредить и тем самым снять с себя ответственность».

Чарану и до этого было не по себе, а сейчас вообще появилось желание все бросить и как можно скорее сбежать из этой комнаты, от этого старика. Но, сам не зная почему, он остался, а плохо повинующиеся губы произнесли: «Продолжай».

Вероника. Следующее воспоминание

Следующее воспоминание накрыло меня утром. Оно было самым свежим и потому самым мучительным. Я любила этого человека, который тоже, наверное, не спал в соседней палатке, и он любил меня. И, несмотря на это, он уходил, а мне нечем было его остановить. Мы стояли на кухне, и напряжение плотным комом висело в воздухе. Вадим говорил, глядя на меня исподлобья:

– Ведь ты еврейка. И ты знаешь, что еврейская жена на перекрестке четырех дорог дает мужу развод, если он ее не удовлетворяет. Мы часами лежим в постели, и у тебя нет оргазма. Я больше не могу это выносить.

– Господи, ну еще немного терпения, подожди еще чуточку, ведь сегодня уже было хорошо, я уже почти привыкла к тебе…

Мне казалось, что из комнаты медленно выкачивают воздух, стало нечем дышать. Сейчас он уйдет.

– Если бы ты хотя бы пару раз сделал то, о чем я тебя просила, если бы я знала, что ты меня принимаешь такую, какая я есть, со всеми прибамбасами, потом было бы уже не нужно… – Но, еще не закончив фразы, я поняла, что все это бесполезно. Я молча подошла к нему, обняла, прижалась всем телом. И так же, как раньше, почувствовала, как потекло тепло из груди в грудь.

– Да не нужен мне этот оргазм, мне и так хорошо с тобой… – Невозможно было поверить, что все закончится именно сейчас. Оттянуть развязку еще хотя бы на несколько минут…

– Ты – ненормальная. – Он высвободился из моих рук.

Вадька ушел. А я молча осела на пол в коридоре. Жгучие больные слезы заливали лицо. Комок в горле превратился в удавку, которая мешала вздохнуть.

На следующий день я пошла к Ландсбергу. Это мой профессор по эриксоновскому гипнозу[9]. 300 евро – час приема.

– Борис Яковлевич, вы меня помните?

– Конечно, Вероника, – отвечал галантный Борис Яковлевич, – вас трудно забыть. Присаживайтесь. Что вас ко мне привело? Почему вы такая заплаканная?

Ну как… Любимый меня бросил, потому что я мазохистка и не могу сексом заниматься иначе как со связанными руками и пощечинами. Чувствую, что у него от удивления внутренние глаза уже на лоб вылезли. Но он виду не подает, и спрашивает: «А что же в этом плохого?» Я ему отвечаю: «Только то, что люблю одних, а сексом приходится заниматься с другими, кто согласится, и вообще неправильно как-то». И дальше начинаю излагать про мышечный зажим в районе талии, который мешает обмену энергиями, про гендерную неидентичность, про то, что садомазо – это про власть, и так далее.

Он меня слушал-слушал с сочувствием, потом приступил к сеансу. Поскольку я ему очень доверяла, я сразу расслабилась и легко вошла в транс. Сев напротив меня и взяв меня за кисти рук, он начал говорить.

– Есть такая методика работы с агрессивными гиперактивными детьми: ребенка кладут лицом на пол, садятся ему на спину, заламывают руки, очень жестко обездвиживают, прижимая к полу, но при этом гладят по головке и говорят ласковые слова.

У меня на окраине сознания промелькнула мысль: «Господи, это ровно то, чего я требую от своих мужчин».

Борис Яковлевич продолжал:

– Агрессия – она от страха. И если ребенок чувствует силу, то есть что есть рядом кто-то более сильный, чем он, то, значит, этот сильный может его защитить.

Что тут со мной началось… я начала рыдать, задыхаться, а кто-то на периферии моего сознания на это все смотрел и удивлялся, но поделать ничего не мог.

Ландсберг, кажется, сам испугался, он такой реакции не ожидал. «Ты в безопасности, я с тобой», – сказал он. Так вообще обычно говорят в подобных случаях. А я продолжала заливаться слезами и дышать как паровоз. Он спросил, могу ли я говорить и вижу ли какую-нибудь картинку. Нет, ничего не вижу. «Твое бессознательное может просмотреть эту ситуацию не один еще раз, прежде чем выведет ее на уровень сознания», – сказал Ландсберг. Это такая классическая формула-заклинание. Потом он остановился за моей спиной и начал производить гипнотические пасы, которые нормализуют энергетику, и при этом говорить те самые ласковые слова, которые все нормальные люди говорят друг другу в постели.

Чтобы проверить, как подействовало лечение, я через пару дней снова отправилась к Алексу. Не надо было этого делать.

Чаран Гхош

Но, сам не зная почему, он остался, а плохо повинующиеся губы произнесли: «Продолжай».

– Одна связка – ментальная – между вами еще работает, и значит, сделать это возможно. Итак, если ты говоришь мне «да», мы начинаем.

– Да, – выдохнул Чаран.

Старик встал и достал откуда-то 6 тонких, переплетенных по двое, красных свечей, странную восковую куклу с фарфоровой головой и несколько четвертинок старинной натуральной бумаги.

– Пиши на одном листочке тринадцать своих желаний, а на другом – тринадцать ее желаний, таких, каких бы ты хотел, что бы она желала.

– Не понимаю, – растерянно произнес Чаран.

– Пиши: «Я, Лейла, хочу», – начал диктовать старик. – «1. Чтобы нам с Чараном никогда не расставаться» – понял теперь? Это ее программа жизни, которую я вложу вместо той, что у нее сейчас.

Чаран почувствовал странную легкость в голове и во всем теле. Как будто кто-то водил его рукой, когда он начал писать.

Старик же тем временем сфотографировал Чарана, потом прилепил прядь Лейлиных волос к восковой кукле, взял красные свечи и начал что-то тихо бормотать над ними.

– Я закончил, – бодро произнес Чаран.

Старик забрал исписанные листочки, положил Чаранов план жизни поверх фото, скатал в трубочку и перевязал черной шерстяной ниткой. То же самое он проделал и с Лейлиными бумагами. Потом достал откуда-то толстую желтую свечу, зажег ее от тонкой, стоящей на столе, и, как только воск начал плавиться, стал поливать им сначала Чаранов рулончик, так чтобы он весь покрылся тонким слоем, а потом Лейлин. Положив два списка рядом, он опять начал произносить что-то себе под нос на непонятном Чарану языке, а потом по-английски добавил: «Я так хочу. Да будет так».

Чаран успокоился, решив, что самое страшное уже позади. Но не тут-то было.

– А теперь тебе придется тоже поработать немножко, – усмехаясь, сказал старик. – Нацарапай вот этой иголкой на каждой паре свечек твое имя и имя твоей подруги.

Когда это было сделано, он разложил перед Чараном шесть старинных монеток по две разного достоинства. Достал фигуру из черного дерева – явно какого-то африканского божка – и поставил ее в центр, после чего протянул Чарану распечатанный заранее листок с заклинаниями:

– Пока горят свечки, ты должен произнести этот текст семь раз, но при этом думать должен о том, чего ты от нее хочешь. Вот нож. Им ты будешь сводить вместе язычки пламени, если они разойдутся.

Чаран пробежал глазами текст, и он ему очень не понравился. Там были слова про «гореть вместе» и еще что-то явно не входящее в его планы.

– А это обязательно? Я думал, ты сам все сделаешь, – попробовал возразить он. Старик смотрел на него исподлобья.

– Я не хочу, – заупрямился Чаран – я не так себе это представлял.

– Поздно ты спохватился, парень, я уже открыл канал. Обратного хода нет. Начать надо ровно в час ночи.

– Что значит, открыл канал? Чарану стало по-настоящему жутко, он понял, что шутки кончились. Где-то под ложечкой возник ужас, который быстро распространился по всему телу и заставил его дрожать. Капли пота заливали глаза Чарана.

– Я хочу все вернуть назад, – еле-еле выговорил он.

– Это невозможно, – ответил старик.

Чарану показалось, что сейчас он упадет в обморок. Видимо, старик заметил, как он побледнел, и добавил, немного смягчившись:

– Единственное, что мы можем сделать, это изменить мысли, которые ты, парень, будешь держать в голове, пока свечи горят. Думай вот что: «Пусть все будет так, как должно быть по судьбе». Совсем заклинания отменить нельзя, но можно поставить защиту. – Он полез в толстую тетрадь, переплетенную в кожу и исписанную от руки. – А свитки я уже запечатал. Хорошо, что с вольтой, – он кивнул на куклу, – мы еще не начали работать. И если твоя девушка не совершала серьезных ошибок, то она будет прозрачна для этого всего, мы ее не зацепим. О чем ты думал раньше, – продолжал старик, – зачем тебе биоробот, который с тобой не потому, что она сумела оценить твои неотразимые достоинства, а потому, что мы сделали привязку по первой чакре? Зачем тебе слышать слова, которые не в сердце у нее родились, а которые ты сам ей вложил?

Чаран несколько осмелел. Этот старик не очень походил на колдуна вуду. Скорее он практиковал в первом поколении. Может быть, с ним еще можно как-то договориться. Предложить ему денег…

– Парень, даже если это все не сработает, а мы будем на это надеяться, ты здорово засрал свою карму. В астрале, там, знаешь ли, времени нет. Там все твои воплощения, как проекции твоей сущности, существуют одновременно. То, что ты сделал, может повлиять и на твое прежнее воплощение, и на будущее. Где ты будешь расплачиваться за эту ошибку, заранее неизвестно, но что будешь – это точно. Твоя проблема, – и он проницательно посмотрел в глаза Чарану, – не сегодня родилась. Может быть, она не разрешилась в прошлом из-за того, что ты пытался сделать в настоящем. Но время дорого, давай приступать.

И Чарану все же пришлось читать заклинание над витыми красными свечами, а потом закапывать восковые свитки под деревьями в Центральном парке.

Вероника. Через пару дней

Через пару дней я снова отправилась к Алексу, чтобы проверить, как подействовало лечение. Не надо было этого делать.

Он, ласково улыбаясь и как всегда подергивая правую бровь, сказал: «Я думал, ты больше не придешь. Ты заплатишь мне за это. Я подниму твою энергию. Но это – в последний раз. Раздевайся». Он произнес это так, что моя кожа покрылась мурашками.

«В лягушку превратит на этот раз?» – мелькнула мысль.

Он задернул черные шелковые занавески с огромными красными пентагонами, и комната погрузилась в сумрак. И я, парализованная его взглядом, начала медленно избавляться от одежды. По мере того как на мне оставалось все меньше предметов туалета, его член становился все заметнее под черным шелковым кимоно.

Когда я застыла, совершенно голая, под его насмешливым взглядом, он подошел ко мне вплотную и, опустив меня на колени, завел мне руки за спину и защелкнул на них тяжелые стальные наручники. Я успела проговорить: «Алекс, не надо». Но он, тут же ухватив меня двумя пальцами за ноздри, заставил задрать вверх лицо и силой впихнул в рот кляп-шарик, защелкнув замочком на затылке идущие от него ремешки, потом нацепил на меня ошейник, туго перехватив им шею, прикрепил к нему тяжелую металлическую цепь.

А потом бесцеремонно потащил меня за собой, не оборачиваясь и не интересуясь – успела я встать с колен или нет…

После полумрака обычный электрический свет заставил меня зажмуриться, и я не успела разглядеть лежавшие на столе предметы, поскольку в следующую секунду он грубо усадил меня в низкое кресло, закрепив цепь от ошейника за его спинкой и туго прикрутив мои ноги в районе коленей кожаными ремнями к его подлокотникам. Легкая дрожь страха и предательского возбуждения пробежала по моему телу, когда я поняла всю беспомощность своего положения. Я сидела перед ним «нараспашку», не в силах ни свести ноги, ни выговорить сквозь кляп хотя бы слово, ни оторваться даже на миллиметр от спинки кресла из-за ошейника с туго натянутой цепью.

– Запомни главное, прежде чем кончить, ты должна мне сказать, что готова, и тогда я соберу твою энергию вот этим вот яйцом, – и он кивнул на столик, где лежали яйца и стояла банка с водой.

Конечно, он мог не проверять – я была не то что влажная, а совершенно бессовестно мокрая там, внизу… и когда он, вытащив из меня два своих пальца, медленно, несколько раз провел по ним языком, из меня полилось уже не на шутку…

…Как он себе это представляет, я буду говорить с этим кляпом…

Он между тем продолжал левой рукой, слегка прихватив, массировать мой сосок, а подушечкой среднего пальца правой руки нежно, но уже довольно настойчиво прижимать и поглаживать набухший бугорок над моим мокрым, жарким и живым отверстием. Высота кресла была такова, что, стоя на коленях, он, покачиваясь в такт движениям рук, как раз иногда касался напряженным членом моих набухших губ… Не в силах больше сдерживаться, я, непроизвольно застонав, стала двигать тазом навстречу его руке, ускоряя темп… еще секунда…

– Стоп! Я же сказал, ты должна меня предупредить! – Он разом отпустил сосок и, взяв куриное яйцо, ввел мне его во влагалище, чуть откинулся назад, неспешно поглаживая свой пенис. Я продолжала по инерции тянуться низом живота навстречу его руке – только бы прикоснуться хоть к чему-нибудь. Ремни, растягивающие напряженные ноги, не позволяли изменить позицию, ошейник перехватил дыхание, но дотронуться было не до чего, и прилив наслаждения стал постепенно отступать, освобождая воспаленный мозг.

Он вынул яйцо и прокатал им проекции всех шести чакр на моем теле. После чего разбил его в банку с водой. Желток плавал аккуратным кружком. А вот белок размазался по всей банке. Явно что-то было не так с его поверхностным натяжением.

– Вот видишь, до чего ты себя довела своим воздержанием, – пробурчал он, – придется еще разок. И он снова положил руку мне на грудь и несколько раз, как бы случайно, погрузил пальцы глубже в мою плоть и дотронулся до вздыбившегося бугорка, увлажняя его. Потом он придвинулся ближе и уперся головкой члена в мои влажные губы, которые были уже настолько скользкими, что даже от легкого давления стали немедленно раздвигаться.

А потом он вошел в меня, сначала неглубоко, а потом все глубже и глубже. В тот момент, когда я опять готова была улететь, он вышел, взял второе яйцо и неторопливо проделал ту же самую процедуру с обкаткой чакр.

– Уже лучше, – пробормотал он, оценив форму белка, – но еще не абсолют.

Абсолюта мы достигли после третьего раза. Он опять не дал мне кончить. Зато форма белка в банке теперь была идеально круглая, а внизу живота у меня пылал пожар.

Ну а потом все было как всегда. Он освободил мои ноги от ремней, поднял меня из кресла, расстегнул наручники и надел на руки толстые кожаные браслеты с продернутыми в них веревками. Подвел меня к так хорошо знакомой мне перекладине и подвесил на нее за руки, так что только самые кончики пальцев ног касались пола. Отойдя на пару шагов, он взял черную, сплетенную из множества мелких ремешков плеть и сначала погладил ей меня по спине и ягодицам. Потом ударил с оттяжкой, сильно. Удар был похож на ожог. Но пока еще можно было определить это ощущение, потому что были участки, не захваченные этим ожогом, этой болью.

Он бил меня, часто меняя ритм. Не знаю, сколько это продолжалось. Я уже давно не стонала, потому что провалилась в долгожданное состояние забытья. И только каждый удар пульсировал огнем в животе. Наконец я почувствовала его в себе. Он вошел в меня сзади, и это тоже было похоже на ожог, не больно, а очень горячо, потому что плеть расслабила все мышцы. Через минуту волна жара начала подниматься снизу от кончиков пальцев ног, и все мое тело начало вибрировать в такт его движениям, сжиматься и расслабляться, пропуская в себя и выталкивая всю вселенную вместе с его плотью. Мы вошли в резонанс, и меня выбило из этой реальности, полной боли и отчаяния, туда, где есть только наслаждение, радость и любовь.

Эксперимент показал, что лечение не подействовало.

Тайна Чарана

Видимо, Лейла все же совершила несколько ошибок в своей жизни, она не была прозрачной, и заклинания мага подействовали. Правда, на короткое время. Чаран, уверяя себя, что он-то все колдовство отменил и что Лейла, любимая, сама к нему вернулась, с энтузиазмом отдался их захватывающим играм. Увы, у них была всего лишь одна встреча. Господи, но зато какая!

В тот день Лейла позвонила сама и уже через полчаса была у него.

Он сначала связал ей кисти рук, и это было то, чем обычно ограничивались их игры. Но в этот раз он решил пойти дальше. Он вынул из брюк черный кожаный ремень и стянул ей локти. Лейле стало больно и неудобно, и она запротестовала. Тогда он сжал пальцами ее нос и, когда она открыла рот, чтобы вдохнуть, засунул в него ее трусики, а потом заклеил заранее припасенным пластырем, и Лейла уже не могла выплюнуть кляп. Потом он намотал на руку ее волосы и сдернул ее с кровати на пол. Он согнул ее и поставил на колени между собой и кроватью. Вдавливая одной рукой ее лицо в матрас, другой он смазал ее сзади маслом, потом прижал свои бедра к ее ягодицам, раздвинул своими коленями ее ноги и вставил член ей в попку. Лейла изо всех сил сжимала мышцы сфинктера, но он, надавливая все сильнее, проникал в нее все глубже и глубже. Он чувствовал, как ей больно. И чем больше она сопротивлялась, тем больнее ей было. У хорошо образованной Лейлы мелькнула мысль, что так, наверное, сажали на кол в древности, и из ее горла вырвался приглушенный кляпом стон. А его член уже сновал в ней, не останавливаясь, разрывая ее, сдирая тонкую нежную кожицу.

Наконец-то к Чарану вернулось то долгожданное ощущение силы и покоя. Все случилось так, как и должно было. Лейла вернулась. Она поняла, что только так они могут быть счастливы. Теперь он и только он ответственен за их обоюдное наслаждение, и связанная Лейла не сможет помешать ему привести их двоих к оргазму. Однако, возможно, ей слишком больно, а боль должна быть дозирована.

В какой-то момент, когда она уже теряла сознание, он просунул руку ей под живот и нащупал клитор. Его палец весь в масле стал ласкать его круговыми движениями, и Лейла почувствовала, что боль стала не важна, потому что появилось некое новое ощущение, трансформирующее боль в наслаждение. И мышцы непроизвольно расслабились, и когда она снова попыталась их напрячь, она не смогла этого сделать. Его член вошел в нее на полную глубину, и она ощутила себя до краев заполненной и завершенной.

Мощная волна тепла начала разливаться по животу, нарастая, и в какой-то момент превратилась в пульсирующую волну наслаждения. Она подхватила их обоих и выбросила из реальности туда, где не было ни времени, ни пространства.

Вероника. Кора вокруг Кайласа

Кора вокруг Кайласа продолжалась. Он со всех сторон был окружен скалами, которые как ширмы закрывают священную пирамиду горы. Там, где скалы-лепестки расступаются, открываются грани великой пирамиды – «лица» Кайласа. Южное «лицо» рассечено огромной трещиной, про которую сложено множество легенд – в основном про битвы буддистов с жрецами добуддистской коренной тибетской религии Бон. Вертикальная трещина примерно по середине пересечена горизонтальной. Чем-то это напоминает свастику, поэтому Кайлас иногда так и называют «Горой Свастики».

Тропа же, покрытая мелким серым щебнем, вывела нас в широкую долину Дарпоче, где устраивают ежегодный буддистский праздник – фестиваль, посвященный дню рождения и просветления Будды Шакьямуни. На одном из валунов в этой долине остался след Будды, настоящий, и мы конечно же сфотографировались на фоне следа. Странно, что мне пришло в голову запечатлеть себя – это какая-то мелкая и смешная для таких мест мыслишка, что никто не поверит без документальных доказательств в существование следа Будды. Как будто нам не все равно.

В долине мы расположились на привал со всем нашим барахлом, припасами и термосами. Есть совершенно не хотелось, но я автоматически засунула в рот сухофрукты с орехами. Видимо, даже это было лишнее, потому что я опять задремала.

И тут же увидела себя сверху, словно «зависла» над самой собой. Я видела свое прошлое. И настоящее. И некое неясное разноцветное будущее. И все это вместе, одновременно. Это напоминало компьютерную игру, где каждая следующая картинка меняется в зависимости от того, какой ход ты сделаешь. И сразу же возникает другой сценарий жизни. И, если направляешь свой взгляд на какой-то эпизод из прошлого, он разворачивается, становится полномасштабным, рельефным, и ты оказываешься внутри…

Мне лет двенадцать… после школы мы идем в соседние дома собирать макулатуру.

Звоним в квартиры, нам иногда открывают и дают связки старых газет и журналов. Мы радостно тащим все это на школьный двор. Наша бумажная куча растет. Она уже гораздо выше, чем у параллельного класса. Мне везет. Мне достаются квартиры с большими запасами старой бумаги. Дети замечают это, и все хотят собирать макулатуру со мной в паре. Когда мы заканчиваем, довольные, кто-то предлагает пойти на соседний чердак, посидеть. Почему-то этот чердак не заперт, и мы там иногда собираемся. Он сказочный, впрочем, как и многие чердаки на свете. Там уютно и непривычно, пахнет пылью. Нас туда тянет как магнитом.

Но сегодня всем уже пора по домам, и мы идем туда вдвоем с Анной, крупной усатой девочкой, записной отличницей. Мы открываем дверь на чердак, но там уже сидит большая компания мальчишек из параллельного класса. Удивительно, но я вижу их лица и всех их узнаю. Они как-то странно смотрят на меня, и я понимаю, что затевается что-то недоброе. Анна исчезает, и я остаюсь одна. «Это она?» – спрашивает кто-то. «Да», – отвечают ему. Они обступают меня, и кто-то что-то говорит про макулатуру, про соревнование, которое они из-за меня проиграли.

Мне страшно и сладко, на мне узкие брюки, которые врезаются мне в промежность, и это ощущение, болезненное и сладостное одновременно, на время отвлекает меня от угрозы, исходящей от мальчишек. А кольцо вокруг меня неуклонно сужается. Нити напряжения между нами становятся практически осязаемыми. У меня мелькает мысль: «Неужели они меня будут бить?»

Но нет, здесь что-то другое. Они боятся себя и меня. И я ощущаю свою власть над ними. Возбуждение достигает своего предела, и я делаю шаг вперед, надеясь, что они меня пропустят. Но на самом деле этот шаг – провокация. Я хочу, чтобы они меня схватили. И они меня хватают… Их руки неумело и жадно елозят по моему телу, по моей намечающейся груди. Но они избегают дотрагиваться до промежности. А это то, чего я больше всего хочу. Но впившиеся брюки доделывают то, на что они не решаются. Безумное сладостное ощущение пронизывает меня всю. Я на некоторое время выпадаю из реальности и улетаю далеко-далеко… Видимо, на моем лице что-то отражается, возможно, гримаса, которая их пугает. И они меня отпускают. И убегают с криком: «Только попробуй расскажи кому-нибудь…» Но мои ноги словно приросли к полу. Я не могу бежать, кричать…

Это был мой первый оргазм.

Я впервые почувствовала свою власть над ними и их надо мной. О, как я гордилась тем, что меня так хотят. Я в тот момент торжества была для них единственная девочка в мире. Никаких других. И еще много, много раз я прибегну к тем же средствам, для того чтобы остаться единственной и самой желанной для тех мужчин, которые иначе никогда бы не стали моими, я буду разыгрывать для них спектакль насилия, пробуждая все самое дикое, животное и потому мощное, тем самым привязывая к себе все сильнее и сильнее. Я стану наркотиком для них, но и сама не сумею избежать зависимости.

Стыд, стыд заполняет все мое существо, а потом эта волна откатывается куда-то, и я остаюсь, легкая и чистая, почти парящая.

И здесь я просыпаюсь. По крайней мере, открываю глаза.

Ну почему в этом таинственном и святом месте все мои грезы носят такой постыдно-эротический характер? В Иерусалиме этакого даже и близко не было. И тут я понимаю, что это не фантазия. Оно случилось со мной, произошло в реальности, а я задвинула это куда-то далеко-далеко. Ну почему мне так стыдно? Почему я до сих пор не смогла избавиться от стыда за свои желания? Ведь климакс на носу, а я все как воспитанница монастырского пансиона в дортуаре, когда входит строгая монахиня, откидывает мое одеяло и видит, что я что-то делаю руками у себя между ног….

Тайна Чарана

Лейла ушла. Она выглядела жалкой и потерянной. Обещала позвонить завтра, но Чаран напрасно ждал ее звонка. Безрезультатно промаявшись неделю, он попытался связаться с ней сам. Ее автоответчик проинформировал, что ее нет. Она находится на лечении и свяжется со всеми заинтересованными лицами, когда вернется.

Чаран пытался забыться в своих привычных занятиях бизнесом, спортом, но ничто не отвлекало его от навязчивых мыслей об этой женщине. После нее были сотни других, но никогда, никогда ему не дано было снова полюбить.

Вероника. Неожиданно я просыпаюсь

Неожиданно я просыпаюсь. По крайней мере, открываю глаза.

Ну почему в этом таинственном и святом месте все мои грезы носят такой постыдно-эротический характер? В Иерусалиме этакого даже и близко не было. И тут я понимаю, что это не фантазия. Оно случилось со мной, произошло в реальности, а я задвинула это куда-то далеко-далеко. Ну, почему мне так стыдно? Почему я до сих пор не смогла избавиться от стыда за свои желания? Ведь климакс на носу, а я все как воспитанница монастырского пансиона в дортуаре, когда входит строгая монахиня, откидывает мое одеяло и видит, что я что-то делаю руками у себя между ног….

Оказывается, прошло совсем немного времени. Наш замечательный предводитель Саша предложил подняться в монастырь Селунг – ворота внутренней коры. Во внутреннюю кору можно пускаться, только тринадцать раз совершив внешнюю. Но русских туристов местные обычаи еще никогда не останавливали.

– Всего 4 километра, – уговаривал Саша, не предупредив, что это 4 километра крутого подъема по узкому каменистому руслу ручья. И я зачем-то с ними со всеми потащилась. В результате они доползли за два часа, а я за три. Наш предводитель Александр почувствовалсебя обязанным просветить нас. «Это буддийский монастырь», – торжественно произнес он.

В этом монастыре служило всего четверо монахов. Один из них, наверное настоятель, в старом-престаром мормотовском свитере (может быть, пожертвованном кем-то из паломников) поверх красно-оранжевого буддистского одеяния и в раздолбанных кроссовках, так ласково нам всем улыбался, что мне захотелось остаться в этом монастыре. Не выходить обратно под пронизывающий ветер, поговорить с этим монахом. А еще – чтобы он положил свои руки мне на голову.

Он, словно почувствовав мое движение, подошел ко мне и на чистейшем английском сказал: «Очень скоро тебе станет легче». Потом подумал и добавил: «Мы еще увидимся с тобой». У меня не возникло и тени сомнения в том, что он знает, о чем говорит, и к тому же совершенно пропало желание тащиться по пути коры вместе со всей группой и ночевать в гестхаузе на голых досках.

– Нельзя ли мне побыть с вами еще немного? – с надеждой спросила я, и добавила: – Учитель.

«Учитель» по-тибетски будет «Муршид». Его глаза смотрели на меня с сочувствием, он жестом пригласил меня сесть на циновку рядом с ним. Я, обрадовавшись, решила продемонстрировать, что тоже немного продвинута, и села в «лотос». Он улыбнулся, видимо, мое намерение его позабавило, и сказал:

– Хорошая девочка. Как ты думаешь, зачем тебя сюда привели?

Ох, какая это была странная и тревожащая фраза.

Тут к нам подошел Вадим. Монах очень внимательно посмотрелна него. Что-то мелькнуло в его глазах… И, хотя мне очень хотелось спросить, кто меня привел, но в присутствии Вадика продолжать этот разговор было не с руки.

Вадим, почувствовав, что происходит нечто интересное, решил поучаствовать в разговоре: «А кто может стать монахом?»

– Тот, кто готов, – коротко ответил учитель. Он так и не пригласил Вадима присесть с нами, и Вадик обиженно отошел. Зря.

А я поняла, что у меня язык не поворачивается рассказать этому продвинутому монаху про свои мелкие девичьи проблемы.

Тем более что он, судя по всему, и так все понял. Но при этом мне очень хотелось оставаться рядом с ним. Такого покоя я не испытывала давно.

– Конечно, оставайся сколько хочешь, – продолжая улыбаться, Учитель прикрыл веки и погрузился в медитацию. Я готова была поклясться, что губы его не шевельнулись. Но это уже было неважно по сравнению со всем происходящим. Я тоже прикрыла глаза и почувствовала, что он слегка шлепнул меня по груди над сердцем.

И в тот же момент с дыханием моим что-то случилось, тело как будто омертвело, но еще никогда в жизни я не чувствовала себя такой живой. Ощущение собственной личности не было больше ограничено телом, и я с закрытыми глазами видела всех паломников, бредущих вокруг горы, и нашу группу, спускающуюся от монастыря по руслу ручья… Я воспринимала все одновременно, и горы совершенно не были препятствием для моего нового панорамного зрения. А потом возник солнечный свет, который залил всю картину, и она растворилась в этом сиянии, как кусок сахара растворяется в стакане с кипятком. Водопад счастья обрушился на меня, оглушив, и я поняла, что я и космос – одно целое, что блаженство – в слиянии с космосом, во всепроникающей и созидающей любви, которая и есть свет.

Внезапно дыхание возвратилось в легкие. С почти невыносимой мукой я осознала, что необъятность и слияние утрачены, а я снова нахожусь в смирительной рубашке своего тела.

Тайна Чарана

Чаран вышел из монастыря и остановился. Ему было предельно ясно, что никакого раскаяния по поводу произошедшего в тот последний раз с Лейлой он никогда и не испытывал, а местами и горько сожалел о том, что остановил старика-мага.

Чарана раздирало на части. Где-то глубоко внутри звучал голос души. Она, его душа, скорчившись от ужаса, наблюдала за тем, что вытворяет его эго, и не находила средств остановить все.

И еще этот монах. После того как ты посмотрел ему в глаза, уже невозможно было продолжать думать по-прежнему. Его взгляд словно выявлял смысл поступков, приводил все к единому знаменателю.

Чарана била крупная дрожь, совсем как тогда у старика-колдуна, когда тот велел ему самому читать заклинание.

Вероника. День выл тяжелым

День был тяжелым. Но заснуть в холодной палатке невозможно.

Мозгу не хватало кислорода. Многих из нас охватила какая-то ненормальная активность. Вот появился Вадим со странным выражением лица и предложил поговорить. После посещения монастыря наши отношения существенно осложнились. Конечно, ему было неприятно, что монах счел его к чему-то не готовым. И, видимо, он хочет основательно все выяснить. Да, но для меня все изменилось, и мне совершенно не хочется обсуждать, кто прав, а кто виноват. Если бы удалось показать ему это состояние вселенской любви… Если бы мне самой еще раз в нем побывать…

Говорят, здорово медитировать на плато 84 махасиддх. Это на самом деле не что иное, как огромное кладбище продвинутых лам и йогинов. Они за честь почли окончить свой земной путь в этом священном месте и быть разодранными птицами и собаками. «Смерть на небо» это называется. Может на этом плато мне удастся еще разок попасть туда, куда Учитель меня отправил.

Но идти туда сейчас опасно. Там рыскают стаи тех самых собак, которые уже пробовали вкус человеческого мяса. Два дня назад они напали на члена-корреспондента, и он три часа отбивался от них палкой. А в это время наш предводитель Александр безмятежно спал в палатке, отключив рацию, по которой злосчастный член-корреспондент пытался с ним связаться. Впрочем, Вадим уверен, что идти туда вдвоем абсолютно безопасно, а мне так хочется поделиться с ним всем тем, что я поняла, почувствовала… Но это невозможно выразить в словах. Если бы только он смог войти в это состояние, если бы я смогла ему помочь…

Фонарь нам практически и не понадобился. Полная луна на безоблачном звездном небе освещала местность, которая ночью выглядела совершенно марсианской. Жаль, мы не взяли фотоаппараты. Такие бы панорамные снимки получились…

Мы сели на свои коврики, закутались в спальники. Я попыталась ему рассказать про монаха и про то, за чем на самом деле мы сюда пришли. Но Вадим, как только услышал про монаха, меня перебил и сразу начал говорить о чем-то своем, о том, что, видимо, мучило его все эти месяцы, что не давало покоя его самолюбию.

Он снова вытащил на свет всю эту историю с Германом и деньгами. Он успел обсудить это с Алексом, получил его компетентное мнение и по этому вопросу тоже. И конечно, Алекс ему глаза открыл на то, чем я на самом деле с Германом занималась.

Вадим продолжал говорить, но я больше не могла следить за ходом его мысли, почти сразу же опять зависла и начала видеть жизнь свою сверху. На этот раз со всеми развилками и поворотами, в которых участвовали и другие люди, не только Алекс. Только я не сразу поняла, на чем надо фокусироваться, что по-настоящему важно.

Поэтому сначала меня занесло, конечно, посмотреть, что мой любимый, который сейчас неподалеку в спальнике сидит, поделывал, пока меня рядом не было.

Картинка приблизилась, и я обнаружила себя рядом с Вадимом, в его маленькой квартире на Соколе. Он, стоя у плиты, варил кофе в турке. За кухонным столом сидела молодая женщина, и я поняла, что они близки. Они о чем-то весело болтали. Я пыталась вслушаться, но не могла ухватить нить. И вдруг, как будто включили звук, я услышала их разговор. Они говорили обо мне. Вадька рассказывал, как о чем-то очень забавном, про одну свою знакомую, которая любила, чтобы в постели ее били по лицу.

– Представляешь, – и его глаза искрились весельем, – она такая богатая, взбалмошная тетка, правда, симпатичная, но абсолютно безумная…

Мне почему-то стало скучно и захотелось покинуть это место.

И я мгновенно оказалась далеко, далеко, на даче, в детстве. Я отчетливо увидела рядом с собой Иринку, мою закадычную дачную подружку. Она была точно такая же, как и тогда, в тот летний день, когда все и случилось. Ей было семь лет, а мне – шесть. Я еще не ходила в школу. Я почувствовала, как ко мне возвращается радость и запахи.

Мы с Иринкой вышли на берег озера. На даче было много гостей, родители развлекались, и на нас никто не обратил внимания, когда мы просочились через дырку в заборе. Мы прошлись по берегу, болтая о том о сем. К нам подплыла лодка, в которой сидел мужчина. Он предложил нам покататься. Я не помню, сколько ему было лет, но это был именно мужчина, а не парень. Мы с радостью согласились, и, разувшись, запрыгнули в лодку. Это был такой неожиданный праздник. Я не помню, о чем мы разговаривали, лодка отплыла уже на середину озера. В это время на берег выскочили мои родители и бабушка, стали кричать и размахивать руками. Отец побежал на лодочную станцию, чтобы взять лодку и нагнать нас. Но наш лодочник, видимо, и так все понял, развернулся и причалил к берегу, чтобы нас высадить. Чудесное путешествие закончилось.

Не обращая никакого внимания на Иринку, мама с бабушкой схватили меня и потащили домой. Я совершенно не понимала, что происходит и почему они обращаются со мной так жестоко. Я кричала и отбивалась как могла, но они протащили меня мимо изумленных гостей и, продолжая лупить, связали руки и заперли в дальней комнате. В дом вошел отец, и я слышала кусок разговора между ним и женщинами. Отец сказал: «Надо ей все объяснить, чтобы она больше так не делала», но бабушка что-то резко возразила. Я расслышала только: «Чтобы она запомнила на всю жизнь». Папа махнул рукой и пошел играть в шахматы с соседом. Меня оставили в темной комнате до утра, и еще два дня со мной никто не разговаривал, видимо, я очень сильно всех напугала.

Мир в очередной раз рухнул. Я задыхалась от обиды и несправедливости, и странные мысли крутились в моей бедовой голове, пока я не заснула той ночью. Я думала о том, что они меня совсем не любят. Что бабушка с мамой не любят, я и раньше догадывалась – они меня часто били. А вот что папа тоже – это было откровение. Его любовь всегда казалась мне надежной как скала. К ней можно было причалить, когда все в жизни становилось уж совсем мрачно. А сейчас он дезертировал. Не стал связываться, предатель! И теперь мне не на кого больше опереться. Все они были заодно и против меня. Почему, почему он не встал на мою защиту?

И вдруг меня осенило. Он их тоже боится. Значит, он слабее? Нет, все-таки их двое, а он один. Ну и что, все равно, он должен был. Моя мысль билась в этих тисках, не находя выхода. Получалось либо он слабый, либо он меня не любит. И то и другое было невыносимо. Но все-таки «не любит» звучало ужаснее.

Господи, это всегда у меня так. Либо мужчина слабый, либо меня не любит. Так вот оно что. Всю жизнь я выбирала таких же слабых и пыталась сделать из них сильных, потому что только сильный может защитить. А выбрать изначально сильного нельзя, ведь это означает, что он «не любит», – да и мало их, сильных.

То ли эра поменялась, то ли в этой отдельно взятой стране революции с войнами и террором истощили мужской генофонд, – некому нас, болезных, защитить. Дальше каждая выбирается из этой ситуации как может. Кто-то предпочитает сугубо мужской путь, делает карьеру, принимает решения, содержит молоденьких любовников. А у меня сносило крышу от ощущения этой мужской слабости, и я пыталась строить декорации, в которых любой мужчина казался бы мне сильнее меня, пусть даже и чисто физически. Когда я лежала привязанная в кровати и он мог сделать со мной все что угодно, он точно был сильнее, и он точно никуда не мог смыться, потому что куда ж денешься от такой-то замечательной перспективы. И, значит… Мне казалась, что я что-то поняла, ухватилась за кончик нити…

Но оставалась еще что-то. Я подошла уже так близко к разгадке, но наткнулась на привычную стену. Всей силой своего желания, всем накопленным отчаянием я ударила по этой стене… и плотину прорвало.

И я поняла, кто были те две страшные тени из моего сна и что они со мной сделали. Я все вспомнила. Это было похоже на молнию в темную грозовую ночь, осветившую на мгновение ландшафт, так что стали видны мельчайшие детали.

Откуда-то издалека до меня доносился лай собак. И я вспомнила, где я слышала этот лай. Я вспомнила овчарок, бегущих к маленькой женщине, кулем лежащей на земле. Они все ближе, но никак не добегут… Время растянулось…

И меня вдруг вынесло обратно в холодную тибетскую ночь, в тело.

Я услышала конец Вадькииной фразы: «…все время унижала меня, ты спала с Германом, а говорила, что любишь меня…», увидела его искаженное гневом лицо.

Через мгновение я испытала самую страшную боль в своей жизни. Меня окружали горящие зеленые глаза и оскаленные смрадные пасти. Два пса из стаи набросились на меня и повалили на землю: один вцепился в горло, другой в грудь. Пока были силы, я боролась за жизнь, пыталась разжать пасть, крикнуть, позвать Вадима, но вдруг поняла, что он все видит.

Он сделал движение ко мне, а потом отпрянул назад. На лице его застыло странное выражение нерешительности. А потом он повернулся и побежал прочь. Совсем как Андрей тогда, в школьном туалете. Наверное, он хотел позвать на помощь. В одиночку с этой сворой он бы не справился.

Я больше не могла дышать. Из разорванного горла хлестала кровь. Я отчетливо поняла, что спасения нет, и ужас сковал меня. Я чувствовала, как в последней попытке донести кислород колотится сердце, моему сознанию оставалось жить несколько секунд, и мне уже не хотелось тратить эти секунды на бессмысленную борьбу. И только один единственный вопрос «зачем?» имел теперь смысл Я, как Жанна д'Арк в распятие, вцепилась в образ моего любимого, но это не было ни ответом, ни облегчением.

Наконец, я снова вылетела. И видела, как собаки рвут теперь уже не нужное, но все еще такое любимое тело, которое так долго было моим. Страх почему-то прошел. Тонкая серебряная нитка оборвалась, и теперь я была свободна. Но все же у меня было ощущение, что я что-то не доделала. Что-то очень важное… И поэтому меня, как мотылька, влекло на свет двух перевитых красных свечек. Больше я ничего не помню.

Чаран Гхош

Чаран вышел из монастыря и остановился. Ему было предельно ясно, что никакого раскаяния по поводу произошедшего в тот последний раз с Лейлой он никогда и не испытывал, а местами и горько сожалел о том, что остановил старика-мага.

Чарана раздирало на части. Где-то глубоко внутри звучал голос души. Она, его душа, скорчившись от ужаса, наблюдала за тем, что вытворяет его эго, и не находила средств остановить все.

И еще этот монах. После его глаз уже невозможно было продолжать думать по-прежнему. Этот взгляд словно выявлял смысл поступков, приводил к единому знаменателю.

Чарана била крупная дрожь, совсем как тогда у старика-колдуна, когда тот велел ему самому читать заклинание-ключ.

Неподалеку от монастыря возвышалось плато 84 махасиддх – именно здесь происходят ритуальные «похороны на небо». В Тибете невозможно закапывать умерших, их расчленяют на части, а собаки или хищные птицы, всегда дежурящие неподалеку, расклевывают останки и, улетая, уносят их на небеса.

Паломники считают Кайлас самым удачным местом, для того чтобы их душа легко перешла в Бардо [10] . Не Бордо, французский город, и не марка вина. Так называется место (своего рода чистилище), где после смерти человека его душа ожидает получения нового тела.

На это плато и отправился в отчаянии Чаран, желая погибнуть и быть съеденным. Вообще-то здесь ему было совершенно не по ранжиру. Там расчленяли в основном выдающихся лам и их верных последователей.

Поэтому, когда он нахально улегся между камней, облюбовав совершенно безветренное плоское местечко, пара здоровенных орлов-ягнятников покружила над ним, а потом подалась восвояси, видимо почувствовав, что это пока еще не добыча.

А Чаран, как уже не раз случалось с ним на Кайласе, впал в странное забытье, в котором трудно было отличить реальность от сна.

К нему подошел тот самый монах вместе с какой-то женщиной. Женщина была до боли знакома Чарану, и вместе с тем он мог бы поклясться, что никогда раньше ее не видел. На ней была красная куртка по моде прошлого века, а на шее – здоровенная рваная рана, в том же месте, где у Чарана было большое родимое пятно. Кровь из раны уже не текла, а женщина улыбалась. Она протянула Чарану руки ладонями вверх, и ему очень захотелось их пожать, но, когда он попытался это сделать, женщина исчезла, а Чарана словно током ударило. Он все вспомнил. Он вспомнил зеленые глаза и оскаленные смрадные пасти голодных собак, вспомнил жуткую боль и удушье, вспомнил, зачем поехал на Кайлас в прошлый раз. Вспомнил это самое место.

Чаран вскочил. Взгляд его, обращенный вниз, наткнулся на кусок красной тряпки, застрявшей между камнями. Он наклонился и потянул его на себя. Это был кусок рукава той самой куртки, которая была на нем, вернее на ней, в ту последнюю ночь. В Тибете не то что куртка, трупы лежат годами и не разлагаются. А что для синтетики какие-нибудь сорок лет.

Вероника. Тонкая серебряная нитка

…Тонкая серебряная нитка оборвалась, и теперь я была свободна. Но все же у меня было ощущение, что я что-то не доделала. Что-то очень важное…

Чаран Гхош

– Ага, свободна, как бы не так, – подумал я. – Мы с тобой на второй год остались.

Разрозненные мысли и воспоминания наконец связались воедино – стало понятно, что мучило меня все эти годы и в какую игру я играл в безуспешной попытке выиграть у самого себя.

Мне четыре. Я сидел у мамы на коленях, и она читала мне сказку. В прихожей раздался громкий звонок в дверь. Это пришел отец. Мать сняла меня с колен и вышла из комнаты. Мне сразу стало скучно, я пошел гулять по гостиной, полной таинственных и очень интересных предметов. Не часто мне удавалось побыть с ними наедине, безделушки были, с одной стороны, ценные, а с другой – хрупкие.

Особенно мне нравилась одна ваза. Вернее то, что на ней нарисовано. Множество фигурок косоглазых людей в халатах и с мечами летело среди диковинных растений и гор по поверхности этой вазы. Я восхищенно застыл перед ней, но тут в гостиную зашли родители. Одно неловкое движение – и я сам не понимаю, как на полу оказалась куча осколков. Меня охватил ужас, я закричал. Отец разозлился и, больно схватив меня за плечо, дал шлепка. А мама не бросилась на мою защиту, нет… Она горестно запричитала о своем бесценном китайском фарфоре династии Мин.

В одно мгновение мир рухнул. Моя мамочка меня не любит. Она любит китайскую вазу. Ваза и папа дороже меня.

Меня охватила ярость. Я попытался вырваться из папиной хватки, тут же получил еще один ощутимый удар по попе. Я беспомощно барахтался в его руках, ощущая свое полное бессилие, а потом был выдворен в детскую и долго рыдал там никому не нужный, нелепый и слабый. Если бы я не был таким слабым и маленьким, мама выбрала бы меня.

С этого все и началось. Меня циклило на мысли о собственной слабости и незащищенности. По ночам мучили кошмары. Из глубин сознания выплывал не поддающийся описанию ужас, как будто земля уходит из-под ног, я проваливаюсь в бездну и падаю, падаю, падаю…

Отца я начал бояться и избегать. Мамочка теперь казалась абсолютно недоступной, хотя ничего не изменилось в ее отношении ко мне. Любимой игрой стала у меня борьба каких-нибудь двух предметов, чаще карандашей, кто сильнее.

Когда мне было двенадцать, родители решили, что я расту в слишком тепличных условиях, и отправили на лето в бойскаутский лагерь в Миннесоту.

Конечно, это был не простой бойскаутский лагерь – а лагерь для наследников многомиллионных состояний, которые, так же как и я, учились в лучших частных школах Новой Англии.

Всем известно, что чем дороже школа, тем в более спартанских условиях существуем мы, ее воспитанники. Весь распорядок школьной жизни организован так, чтобы развивать в нас, с одной стороны, чувство соперничества и индивидуализма, а с другой – умение соотносить свои интересы с интересами команды. Но все равно мы были несколько оторваны от жизни, потому что те свойства, которые куются на бейсбольных матчах между закрытыми частными школами, годятся для оранжереи, а не для жизни. Это еще Голдинг в «Повелителе мух» подметил. Видимо, книга в свое время произвела сильное впечатление на моих родителей, так что моя судьба была решена: я отправился в лагерь.

Там я и познакомился с любимой игрой детей всех времен и народов, которая может называться по-разному, но суть ее в том, что одни убегают, а другие догоняют. Например, «Индейцы и ковбои».

Мы разделились на две группы. Вождем индейцев стала четырнадцатилетняя девчонка, которую все за глаза звали бизонихой. И поделом. У нее были мощные плечи и грудь, привычка смотреть исподлобья, громкий властный голос. Как вождю племени ей присвоили имя Черная Ласточка, но Бизониха ей подходило куда больше. А нашим командиром, шерифом ковбоев, стал тринадцатилетний Чак Спайер – плечистый черноволосый парень, выглядевший на все пятнадцать. Он считался признанным лидером, потому что был капитаном своей школьной команды по бейсболу, хотя после того, как он поступил тогда, я до сих пор считаю, что он просто вонючка.

Чак предложил разделиться на две группы, чтобы окружить индейцев и захватить их врасплох. Но сначала надо было выяснить, где они спрятались. Чак Спайер и еще один мальчик по имени Билл Смит решили пойти в разведку, чтобы найти их следы. Мне тоже очень захотелось с ними. К моему удивлению, они меня взяли.

Мы шли по опушке, внимательно подмечая, где сломана ветка, а где примята трава, – и чувствовали себя настоящими следопытами. В общем, настроение у нас было отличное, и, может быть, поэтому индейцы застали нас врасплох. Они нарушили правила. Ведь это они должны были убегать и прятаться, а мы их догонять. Они напали на нас неожиданно, и буквально через несколько минут мы стояли со связанными за спиной руками перед их вождем – Черной Ласточкой.

– Ну и что мне с вами делать? – злорадно спросила она.

В тот момент мне совершенно не было страшно. Потому что рядом были Чак и Билли, а уж вместе мы всегда могли что-нибудь придумать.

А Черная Ласточка между тем продолжала.

– Свяжите-ка их хорошенько, – скомандовала она, – и дадим им полчаса, если сумеют развязаться и убегут, значит, их счастье, а если нет… я знаю, что я с ними сделаю, – и она многообещающе улыбнулась.

Индейцы ушли, бросив нас связанными на опушке. Чак подполз к Билли и зубами стал разгрызать его веревки. Они были синтетические и не поддавались. Между тем время шло. Они провозились минут двадцать пять, прежде чем развязали Билла. Билл попытался освободить Чака, но не тут-то было. Его связали каким-то специальным узлом, а у нас, как назло, не было ничего острого, потому что индейцы отобрали ножи. Наконец Билл догадался взять тлеющую головешку от костра, оставленного индейцами, и попросту пережечь веревку.

Наше время истекло, послышался шум голосов, и Чак с Биллом бросились бежать, оставив меня на опушке. Когда индейцы во главе с ужасающей Черной Ласточкой вышли из леса, их уже и след простыл. Я знал, что ничего страшного «индейцы» со мной не сделают. Но предательство друзей… и даже не предательство, они про меня просто забыли, настолько я был для них не важен, маленький и никому не нужный.

Я не отрывал глаз от лица Черной Ласточки, надеясь прочитать на нем, что все это всего лишь игра. Но то, что я там увидел, напугало меня до полного оцепенения. Так чувствует себя кролик, которому посчастливилось остаться наедине с удавом. Так ощущает себя парашютист, у которого не раскрылся парашют.

– Смотри-ка, бросили своего, ай да Чак! Я от него ничего другого и не ожидала, – с удовлетворением произнесла Черная Ласточка, которая в Чака была безответно влюблена и поэтому искала повода поиздеваться над ним. А может быть, она была раздосадована тем, что он сбежал, может быть, ей хотелось полапать его, связанного.

– Придется тебе отдуваться за них. Положите его на траву и снимите штаны, – приказала она, и два индейца тут же с удовольствием это выполнили. А Черная Ласточка сорвала крапиву и отстегала меня ею по заднице.

Я знал, что плакать нельзя, но унижение было слишком сильным, и предательские слезы градом катились из глаз. Я опять почувствовал себя таким же слабым и беспомощным, как и тогда, в детской. И во всем была виновата она, Бизониха, ну и еще, конечно, эти засранцы Чак и Билли, бросившие меня на произвол судьбы.

Потом индейцы меня отпустили, и я поплелся искать своих, хотя мне хотелось умереть.

Когда я подошел к нашему лагерю, уже стемнело. Я не знаю, какую историю придумали Чак и Билли, чтобы оправдать мое отсутствие, но только на меня никто не обратил внимания. Жаловаться было некому.

На следующий день все наши ковбои во главе с шерифом вышли на тропу войны. Мы нашли беспечных индейцев купающимися в речке. Напали на них неожиданно, и поэтому нам удалось поймать нескольких и увести в плен. Это были девочки. Они не успели одеться, и в плен попали прямо в купальниках.

Они стояли спиной к спине, почти голые, со связанными сзади руками. Конечно, никто не собирался причинять им никакого зла. Но их надо было где-то держать, и мы выбрали для этих целей одну из спальных палаток. И я вызвался их караулить вместе с Джимом, мальчиком из моего отряда.

Мы прохаживались вокруг палатки, когда одна из них, Джеки, попросилась пописать. Но для этого надо было развязать ей руки, что давало ей прекрасную возможность сбежать. Тогда я сделал из нейлонового тросика петлю и накинул ей на шею. Так на поводке мы и пошли с ней за кусты. Ну а там мне уже ничего не оставалось, как все-таки развязать ей руки. Она сказала: «Ты что, так и будешь смотреть, как я делаю это?» – я вынужден был отойти и отвернуться.

Вдруг я почувствовал, как тросик сначала натянулся у меня в руках, а потом ослаб. Коварная Джеки аккуратно стянула его через голову и была такова. Я бросился вдогонку. Честно говоря, шансов поймать ее у меня было маловато. Джеки занималась легкой атлетикой и бегала чрезвычайно быстро. Однако, минут через пять, запыхавшись, я выбежал на поляну и увидел ее, сидящую под огромным дубом. Я подбежал к ней, повалил, перевернул на живот и снова связал руки. Конечно, при этом я не мог не касаться ее тела, ее намечающихся грудочек, а когда я связывал ей руки, я просто сел на нее верхом. И еще мне показалось, что ей тоже приятно. Я не торопился вставать с нее, внизу живота у меня разливалось что-то сладкое, тягучее, я никогда не испытывал ничего подобного.

– Тебе не больно? – спросил я. Она ничего мне не ответила. Она улыбалась. Тогда я наклонился и, сам не понимая, что я делаю, дотронулся губами до золотистого завитка у нее на затылке. Сердце гулко стучало в груди. Господи, неужели это делаю я? Я провел рукой по нежной впадине посередине ее спины. Спина ответила мне легким подрагиванием. Моя рука спустилась ниже и, отодвинув ее связанные руки, легла на ее маленькую попку. Как будто кто-то действовал вместо меня. Я спустил вниз ее трусики.

И тут словно молния мелькнула перед моими глазами, я вспомнил вчерашнее. Как Бизониха била меня крапивой. И тогда вместо того, чтобы гладить эту нежную белую попку, я со всей силы шлепнул ее. А потом еще и еще. Жаль, что крапивы под рукой не было. Джеки вскрикнула от неожиданности и попыталась вырваться. Но не тут-то было. Я сел на нее верхом и как следует отшлепал ее.

– Это тебе в наказание за то, что пыталась меня обмануть, – закончил я экзекуцию, а потом снова стал гладить ее. Еще я неумело поцеловал ее в губы. Джеки прижималась ко мне и… в общем, так здорово я не чувствовал себя никогда: сильным и любимым.

Мы оба понимали, что об этом никто не должен знать. И поэтому, когда возвращались в лагерь, я шел позади, держа в руках конец веревки, которым были связаны ее руки.

Через несколько дней игра в индейцев и ковбоев закончилась. Мы с Джеки продолжали встречаться тайком от всех в лесу. Мы болтали о разных разностях, ласкали друг друга и целовались. Но дальше этого у нас никогда не заходило: мы здорово стеснялись друг друга и того, что произошло между нами. В двенадцать лет близость с девочкой кажется чем-то запредельно желанным и недостижимым. Наверное, поэтому я никогда и не проваливался в возбуждение так сильно, как тогда, в первый раз, когда Джеки сбежала. Словно какой-то ограничитель включался и спускал все на тормозах.

Я больше никогда ее не шлепал, но однажды она попросила меня снова связать ей руки. Мне, честно говоря, и самому давно хотелось это сделать, но я не решался ей это предложить.

Когда я ощутил, что это стройное, похожее на эльфа, существо, с кудрявыми золотистыми волосами и такими чудесными маленькими грудочками, снова полностью находится в моей власти, я испытал щемящую нежность и вместе с тем упоение всемогущества: я больше не был двенадцатилетним черноволосым мальчиком сомнительной внешности, я стал богом. Когда я накрыл руками ее грудь, в моих ладонях лежал весь мир. Ее золотистая кожа была шелковистой и очень тонкой, сквозь нее на шее проступала голубая жилка. Я чуть сжал ее горло и почувствовал биение пульса в этом месте. Она закрыла глаза. Я понял, что теряю контроль над собой, и у меня хватило сил быстро убрать руку.

Я раздел Джеки, стянул с нее ее маленькие кружевные трусики, разделся сам и лег на нее. Я коленями раздвинул ей ноги, и тут мое возбуждение достигло пика, и я кончил.

Джеки лежала с закрытыми глазами и все продолжала ждать чего-то. Я понял, что, если не оправдаю ее ожиданий, стыдно мне будет всю оставшуюся жизнь. Я стал ласкать ее промежность, ощущая пальцами все ее нежное устройство. Под моей рукой она становилась все более и более влажной. И вместе с тем я почувствовал, как мой парень снова набухает и становится твердым. Я вложил его в эти влажные губки, и он начал скользить в них, лаская. Но я знал, что это должно быть как-то иначе, однако никак не мог нащупать им желанного отверстия. Тогда Джессика согнула ноги в коленях, и я уперся во что-то упругое. Это был первый раз и для нее тоже. Но она очень хотела и дала мне это понять.

Я, конечно, знал по книжкам, что мне делать, но в реальности все оказалось гораздо сложнее. На самом деле я очень боялся сделать ей больно, поэтому действовал медленно и осторожно. Возбуждение мое все нарастало, и, когда я наконец проник в нее, гордости моей не было предела. Я почувствовал себя настоящим мужчиной – взрослым и сильным.

О, женщины, вам имя – вероломство! Каково же было мое недоумение, когда все закончилось и Джеки, заливаясь слезами, стала осыпать меня упреками. Чего только она не наговорила, в чем только я не был виноват. Мне бы, конечно, обнять ее и успокоить, но я только оторопело глядел на нее и молча провожал мое рассыпающееся на глазах счастье, не понимая, что же теперь делать и как все вернуть назад. А потом она убежала.

Больше ни одна девушка не хотела, чтобы ей связывали руки, а когда я заикался об этих играх, они уходили очень быстро и навсегда. Так что со временем я позабыл все блаженство власти и силы, перестал даже думать об этом. До Лейлы.

И вдруг странная мысль пришла мне в голову. Все это отговорки. Я просто не хотел близости ни с одной из них. Я боялся близости. Я и сейчас боюсь. Все эти игры – лишь способ обмануть свой страх.

Я пытаюсь представить себе, что у меня сложились отношения с самой прекрасной, доброй, умной и чудесной девушкой на свете, что мы близки, ласкаем друг друга, что я, наконец, расслабился и доверился… нет!!! Не могу, не хочу, откуда-то из глубин моего существа вылезает липкий неотвратимый страх. Он похож на страх смерти, который пришел ко мне в восемь лет, когда я понял, что это все равно со мной случится, что я не смогу этого избежать, что никто не сможет меня от этого защитить.

Я встал и поплелся назад в монастырь. Мне остро необходимо было еще раз поговорить с монахом. Когда я поднялся, уже смеркалось. Монах встретил меня, как будто он знал, что я вернусь. Да, он точно знал. Мы сели в углу на узкую деревянную скамейку, он снова предложил мне совершенно невозможный жирный тибетский ячий чай.

Меня еще в первый раз поразил его жесткий английский. У него был какой-то совершенно другой акцент, очень сильно отличающийся от китайского. И сейчас он, тщательно выговаривая слова, произнес: «Сын мой, тебе предстоит обойти вокруг горы еще раз».

У меня было столько вопросов к нему, они путались у меня в голове, наконец, выплыл самый близкий: «Учитель, – он несомненно был учителем, – откуда ты узнал про ту женщину, которой я был когда-то, и про колдуна вуду?»

– Я расскажу тебе об этом позже, – ответил он с улыбкой, – а пока тебе достаточно знать, что твоя проблема появилась не в этой твоей жизни и даже не в прошлой. Узелок завязался раньше, при обстоятельствах, которые, увы, не зависели от воли отдельного человека. Но все же каждый несет свою долю ответственности. Одна кора – грехи одной жизни. Твоя карма стала легче благодаря коре с простираниями, и теперь, я надеюсь, тебе будет позволено заглянуть дальше, туда, где все началось.

Я смотрел на монаха, и мне было тепло и спокойно рядом с ним. Незачем стало задавать вопросы. Мне никуда не хотелось идти, и он оставил меня ночевать в своей маленькой келье, которая не менялась, наверное, уже сотню лет. Посередине стояла железная печка, которая топилась вонючими ячьими лепешками. Я лег на потертый коврик, завернулся в свой высокотехнологичный спальный мешок, рассчитанный на минус тридцать по Цельсию, и первый раз за все время моего пребывания на Тибете крепко заснул.

Часть третья

Дневник Хельги Кохрау

Дневник Хельги Кохрау

28 сентября 1935 года

Слушала сегодня выступление фюрера о немецкой крови и чести. Гениальный человек. О, как я люблю его!!!!!

20 апреля 1936 года

Сегодня мне исполнилось 17 лет. Какое счастье родиться в один день с фюрером. Все девочки в классе мне завидуют.

17 июля 1936 года

Как грустно, гимназия закончилась. Надо решать, что делать дальше. Как бы я хотела, что бы он пришел и дал мне совет, как лучше я могу служить Ему и рейху. Правда, папа говорит, что мне надо учиться дальше… Не знаю. Я учиться люблю, но так хочется быть полезной.

20 июля 1936 года

Сегодня гуляли с моей подругой Бертой в парке, а потом пошли в кино. Снова смотрели фильм Лени Рифеншталь «Триумф воли». О, как бы мне хотелось в едином порыве со всем немецким народом служить нашему вождю, который поведет нас к построению великого рейха! Да, я патриотка, и не стесняюсь этого. Когда я вновь смотрела этот фильм, я чувствовала, как слезы наворачивались у меня на глаза. Я так горжусь тем, что я арийка и принадлежу к высшей расе, призванной построить новый мир.

1 августа 1936 года

Опять поспорила с отцом. Он не согласен с доктриной чистоты крови. Господи, лишь бы об этом никто не узнал… Он такой старомодный, мой папочка, считает, что браки между арийцами и людьми низших рас возможны. Он не понимает, что кровь важнее личной судьбы. Слиться в едином порыве со своим народом, быть частью целого, не принадлежать себе – в этом наивысшее счастье. Но я все равно очень его люблю.

1 октября 1936 года

Я все-таки поступила на исторический. Папа настоял. Я чувствую себя белой вороной. На весь университет – всего 14 девушек.

Моя школьная подруга Берта вступила в партию и устроилась работать секретарем к… Она в него влюблена и хочет выйти за него замуж.

2 февраля 1937 года

Сегодня – свадьба Берты. Она так счастлива. Неделю назад мы с ней говорили о будущем. Она во всем хочет соответствовать идеалу арийской женщины. С работы уже уволилась и собирается нарожать целую кучу светловолосых и голубоглазых ребятишек. А у меня даже еще нет молодого человека. Мне никто не нравится. Наверное, я слишком сильно люблю фюрера. О, если бы он нашел мне мужа и привел бы его ко мне за руку. А иначе я останусь ученой старой девой. Что в общем тоже неплохо.

14 мая 1939 года

Сегодня в библиотеке познакомилась с Отто Бергером. Он старше меня на два года и учится уже на пятом курсе. На историческом. Не зря я все-таки поступила в университет. Он – настоящая белокурая бестия, такой мужественный, но вместе с тем и застенчивый. Я могла бы влюбиться в него, если бы уже не любила моего фюрера.

14 июня 1939 года

Впервые в жизни целовалась сегодня. С Отто. Мы с ним такая красивая пара. Я никогда еще так остро не ощущала правоту фюрера. Арийские женщины должны выходить замуж только за арийских мужчин, что бы там папа ни думал по этому поводу. Впрочем, Отто папе нравится. Они часами играют в шахматы и беседуют о восточной философии.

23 июня 1940 года

Сегодня вечером я иду на прием, посвященный победе над Францией, который устраивает Нацистская лига немецких молодых женщин. Отто тоже там будет. Он недавно вернулся из России, с Кавказа. Покорял Эльбрус вместе с русскими альпинистами.

24 июня 1940 года

Отто наконец сделал мне предложение!!! Прямо там, на приеме. Он проговорился, что так долго выжидал, потому что его начальство вместе с бюро расы и переселения при СС проверяло мою родословную до четвертого колена. Разве по мне не видно, что я арийка? Но он работает в институте Свена Гедина в Аненербе, научном корпусе СС, и должен соблюдать закон о помолвке и браке. Но теперь уже все позади, я прошла отбор. А все-таки это унизительно.

1 августа 1940 года

Завтрашний день – самый главный день моей жизни. Как колотится сердце при одной только мысли об этом. Завтра моя свадьба!!! Я выхожу замуж за офицера СС. Я лопну от гордости, а мои милые подружки – от зависти. Как ему идет его черная форма! Единственный вопрос меня тревожит. Мне, наверное, придется бросить университет, потому что я теперь замужняя женщина. Папу это очень расстроит. Впрочем, пусть Отто решает. Он теперь глава семьи, и мой долг ему повиноваться.

7 августа 1940 года

Я думала, что после замужества перестану вести этот дневник, настолько полна счастьем будет моя жизнь. Но сейчас у меня вновь возникло желание излить чувства на бумаге. Мне тревожно. Я не испытала в близости с Отто ничего похожего на то, о чем рассказывала Берта. Он это заметил и, кажется, тоже расстроен. Он очень старается, бедняжечка, но то, что он делает, мне совсем не нравится. Какой-то он слишком застенчивый, слишком нежный, в нем слишком мало энергии. Он даже не смог сделать меня женщиной в первую ночь. Я лишилась девственности только через неделю. Мне кажется, настоящий арийский мужчина должен вести себя совсем не так.

12 сентября 1940 года

Наши отношения с Отто застыли на какой-то мертвой точке. Я по-прежнему ничего чувствую. Правда, иногда, для того чтобы его подбодрить, я симулирую оргазм. С ужасом ловлю себя на мысли, что иногда вместо Отто я представляю с собой в постели фюрера. Как иногда обманчива бывает внешность. Отто выглядит таким мужественным, но мне кажется, что его желания все время натыкаются на какую-то преграду, в нем совсем нет первобытной животной страсти, и мыслями он где-то далеко от меня.

20 октября 1940 года

У нас с Отто опять состоялся очень странный разговор. В последнее время он стал приходить поздно и совсем перестал отвечать на вопросы о службе. Вместо этого он пытается вести со мной какие-то странные разговоры о личной ответственности за собственную жизнь. Я не понимаю, к чему это. Ведь мы теперь муж и жена. И это он отвечает за меня. Может быть, у него неприятности? Господи, лишь бы не это.

25 октября 1940 года

Два дня назад Отто обмолвился, что из Тибета приехали монахи, представители далай-ламы. И вот теперь выясняется, что он уезжает, уезжает надолго в экспедицию на Тибет. Как надолго, он и сам не знает точно. Я, с одной стороны, конечно, горжусь им, а с другой – мне будет очень тяжело одной.

2 ноября 1940 года

Все меньше времени остается до отъезда Отто. Он стал очень задумчивым. У меня возникло ощущение, что он хочет со мной чем-то поделиться, но не решается. Вместо этого он снова и снова говорит со мной о власти над самим собой и своими чувствами. Наша супружеская жизнь совсем разладилась. Может быть, он разлюбил меня?

Я стараюсь быть ласковой с ним.

1 декабря 1940 года

Отто уехал. Должен вернуться через три месяца. Как одиноко. Попробую восстановиться в университете.

15 декабря 1940 года..

Это случилось. Я беременна. Сегодня была у врача, и он подтвердил мои догадки. Ах, как я рада. И Отто будет счастлив узнать, когда вернется. Все у нас наладится. Хоть бы это был мальчик! Чувствую я себя хорошо, так что могу пока занимать себя учебой. Хотя нужно ли это немецкой женщине? Мой долг рожать здоровых арийских детей, а не забивать голову всякой отжившей свой век премудростью. Так говорит мой фюрер.

28 марта 1941 года

Вчера был самый страшный день в моей жизни. Все происходило как в дурном сне. Когда я выходила из университета, ко мне подошел мужчина в штатском и приказал пройти с ним. Мы сели в машину, и он отвез меня в управление. Меня провели в какой-то кабинет. Через некоторое время туда вошел офицер, в котором я узнала начальника моего мужа – штандартенфюрера Дитриха.

Он, не поздоровавшись, ошарашил меня: – Фрау Бергер, ваш муж не вернулся из Тибетской экспедиции вместе с другими ее членами. Он при невыясненных, но очень странных обстоятельствах пропал без вести. У нас есть основания полагать, что он дезертировал.

Мне показалось, что я вместе со стулом проваливаюсь в какую-то бесконечную пропасть. Я потеряла сознание.

В себя я пришла от резкого запаха нашатыря. Меня снова усадили на стул и стали допрашивать. Не говорил ли Отто перед отъездом о своих планах, с кем он встречался последнее время, не замечала ли я каких-либо странностей в его поведении.

Что я могла им ответить… В голове у меня стучала одна мысль: как он мог, зачем он женился на мне, если не любил. Зачем он сломал мою жизнь. И уж потом пришла мысль: «Почему?» Почему он это сделал. Потому что с самого начала я не сомневалась, что он жив.

Только на один их вопрос я могла ответить твердое «да». Да, он занимался какими-то странными упражнениями, которые и гимнастикой-то трудно было назвать. Однажды, когда я зашла в комнату, он сидел, скрестив ноги и прижав голову к груди. Мне еще показалось тогда, что он не дышал или, по крайней мере, очень сильно задержал дыхание. Он просил не беспокоить его в моменты, когда он упражняется, поэтому я сразу вышла.

Офицер весь подался вперед, когда я об этом рассказывала. Почему это было так важно?

Поздно вечером они меня отпустили. Напоследок штандартенфюрер Дитрих успокоил меня: «Вас мы не в чем не обвиняем. Мы видим, что вы честная арийка, преданная фюреру и рейху. Ребенка вы сможете родить в «Лебенсборне» и там же его и оставить. Там он получит правильное воспитание».

30 марта 1941 года

Господи, почему это случилось со мной? Что будет с моим ребенком? Я не хочу его отдавать. Родители советуют мне уехать в нейтральную Швецию. Но это будет предательством. Нет, никогда я не покину Родину и моего фюрера. Но как объяснить друзьям и знакомым отсутствие Отто… Будь он проклят, предатель!

2 апреля 1941 года

Говорила на эту тему с Дитрихом. Он просил ни о чем не беспокоиться и всем сообщать, что муж в долговременной командировке. Если от него будут какие-либо весточки – тут же звонить ему. Предложил называть его Алексом (сокращенное от Александер). Оставил номер своего служебного телефона.

Я счастлива, что мне доверяют. Не хочу иметь ничего общего с этим предателем, который был моим мужем. Я никогда его не любила.

Нет, кого я пытаюсь обмануть? Я его, наверное, до сих пор люблю. Тем хуже для меня.

20 мая 1941 года

Роды все ближе. Животик мой растет не по дням, а по часам. Ребенок толкается изнутри, скорее хочет увидеть, что же там, снаружи. Я приучила себя не думать о том, что будет после. Рейх о нас позаботится. В конце концов, все равно у ребенка не будет отца, может быть, для него и лучше будет, если он попадет под крыло СС сразу. Последние месяцы я проведу в «Лебенсборне» под Мюнхеном.

22 июня. 1941 года

Началась долгожданная война с Россией. Как будто нарыв прорвало. Фюрер выступал перед нацией. Женщины рвались к нему, многие кричали, что хотят от него ребенка. А я здесь, в этом приюте, вдалеке от всех событий. Я должна сохранять спокойствие ради ребенка. Роды еще только через месяц. Врачи говорят, что все должно пройти как по маслу.

Все время думаю о том, что со мной случилось и как мне теперь жить дальше. О том, чтобы вернуться к родителям, не может быть и речи. Я не хочу объяснять родственникам и знакомым, почему я вернулась без ребенка и без мужа. Когда я думаю об этом отщепенце, который разбил мою жизнь, я испытываю ярость. Я не понимаю, зачем он это сделал.

27 июля 1941 года

Кажется, у меня начинаются роды. Лежу, глубоко дышу, считаю время между схватками. Боль пока вполне терпимая. Скоро за мной приедет каталка, и меня отвезут в родовую палату. Вот и они.

Знаю, все будет хорошо.

10 октября 1941 года

Скоро мне придется расстаться с моим милым Адольфиком. Я буду часто его навещать. Какой он красивый, белокурый, голубоглазый, настоящий арийский ребенок, говорят, что очень похож на меня. Нас навещал штандартенфюрер Дитрих. Он предложил мне вступить в партию… и работу.

10 ноября 1941 года

У меня пока еще много молока, да и Адольфик нуждается в уходе. Я все время оттягиваю дату моего отъезда из «Лебенсборна». Дитрих меня не торопит. Для той работы, которая мне предстоит, нужна решимость, беспощадность и преданность. Мне необходимо время, чтобы их накопить. Беспощадность уже выросла из той ненависти, которую я питаю к этому предателю, моему бывшему мужу. Моя преданность фюреру – это то, что помогло мне выжить. Остается решимость….

1 декабря 1941 года

Решено. Я остаюсь в приюте еще на месяц, до Нового года, а потом уезжаю в Пруссию. Адольфику найдут полноценную арийскую семью. А мой долг – служить Великой Германии и делом доказать, что у меня нет ничего общего с этим низким предателем, за которого я когда-то по глупости выскочила замуж.

Я должна думать так, а все прочее – интеллигентская рефлексия.

Мы с Дитрихом очень сблизились. Я ему, конечно, нравлюсь. Он заботится обо мне. Недавно привез французское шелковое платье. И с размером угадал. Боюсь, что в моем положении у меня почти нет выбора.

7 декабря 1941 года

Близость с Дитрихом не доставила мне никакого удовольствия. Вчера мы поехали ужинать в тот ресторан, где и до этого иногда бывали, а потом он спросил, глядя мне прямо в глаза, не хочу ли я продолжить. Я промолчала.

Он опять просил наедине называть его Алексом. Говорит, что запомнил меня с того момента, когда меня проверяли как жену Отто. Господи, он такой значительный в форме и такой жалкий без нее. У него дергается правая бровь.

И он тоже занимается этой странной гимнастикой, которую ему преподает тибетский монах. Не понимаю, зачем это арийцам.

20 декабря 1941 года

Близится Рождество. Алекс бывает у меня каждый день. Он, похоже, искренне привязался ко мне, но, конечно, не может на мне жениться. Еще бы, жена предателя… Я нужна ему больше, чем он мне. Вот и славно.

1 мая 1942 года

Так долго не подходила к заветной тетрадке. Так много всего произошло в моей жизни. Сначала трехмесячные подготовительные курсы, а теперь – работа. Язык не поворачивается назвать это работой.

Если только папа или кто-то из моих прежних знакомых узнает об этом…

У меня, конечно, неплохая зарплата. Я получаю в три раза больше железнодорожной служащей. Бесплатная служебная квартира, форма. Но вот с начальницей мне не повезло. Она просто сука, вечно мной недовольна, говорит, что я не до конца исполняю свой долг. Еще Дитриху, пожалуй, нажалуется. Ха-ха, знала бы она. Алекс приезжает раз в неделю.

15 июля 1942 года

Я не знаю, что мне делать. Я больше не могу это выносить. Сегодня меня опять заставили смотреть на это. Эта сука Эрика Бергман сказала, что мне придется смотреть до тех пор, пока меня не перестанет выворачивать. Господи, неужели это нужно Великой Германии?

Чаран Гхош

На следующий день я встал очень рано и двинулся уже знакомым, один раз пройденным маршрутом. То ли я уже давно нахожусь на такой высоте и произошла акклиматизация, но никакие видения меня не посещали. Настроение у меня после встречи с Учителем приподнятое. Мысли о Лейле отодвинулись куда-то далеко, но пока не исчезли вовсе. Я могу двигаться практически без остановок и отдыха.

В полдень я решил сделать небольшой привал и погрызть специальный концентрат, который всучили мне в Катманду в отеле. Вскоре после еды меня разморило, и я почувствовал приближение уже знакомого состояния, среднего между сном и явью. Но на этот раз я не чувствовал себя этой белокурой девушкой, я видел картинку со стороны.

Сначала я не понял, что происходит. Все это здорово напоминало низкобюджетный фильм ужасов категории «В». Эта юная пухлая блондинка (и я вместе с ней) находилась в низкой уродливой комнате со стеклянным окном, из которого было видно другое помещение, битком набитое истощенными голыми женщинами разных возрастов.

Из-под потолка поплыло желтоватое облако, постепенно оно растворилось в воздухе, сделалось невидимым. Из нашего стеклянного окна можно было наблюдать, как женщины стали корчиться, раздирать себе руками горло, бросаться на стены и царапать их. Их агония была недолгой. Через полчаса все было кончено. Белокурую красотку выворачивало наизнанку, да и мне, признаться, стало не по себе, хотя по сравнению с последней голливудской продукцией…

И тут я, внезапно включившись в сознание этой девушки, понял, что это не фильм, что все происходит наяву, что за стеной только что в страшных муках одновременно умерли сотни женщин. Смертный ужас и отчаяние скрутили мои мышцы, и желудок исторг только что съеденный концентрат.

Но это был еще не конец. В нашей комнате находился кто-то еще. Этот кто-то материализовался в виде высокой стройной женщины с красивыми, хорошо уложенными золотистыми волосами и резкими неприятными чертами лица. Она отрывисто и очень зло отчитала Хельгу (так звали меня?) и вышла из комнаты. Хельга поплелась за ней в коридор, взяла ведро и тряпку и стала убирать за собой. Она избегала смотреть в сторону окна, соединяющего нашу комнату с газовой камерой, но, резко выпрямившись, видимо, случайно мазнула по нему взглядом. В тот же момент я увидел то же, что и она, и меня снова вырвало, а потом все померкло.

Я пробыл в забытьи недолго, но, когда очнулся, понял, что не хочу больше ничего знать о той своей жизни, если только это была моя жизнь. Скорее всего, просто галлюцинации от кислородного голодания. Когда-то в школе по курсу новой истории мы проходили Вторую мировую войну, вероятно, что-то отложилось и сейчас всплыло. Это тогда людей убивали с помощью газа в концентрационных лагерях. Или в первую? Теперь-то все гораздо проще. Я не мог в этом участвовать. Не мог.

Пульс стучал в висках, в глазах было темно. Темные камни подо мной вдруг стали очень скользкими. Я пытался подняться и снова падал.

Горы вокруг вдруг стали звучать. Этот звук сливался с завыванием ветра. Я слушал музыку, непохожую ни на что, что мне доводилось слышать до сих пор. Она пронизывала каждую клеточку моего тела. Она не была трагической, эта музыка, потому что трагедия – это человеческое понятие, а она не была человеческой. В ней не было скорби. И в то же время я почему-то понял, что мы не просто кусочки протоплазмы на поверхности этой планеты, то, что мы делаем, имеет значение для вселенной. Каждая оборванная жизнь, каждое страдание влияют на звездные спирали.

Дневник Хельги Кохрау

10 января 1943 года

Я проклинаю тот день и час, когда согласилась на предложение Дитриха. Трижды правы были родители, когда советовали мне вместе с ребенком уехать к родственникам в Швецию.

Сегодня мне опять пришлось пороть эту беременную еврейку. Мало того что она не выполнила дневную норму, так еще и одеяло не могла аккуратно заправить. Как назло, Бергманиха приперлась в барак. Она и так ко мне неравнодушна, сука, а тут просто встала и смотрела во все глаза, как я буду исполнять свои обязанности. А потом… Может быть, если я напишу об этом, станет легче. Я заметила, то, что я отдаю бумаге, отпускает меня. Потом Бергманиха сказала, что хватит мне прикидываться чистоплюйкой. Придется поучаствовать в казни. Это мне на плацу предстоит дать сигнал, чтобы на нее спустили овчарок.

12 января 1943 года

Они разорвали ее быстро. Она не мучилась.

И во всем виноват этот чертов ублюдок Отто. О, если бы мне когда-нибудь довелось его встретить… Я бы убила его голыми руками…

Чаран Гхош

Здесь вообще трудно спать. И мне совершенно не хочется. Всего-то осталось не спать 36 часов. Ничего, потерплю. Чем еще раз туда попасть.

В прошлый раз я, можно сказать, любимым делом занимался вместе с этой сучьей блондинкой. Женщину порол. Вот только она была беременная, и кнут был такой, что на коже оставались рубцы, которые сразу же вспухали синим. И она так кричала… А потом из нее хлынула кровь, целое море крови. Господи. Я никогда больше не ударю никого. Никогда. Лейла, прости меня. Это был не я.

Получается, что я отвечаю за то, что делал не я. Ведь я ничего из этого не помню. Что такое я? Раз я вижу эти картины, значит ли это, что воспоминания живут где-то во мне? Почему они так долго были от меня закрыты?

Дневник Хельги Кохрау

22 ноября 1943 года

Скверное настроение не оставляет меня уже давно. Ситуация на фронтах осложняется все больше и больше. Но дело даже не в этом. Я не могу понять, неужели фюрер не знает о том, что здесь происходит. В нашем лагере – только женщины. Многие из них ничем не отличаются от ариек – такие же светловолосые, с голубыми глазами. Логично было бы определить их работать на военное производство, для победы великой Германии. Но здесь все организовано так, что все они все обречены на медленное мучительное умирание.

Бараки переполнены. В бараках холодно. Никто не топит печь, да и нечем. Очень много больных. Они лежат на трехэтажных нарах по трое, по четверо. Соломенные матрасы давно стерлись в пыль, и они лежат на голых не струганных досках.

После того как у еврейки, которую мне пришлось пороть, случился выкидыш, я не могу спокойно смотреть на беременных. Пронизывающая боль раздирает мой живот.

Просить Алекса увезти меня отсюда бессмысленно. Я как-то заикнулась, но он сразу оборвал меня. Он уверен, что здесь для меня сейчас самое безопасное место. Хочет, чтобы я тоже занималась его дурацкой гимнастикой. Говорит – очень успокаивает.

30 ноября 1943 года

В третий барак поступила еще одна беременная еврейка. Хотя на еврейку она не очень-то похожа. Кажется, она попалась на том, что подкармливала партизан, среди которых был и ее муж-белорус. Да, конечно, за это полагается смерть, и она знала свою судьбу. Но ребенок…. Она не похожа на крестьянку. Ее лицо, глаза выдают образованную женщину. Я почему-то не могу допустить, чтобы они погибли. Не могу. Но ее в любой момент могут забрать в газовую камеру.

5 декабря 1943 года

Кажется, выход есть. Но это настолько опасно, и прежде всего для меня, что я не буду это описывать здесь. Эта идея захватила меня полностью. Я думаю только об этом. Времени все меньше.

10 декабря 1943 года

Нам везет. В ее бараке заболела женщина с номером, который отличается только последней цифрой. У нее – 20307, а у моей беременной 20301. Ну же, ну. Еще одно небольшое везение…

15 декабря 1943 года

Этой ночью она родила. После утреннего построения, еще до того, как всех развели по работам, в барак пришли охранники и выкрикнули ее номер. Она была в ближайших списках в газовую камеру, но я не знала точно, когда это должно произойти. На всякий случай последние дни я носила при себе ручку с синими чернилами…

Она завернула младенца в грязную бумагу и прижала к груди… Ее губы беззвучно шевелились, – видимо, она хотела спеть малышу песенку, как это иногда делали матери, напевая своим младенцам колыбельные, чтобы утешить их в мучительный холод и голод. Я так же пела моему Адольфику…. Но у этой женщины не было сил… она не могла издать ни звука – только крупные слезы текли из-под век, стекали по ее необыкновенно бледным щекам, падая на головку маленького приговоренного.

Сейчас или никогда. Я быстро прошла по бараку и подошла к нарам, на которых лежала умирающая 20307. Эта женщина приблизительно того же возраста, что и моя беременная. Она умирала от пневмонии. Ее не было на утреннем построении, но утром она еще дышала, тяжело и хрипло, а теперь уже нет. Я взяла ее руку и быстро переправила номер. Потом так же решительно подошла к новоиспеченной мамаше и, приказав ей молчать, переправила номер у нее на руке.

– Ты никуда не должна идти, оставайся здесь, – быстро сказала я ей. Сама же вышла к охранникам и сообщила им, что вызываемый номер скончалась сегодня утром. Они вошли в барак, и я проводила их к покойнице. Мое сердце выскакивало из груди, в глазах было темно, удивляюсь, как они ничего не заметили. Удостоверившись, что она мертва, они пообещали прислать зондеркоманду, чтобы забрать тело, и вышли. Наконец-то. Едва переведя дух, я подошла к своей роженице.

– Как тебя зовут, – спросила я ее.

– Ева, – едва шевеля губами, ответила она.

– Слушай меня внимательно. Теперь твой номер 20307 и зовут тебя Магда Полонская. – Это было имя скончавшейся польки, как я выяснила накануне. – Я попробую тебе помочь с работой. Ты ведь женщина образованная и сможешь работать в конторе?

– Да, я была учительницей, – ответила Ева. Ее трясло.

– Я достану тебе освобождение от работы еще на несколько дней, чтобы ты могла прийти в себя. А потом дам рекомендацию для работы на заводе. Не говори ни о чем ни с кем в бараке. Только так ты спасешь себя и ребенка. Все поняла? – уже сурово спросила я напоследок. Ева с трудом поднялась, стала передо мной на колени и попыталась поцеловать руку. Я в ужасе отдернула ее. Мне это было неприятно.

Через несколько дней мне действительно удалось устроить Еву в контору завода. Он расположен вне территории основного лагеря, и заключенным, работающим там, разрешается иногда ночевать в специальных бараках, построенных рядом. На заводе условия несравнимы с лагерными. Там даже есть в кранах горячая вода, поэтому для женщин это сущий рай.

26 апреля 1945 года

Конец уже близок. Русские стремительно наступают. Что будет с Германией, что будет со всеми нами? Завтра начинается бессмысленная эвакуация. Мы не должны достаться русским, мы сдадимся американцам. В чью светлую голову пришла эта бредовая идея? Мы двинемся маршем на Ретцов, чтобы оттуда добраться до Шверина, где проходит линия фронта американцев. Связь не работает. Я даже не могу послать весточку родителям.

У меня в голове не укладывается: как могло случиться такое? Как могла вся нация и я поверить словам о крови и почве, как могла я боготворить этого человека? И где обещанное чудо-оружие…

28 апреля 1945 года

Вчера мы выступили. Сколько бессмысленных смертей. Охрана стреляла в женщин, пытавшихся покинуть колонны.

Неожиданно раздался очень сильный взрыв. И нас буквально смело с дороги. Я не знаю, сколько я пролежала оглушенная, но когда я пришла в себя, вокруг валялись вперемешку заключенные и охранники. Некоторые шевелились, другие пытались встать. Над нами очень низко пролетали русские самолеты. Я поняла, что другого случая спастись у меня не будет, и отползла к обочине.

Потом я долго брела через поле, пока не добралась до какого-то хутора. Я уже совершенно пришла в себя.

На хуторе, состоящем из двухэтажного дома и хозяйственных построек, меня встретили две женщины: мать и дочь. Они дали мне гражданскую юбку и блузку вместо моих форменных.

– Надо уходить. Иваны насилуют и убивают женщин, – твердили они, собирая вещи. Но я чувствовала слабость и решила, что уйду завтра. Мне нужно немного времени, чтобы понять, что делать дальше. Теперь, когда я осталась совершенно одна, брошенная и преданная моим фюрером, так же как раньше была брошена и предана моим мужем.

Чаран Гхош

Я вновь подхожу к плато 84 махасиддх. Наверное, я уже акклиматизировался, по крайней мере идти мне стало гораздо легче. Я все время думаю о том, почему мир устроен так, что мы забываем. Зачем каждый раз нужно начинать все сначала, совершать все те же ошибки. Какой в этом смысл? Он от меня ускользает. Когда я понял, что когда-то я был той женщиной в красной куртке, все вроде бы пришло в равновесие. В той жизни я хотел испытывать боль – в этой я ее причиняю, в той жизни я подчинялся, в этой – подчиняю. Откуда появилась еще эта немка? Она же военный преступник! Разве военные преступники могут реинкарнироваться (воплощаться) в обычных добропорядочных людей? Их должны разжаловать до уровня животных. Это было бы справедливо. Из нее бы получился отличный белый медведь.

А вот тот самый камень, где я пытался умереть. Пора, кстати, и съесть чего-нибудь.

Я понял, что если я съем этот набивший оскомину концентрат, то снова провалюсь в сон. И непонятно вообще, что увижу из той прошлой жизни, но хороших новостей вряд ли можно ожидать. И это мой выбор, есть или не есть, спать или не спать. И даже больше того, в прошлый раз это тоже был мой выбор, и в позапрошлый… Но я же затем сюда и ехал, чтобы разобраться, а теперь отчаянно трушу. И я откусил, просто для того, чтобы расслабиться.

На этот раз я не сразу почувствовал в себе чужое сознание. Оно накатывалось волнами. Я выныривал из этих волн ужаса, хватался за реальность и снова нырял в прошлое. И наконец, я прекратил сопротивляться и полностью погрузился в тот мир.

Я находился в теле той немки и прятался на полуразрушенной ферме. Мне было страшно. В воздухе не умолкала канонада. Два солдата в плащ-палатках с автоматами наперевес ворвались в хлев, где я лежала, зарывшись в сено. Я затаила дыхание, но, видимо что-то показалось им подозрительным. Они ткнули автоматом в сено. «Сейчас выстрелят, и все будет кончено», – мелькнула мысль. Но они не выстрелили, а грубо схватили меня за плечи и выволокли на свет божий. Это были русские. Не тратя лишних слов, они деловито повалили меня обратно, и в то время как один захватил мою голову и руки, другой задрал мне юбку, стянул белье, и грубо вошел в меня. Я не могла даже крикнуть, потому что мне так сдавили шею, что я едва дышала. К своему ужасу, я поняла, что эти резкие толчки меня возбуждают. Мне уже не было так больно, как вначале. Меня подхватило и понесло куда-то туда, где я еще ни разу не была, несмотря на то что уже стала матерью.

Увидев, что со мной происходит, второй солдат, отпустил мою шею, грубо засмеялся и схватил меня за грудь. Он мял и тискал ее, а все тело мое содрогалось от невыносимого наслаждения, которое никогда не мог мне подарить мой муж Отто.

Жгучий стыд охватил меня, ниже падать было некуда. Я лежала, вся мокрая, с раздвинутыми ногами, под этим грязным животным в своей разгромленной, доведенной фюрером до позорного поражения стране. Воспользовавшись тем, что второй солдат отпустил мою шею и руки, я извернулась и схватила автомат, оставленный первым справа от меня. Но выстрелить не успела. Автомат выбили у меня из рук, а меня схватили за волосы и ударили по скуле так, что на время я перестала осознавать происходящее. Я очнулась от резкой боли, лежа на животе. Второй солдат входил в меня сзади, а первый сдавливал мою шею и голову коленями, а руками упирался в спину. К своему стыду, я не могла себя контролировать и снова начала возбуждаться. Дышать становилось все труднее, он слишком сильно давил. Несмотря на это, я почувствовала, что кончаю, застонала, дернулась…

Видимо, эти ребята были слишком напуганы ее предыдущей выходкой. Они просто сломали ей шею. То есть мне. В момент ее смерти наше сознание снова разделилось, но какое-то время я еще испытывал облегчение. Огромное облегчение. Чье оно было – мое или ее? Не знаю, сколько я еще оставался там. Я видел, как они деловито обтерлись кусками ее разорванной блузки, подхватили свои автоматы и, не оглянувшись, ушли.

Значит, вот так это началось. Так завязалось все то, что невозможно было связать. Для этого Учитель меня послал на кору.

Мне необходимо говорить с ним. Но прежде надо завершить кору.

Чаран Гхош

Моя встреча с Учителем на этот раз была полна неожиданностей. Он посмотрел на меня внимательно, когда я снова появился перед ним, и сказал:

– Сядь, по твоим глазам я понимаю, что ты все видел. Но пока ты не знаешь главного.

Я живу уже очень долго, по человеческим меркам, конечно, Чаран. Мне 110 лет. Из них последние 90 мое тело пребывает в монастыре Селунг. Я развил такие сидхи (паранормальные способности), которые позволяют мне оставаться на земле столько, сколько будет необходимо. Я давно мог бы уйти в другой мир, в астральный мир любви и света, но у меня здесь есть незаконченное дело, которое меня туда не отпускает. Ты скоро поймешь какое.

Раньше меня звали Отто. Я родился в Германии, в тяжелое для этой страны время. Так случилось, что на заре моей жизни я совершил ошибку. Как и все ошибки юности, они были совершены из лучших побуждений, но это ничего не меняет. Поиск знаний об истинном устройстве вселенной привел меня в эсэсовский корпус Аненербе. В ту пору мне нравились нацисты. Они казались мне романтиками и мистиками, мне импонировала их уверенность, что мир состоит не только из своей материальной видимой и ощущаемой части. Но они искали Шамбалу, чтобы обрести мировое могущество, силу и власть. Это единственное, что их увлекало.

Наивные, что они об этом знали… Им казалось, что Воля может изменить Судьбу. Никто из них не искал истинного знания, даже не пробовал медитировать, всё они хотели получить готовым, без труда, за чужой счет.

Я женился на девушке, которая мне нравилась и которую одобрило мое начальство. Ее звали Хельга, она и вправду была очень хороша. Пожалуй, я даже был влюблен. Она из семьи интеллектуалов, была более образованной, чем ее товарки, но, увы, так же как и все, отравлена нацистской пропагандой. Она преклонялась перед Силой и Властью, и от этого поклонения попахивало сексом. Фюрер для нее символизировал мужское начало. И кто мог сравниться с ним, стоящим на вершине пирамиды? Мы не были счастливы.

По долгу службы я изучал тибетский ламаизм и трансцедентальную йогу. Изучение восточной философии изменило меня. Очень скоро я понял, что на самом деле происходит в Германии. Двойная руна на воротнике стала меня душить. И тогда я замыслил побег.

Много раз я пытался поговорить с женой, нет, не о Германии – это было бы не только бесполезно, но и опасно. Я пытался говорить с ней о смысле человеческой жизни, о том, что действительно является Силой, о власти над самим собой. О том, что реакция на внешние обстоятельства нашей жизни является истинной причиной того, что с нами произойдет в дальнейшем. Когда мы позволяем внешним силам воздействовать на наши чувства, мы теряем контроль над нашей жизнью, мы являемся следствием, а не причиной. И что каждый несет полную ответственность за свои страдания.

Но люди всегда сопротивлялись этой идее из последних сил. Им легче представить мир, вообще лишенный какой бы то ни было причинности, чем принять на себя ответственность за то, что с ними происходит. Увы, Хельга не была исключением. Она попросту не понимала, о чем идет речь, и у меня опустились руки, не хватило терпения вести ее за собой.

Я просто ждал своего часа, и, когда меня послали в Тибетскую экспедицию, мне удалось бежать. Я долго скитался по Тибету, у меня были великие учителя.

Эти потрепанные тетрадки – дневники моей жены Хельги. Та жизнь ее была коротка и полна страдания, но у нас остался сын. Когда я бежал от нацистов в Тибете, я еще не знал, что Хельга беременна. Вскоре после войны я летал в Германию, для того чтобы разыскать его. Именно тогда мать Хельги отдала мне эти дневники.

Я с ужасом читал их. Тогда я был в самом начале пути истины, мало знал и мало умел, поэтому я в самонадеянности своей счел себя причиной произошедшего.

Есть такой индийский термин «линга шарира», буквально означает «длинное тело жизни»

Все события последних лет были чертами лица ее жизни, и никто не мог ничего в них изменить, совершенно так же, как никому не удалось бы изменить цвет ее волос и глаз или форму носа. Черты ее лица, как и черты последних лет жизни, были ее свойствами; это была она. Вместе с тем я понял, что никто не несет ответственности за то, что он был самим собой и никем иным. И так же никто не был виноват в том, что данный человек обладал именно этими чертами лица, а не другими.

Я понял, что мы зависим друг от друга в гораздо меньшей степени, чем думаем; мы ответственны за события в жизни другого человека не больше, чем за черты его лица. У каждого свое лицо со своими особыми чертами; точно так же у каждого своя судьба, в которой другой человек может занимать определенное место, но ничего не в состоянии изменить.

Можно сказать, что я был камнем, о который она ударилась, но движение совершила она, а я оставался неподвижен, хотя на первый взгляд и кажется, что это мои действия повлекли все произошедшее.

Но все дело в том, что у нее был выбор. Она оценила мое решение как предательство, и отсюда вытекает все последующее. Это только кажется, что бывают обстоятельства, в которых у человека нет выбора. Выбор есть всегда и у каждого.

Ее затянуло в смерть, потому что смерть показалась ей освобождением от позора и мучений, а самое главное – от ответственности за свою жизнь. Мы бываем такими наивными подчас. Нам кажется, что смерть – это освобождение. Но то, с чем мы умираем, определяет то, с чем мы родимся снова. Нас соблазняют на новое рождение, которое определяется негативной эмоцией, доминирующей в нашем потоке мыслей и карме. Нам кажется, что с нами что-то происходит, а мы лишь пассивная сторона. Если мы выбираем считать произошедшее с нами предательством, снимая с себя всякую ответственность за происходящее, и умираем с этой мыслью, то, увы, в следующей жизни нам предложат тот же урок. Так и произошло.

Когда Хельга умерла, я еще не умел ясно видеть события, происходящие далеко. Я был в самом начале пути. Я не знал, как она погибла. Прочитав ее дневники, я был потрясен глубиной ее страдания и не мог думать ни о чем другом.

Когда я вернулся в Лхасу, я поделился горем с моим мудрым Учителем. «Я знаю тебя, – сказал он, – ты захочешь помочь». И послал меня на ритрит. Три недели я находился в пещере, куда не долетел ни один звук, без света и еды, и медитировал, а когда меня вытащили оттуда, я понял, что стоит мне мысленно сосредоточить внимание на каком-либо событии, как я начинаю видеть все произошедшее как наяву.

Не сразу научился я обращаться с вновь открывшимся даром. Но спустя несколько месяцев я уже научился извлекать информацию о любом событии, просто называя его. Так я увидел страшную смерть Хельги.

Но этого было недостаточно. Усердно занимаясь йогой и тантрой, я подчинил себе свое тело. Мой Учитель еще не раз посылал меня в ритриты, и каждый раз я продвигался еще на шаг в постижении мира и Творца. Чем больше я умел, тем больше сострадания прибывало в моем сердце, не только к Хельге, но и ко всем живущим на земле живым существам, чей удел страдание в вечном круговороте сансары.

Настал день, когда я понял, что знаю, когда и где Хельга снова родится.

О, это ее рождение было куда более благополучно, чем прошлое. Но страх предательства и поиск Силы гнались за ней по пятам и настигли ее здесь, на Кайласе, куда я привлек ее, в надежде развязать кармический узел и освободить ее душу от обиды и страха, невольным виновником которых я оказался.

Нельзя предвидеть всего. Никакой человек не может предвидеть всего, а я пока всего лишь человек. Я выбрал своего внука, чтобы он привел ее на Кайлас. Но я не мог нарушить ее свободу воли. Она должна была умереть в сорок лет, пожив так немного. Ее душа смотрела назад, в смерть.

Человек, сыгравший страшную роль в ее прошлой судьбе, Александер Дитрих, присутствовал и в этой ее жизни. Он был моим начальником, там, в Германии. После капитуляции ему удалось скрыться и через Турцию добраться до Китая. Мы встретились с ним в Тибете. Я был благодарен ему за то, что он позаботился о моем сыне и сделал все, чтобы помочь ему. Чтобы овладеть тайными знаниями, он прошел почти все те же ступени, что и я, кроме трех последних. Но он сделал это ради власти и ради своей неистребимой страсти к моей бывшей жене. Он хотел обладать не только ее телом, но и ее душой. Обладание имеет мало отношения к истинной любви.

Все живое и неживое во Вселенной находится во власти Господа и принадлежит ему. Поэтому каждый должен пользоваться только тем, что ему необходимо и выделено ему, как его доля, и не посягать ни на что другое, хорошо понимая, кому все принадлежит.

Когда Хельга родилась в новом теле, он перебрался в Москву. Используя малую толику полученных здесь знаний, он стал самым мощным московским экстрасенсом. Не брезговал он и магией.

Их встреча была неизбежна, в новой попытке заполучить и привязать ее, Алекс снова сыграл роль искусителя, и снова она поддалась. И я опять ничего не смог сделать, потому что таков был рисунок ее судьбы, такова была ее карма. Он пытался удержать ее в Москве, не понимая, что, если бы она не приехала сюда, ее убил бы один из ее любовников, с которым она практиковала свои любимые игры. Она ведь отыгрывала последние минуты своей прошлой жизни не только с Алексом…

Мне не удалось помочь ей до конца развязать этот узел в этом ее рождении. Не только ужасная смерть Хельги, но и ее жизнь, ее причастность к сотням смертей должна быть искуплена.

И поэтому душа, которая когда-то была Хельгой, теперь носит имя Чаран. И если в прошлом своем теле Ника принимала на себя боль жертв, то ты, Чаран, ассоциирован с агрессорами, но таким способом, чтобы возненавидеть насилие в любом его проявлении. Я вижу цепочку причин и следствий, как шахматную партию…

Тут я не выдержал. Лучше бы он этого не говорил. Черная волна гнева начала подниматься во мне от кончиков пальцев ног по телу вверх, смывая все на своем пути, захватывая меня целиком. Я больше не мог это слушать. Так вот кто заварил всю эту кашу, вот кто виноват, и еще смеет оправдываться… Я встал и шагнул к нему. Силы удесятерились. Мои пальцы сжались на его горле. Несколько минут, и все было кончено.

Я вышел из монастыря и побрел прочь. Месть не принесла облегчения. Слабость и опустошение заставили меня опуститься на камни. Зачем я это сделал? Что это изменит? Как мне жить теперь, когда я все знаю? О господи, я убил человека…

Чаран вскочил и побежал назад к монастырю. Ворвавшись в келью, он увидел сидевшего в лотосе и улыбающегося монаха. Живого и невредимого. У Чарана потемнело в глазах, и он потерял сознание.

Когда я очнулся, монах сидел все в той же позе и медитировал. Я встал, поклонился ему и вышел из кельи. Свобода заполняла меня всего, от ступней до макушки. Вина, страх, обида, ярость, все те чувства, с которыми умерли Хельга, а потом Ника, остались позади. Я понял, что мне больше не нужна власть и я не хочу больше быть сильным, я хочу просто жить.

Восход пытается нас настигнуть, но ему нас не догнать. Мы летим быстрее. Мы летим на запад. Я возвращаюсь из самого безумного путешествия своей жизни. Я возвращаюсь из Тибета. Меня переполняет эйфория, энергия и любовь ко всему живущему.

Примечания

1

Кора – совершение паломничества, выражающееся в обходе по часовой стрелке какого-либо святого места: монастыря, храма или горы. – Примеч. ред.

2

Кайлас – гора на юге Тибета. – Примеч. ред.

3

Эрнст Мулдашев – российский хирург-офтальмолог, который также известен широкой публике как автор книг и газетных публикаций на мистические темы, написанных им в связи с экспедициями в Тибет и в Египет. – Примеч. ред.

4

«Лебенсборн» (Lebensborn) – организация, основанная в 1935 году под эгидой рейхсфюрера СС Генриха Гиммлера. – Примеч. ред.

5

Аненербе – организация в Третьем рейхе, изучавшая традиции, историю и наследие арийской расы. – Примеч. ред.

6

Равенсбрюк – женский концентрационный лагерь на территории Германии, близ г. Фюрстенберг. – Примеч. ред.

7

Простирание – ритуальный поклон, когда человек полностью ложится на землю. – Примеч. автора.

8

Берт Хеллингер – немецкий философ, психотерапевт, богослов, создатель терапевтического метода системной расстановки. – Примеч. ред.

9

Эриксоновский гипноз (недирективный гипноз) – медод гипноза, названный по имени Милтона Эриксона, американского врача – психиатра и психотерапевта. Суть метода заключается в том, что терапевт не дает клиенту инструкций и указаний, а помогает ему войти в особое состояние – транс, когда человек бодрствует и может активно общаться с терапевтом. – Примеч. ред.

10

Бардо – понятие тибетского буддизма, дословно «между двумя». В европейской традиции трактуется как состояние между смертью и перерождением. – Примеч. ред.

Content

Анна Фауст
Пособие для внезапно умерших

Часть первая Сны Вероники

Вероника. Сегодня

История Вадима

История Вероники

Вероника. Завтра

Через 40 лет. Чаран Гхош

Вероника. Еще через пару дней

Чаран Гхош

Вероника. Три недели спустя

Чаран Гхош

Вероника. В воскресенье

Вероника. Восемнадцать лет назад

Чаран Гхош

Вероника. Сейчас

Вероника. Я вспомнила

Вероника. Майские праздники

Чаран Гхош

Вероника. Оказалось, что…

Чаран Гхош

Вероника. Через два часа

Чаран Гхош

Часть вторая Кайлас

Вероника. 17 часов

Вероника. Первый день

Чаран Гхош

Вероника. Ночью в палатке

Чаран Гхош

Вероника. Следующее воспоминание

Чаран Гхош

Вероника. Через пару дней

Тайна Чарана

Вероника. Кора вокруг Кайласа

Тайна Чарана

Вероника. Неожиданно я просыпаюсь

Тайна Чарана

Вероника. День выл тяжелым

Чаран Гхош

Вероника. Тонкая серебряная нитка

Чаран Гхош

Часть третья Дневник Хельги Кохрау

Дневник Хельги Кохрау

Чаран Гхош

Дневник Хельги Кохрау

Чаран Гхош

Дневник Хельги Кохрау

Чаран Гхош

Чаран Гхош

Примечания