Максим Хорсун

УШЕЛЕЦ

Часть I

КОЛОНИЗАТОР. ЗАБВЕНИЕ

Глава 1

Это был маленький поселок невдалеке от Гуантанамо. Плаза-де-Круз — так, кажется, назывался он. Впрочем, сказать точно могли лишь местные, но с ними Раскин разговоров не заводил. Отчасти, потому что плохо знал испанский, отчасти, потому что был в этих краях чужаком большим, нежели любой другой европейский турист на острове Свободы.

Когда-то в Плаза-де-Круз делали приличные деньги на курортном бизнесе и наверняка даже по ночам на улочках поселка было не протолкнуться. Но все изменилось за каких-то семь-восемь лет. На всей Земле изменилось.

Федор Раскин брел по безлюдному, скудно освещенному бульвару вдоль уютных на вид домиков-бунгало. Он слышал шум моря — деликатный рокот Карибов, и этот гул с каждым шагом становился все более отчетливым. В басовой мелодии прибоя прорезались высокие ноты пенного шипения, галечного перестука и песочного шороха. Значит, Раскин шел куда нужно. Так и есть: он миновал укутанный муаровой тенью поворот и оказался на набережной.

Умиротворение. Вот что царило сейчас в его душе. Идти не спеша, слушать море, дышать морем. Бутылка коньяка, сигара, быть может, женщина на нагретом солнцем за минувший день песке пляжа — таковы были планы Раскина на остаток ночи.

Ветерок лениво гнал по асфальту пустые одноразовые стаканчики, обрывки газет, обертки от мороженого. В редких домах еще горел свет, в основном же за оконными стеклами пряталась темнота. С противоположной стороны поселка доносилось дискотечное «туц-туц-туц». Мир утопии и антиутопии, мир полуночи человеческой.

Над головой мерцали южные звезды. Незнакомые земные звезды. Странно, но Раскин четко помнил рисунок то и дело вспыхивающего полярным сиянием неба Александрии. Он смог бы прямо сейчас, если бы какое-то чудо забросило его на ночное полушарие Бастиона, без компаса определить стороны света того сурового мира лун и колец. Но звезды земного неба теперь, после долгих лет жизни вне Солнечного пространства, казались такими чужими, словно он и в самом деле родился не на этой планете. Словно он и в самом деле не был человеком.

Матово светила луна, находясь в трех четвертях. На ее выпуклом теле отчетливо просматривались металлические заплаты гигантских городов. Баунти, Гагарин, Рейкьявик — Раскин прошептал зазубренные еще в Младшей школе названия космополисов. Их-то он помнил отлично! Когда-то в далеком-предалеком детстве Раскин мечтал, что, став взрослым, будет жить в одном из них: купаться в серебристых лунных морях, добывать из лагун кратеров магические лунные камни…

Из тьмы вырисовался балочный скелет какого-то долгостроя. Быть может, основа для ресторана или развлекательного центра. Уже безразлично. Всю стройку съел бурьян.

Но что-то заставило Раскина приостановиться. Что-то выделилось из ночи, будто световой всплеск сгорающего в стратосфере метеорита, и зацепило его внимание.

На железобетонной плите забора, что окружал стройку, мутно-желтый свет фонаря высветил цветастое граффити. Неумело, зато с чувством был нарисован гротескный человечек с длинным носом, огромными ушами, рожками и гипертрофированными половыми органами. Человечек улыбался во весь полный острых клыков рот. «Wayfarer» — так обзывала создание убогого ума причудливая, кичливая подпись. Раскин хмыкнул и побрел дальше.

Конечно, планы на эту ночь у него были не бог весть какие. Но и они требовали подготовки. На набережной отыскался павильончик круглосуточного магазина. Раскин взглянул на краба с зажатой в клешне сигарой, что был намалеван на вывеске, и потянул за дверную ручку. Над дверью медно звякнул колокольчик, и Раскин оказался в пропахшем табачным дымом помещении. За прилавком у включенного головизора дремала, опустив голову на руки, бельеса из здешних. Из колонок раздавалась темпераментная испанская речь, отсветы построенного лазерами изображения плясали по волосам спящей, Здесь же, на прилавке, стояла полная окурков пепельница, початая бутылка минералки и шеренга косметических кремов в уже порядком смятых тюбиках.

Раскин почувствовал неудобство и попятился к выходу. Но девушка уже встрепенулась. Она подняла голову. Улыбнулась. Разглядела в Раскине европейца и улыбнулась еще раз с удивлением и неподдельным радушием.

— Буэнос ночес, синьор! Ола!

— Ола! Вы говорите по-английски?

— Немного.

Раскин заметил, что кожа на ее лице пестрит воспалившимися порами. Странно, но отметины этого «бича юношества» только добавляют ей миловидности — бывает же? Девушка торопливо спрятала свои кремы под прилавок. Раскин, насвистывая, принялся изучать застекленные витрины.

Цены, указанные в песо, в рублях и в евро, все еще сохраняли налет коммунистического волюнтаризма, заразившего Кубу в смутные годы Реставрации СССР. Однако в них же находила отражение и та парадоксальность, что так и не дала колоссу снова подняться на ноги и в конце концов погубила его окончательно и бесповоротно. Например, в песо и рублях продукты стоили дешевле, чем в евро. И это не могло не вызывать улыбки.

Так, отличный выбор кальвадоса, текилы, рома, но где же, черт тебя кусай, то, ради чего он пришел?

Коньяка в павильончике не нашлось. Раскин выбрал пузатую бутылку шотландского виски (не глушить же шестидесятиградусный ром на пустой желудок?) и сигару в пластмассовом цилиндре-футляре.

— Я возьму это и это.

— Как будете платить, синьор?

— Наличными, — ответил Раскин и вынул бумажник. Наличных у него было не так много, как хотелось бы. Между купюрами лежала аккуратно сложенная справка, подтверждающая, что он — ушелец. Такая, очень несовременная справка на зеленоватом бланке из синтетической бумаги. Вообще-то ушельцам полагалась скидка до двадцати процентов во всех магазинах на Земле, но показывать ее каждому встречному-поперечному Раскин не торопился. Теперь предъявлять ее стало особенно опасно. Тем более — в глуши. Раскин вспомнил граффити — wayfarer-а — с забора долгостроя. Оно красноречиво говорило о том, что и здесь к ушельцам относятся с некоторым предубеждением.

Но денег в бумажнике оставалось так мало, и, как назло, — всё евро да евро, а юная продавщица выглядела подкупающе и мило. И он решил рискнуть.

— Вот, — Раскин покраснел и развернул справку. Бельеса сощурила карие глазки, пробежалась взглядом по строкам, написанным казенными фиолетовыми чернилами, внимательно оглядела все три витиеватых штампа…

— Рикардо! — крикнула она и стукнула каблучком в дверь за своей спиной. Добавила по-испански: — Проснись же, кретин черный, клиент дожидается!

Раскин торопливо спрятал справку. «Опять!» — подумал он без энтузиазма.

— Я, наверное, пойду, — вежливо сказал, попятившись.

Тут же дверь за спиной продавщицы распахнулась, и из полумрака подсобки показался лобастый негр баскетбольного роста. Он был одет в одни помятые шорты — красные, словно советский флаг. Именно они сначала бросились в глаза Раскину, а затем уже — помповое ружье, которое держал в руках Рикардо.

— Что стряслось, чика? — хриплым со сна голосом спросил он у своей подружки.

— Здесь еще один хочет получить у нас скидку, — ответила бельеса, при этом проведя большим пальнем поперек горла. Последнюю фразу Раскин понял, правда, для этого ему пришлось запустить автоматический переводчик, вживленный во внутреннее ухо. Под черепной коробкой неприятно щелкнуло; во рту появился металлический привкус, а в словах плаза-де-крузовцев — смысл.

Рикардо улыбнулся, щедро продемонстрировав желтые лопаты зубов. Сон с него сняло как рукой. Он почесал зад и оценивающе поглядел на Раскина. Ночной посетитель был кряжистым, сутулым и радикально лысым типом весьма немолодого возраста. Словно вурдалак из древнего черно-белого фильма ужасов. Он не выглядел ни человеком сильным, ни — здоровым. А серый внепогодник, покрывающий его несуразную фигуру, — комбинированный костюм путешественника, — говорил еще и о несостоятельности ушельца. Абсолютно безопасный тип. Абсолютный простофан.

— Так это ты попал куда надо, — зевнул Рикардо и демонстративно положил ружье на прилавок.

Раскин и шага не успел сделать, как на его локте сомкнулись пальцы Рикардо.

Ушелец взял под контроль обильно брызжущие адреналином надпочечники и усилием воли подавил начавшуюся боевую метаморфозу. Этот рефлекс ему привили с первых лет работы в Большом Космосе, еще в «веселые» времена попытки освоить один очень неприятный мир под названием Забвение. Теперь на любую угрозу тело реагировало само.

Всего лишь наивный, самоуверенный деревенский парень. Он даже не заметил, что плоть ночного посетителя под его пальцами не мягче металла. «И еще девчонка глядит в оба своих бесстыжих глаза… — уговаривал себя Раскин. — Агрессивность внешней среды в пределах допустимого, старик, расслабь гузку! Нечего этим провинциалам показывать кино про то, как осваивалось ближнее и дальнее пространство».

Костяные шипы, показавшиеся было из наручных пазух, нехотя втянулись обратно, серповидные шпоры вернулись в голеностопные карманы, мышцы расслабились. Осталась только дрожь — подстегнутая нервная система не хотела возвращаться к исходному состоянию умиротворения. Но эту дрожь можно было принять и за проявление обыкновенного страха.

— Пойдем, амиго, подышим воздухом, — сказал Рикардо и подтолкнул Раскина к дверям. Раскин напоследок с укором взглянул на прыщавенькую предательницу, — всю жизнь тебе так цвести, милая! — и та отвела глаза.

Они вышли из магазина. Тут же окатил свежестью порыв морского ветра, — пряный, йодистый… Рикардо поежился и довольно крякнул. Раскин сплюнул (мерзкий вкус оголенных проводов под и языком не исчез) и быстро огляделся. Недалеко, набережной у парапета, стояла стайка «разноцветных» подростков. Они курили, пили пиво и громко смеялись. Обычные дети окраины. «Нет, не здесь», — снова осадил себя Раскин. И, как назло, — ни одного полицейского поблизости. Он сглотнул, ощущая, что шейные мышцы вот-вот сцепятся в «рыцарский ворот». Наручные пазухи, где скрывались шипы, все еще сочились лимфой и саднили.

И все-таки, несмотря на боль, несмотря на неудобство и дурацкую ситуацию, он усмехнулся. Мысленно, конечно. Говорили же ему, убеждали: ты единица отработанная, рефлексы уже не те, ресурсы организма исчерпаны, Большой Космос тебя пережует и выплюнет. Пора, мол, на пенсию, на дачу, греться на солнышке, потягивать коньячок, строчить мемуары. А вот и ошиблись все, хе-хе! Рефлексы до сих пор работают как часы. Кажется, после полугодового периода покоя чувства только обострились. Поставь сейчас перед ним задачу и брось на какую-нибудь планету у черта на куличках, он, старый ящер по прозвищу Ти-Рекс, выживет и своей колонизаторской категории А0 не посрамит…

Слишком давно Раскин не пользовался возможностями своих модификаций. Да и нельзя было их применять на Земле. Запрещено статутом Треугольника и законом Солнечной Федерации. Попробуй блесни боевой трансформой перед жвачными налогоплательщиками — и окажешься в такой дыре, что ледниковый период Бастиона покажется эдемским садом. Эти законочудотворцы лучше бы придумали, как заглушить рефлексы, не прибегая к трепанации или к тяжелым наркотикам…

Вот так оно и происходит, думал Раскин, полгода чревоугодия в отеле для ушельцев в Ганновере. Потом ты едешь в последнее путешествие и заваливаешься на том, что захотел сэкономить на виски и сигаре пятерку евро.

Противостояние с собственными рефлексами не прошло даром: расплавленным свинцом налилась поясница, болезненная пульсация пробовала на прочность височные кости. Все это можно было легко уладить: правильно перераспределить гормоны, подчинить соматику… Но энергию не стоило тратить на то, чтобы просто обеспечить себе комфорт. Интуиция подсказывала, что этой ночью ему придется тряхнуть жирком.

— Ты что здесь забыл? — пихнул его в бок Рикардо.

— Я путешествую, — ответил Раскин. По-испански и почти без акцента.

Чертова штука кудесников из штурмовой хирургии — автоматический переводчик — уже залезла усиками в его речевой центр.

— Чего? — сверкнул белками Рикардо.

— Я был на Камчатке, потом в Камбодже, на Мадагаскаре… и вот решил побывать на кубинском пляже. Мне говорили, что здесь здорово. И гостеприимно. Наврали.

— Да? И давно ты путешествуешь?

Раскин вздохнул.

— С рассвета. Я следовал за солнцем. Но оно меня все-таки обогнало.

— Чего?

— Я и не надеялся, что до тебя дойдет.

— Шагай вперед, животное! — Рикардо пихнул Раскина между лопаток.

Они прошли вдоль набережной, затем Рикардо заставил Раскина свернуть на старую асфальтную дорогу. Этот путь уводил прочь из поселка. Всего минута пути, и за сопкой исчезли огни Плаза-де-Круз, заглохли вдали звуки ночной дискотеки. Вокруг простиралась благоухающая морской солью полупустыня. Сухая пожухлая трава едва прикрывала светлую, изобилующую песчаником почву. Справа вдоль дороги шелестели заросли мумифицированного тростника, еще дальше серебрилось в лунном свете море.

— Это моя последняя ночь на Земле. — Раскин все еще надеялся, как говорят, «разрешить ситуацию полюбовно». — Утром я отправляюсь на Бастион. Навсегда. Я хотел попрощаться с нашей планетой. Побывать там, где никогда не был. Такова традиция у тех кого вы называете «ушельцы».

— Я сейчас заплачу, — шутовски всхлипнул Рикардо. — Дело в том, что это больше не твоя планета, приятель. Как только ты получил зеленую справку, отдав взамен свою душу, ты перестал быть человеком. Ты — тварь ненасытная, — продолжил он жестко, — ты — ублюдок Треугольника. Ты — зараза, которую нужно выжигать каленым железом. Каждый ушелец, мать твою, хуже чумы. Неделю назад группа твоих друзей вырезала рыбацкую деревню в восьми милях на восток от Плаза-де-Круз. У нас там было много родни. Вот ваша традиция.

— Я не имею к этому происшествию никакого отношения, — ответил Раскин, чувствуя, как внутри холодеет все, что может похолодеть…

«… — Федор, дружище, пройдет ночь и день, и бай-бай, Дороти, Канзас окажется далеко позади…

Раскин с трудом оторвал взгляд от залитой пивом лакированной поверхности стола. Виктор, красный, как вареный рак, смачно рыгнул и почесал подмышку. Рубашка разошлась на его объемистом животе, выпуклый пупок задорно выглядывал из курчавой поросли. Затем засквозил ветерок с холодным запахом лосьона после бритья, и рядом, на свободный табурет, приземлился белоснежно-седой и голубоглазый Аксель. Тут же среди объедков и пустой тары появились три наполненные янтарным смыслом пенящиеся кружки. Виктор с четвертой или пятой попытки смог прикурить сигарету. Аксель глубокомысленно хмыкнул и одернул рукава пиджака, купленного со скидкой в каком-то берлинском бутике.

— Что ты… предлагаешь? — едва ворочая языком, спросил Раскин. Пиво — это чудо. Мозг ясен, как день божий, мысль стремительна и четка… но язык! Дьявол побери этот язык! Что студень в тесной миске ротовой полости.

— Гульнуть хорошо напоследок, — ответил Аксель и, причмокнув, затянулся. — Оторваться, — выдохнул он вместе с дымом, — поиметь кого-нибудь. И, может, не один раз…

— К-кого поиметь? — Раскин поморщился. К его горлу подступила нежданная тошнота. Он сглотнул.

Виктор и Аксель засмеялись. Вернее, заржали.

— Эти сволочи нас ненавидят, — ответил Виктор. — „Бей ушельца! Держи ушельца!“ Покажем им, кто мы есть на самом деле. Покажем, чтоб эти засранцы запомнили…

— Не ссы, старик, — развязано проговорил Раскину Аксель. Его тон разительно отличался от внешнего вида. О таких, как он, чаще всего говорят: „Вот никого бы не подумал!“ — Ты же — боевой мутант, штурмовой колонизатор, — талдычил Аксель, в доушельцевской бытности — проштрафившийся карточный шулер, — чего тебе бояться? Выберем захолустье какое-нибудь и оттянемся по полной. По законам Земли, нас не су-щест-ву-ет. Так-то, дядька. А завтра-послезавтра мы все равно будем на какой-нибудь… э… как ее? Александрии, да? Или этой, бль…

— Доступно говорю, — подхватил Виктор, — у нас все схвачено. Пацаны пойдут, человек семь, молодежь подтянется, весело будет. Иметь, конечно, никого не станем, — мы ведь не звери, — но красного петуха пустим. Давай с нами? Не бросай компанию, а?

Раскин закрыл глаза.

„Все, в номер, немедленно в номер! Промыть желудок и спать!“»

Раскин споткнулся. Рикардо выругался и приложил его кулачищем по спине. Скрипнули стиснутые зубы.

Конечно, эти придурки: Виктор, Аксель и остальные могли набедокурить. Но убить, а тем более вырезать — если этот темнокожий не врет, — целую деревню, определенно, кишка у них была тонка. Он знал, он чувствовал это. Наверняка здесь побывала другая группа. Еще более озлобленных и подорванных ушельцев.

— Ничего-о, — тянул свое Рикардо. — Хоть вы уже и не находитесь в правовом поле Земли, и законы для вас не писаны, но и они же вас не защищают.

Раскин промолчал. Он покорно шел впереди Рикардо, словно теленок — на убой.

— Сколько, ублюдок, скажи мне, сколько Треугольник платит за кусок нашей планеты?

— В ход пошла агитационная литература. Верно? — говорить стало нестерпимо трудно. Словно держать в себе рвущуюся наружу тошноту. Метафорическая «пружина» внутри сжалась почти что до предела. Вот-вот, и она выпрямится, стремительно, со взрывом; выстрелит потоком энергии по органам и тканям. — Слишком мало за то, что я больше не увижу таких кретинов, как ты, амиго.

Рикардо сначала хохотнул, а затем насупился.

— Ты знаешь, что после каждого отбытия на Земле появляются от трех до восьми новых обигуровских спор?

Паршивый был из парня оратор. Минимальное знание и без того дурно попахивающего материала пропагандистских брошюр. Минимум веры в говоримое. Зато в наличии преогромная жажда приключений и развлечений. «Земля — развеселая планетка, — думал Раскин. — Деградация и вырождение. Одни — существа вне закона, рыщут по всему земному шару, выискивая возможность „оторваться по полной“. Другие их ловят и, прикрываясь разговорами о высоких целях… Интересно, что же они все-таки делают с ушельцами? Не убивают же? Чушь какая-то… Во всем — ненависть. Ненависть друг к другу и неутомимый поиск ответа на сакраментальное: „Кто же во всем этом виноват?“ Не удивительно, что Треугольнику не понадобилась война, чтобы покорить нас с потрохами».

— После одного «ухода» на Земле появляется не менее пяти спор. И не более того, — спокойно ответил Раскин.

— Вот-вот. Откуда такая точность? Правду говорят, что вы, ушельцы, с грибницей — вась-вась!

— Грибницу, молодой человек, это вы, земляне, проспали. Меня же в то время даже в Солнечной истоме не было.

— Ля-ля-ля. Знаешь, как для меня звучат твои оправдания? Ля-ля-ля! — усмехнулся Рикардо и ускорил шаг.

— Куда ты меня ведешь?

— Будь спокоен! Ты говорил о кубинской гостеприимности? Тебе будут рады.

Они поднялись на вершину пологого холма, и Раскин увидел, что впереди на пляже мерцает огонек костра. Он остановился. Ветер донес до него обрывки фраз и взрывы хохота; кто-то пытался играть на расстроенной гитаре неизменное фламенко. Раскин перестроил глаза в ночной режим. Так и есть. У самой кромки воды — три палатки, медленно остывают угли в мангале, компания человек из десяти веселится у костра. Возле них на песке валяются пустые бутылки. Едва ли в них было безалкогольное пиво или «Спрайт».

— Шагай-шагай, здоровяк, — снова подтолкнул Раскина Рикардо. — Те ублюдки успели улизнуть через портал, а вот ты — остался. И придется тебе, старичок, ответить и за трупы наших, и за Грибницу, и за Обигуровские споры, и за то, что ты — такой урод.

— Я не пойду. — Раскин остановился и повернулся к Рикардо.

— Еще как пойдешь! — хохотнул парень.

— Не пойду. Я давно мог закончить этот цирк, но мне стало интересно, какой грибницей поросли твои мозги, приятель. Да и портить тебе здоровье не хотелось, — девушку, твою чику, пожалел…

— Чего? — напрягся Рикардо.

— Я говорю, что не имею отношения к резне, о которой ты говоришь! — четко, как на уроке, проговаривая испанские слова, сказал Раскин. — Если какая-то кучка отбросов натворила бед, то это не означает, что вся наша братия… Черт, да ты посмотри на себя, парень!

Рикардо нахмурился, соображая. Раскин с досадой махнул рукой.

— Не понимаешь! Не понимаешь! — повторил он дважды.

— Не пудри мне мозги, урод. Какой цирк ты собрался прекращать… — он замолк на полуслове. Затем быстро проговорил, опасаясь собственного предположения: — Ты что, модифицированный, что ли?

— Модифицированный! — с облегчением признался Раскин. Ну вот и все. Сейчас они пожмут друг другу руки, — с героями Большого Космоса было принято считаться, — и разойдутся в разные стороны. Быть может, молодой человек даже извинится.

Но Рикардо продолжал упрямо сомневаться.

— Вас же не модифицируют! — он отступил от Раскина на шаг и по-новому, с ног до головы оглядел этого серого большеголового человека.

— А я получил это там, — Раскин загадочно улыбнулся, ткнул пальцем в небо и перечислил: — Хамелеон, Александрия, Бастион…

Рикардо отступил от него еще на шаг.

— Игнасио! Гильермо! Скорее ко мне! — завопил он что есть мочи секундой позже.

Фигурки у костра вскочили на ноги; Раскин все еще держал зрачки в ночном режиме и видел, как друзья Рикардо рванулись на звук его голоса.

Раскин собрался. Знакомый зуд прошелся волной по спине: от крестца до затылка. Мышцы скрутила в тонкие жгуты болезненная судорога… о, как он надеялся, что больше в жизни не испытает это ощущение! — но оно все нарастало, нарастало в нем и…

…Он взмыл в воздух. Казалось, что просто так, — взял и взлетел. На самом деле, глаза Рикардо не успели зафиксировать, как Раскин оттолкнулся ногами от земли. Парень застыл, открыв рот, а в это время Раскин, проделав в воздухе немыслимый кульбит, рухнул на землю за тростниковыми зарослями. Тут же, как зверь, встал на четвереньки и снова, оттолкнувшись на этот раз и ногами, и руками, подскочил в нечеловеческом прыжке.

Раскин скатился по песчаному склону к морю. Откуда-то из-за холма послышалась гневная многоголосица. Впрочем, ругательства вскоре приобрели азартные оттенки. «За мной будут охотиться», — понял Раскин. Почти минуту он лежал, распластавшись на спине. По бокам, по груди струились, щекоча, ручейки пота. Форсированный метаболизм — штука хорошая, не раз спасала ему жизнь в кислотных болотах Хамелеона и среди ледников Бастиона. Но пользоваться им можно было лишь непродолжительное время. Человеческий организм имеет довольно высокий порог выносливости, вот только шкала заполняется очень быстро.

Сначала Раскин вернул в исходное состояние эндокринную систему, потом уменьшил пропускную способность нервных путей, затем уже снизил частоту сердцебиения и температуру тела.

Организм его был достаточно тренированным, поэтому после использования сверхнавыка Раскин сохранил способность двигаться в пределах человеческих возможностей. Он поднялся на ноги и трусцой побежал вдоль берега.

Ботинки вязли в песке. Раскин то и дело спотыкался и несколько раз едва не клюнул носом.

К счастью, одного ушельца оказалось мало, чтобы друзья Рикардо смогли надолго оторваться от выпивки и девочек. А может, наоборот, и того, и другого было уже употреблено предостаточно, и не осталось ни сил, ни желания гнаться за кем-то по песчаным сопкам. Раскин видел, как три человека спустились к месту, где только что лежал он, приводя в норму обмен веществ. Эти трое какое-то время вглядывались в темноту и негромко спорили. В конце концов вся погоня свелась к тому, что охотники на ушельцев помочились в тростниковые заросли и побрели в сторону, противоположную той, куда несли ноги Раскина.

А он бежал дальше, и вскоре из тьмы опять выплыли редкие огоньки Плаза-де-Круз. Тогда Раскин, тяжело дыша, опустился на облизанный морем валун и стащил с себя ботинки. В каждом оказалось по килограмму песка, не меньше.

Вот здесь его и настигла расплата за проделки с метаболизмом. Раскин понял, что теперь ему ни за что не подняться на ноги. Словно кто-то выпил силу из мышц и навел морок на мозги. Он выронил из рук ботинки. Вкрадчивое свечение луны и звезд показалось ему ярче полыхания Сириуса А на расстоянии в половину астрономической единицы. Веки слиплись, по телу прокатилась теплая волна — как после сытного обеда. Раскин понял, что он сейчас же свалится на песок. Организм требовал тайм-аут. Не считаясь с опасностями. Требовал и не оставлял выбора. Делать было нечего: только сесть поудобнее и отключить сознание на полчаса…

… — Серединное Кольцо — жизнь без катаклизмов! Тау Кита, Эпсилон Эридана и другие звездные жемчужины ковариационной окружности Галактики! — увещевал нимбоносный призрак. — Александрия, Аркадия, Хамунаптра и еще полдюжины миров, которые ждут человека!

Раскин поднял глаза. Метрах в четырех над землей висел рекламный аэростат. Его баллон мерцал разноцветными гирляндами, как сани Санта-Клауса из рекламы «Просто Колы», а из компактной грушевидной гондолы к земле струился луч лазера. На конце луча танцевала голограмма улыбчивого маклера. Очевидно, компьютер аэростата засек спящего человека и запустил демонстрационную программу. Сколько «кругов» успел отговорить призрак, прежде чем прошли полчаса, которые выделил себе Раскин для отдыха, — сказать было трудно.

— Получили миграционную карту — получите и гарантии, — продолжала рекламный спич голограмма Раскин понял, что «озвучка» призрака — испанская. — Месяц прохлаждаетесь на матушке-Земле: отель в Европе к вашим услугам, скидки — двадцать процентов во всех торговых точках от Арктики до Антарктики, затем — солидные подъемные на ваш счет, и — да здравствует новый мир! Мир абсолютных возможностей и безграничных перспектив! Жаль, что я — программа, а не человек!

Раскин нахмурился, вспоминая, что нужно ответить.

— Спасибо за предоставленную информацию, я обязательно выделю время на ее обдумывание. — Его не раз предупреждали насчет рекламных роботов. Попробуй проигнорировать такого или, что еще хуже, ответь ему невежливо, и программа назойливо станет заваливать тебя всяческими подробностями о рекламируемом продукте. Спасения не найдешь, пока твои губы не произнесут фразу, которая удовлетворит гипертрофированное чувство долга компьютера.

— Программа миграции осуществляется при поддержке Фонда Обигура — младшей стороны Треугольника, под покровительством Мозга Сердцевины; техническая поддержка — сеть порталов «Галаспэйс». Всего доброго! — быстро проговорила голограмма перед тем, как погаснуть. Аэростат беззвучно развернулся над головой Раскина и поплыл в направлении Плаза-де-Круз.

Как только свет его огоньков исчез за горизонтом, над морем сверкнула стремительная звезда. Раскин услышал шмелиный гул антигравов. Он вскочил на ноги и громко свистнул.

Аэротакси изменило курс, описало на фоне звезд круг и опустилось прямо на песок. Раскин подхватил ботинки и поспешил к открывшейся дверце.

— Куда? — спросили Раскина из светящейся зеленым светом глубины кабины.

— Ближайший портал с радиусом не менее семи с половиной световых, — ответил Раскин.

— Сантьяго, Куба? — предложил таксист.

— Подойдет. — Раскин забрался внутрь. Сиденье приятно булькнуло, принимая его вес. Оно было чертовски удобным по сравнению с валуном на пляже.

— Музыку?

— Не нужно.

Таксист оказался резвым. Две секунды — и песчаная коса берега исчезла за хвостовым оперением. Аэротакси мчало, обгоняя звук, над темной водяной пустыней. Пока Раскин спал на пляже, погода переменилась, ветер стих. Штилевое море застыло, будто краски мариниста на фактурном полотне, и лишь ленивые проблески лунной дорожки оживляли его поверхность. Восток становился все ближе и ближе, а бледная полоска света на горизонте — шире и явственней.

В кабине было тихо. Сквозь обшивку ощущалась убаюкивающая вибрация антигравов. Пахло сиренью и почему-то морской капустой.

— Когда точки осознали себя треугольником и развернули плоскость, — начал таксист, — Грибница родила Мозг. К Мозгу через пространство потянулись нити других Грибниц, и так возникла разумная Всеобщность. С тех пор споры путешествуют между мирами, открывая им путь во Всеобщность. Разум растет и развивается…

— Я слышал эту историю, — перебил Раскин, — на Земле Грибница уже накопила массу, достаточную для подсоединения планеты к вашей Всеобщности, — добавил он не без нотки брезгливости в голосе.

Таксист пристально поглядел на Раскина: выпустил из-за подголовника сиденья ложноножку, сформировал на ее конце огромный синий глаз и изучил человека.

— Споры успешно укрепились на вашей земле, — сказал он, то ли оправдываясь, то ли укоряя. Глаз глядел на Раскина, не мигая. В его зрачке, как в калейдоскопе, или, скорее, как в ночнике, заправленном глицерином, переливались цвета, рождались и умирали снежинки гипнотических узоров.

— Ну, кто-то приходит, а кто-то уходит, — ответил Раскин и отвернулся.

Таксист издал кашляющий звук, втянул глаз и заговорил уже другим голосом: звучно и патетично, словно священник во время воскресной проповеди. Для этого ему пришлось перестроить себе гортань.

— Всеобщность размышляет о балансе. На Земле могут жить и пользоваться ее водными и атмосферными ресурсами полтора миллиарда человек или пять миллиардов спор Обигура, — самоназвание своей расы таксист произнес по правилам собственной фонетики. Не при помощи языка, губ и зубов — как человек, — а буквально отрыгнув слово из себя.

Раскин промолчал.

— Всеобщность любит, — продолжил тогда таксист, — Всеобщность делает. Когда на мир Обигура упала луна, Всеобщность указала, куда посылать споры. Миры людей, ххта и кухуракуту взрастили Грибницу. Всеобщность добра.

— Не спорю, — вздохнул Раскин и подумал о той сумме, что положил на его счет Фонд Обигура. Пообещал положить. За то, что он — ветеран освоения космоса, генетически модифицированный для выживания на планетах с агрессивной внешней средой, вернувшись после тридцатилетней работы в Большом Космосе на Землю, — покинет ее навсегда. Тем самым освобождая место для жизни и размножения пяти негуманоидным существам. Для сверхразума Всеобщности это был размен, справедливость которого не вызывала сомнений. Правильный, логичный, этичный. Размен, одобренный и поощренный правительством Солнечной Федерации. И не удивительно почему: кому захочется пререкаться с расой, сумевшей тайно вырастить у тебя под ногами биологическую бомбу, эту так называемую Грибницу. Расой, поглотившей своей Всеобщностью… никто не знает, сколько точно, но, скорее всего, много планет.

«— Земля станет заповедником, неприкосновенной территорией. Так прописано в программе развития центральных планет Солнечной Федерации на 2314–2330 годы. Восемьдесят процентов ее населения будет переселено на колонии. В этом мире вы можете рассчитывать только на работу егеря. Однако Фонд Обигура делает вам предложение… позвольте мне рассказать, не отказывайтесь сразу, ведь сегодня вы все еще имеете возможность выбирать…

Это была не голограмма. Это был человек из плоти и крови. Коротышка-живчик в старомодном деловом костюме. Пятно… На его виске виднелось лиловое пятно. Раскин сразу обратил на него внимание. Темное, как гематома, влажное на вид. И какое-то… как гниль на яблоке. Кажется, надави пальцем в этом месте, и он, палец, не встретив сопротивления, войдет внутрь черепной коробки…

На Земле уже жили люди, зараженные Грибницей.

— Позвольте мне помочь вам вернуться к той жизни, к которой вы привыкли. И за немалые деньги. Позвольте…»

Раскин вспомнил свои планы. Он начал строить их задолго до того, как занял место в транспортном корабле, покидая последнюю планету в своей карьере первопроходца. Диск песчаной Хамунаптры превратился в звезду — одну из миллиардов, сияющих в безмолвном космосе. По курсу корабля начала формироваться «черная дыра» пространственного портала; а он сидел в скорлупе своего потрепанного скафандра и думал о том, что купит себе гавайское бунгало у моря, русскую избу в тайге или маленькое ранчо у притока Амазонки. Больше — никаких вылазок в зоны спонтанной радиации, никаких сирен тревоги и вонючих скафандров, никаких судорог боевой метаморфозы и стонов умирающих людей… Фермерство, охота, рыбалка — о чем еще может мечтать человек, прошедший через внеземные лед и пламя? Разве что о жене, если найдется женщина, которую не оттолкнет его внешность, отмеченная печатью Большого Космоса. Не смутят не слишком хорошо подвешенный язык и иные жизненные ценности. Дети? Нет, Большой Космос уже запретил…

Обычные мечты для человека его судьбы. Не стыдные мечты. Несбыточные.

Такси снизило высоту и понеслось над поверхностью в бреющем полете. Раскин глядел в окно: в предрассветном сумраке мелькали кудлатые кроны пальм, тянулись широкие тростниковые долины, кое-где серебрились ленточки ручьев, иногда появлялись и исчезали крыши нехитрых фермерских построек.

Такси взмыло над скалистой грядой и, поспорив с ветром, нырнуло вниз. Антигравы натужно взвыли, Раскина вдавило в кресло нешуточной перегрузкой, — затем переключились на нейтральный режим. Машина пошла на посадку.

Раскин судорожно вздохнул: увиденное повергло в шок даже его, привыкшего к пейзажам иных миров. Настолько разительным был контраст.

Фермы и пальмы, реки и море, Земля в привычном понимании, — все оказалось позади. По другую сторону хребта, скрывающего рассветные потуги.

Такси садилось на чужую планету.

Здесь на небе были те же самые южные звезды и та же самая луна. Она, правда, уже побледнела и уменьшилась в размере, но ниже… От горизонта к горизонту тянулось бескрайнее базальтовое поле. Тысячи каплевидных капсул-близнецов, выстроившись в кварталы нечеловеческой планировки, пульсировали с одинаковой частотой, синхронно, мягким, розоватым светом. Перспектива терялась в фосфоресцирующей дымке. Когда-то здесь жили люди, сотни тысяч людей. Теперь этот город был анклавом Обигуровских спор.

Над гиперпространственной станцией — гротескной, сюрреалистической башней на окраине Сантьяго, полыхало полярное сияние. Оно говорило о том, что процесс транспортировки материи на расстояние световых лет шел непрерывно всю ночь. Воздух ионизировался, пройдет час-другой, и изолятор атмосферы прохудится — над городом спор разразится грозовая буря. Раскин прищурился и увидел длинную очередь двуногих созданий. Ушельцы выстроились перед воротами станции. Они спешили покинуть Землю. Они выглядели беженцами.

— Портал с радиусом в девять световых. — Таксист опустил машину на пятачок посадочной площадки, притаившийся между хилыми деревцами. Другой растительности Раскин здесь больше не видел. Ни кустарников, ни травы, только два ряда скелетированных акаций. Жидкие кроны выглядели так, будто их испоганил шелкопряд. На самом деле белесые нити и пленка не были работой гусениц или червей. Все это — наружные проявления Грибницы и ничто иное.

Раскин вспомнил безымянного умника, который развлекал завсегдатаев бара при отеле для ушельцев околонаучными побасенками.

«— Грибница внедряется в клетки. Это наиболее совершенный паразит из всех, что выплюнула клоака Вселенной за миллиарды лет своего существования. К тому же Грибница обладает чудовищными мутагенными свойствами…»

Раскин ощутил мягкий толчок, когда шасси аэротакси коснулись бетона.

— Такая хорошая планета, — булькнул таксист. И с негуманоидной непосредственностью добавил: — И так далеко от нее. Куда? Всеобщность скоро…

Раскин открыл дверцу и выпрыгнул наружу. Как же все-таки в кабине разило морской капустой! Это он осознал, лишь оказавшись на воздухе.

Люди из ближайшего сегмента очереди глядели на вновь прибывшего с настороженностью и одновременно с любопытством. Раскин заметил, что некоторые из них прижимают к груди спящих детей. Интересно, каково будет малышне, когда, проснувшись, она обнаружит себя в мире чужого солнца, чужой луны и иной физики?

Стайка бутузов постарше шныряла между взрослыми и делала мелкие пакости. Всюду валялся скарб, разнокалиберные чемоданчики, ящики, сумки. Раскин по-свойски махнул ушельцам рукой и повернулся к таксисту.

— Куда? — переспросил он. Таксист сформировал голову и даже некое подобие асимметричного лица на ней. Спора пыталась быть вежливой. Раскин заметил, что в ее полупрозрачной однородной глубине плавает кусок поглощенной, но еще не переработанной пищи. Кажется, ею случилось стать собаке средних размеров.

Споры всеядны. Да, споры универсальны и неприхотливы. Споры — мобильные колонии простейших, вроде земных вольвоксов, по пути своей эволюции обретшие разновидность коллективного разума.

Единственный вид, претендующий на экологическую нишу, которую до сих пор на этой планете занимал человек.

Раскин улыбнулся и ответил:

— Куда? Подальше отсюда. Домой. В космос. И не забудь посчитать скидку. Нам, ушельцам, полагается.

— Кто-то уходит, а кто-то приходит, — ответила сарказмом на сарказм спора. — Счастливого пути, — таксист изобразил улыбку и тут же опал в мутный ком серой протоплазмы.

Раскин расплатился и неспешным шагом двинулся вдоль очереди.

Ему только предстояло найти свое место среди людей.

Быть может, не здесь, но там, далеко…

Глава 2

На перевалочном пункте им предстояло застрять надолго.

«Восьмая станция» — так назвалось место, куда выплюнул гиперпереход беженцев с планеты Земля. Портал работал около трех часов. Они появлялись группами по восемь-десять человек. Мужчины и женщины. Дети. Все как один — напуганы и подавлены путешествием через сжатое пространство. Ведь большая часть из них была простыми фермерами, рабочими, которые никогда не покидали не только планеты, но и Острова. А теперь один шаг — и в другом мире.

Не Земля.

Серые бетонные стены и пар изо рта.

Раскин поднялся на носки. Опустился. Поднялся еще раз.

Не Бастион… Слишком большая сила тяжести. Куда же его забросило? На этой планете он даже тяжелее, чем на Земле.

А вот и встречающие: хмурая троица в легких полускафандрах военного образца. Без знаков отличия. С автоматами в руках.

На ушельцев они глядели без тени враждебности. Но и дружелюбием не пылали. Каждой новой группе, что через равные интервалы появлялась на пороге портала, эти люди сообщали одно и то же:

— Сохраняйте спокойствие! Вы находитесь на территории земной колонии. Направление на Бастион перегружено. Сеть порталов «Галаспэйс» не выдержала потока перемещений и отключилась на непродолжительный срок. Мы приняли запрос на аварийную материализацию. Здесь вы будете в безопасности. Как только «Галаспэйс» восстановится, немедленно продолжите путешествие.

И больше ничего.

Гражданские паниковали; нервничали от вида оружия, что пока смотрело дулами в пол. Гражданские ругались, требовали, рыдали…

Их не удивляло, что эти трое свободно говорят по-испански. Но Раскин сразу понял, в чем секрет: им под черепа была вживлена та же «машинка», что и ему. Автоматический переводчик с функцией контроля над речевым центром.

Значит, ушельцы в руках Колониального командования. Только у какой из его многочисленных ветвей? Судя по тому, что встречающие закупорены в военную спецодежду, судя по той легкости, с которой они обращаются с оружием, — это десантники. В отличие от штурмовых колонизаторов, которые были, по-простому, профессиональными первопроходцами и не носили воинских званий, десант использовался для силовых операций на дальних планетах. Десант Колониального командования отличался и от аналогичного рода войск, подчиненного министерству обороны. Это были не только бойцы, но и стражи порядка, первопроходцы и даже чуть-чуть ученые. Все как один — подлежали обязательной модификации.

Ушельцев повели по пустым коридорам прочь от дышащего озоном гиперпортала. Раскин шел, внимательно глядя по сторонам. Но смотреть было не на что. Ноздреватый, чуть сырой бетон на стенах. Точно такой же под ногами. Над головой — монолитная плита. Слева вдоль потолка вьется черный кабель. Светят белым светом лампы. Холодно…

Внепогодник Раскина встопорщился и перешел в режим «зимы». Кубинцы, переругиваясь, на ходу вытягивали из скарба теплые вещи; одевались сами, одевали детей. Им можно было посочувствовать: попали в такой холодильник после теплой осенней ночи. Впрочем, легче будет привыкать к климату Бастиона. Не на тропический курорт собрались.

Раскин коснулся стены. Странно, что для строительства этого комплекса не использовался металл. Значит, условия на планете были не так уж плохи. По крайней мере, в атмосфере отсутствовали токсичные газы, для которых просочиться через бетон не проблема, а вопрос времени. Либо комплекс находился глубоко под землей, в скальной толще.

Нет, скорее всего, за этими стенами можно дышать. Раскину приходилось видеть, как строятся объекты на планете с атмосферой, состоящей из диоксида серы и соединений хлора и фтора. Одновременно с металлической «коробкой» закладывалась инфраструктура жизнеобеспечивания и, прежде всего, система вентиляции. Здесь же ничего подобного он не видел. Просто какой-то окоп, забетонированный со всех сторон и сверху придавленный плитой. Со сквозняком, свободно гуляющим вдоль стен.

Свет ламп задрожал, стал тусклым; показалось, что вот-вот, и погаснет вовсе… Но через миг он уже горел с прежней силой. Энергоснабжение восстановилось. Гиперпортал явил на свет очередную группу ушельцев.

Тройная Альфа Центавра, четыре звезды Росс, двойная Крюгера, двойные Сириус и Процион — почти во всех системах в радиусе пятнадцати световых лет от Солнца у людей были колонии. А если не колонии — то аванпосты, исследовательские или военные базы.

Раскин догнал сопровождающего. Деликатно постучал костяшками пальцев по титановому налокотнику. Человек в полускафандре сбавил шаг. Раскин с удивлением понял, что это — женщина. Почти двухметрового роста, с узким, острым лицом хищницы. Не красивая, но и не уродливая. Эдакая бронзовокожая валькирия. Конечно же, бритая наголо.

Раскин смутился:

— Кгм… не знаю вашего звания… Но хотел спросить: до Барнарда-1 нас добросило или застряли у звезды Лейтона?

Женщина погладила цевье автомата. Проговорила сквозь зубы:

— Астрограф нашелся? Это Восьмая станция. Восьмая. И больше знать тебе не нужно. Для твоего же блага, ладно?

Раскин кивнул и бросил, якобы без задней мысли:

— Великолепный загар…

— Ага! — прыснула валькирия. — У нас здесь солярий что надо…

— И хромосферные вспышки с энергией… даже боюсь предположить во сколько электронвольт, — добавил он с умным видом.

Валькирия снова сделала каменное лицо. Отвернулась от Раскина и крикнула отстающим:

— Господа ушельцы! Не растягиваемся! Поживее, вы теперь не на матушке-Земле!

Раскин нахмурил лоб. Мысленно представил локальную звездную карту. Итак, что известно на данный момент?

Восьмая станция находится на планете с азотно-кислородной атмосферой, ускорение свободного падения здесь полтора «же» или чуть больше. Энергия солнечного ветра местной звезды на порядок превышает такой же показатель земного светила. Поэтому все обитатели Восьмой должны носить характерный загар. И точно: светловолосый парень, что встречал ушельцев на очередном пересечении коридоров, имел кожу красно-болезненного вида. Видимо, блондин был особо восприимчив к солнечной радиации.

И еще немаловажная деталь — на этой планете вовсю орудуют люди. Причем не первый год. Смонтировать гиперпередатчик — это не допотопный космодром утрамбовать при помощи двух бульдозеров, экскаватора и шагающего строительного комплекса.

Теперь круг поиска существенно сужался.

Если рассуждать логически, когда накрылась сеть Галаспэйса, ушельцы оказались выброшенными через какой-то портал на пути к Бастиону. Точек выхода могло быть две: либо в системе звезды Барнарда, на планете Барнард-1, либо в системе звезды Лейтена, на Черном Марсе. Но Раскину приходилось бывать в том и другом мире. Нет, они не подходили. Восьмая располагалась совсем в другом месте.

Например, по физическим условиям ближе всего были планеты Альфы Центавра, Сириуса или Проциона.

То есть в таком случае Восьмая оказывалась далеко не на векторе Земля — Бастион. А можно сказать, совсем в противоположной стороне.

В отеле для ушельцев он обговаривал с приятелями перспективы контракта с Треугольником. Они спорили, ругались, перекрикивали друг друга… Неужели их «пессимистическое крыло» оказалось право: никто из отправившихся искать счастье на другой планете не доберется до точки прибытия. Рекламные проспекты и увещевания маклеров оказались «липой». Вместо прерий Александрии и тундры Бастиона людей, уступивших свое законное место на планете посланцам Всеобщности, встретят коридоры в спешке строящихся секретных станций. Станций-тюрем. Станций-лагерей.

Дикость? Дикость…

Коридор преградила массивная металлическая дверь — бронированная плита, словно вырезанная из обшивки космического крейсера. Здесь же дежурил еще один военный. Он приветливо кивнул валькирии, забросил автомат за спину и навалился на поручень. Дверь нехотя отъехала вглубь следующего помещения. Потянул теплый ветерок.

Топка открыта, милости просим!

Раскин почувствовал, что сейчас его инстинкты снова начнут брать верх. Внутренняя пружина стала сжиматься. Сейчас-сейчас. Он рванется вперед и выпустит шипы из наручных пазух. Сначала он ударит в бритый затылок занятого дверью. Наверняка убьет. Затем ослепит валькирию, резанув ее по лицу. Выбьет автомат, схватит за плечи; форсирует метаболизм и прыгнет назад, прикрываясь женщиной, на краснокожего блондина, что замыкает их колонну…

— Проходите! Не толпитесь! — прикрикнула на них женщина, не выходя из своей роли воительницы.

Ушельцев ввели в просторный, ярко освещенный зал с высоким потолком. Сюда же вошли валькирия и краснокожий блондин. На полу стояли десятка два простых картонных коробок; всюду валялись обрывки целлофана и оберточной бумаги. У стен потрескивали мощные масляные калориферы. Эту модель обычно использовали в космосе для аварийного обогрева кораблей. В противоположной стене была еще одна укрепленная дверь. Она охранялась так же, как и предыдущая.

Раскин услышал громкий щелчок и обернулся. Оказалось, что путь назад закрыт.

— Мы приносим извинения за возможные неудобства, — начала валькирия. Судя по всему, извиняться для нее было делом непривычным. — Восьмая станция еще не готова к приему такого количества людей…

— Слушайте внимательно! — пришел ей на выручку блондин. Говорил он уверенно, с легкой хрипотцой в голосе. — Вы видите эти коробки? В них вы сложите всю пищу, что везете с Земли, а также личные вещи. Далее, снимете с себя одежду… Слушайте внимательно! Всю одежду! И уложите ее рядом. Можно приступать!

Никто не шелохнулся.

— Что за черт тебя подери? — пробормотал кто-то из ушельцев.

— Вы — больные? — послышалась еще одна реплика.

— Нет! — отрезала валькирия. — Господа! Мы объясняли это предыдущим группам, повторим и для вас. Здесь — карантинная зона. Вы обязаны подчиниться правилам. Если, конечно, не хотите остаться в шлюзе Восьмой навсегда.

— Вы перешагнули порог Большого Космоса, и назад, на Землю, дороги нет, — поддержал подругу по оружию блондин. — Если вы хотите здесь выжить, вам придется подчиниться.

«Знакомая песня!» — усмехнулся про себя Раскин. С каждой секундой пребывания во внеземелье он ощущал, как к нему возвращается уверенность в себе. Он чувствовал себя уже совсем не так, как на декадентской полуночной Земле. Он чувствовал себя помолодевшим. Он чувствовал себя компетентным. Он чувствовал себя… почти как дома.

— Вы позабудете, что такое излишнее ханжество! — продолжал увещевать блондин. — Чрезмерная брезгливость! Лень! Зависть! Вы научитесь управлять своим страхом! Вы поймете, что такое взаимопомощь! Настоящая дисциплина…

— Ты нам баки не заливай, я служил в армии! — перебил его молодцеватый латинос в футболке с ликом Иисуса Христа в терновом венце. — Я отправился через космос, чтобы дома строить, а не строем шагать!

— А что, простите, будет, если я откажусь, простите, раздеваться перед этими леди? — спросил темнокожий юноша. Он кутался в пальто и, несмотря на это, дрожал крупной дрожью.

— Я, быть может, тоже не хочу свою суть показывать каждому встречному… за просто так, — поддержал юношу латинос с Христом на футболке.

Три «леди», одна из которых еще не достигла совершеннолетия, зашлись нервным смехом.

Блондин прочистил горло и снял автомат с предохранителя. Проговорил обыденно, без пафоса:

— За отказ подчиняться я тебя уничтожу. Для твоей же пользы. Для пользы тех, кто будет жить бок о бок с тобой.

— Поэтому, крепыш, выполняй, что тебе сказано, и не пререкайся! — подытожила валькирия и навела на ушельцев оружие. — А леди уж как-нибудь переживут это зрелище. Верно, подружки?

Кубинцы разобрали коробки. Засуетились, перелопачивая свой скарб.

— А вот из этого ящика, — валькирия пнула коробку из-под апельсинов, — каждый возьмите по пакету. — Она достала кулек из плотного черного полиэтилена. — Положите сюда свое удостоверение ушельца, нательные украшения, религиозные символы, карты памяти… в общем, всю ценную мелочевку. Вы получите все обратно, как только пройдете санобработку… Чего стоишь, как истукан?

Раскин взял пакет, демонстративно запечатал в него свою «справку ушельца» и бросил в коробку. Валькирия подняла отсутствующие брови. «Это все?» — читалось в ее взгляде.

Но Раскин уже отвернулся лицом к стене и принялся разблокировать магнитные швы внепогодника. Запоздало вспомнил, что перед тем, как покинуть Землю, нужно было надеть свежее белье.

— Дева Мария, ублюдки, дева Мария! — ворчала пожилая кубинка. Она встала плечом к плечу с Раскиным и принялась суетливо сбрасывать с себя пропахшую духами и потом одежду. — Пары пляжных кабинок — пары! — не хватило у них мозгов поставить. Ублюдки, дева Мария! И убереги тебя боже глазеть на меня! — шикнула она напоследок в сторону Раскина.

Пляжные кабинки! Гениально!

Раскин позволил себе улыбнуться.

Да, на Кубе было здорово. Теплое море, четырехметровые кроны пальм, бунгало у набережной… Жизнерадостный, радушный народ.

Пляжные кабинки. Много пляжных кабинок.

Скоро Обигуровские споры источат человеческий мир, словно черви — мертвое тело. Превратят его в черную пустыню, унизанную пульсирующими желейными капсулами. От Арктики до Антарктики — сплошная черная пустыня. Мертвые океаны. И бессмысленная, бессистемная розовая пульсация инопланетных тварей.

Улыбка трансформировалась в гримасу.

Мучительно было осознавать, что Земля, Родина, воспоминания о которой хранил в сердце на протяжении всех долгих лет работы в Большом Космосе (как бы это пафосно ни звучало, но так оно и было, ибо все мы — люди), теперь потеряна для тебя навсегда. Ведь нет ничего лучше дома, в который ты когда-либо вернешься. Словно на старости лет тебя выкинули, как шавку, под ноябрьский дождь, и теперь ты вынужден ютиться по холодным общагам, а то и подвалам, и подворотням. Без права вернуться обратно и без надежды обрести себе новый дом, в котором чувствовал бы себя так же уютно и безопасно. Словно умер близкий человек, с которым ты давно и несправедливо прервал отношения. Словно…

Пожилая кубинка тонко заверещала и отпрыгнула от Раскина, закрывая обвисшую грудь руками. Глухо выругался молодцеватый латинос. А следом за ними и остальные ушельцы попятились от Раскина, словно от прокаженного. И причиной этому было не белье, которое он забыл поменять накануне.

— Вот это да! — по-мальчишески присвистнула валькирия. Она и ее краснокожий друг, раскрыв рты, пялились на Раскина. Под дряблой, сероватой плотью ушельца просматривалось нечто громоздкое, узловатое, техногенное — совсем не похожее на обычные человеческие ребра и ключицы. На руках и ногах темнели пазухи-ножны, в которых ждали своего часа костяные стилеты-имплантаты, — сейчас они были закупорены слизистыми пробками. Бросались в глаза валики кольцевых мышц, дополнительно наращенные на бедрах и икрах этого человека.

— Отец, да ты же наш! — блондин стал еще краснее, чем обычно. Вояка, дежуривший у противоположных дверей, оставил пост, чтобы тоже поглядеть на нелюдя, затесавшегося среди простых и грубоватых, таких человечных кубинцев. — Ты откуда, папа? Какой твой коэффициент изменений? — продолжал вопрошать блондин.

Раскин швырнул внепогодник в ближайшую коробку. Вообще он бережно относился к вещам… но все равно умную тряпку сожгут.

— Восемь с половиной, — ответил он вполголоса. — Коэффициент изменений.

— Как тебя зовут, отец? — улыбнулся блондин.

— Федор, — ответил Раскин и выразительно поглядел на автомат военного: — Ты бы поставил гаубицу на предохранитель. А то попадешь еще кому-нибудь в глаз… сынок.

— Эх, нам бы сюда такого как ты, да полгодика назад… — блондин послушно клацнул кнопкой. — Верно, Скарлетт? — Он панибратски толкнул валькирию в бок. — Где ты был, интересно, полгода назад? На Крюгере-5 или на Трезубце Посейдона?

«В Ганновере. В отеле для ушельцев. Солнечная система, планета Земля. Беспробудно пил и жалел себя. Не успевшего вернуться, а уже вынужденного покинуть родную планету. Лишенный выбора человек».

Раскин не ответил.

— Ладно, — блондин покачал головой. — Поговорим позже. Скарлетт!

Валькирия встрепенулась.

— Господа! Строимся в колонну по одному! Мамаши, объясните своим детям, что такое «по одному»!

С унылым скрежетом открылась следующая дверь. Вереница голых, глядящих в пол людей поплелась в новое помещение.

— Администрация Восьмой станции просит сдерживать сексуальные порывы во время санобработки! — напутствовала их валькирия напоследок. И затем издала серию фыркающе-хрюкающих звуков, что, очевидно, заменяли ей смех.

Плита двери стала на прежнее место.

Узкий и длинный, словно змеиное тело, зал. Запах теплого пластика. Вдоль стен — отгороженные друг от друга полупрозрачными ширмами ячейки. В каждой ячейке клубится, словно туман… густой, тяжелый свет.

Раскин без колебания шагнул в первую ячейку. Нет, здесь — не сауна. Но и не газовая камера. Что бы ни ждало ушельцев в ближайшем будущем, но на Восьмой их убивать не станут.

У кого-то на их счеты свои планы. У правительства Солнечной Федерации, у Колониального командования или — не дай бог! — у Треугольника.

Раскин стащил с крючка щетку с жесткой щетиной. С пристрастием принялся тереть себе спину. Он подставлял ионному излучателю то один бок, то другой, купаясь в бело-синих лучах. Ему казалось, что он слышит писк подыхающих бактерий и прочей дряни, что облюбовала его кожный и редкий волосяной покров на матушке-Земле. Интересно, поможет ли карантин избежать заражения Грибницей? Или иному сверхпаразиту все человеческие меры безопасности — плюнуть и растереть? Ведь прозевали же его внедрение на материнскую планету. Несмотря на развитую систему противокосмической обороны, карантины, барьеры…

Мимо ячеек ионного душа прохаживались уже другие автоматчики. Вот один из них застыл у ионной душевой Раскина с выражением крайнего изумления на загорелом лице.

Ну что за черт! Сколько можно разглядывать его задницу! Ведь он уже не молод и не так привлекателен, как раньше!

Но Раскин терпел. Да, таких, как он, остались единицы. Поэтому неудивительно, что боевой мутант, штурмовой колонизатор вызывает шок своим видом. Куда больший шок, чем арахнид ххта. Чем кристаллический кухуракуту. Потому что он когда-то был человеком. Потому что можно взять любого желающего, приложить определенные усилия и создать идентичного урода и нелюдя.

После обработки ионами им выдали одежду. Каждому — по точно такому же внепогоднику, какой раньше был у Раскина. Как обещали, вернули удостоверения и личную мелочь.

Вновь повели по коридорам. С потолка свисали мотки неподключенной проводки, вдоль стен стояли аккуратные стопки керамической плитки, поленницы красных кирпичей; кое-где бетон уже был закрыт пластиковыми панелями светло-бежевого цвета; то тут, то там на глаза попадались распечатанные емкости с молекулярным цементом. Восьмая все еще находилась в состоянии полуфабриката.

Очередные провожатые не потрудились принести извинения за неудобства. Они также были вооружены, но полускафандров не носили. Щеголяли в штурмовых комбинезонах последней модификации.

Группу Раскина завели в помещение, которое явно планировалось сделать казармой. Здесь до дурноты воняло краской, под ногами шелестел заляпанный полиэтилен. Двухъярусные кровати были смонтированы и даже застелены матрацами, однако постельное белье отсутствовало. У дальней стены сверкали хромом и белоснежным кафелем новенькие умывальники, за приоткрытой дверью санитарной комнаты горел свет. В казарме уже находилось человек десять. Они вяло поприветствовали вошедших, так же вяло потребовали у военных еды и сигарет.

Ушельцев оставили.

Раскин улегся на матрац, выбрав нижний ярус свободной койки. Поглядел на потолок. Так он и думал: поблескивает тонкая сеть оптического сенсора.

— Ты быстро ориентируешься.

Раскин повернулся на другой бок: у его кровати стоял тот самый молодцеватый латинос.

— Не впервой ведь? — спросил кубинец.

— Пассажиром — впервой, — ответил Раскин. — А так — бывал.

— Меня зовут Мигель, — представился кубинец. — Скажи, чего нам ожидать? Раз ты не новичок в подобных передрягах.

Раскин протянул руку новому знакомцу, но тот сделал вид, что смотрит в другую сторону.

— За нами будут наблюдать. Наверное, долго, — ответил тогда, зевая, Раскин.

— Долго? — в разговор включился еще один кубинец: низенький седобровый мужчина лет шестидесяти. — Я так и думал, что поломка «Галаспэйса» — фальшивка!

— Обман! Опять обман! — пробасил коротко стриженный толстяк. — Хватит, не Земля ведь! Там нами крутили, как хотели. А если здесь попробуют…

— И что ты сделаешь, приятель? — перебил толстяка Мигель. — Здесь порядки будут почище, чем в СССР после Реставрации. Попробуй пикнуть: поставят на колени и продырявят голову к чертям собачьим!

— А курить нам скоро разрешат? — бесцеремонно потрясла Раскина за плечо черноглазая девица.

— Анжела! Убери от него руки! — тут же прикрикнула на красотку пожилая мулатка. — Ты ведь своими глазами видела, он — не человек.

— Человек — не человек, — захихикала девица, — какая разница, мама? Зато — мужик. Своими глазами видела, мама! — перекривляла родительницу черномазая.

Захохотал Мигель. Коротко стриженный толстяк поймал девицу за талию, прижал к пузу. Та вырвалась, ударив его кулачками в грудь. Угодила в лапы юного мачо, радостно взвизгнула и принялась брыкаться, вызывая всеобщий смех и цоканье языками.

Раскин закрыл глаза.

Люди отходят от шока. Это хорошо. Они вспомнили свои основные инстинкты. Скоро проснется и распрямится задавленное в момент прохождения сквозь складку пространства сознание. Угнетенный неожиданной несвободой разум выработает адекватную стратегию, и все пойдет как по…

Внезапно пол дрогнул. Вмиг затихли смешки. Все разом замолчали, прислушиваясь к своим ощущениям.

А затем земля вильнула. Широко и неспешно. Так, наверное, потягивался бы просыпающийся гигант.

Раздался многоголосый вопль. Ушельцы заметались, натыкаясь друг на друга и валясь с ног.

Раскин приподнялся. Нет, можно было не паниковать. Восьмую строили основательно: на свежевыкрашенном потолке не появилось ни трещинки, со стен не сорвалось ни пылинки.

А чего было ожидать: тяжелая планета, активная звезда. Трясти здесь может еще и не так. Горячие недра бушуют, вулканов наверняка полно. Но Бастион, куда они предполагали попасть, тоже не был райским садом.

Тряхнуло еще раз и еще, но с каждым разом все слабее и слабее. Гигант поворочался и снова заснул.

…Вскоре им принесли еду.

Дверь в казарму открылась, и на пороге появился нервный автоматчик. Разговор прервался на полуслове. Ушельцы, онемев, уставились на солдата. Тот с полминуты водил стволом из одного угла помещения в другой; он то ли не верил оптическому сенсору, что наблюдал за происходящим в казарме, то ли чересчур дословно выполнял приказы. Раскин подумал, что, возможно, сеть сенсора висит для проформы, на самом деле она еще не активирована. Все могло быть.

Наконец вояка убедился, что за прошедшее время кубинцы не превратились в поросших Грибницей зомбированных выродков. Взмахнул затянутой в перчатку ладонью и молча отошел в сторону. Его не более многословные коллеги вкатили внутрь две тележки, плотно заставленные пластиковыми банками, и поспешили к выходу.

Раскин открыл судочек. Сверху оказалась теплая лепешка, а под ней — рисовая каша, два ломтя жареной рыбы и ложка овощного салата. Не бог весть что. Не стейк с грибами и сыром, «специально „для покидающих Землю“ за полцены в нашем ресторане». Это — жратва из полевой кухни. Приправленная матом и комбижиром. Зато — из настоящих продуктов. Для внеземелья — почти что деликатес. Но, когда имеешь под рукой функционирующий гиперпортал, недостатка в натуральных продуктах не испытываешь. По идее, Восьмая должна была снабжать все ближайшие колонии, — все-таки здесь находилась прямая дверь на Землю. На местном космодроме садятся и взлетают пузатые транспорты, в коридорах трутся торговцы и искатели приключений…

Черта с два. Не будет на Восьмой никогда торговцев. И гиперпортал работает только на нужды станции и не больше. А вот искатели приключений есть. Полная казарма кубинцев плюс он — горе-мутант. Чем не авантюристы?

Раскин опустошил судочек. Он съел порцию жадно, торопясь. Организм еще не мог простить ему манипуляций с обменом веществ. В конце концов Раскин запил трапезу водой из-под крана и прилег на койку. Сон пришел мгновенно.

— Федор Раскин!

В дверях стояли недавняя валькирия Скарлетт и безымянный блондин.

— Следуйте за нами, Федор! — потребовали по-русски.

Раскин сонно кивнул и спрыгнул с койки. Встретился глазами с Мигелем. На смуглом лице здоровяка читались одновременно любопытство и тревога.

— Удачи, приятель! — пожелал он. Раскин неопределенно хмыкнул и пошел следом за десантниками.

— Сдерживай свои рефлексы, папа, — обратился к Раскину блондин, когда дверь отгородила его от ушельцев. — Тебе не причинят вреда.

— А остальным? — спросил Раскин.

— Ну что ты заладил: «остальным, остальным»! — скривился блондин. — Поверь, все происходящее имеет обоснованные причины и санкционировано соответствующими структурами.

— Может, поделишься?

— Мы — нет! — отрезала Скарлетт. В металлизированном комбинезоне она походила на героя-гермофродита из комикса для извращенцев. — С тобой пожелал встретиться командир Восьмой станции. Он ответит на все вопросы… само собой, на которые разрешается отвечать.

— С чего бы такая честь?..

Идти пришлось недолго. Даже до обидного недолго. Раскин надеялся посмотреть Восьмую целиком, определить ее действительные размеры, предназначение и даже, может быть, местоположение; но не тут-то было. Коридор, поворот, дверь, комната. Камера…

Стол, два стула. Яркий свет. Сеть записывающего модуля под потолком. Камера для допросов.

Ему не доверяли. С ним предпочитали не церемониться.

Раскин опустился на свободный стул. Посмотрел на сидящего напротив человека. Присвистнул про себя: перед ним был коллега-мутант. С немалым коэффициентом изменений. Сразу обращали на себя внимание глаза этого человека: будто застеленные темной поволокой. Сверкающие отраженным светом. Ну конечно! Дополнительные веки, темнеющие в зависимости от изменения освещения.

Мутант кивком отпустил сопровождающих. Блондин и валькирия удалились, щелкнув перед этим каблуками.

— Кофе? — предложил человек. На его стороне стола стояли два саморазогревающихся стакана.

— Можно, — согласился Раскин без особого энтузиазма. Кофе он не любил. Но это все равно лучше, чем вода из-под крана.

— Меня зовут Конрад Шнайдер, — представился человек и подвинул ушельцу один из стаканов. — Я — родом из Австрии. Вы можете называть меня полковник или просто — Шнайдер.

Он встал и протянул Раскину руку. Ушелец пожал сильную, ледяную ладонь, отметив, что у полковника между пальцами — перепонки. Интересно, где же ему приходилось исполнять свой колониальный долг? Может, на Трезубце Посейдона? Пятая планета в системе Проциона три четверти поверхности покрыто океаном, активное освоение начато в 2298 году, пятнадцать лет назад…

— Мне доложили, что среди ушельцев из Кубы оказался европеец. Этот человек не везет с собой никаких вещей, в беседе с сопровождающими демонстрирует знания о Большом Космосе, ведет себя уверенно и активно.

Раскин невесело усмехнулся.

— Вы не знаете, ждать ли от меня неприятностей? Могу пообещать…

— Я не мог не проверить информацию моих людей. Надо сказать, она меня заинтриговала, — перебил его полковник. — Каково было мое изумление, когда выяснилось, что нашу скромную Восьмую станцию посетил сам Ти-Рекс, Федор Раскин, модифицированный колонизатор первого поколения с категорией АО…

Штурмовые колонизаторы не носили обычных воинских званий. Им присуждались категории, напоминающие спектральную классификацию звезд.

— Вы так это говорите, будто я какой-то преступник-рецидивист с блатной кличкой и десятком статей на совести, — в свою очередь прервал полковника Раскин.

Конрад Шнайдер неожиданно улыбнулся. От улыбки, родившейся под темными рыбьими глазами, шел мороз по коже.

— Я знаю вас, Федор. Мы встречались на Александрии, дай бог памяти, в середине девяностых прошлого века.

Раскин нахмурил брови, стараясь вспомнить. На Александрии он прослужил недолго. Год или полтора. Александрия не входила в число «строптивых» планет, как, например, Хамелеон или Бастион. Александрию они «отработали» быстро.

— В те годы я еще не обзавелся этим… — Шнайдер растопырил пальцы, демонстрируя унизанные капиллярными нитями перепонки. — Да и вы тогда покучерявее были…

Раскин потер ладонью лысину и усмехнулся:

— Звучит как начало сказки.

Хрустнул пластик, комнату наполнил густой запах кофе. Конрад Шнайдер распечатал свой стакан. Ответил:

— Сказка — это мирное освоение Солнечных окрестностей. Зеленый заповедник на Земле. Дружба и сотрудничество с кухаракуту. С ххта. И с Треугольником. То, о чем передают в новостях каждый день.

— То, чем мы жили каждый день, — вновь улыбнулся Раскин.

— Нет, Федор, живем. Живем! — поправил его полковник. — Вспоминайте: Александрия, Центр генетических модификаций. Туда доставили десяток десантников с Барнарда-1. У них, как теперь говорят, Грибницей мозги поросли. Пацаны казались смирными полудурками, пока в один прекрасный лень не порезали своих докторов докторскими же пинцетами.

— Я помню.

Раскин вздохнул. Это была не самая геройская страница в истории его карьеры. Нет, он не совершил ничего постыдного. Он даже мог собой гордиться, если бы был немного другим человеком. Более тщеславным, более склонным к агрессии или же — более молодым. На протяжении всей своей карьеры он сталкивался с личностями, которые были не прочь потаскать каштаны из огня руками боевых мутантов. По принципу «нелюди стерпят». И это всегда выводило его из душевного равновесия.

— Наша группа была рядом, — продолжил ушелец, — мы выполнили миссию и ждали, когда нас погрузят на транспорт. А тут говорят: всем, у кого коэффициент выше пяти, — шаг вперед из строя. Мы им — мол, не наше это дело — со спятившими десантниками воевать. Для нас неприятель — агрессивная окружающая среда, флора и фауна… Нам же сказали, что «зомбаки» держат в заложниках послеоперационных ребят. Что, если не отбить Центр, на долгое время придется забыть о программе освоения дальних планет. Ведь там мастерили новых штурмовых колонизаторов и десантников, разрабатывали имплантаты.

— Одним из послеоперационных был я, — сказал Шнайдер. — Вы, Федор, на своей спине вытащили меня из горящего корпуса.

— И вы угощаете меня просто кофе? — рассмеялся ушелец.

Действительно, было дело. Он выволок какого-то заблеванного парнишку с кровавыми бинтами на глазах…

«…Бросил его у входа в корпус и вновь полез внутрь здания. С порога окутали клубы дыма — пожар, начавшийся в серверной, распространился по всему подвальному уровню, и теперь пламя пробивалось на первый этаж. Аварийные системы не работали, „зомбаки“ отключили их в первую очередь. Кто теперь будет сомневаться, что это — не спланированная диверсия? Раскин автоматически перевел носоглотку в режим фильтра и принялся шарить руками по полу: где-то здесь он уронил винтовку. Со стороны административного крыла слышались выстрелы: „зомбаки“ все еще сопротивлялись, и нужно было помочь своим…

Дымовая завеса выплюнула полуголого увальня, с ног до головы перепачканного сажей и кровью. Из катетеров на сгибах локтей обеих рук торчали оборванные трубки, из уголков рта свисали толстые нити слюны. Глаза „зомбака“ бегали по сторонам и вращались независимо друг от друга. А на правом ухе примостилось нечто смахивающее на белесую морскую звезду.

Раскин попятился. Тогда внешние проявления Грибницы еще не были описаны и классифицированы. Никто не знал, каких сюрпризов ожидать от зараженного, и, самое главное, не было информации, может ли эта гадость передаться тебе. На Раскине был надет штурмовой комбинезон средней плотности — одна из первых моделей. Защита, что и говорить, не самая надежная. Из оружия — ничего, если не считать собственное тело. В его случае это было немало, но Раскина скручивало от приступа тошноты, едва он думал о том, что придется работать в „фул контакте“ с этим ходячим сонмищем заразы.

„Зомбак“ метнулся вперед. Еще миг назад его глаза пялились в разные стороны, а губы бормотали какую-то околесицу, но в следующее мгновение крупное тело оказалось в воздухе. Наверное, Грибница дала своему носителю способность, в чем-то тождественную форсированному метаболизму штурмовых колонизаторов.

Раскин согнулся от удара и вместе с обезумевшим десантником пролетел сквозь пламя; врезался спиной в стену. По голове и плечам забарабанили осколки мраморной облицовки. Попытался сбросить с себя тушу (чем, интересно, кормили этих бойцов?), но „зомбак“ весьма профессионально достал его коленом в солнечное, сплетение. Прижал к полу и вцепился толстенными розовыми пальцами в горло. Шейные мышцы колонизатора сошлись в „рыцарский ворот“; шипы-имплантанты, все это время стремящиеся наружу, наконец-то вырвались из наручных пазух на свободу.

Раскин, не глядя, резанул „зомбака“ по идиотскому лицу, по широкой груди; вывернулся с ловкостью, не доступной ни одному акробату или гимнасту, и так же снизу, с пола, ударил ногой, используя дополнительную мощь кольцевых мышц. Перекатился, вскочил, готовый продолжать…

„Зомбак“ опять забормотал. Насколько это ему позволяла разрубленная челюсть. Затряс головой. Его правый глаз повис на розовом стебельке; кости черепной коробки разошлись…

Раскин поморщился и сплюнул: на мозгах этого типа сидело нечто белесое, лениво шевелящееся. Поразительно смахивающее на тривиальных глистов…»

— Моя вина, — признал Конрад Шнайдер. — Мне стыдно. Но вопрос в том — насколько я могу нам, Федор, теперь доверять. И могу ли вообще.

Раскин поперхнулся.

— Что заставило вас прийти к такому выводу?

— Вы ведь были на Земле, Федор. Как вам Земля?

Раскин прищурился. Он понял, что внутри него созревает зерно симпатии к этому человеку: коллеге, мутанту, говорящему короткими, почти что парцеллированными фразами. Но вместе с тем росло ощущение, что его вновь хотят поймать на крючок. Для чего на этот раз? Ведь он — списанный материал. Он не годен ни на что, кроме как пускать ветры после сытного обеда. Нужно было держать ухо востро.

— Земля для землян, — ответил Раскин осторожно. — Нашему брату там делать нечего. Рефлексы не дают покоя. Хочется выть, как волку в зоопарке.

— Интересно. Вот, значит, что ждет меня после выхода на пенсию.

— Вы строите планы? — Раскин приподнял бровь. — Землю вот-вот закроют. Собираются же сделать из нее заповедник, а всех людей расселить по колониям…

— Заповедник? Для кого, Федор? Для людей? Или для Обигуровских спор? Для Грибницы?

— Ха-ха, полковник! — Раскин показал Шнайдеру свои мелкие, потемневшие у десен зубы. — Вам что, нужен собеседник для разговоров по душам? Чтобы за кофе, — он потряс в воздухе стаканом, — обсудить будущее Земли и человечества? Что-то типа: «Нужно ли нам освоение системы Альтаира, если на собственной планете такая чертовщина творится?»

Полковник поморщился.

— Восьмая станция относится к независимой ветви Колониального командования. Мы не взаимодействуем ни с Фондом Обигура, ни с Треугольником. Я понимаю ваше недоверие и опасения. Но в данном случае мне нужен не собеседник, а опытный человек, готовый дать профессиональную оценку обстановки.

Раскин заинтересовался.

— Вот как? На «верхушке» остался кто-то не зараженный Грибницей?

— Мы никакая не «верхушка», — терпеливо проговорил Шнайдер. Было видно, что спокойствие дается ему нелегко. — От вашего поведения, готовности сотрудничать зависит степень вашей свободы, Федор. Восьмая — это барьер на пути Грибницы от зараженных планет, — а такой, как ни крути, является Земля — к незараженным. Больше половины ушельцев из вашей группы, Федор, имеют в телах образования, не свойственные людям. Мы будем разбирать: или все они больны редким видом рака, или они имеют имплантаты, или же… Грибница, Федор! Как ни печально, но последнее предположение кажется мне наиболее вероятным.

— Но откуда вы?.. Как?.. — Раскин вцепился пальцами в стол.

— Очень просто. Вернее, это технически очень непросто… но, в двух словах, гиперпортал анализирует проходящую через него материю. Мы можем получить любые данные, начиная от структуры атомов, до…

— Скажите, полковник, я тоже заражен?

Шнайдер замялся.

— Вообще-то ваш случай особенно сложен. Компьютер запнулся и выдал, что только для поверхностного анализа потребуется никак не меньше недели. Ждать столько для нас неприемлемо, — он улыбнулся уголками губ. — Но вы сами знаете ваш коэффициент изменений. Любой, даже самый мощный компьютер, не сможет дать определенный ответ — человек ли вы.

Раскин вздохнул.

— Яснее не бывает. — Допил кофе, продолжил: — Но я никогда бы не подумал, что Грибница решится на вылазку на Бастион. Обычно эта тварь выбирает для своей Всеобщности миры потеплее и поспокойней, верно?

Шнайдер сжал перепончатую руку в кулак.

— Вы правы, коллега. Раньше Грибница перебиралась с планеты на планету при помощи Обигуровских спор. Словно энцефалитная инфекция внутри клещей. И, кажется, всем была довольна. Но люди имеют одно преимущество перед спорами — они могут жить и размножаться на планетах, подобных Бастиону. В очень холодных мирах, Федор. А теперь подсчитаем: Земля — заражена, Трезубец Посейдона — заражен, Аркадия — давным-давно поросла Грибницей. Еще есть планеты ххта и кухаракуту, — никто туда носа не совал, но есть все основания считать, что и они уже бьются в вечном оргазме Всеобщности. То есть все более или менее благоприятные человеческие и не человеческие планеты заражены…

— А Александрия? — неловко перебил полковника Раскин.

— Александрия? Держится пока. — Шнайдер нахмурился. — Благодаря таким объектам, как Восьмая станция в том числе. Но этой планете приходится легче, потому что ее развитие финансируется еще и в рамках проекта «Земля-2». Так вот, благоприятные миры заражены, и теперь Грибница подумывает, как бы испоганить все остальные планеты с азотно-кислородной атмосферой. Возьмет ли на себя человек функции Обигуровских спор и не принесет ли семя нашего сверхсущества на Бастион, на Хамунаптру, на Крюгер-5? Грибница обладает чудовищными мутагенными свойствами, вы это знаете, Федор. Мы считаем, что сейчас она экспериментирует над ушельцами — выводит из них новый вид переносчика — и готовится к очередной волне экспансии.

— Черт, полковник, — сказал после минутного молчания Раскин. — Черт. Где мы сейчас?

— На буферной планете. К сожалению, пока мы не можем открыть путь на колонии приоритетного развития. Ушельцам придется остаться здесь надолго. Предстоит много работы. Мы выявим зараженных людей, Федор. Изолируем от остальных. Будем искать средство для того, чтобы вывести Грибницу из их организмов…

Раскин желчно усмехнулся. Полковник в ответ меркнул затемненными глазницами.

— Да, Федор. Не стоит зубоскалить. Здесь не занимаются гестаповщиной, поверьте. Мы будем искать средство. Потому что в каком-то смысле оно станет спасением для человечества!

Раскин проглотил заготовленную фразу. Нахмурился, пытаясь понять, какую линию поведения выбрать: цинично-недоверчивую или одухотворенно-патриотическую. Ведь всем известно, куда выложена дорога благими намерениями. Но полковник не заметил смятения собеседника. Он продолжил:

— Федор, на данный момент война за Землю проиграна. Это, к сожалению, факт. Через год или полтора она превратится в планету с враждебной внешней средой. Выжить на ее поверхности смогут лишь модифицированные колонизаторы вроде нас с вами. Пока пришлось отступить на колонии, но это лишь пока! Мы по крупицам собираем людей, способных бороться, — с Александрии, с Земли, с Крюгера-5, — и мы обязательно вернемся на нашу планету. Грибницу выжжем, а спорам дадим такого пинка под зад, что они окажутся за Магеллановыми Облаками. Я думаю, Федор, уважаемый колонизатор категории АО, что ваше место — рядом с нами. Нам пригодятся ваши умения и опыт. Вы бы видели, как загорелись глаза у ребят, когда они узнали, какой замечательный ушелец очутился на Восьмой!

— Ведь людей с таким коэффициентом, как у меня, осталось раз-два и обчелся, — сказал Раскин в сторону.

— Не осталось никого, Федор, — без жалости откликнулся Конрад Шнайдер. — Я сегодня проверил базу данных Колониального командования. Там, конечно же, есть немало информации, к которой я не имею доступа и которую проверить не смог, но штурмовые колонизаторы не относятся к самым засекреченным субъектам. Так что вы — последний.

Последний нелюдь.

Последняя машина из плоти и крови, от пят до макушки напичканная передовой электроникой и нанотехнологиями.

— Ну и хорошо, — неожиданно для самого себя сказал Раскин. — Мы созданы вопреки законам природы, в обход эволюции, поэтому мы — противоестественны. Поэтому мы должны исчезнуть, и чем быстрее, тем лучше.

Шнайдер набрал в грудь воздух, но ушелец не дал ему вставить слова.

— Я обдумаю ваше предложение о сотрудничестве, полковник. Мне нужно пространство для размышления, желательно — с окном, пачка крепких сигарет, немного выпивки, ну, вы сами понимаете… И одиночество. Куда ни кинь, — всюду клин. На Земле, в космосе. А я уже немолод; мне нужно будет очень хорошо подумать. — Раскин встал. Усмехнулся: — Зовите конвой! Допрос закончен.

— Федор, вы не в том возрасте, чтобы позволять комплексам брать верх, — вдруг сказал полковник. — Природа слепа. Создавая людей, она наделала множество ошибок. Глупых и нелепых. К счастью, сегодня появилась возможность эти ошибки исправить. Поэтому нам с вами не стоит жаловаться на судьбу. Мы — наиболее совершенные люди, чем кто-либо еще, и по выживаемости немногим уступаем Грибнице. — Полковник сделал глубокомысленную паузу. Раскин решил, что аудиенция закончена и протянул руку для прощания. Шнайдер с готовностью сжал его ладонь ледяными пальцами. — И еще, — вновь заговорил он. — Вы только что с Земли. Что бы вы ни пережили, что бы ни видели и ни слышали, — это не повод ставить крест на своей планете. Я скажу вам так: верните Землю для самого себя. Не думайте о тех миллиардах серых обывателей, что позволили Грибнице укорениться у них под ногами. Думайте о себе. Вы — человек, и у вас есть полное право на Землю. Собираетесь ли вы на ней жить или же только наведываться на Рождество. Никто не должен решать за нас. Но чтоб так и было, придется поработать. До свиданья, Федор. Я рад, что нам удалось наладить диалог. Теперь — думайте на здоровье.

Глава 3

Его разбудило новое землетрясение.

Глубокий вздох — руки оттолкнулись от кожаной обивки диванчика, а босые ноги крепко встали на теплое ковровое покрытие. Пол мелко лихорадило. «Клац-клац-клац» — слышалось со стороны стойки бара. Такое себе тревожное «клац-клац-клац». Как будто стучат чьи-то зубы. Наверняка от страха.

По темной полировке гуськом двигались грязный стеклянный стакан, керамическая пепельница, широкая пачка сигарет и початая бутылка фальшивого французского коньяка.

«Фёдорино горе», — безрадостно подумал Раскин.

Он подскочил к стойке, поймал беспокойную утварь; отодвинул от греха подальше от края. Поглядел в окно: снаружи все еще темно. Длинные ночи на этой планетке. Тускло серебрилась изморозь на сложенных прямо перед окном железобетонных блоках. Эта груда полностью лишала ушельца возможности увидеть местный пейзаж. Полковник Шнайдер в очередной раз перестраховался.

Раскин покосился на сигареты, а затем на бутылку. Как он ни хорохорился накануне перед полковником, выкурить больше одной сигареты и выпить больше ста граммов у него не вышло. И то потом уснул, как младенец, хотя спать не планировал. Теперь же во рту горько, под черепом мерзко, а на душе еще поганей.

Нужно было признаться, что он теряет контроль над собой. Над своим телом. Над рефлексами. Рефлексы-то, как цепные псы, всегда рады услышать команду «фас!». А вот то, что отдает команды…

Нет. Нужно сказать себе твердо: «Нет!»

Возвратиться к остальным ушельцам. В общий барак. Вместе со всеми сдавать анализы и позволять докторам и биологам копаться в своих органах. Бог даст, внутри него не найдут Грибницы. Тогда можно будет получить какую-никакую отдельную комнатку (с буферной планеты-то все равно не скоро выпустят), заняться овощеводством, если позволит климат или если на Восьмой есть гидропоника. На День работника Дальнего Космоса выступать перед молодежью в клубе; хвастать, хвастать, хвастать… Кичиться своим уродством. Как здорово, что больше таких, как он, не производят! Новое поколение штурмовых колонизаторов и десантников с минимальным коэффициентом изменений будет иметь все шансы адаптироваться к нормальной жизни, когда придет время отправиться на покой.

Он не сможет вернуть Землю для себя, как советовал полковник. Нет для него там места. Совсем недавно он прибыл туда с мыслью остаться; но Земля отторгла его, словно инородное тело.

Раздался стук. Дверь отъехала в сторону. Раскин обернулся и увидел старого знакомого — краснокожего блондина.

— Как вам наша комната отдыха? — поинтересовался молодой человек. Раскин отметил, что блондин забыл про панибратское «ты». — Здесь, — он обвел помещение рукой, — нужно будет много чего с делать, например заполнить бар бутылками, но в целом вполне по-домашнему. Как вы считаете?

— Вы пришли рано, — неожиданно для самого себя ответил Раскин, — мне еще нужно время, я не успел принять решение.

Блондин кивнул и вполголоса проговорил:

— Полковник вас ждет. Извините, конечно, но идти придется.

Раскин вздохнул и наклонился за ботинками.

Молодой десантник, вопреки ожиданиям, повел его не в комнату для допросов. Они довольно долго блуждали по коридорам. Сквозь запертые двери с обеих сторон слышались голоса ушельцев. Испанский язык, английский, румынский… Смех, крики ссоры, плач и даже веселые песни… Такая себе Земля в разрезе. Человеческие страсти в ассортименте.

За очередной дверью оказалась кабина лифта. Блондин прикоснулся к голографической панели, и кабина двинулась вверх.

— Зачем это? — удивился Раскин, когда блондин прикрепил к его нагрудному карману пластиковый бейдж.

— Наша клубная карта.

Раскин повернул бейдж к себе.

«Федор Раскин, — прочитал он, — эксперт».

Эксперт?!

— Куда мы направляемся?

— На верхний уровень. Меня, кстати, зовут Пол Картер. Я родом из Великобритании.

Они обменялись рукопожатием.

— Я не знаю, в области чего я могу быть экспертом… — начал было Раскин, но Картер не стал его слушать: лифт остановился, нужно было идти дальше.

А дальше они попали в просторный холл. В отличие от всех остальных помещений, которые доводилось видеть Раскину на Восьмой, холл был полностью завершенным. Каблуки застучали по бирюзовой мраморной плитке пола; справа и слева светили сиреневым цветом стройные параллелепипеды строгих колонн; бросалась в глаза зелень карликовых пальм — такая неуместная в контексте технократического дизайнерского решения. Раскин посмотрел вверх и раскрыл рот от удивления. Сквозь прозрачный свод он увидел нависающую над ними черную металлическую конструкцию. Узкие окна-щели, рифленые бронированные плиты, подсвеченные голубыми огнями мачты антенн, застывшие параболы локаторов.

Это же командная рубка десантного корабля! — догадался Раскин.

Значит, верхние уровни Восьмой представляют собой посадочно-стартовый комплекс. Смелое конструкторское решение. Но интереснее было то, что над антеннами корабля клубилось нечто серо-зеленое, наводящее мысли о ведьмовском котле и о смерти от ботулизма. Атмосфера газового гиганта. Так так! Значит, буферная планета, по сути, является луной. Раскин хмыкнул: еще со времен освоения Солнечной системы спутники планет-гигантов вызывали интерес исследователей. Как оказалось, некоторые из них — но не в Солнечной системе — были пригодны для жизни людей. Например, Бастион был луной. Вот только о естественных спутниках с такой силой тяжести, как на буферной планете, Раскину слышать не приходилось. Это каких же размеров должен быть газовый гигант, чтобы «пасти» столь неподъемный объект? Сверхгигантских? В десять-двадцать раз превышающих размеры Юпитера?

Повсюду сновали люди в штурмовых комбинезонах. Раскин заметил валькирию Скарлетт; она тащила на плече законсервированный скафандр. Женщина тяжело отдувалась и время от времени отрывала одну руку от груза, чтобы стереть со лба испарину. А вот какой-то парнишка, совсем еще юнец, тянул завернутую в целлофан хрупкую мачту непонятного предназначения, как муравей соломинку.

— Федор! — окликнули Раскина. Ушелец обернулся и увидел спешащего к нему полковника Шнайдера. — Нужно поговорить, Федор! — перепончатые пальцы полковника крепко сжали локоть Раскина. — Пойдемте в «курилку»!

— Полковник, я поразмыслил над вашим предложением… — начал было Раскин. «Отказаться от всего, что бы ни предложили! Какие бы блага ни сулили! — стучало в его голове. — Отказаться, пока не поздно! Пока еще не по уши в дерьме!»

— Сейчас-сейчас, Федор! — приговаривал Шнайдер, волоча, словно трактор, упирающегося ушельца. Картер шел следом за ними.

Полковник втянул его в туалет. На крошечной площадке между умывальником и кабинками он вынул позолоченный портсигар. Раскин заметил, что на его крышке выгравирован герб Колониального командования — голубь, несущий в клюве оливковую ветвь на фоне планеты с кольцом. Под гербом бликовала надпись, выполненная готическим шрифтом. Ее Раскин прочесть не успел. Наверняка что-то вроде: «За прилежную службу и личный вклад в освоение Трезубца Посейдона».

Пришлось взять сигарету. Картер также, повинуясь молчаливому приказу командира Восьмой станции, сунул руку в портсигар. Шнайдер щелкнул зажигалкой.

— Условия нашего договора меняются, — выпуская дым, сказал он Раскину.

— Мы еще ни о чем не договорились, — напомнил ему ушелец.

Полковник дернул головой.

— Федор, шутки в сторону. У нас наконец появилась возможность подразнить Грибницу. Загнать ее обратно на ту помойку, откуда она выбралась. Впервые за долгие годы! От вас, Федор, требуется выполнить миссию, и затем вы вольны требовать любое вознаграждение…

Вот оно! Раскин глубоко затянулся, затрещал дымный светлячок на конце сигареты. Как он и предполагал. Просто так уйти на покой ему никто не позволит. Сволочи! Чудовищное существо, жертва программы освоения Дальнего Космоса, последний нелюдь среди человеков, — почему он не может зарыться в какую-нибудь нору и просто дожить свой срок? Потратив столько лет на работу во внеземелье, он перевыполнил свои обязанности перед человечеством. Но они, выдающие себя за представителей того самого человечества, продолжают преследовать его и на Земле, и в космосе. Пытаются сделать должником его — его! — пожертвовавшего свою человеческую сущность ради будущего людей; пытаются зажать в тиски неких высоких целей; и не дай боже, он решится снять с себя ошейник раба!

Конечно, как и любой другой человек, у которого мозги еще не поросли Грибницей, он ненавидит инопланетную тварь, что без войны завоевала его планету. Конечно, дернуть тигра за хвост — соблазнительно, особенно если вас разделяет решетка. А если для этого требуется войти в клетку?.. Да, он пошел бы в клетку, зная, что этот рывок поможет кому-то стащить со зверя шкуру. Но… бред! Грибница — идеальный паразит, и если она уже распустила петли гифов, то избавиться от нее нет возможности. Разве что разнести на кварки к чертям собачьим вместе с планетой!

Было немного обидно, что полковник Шнайдер, далеко не мальчишка и толковый на вид мужик, собрался охотиться на химеру. И, более того, в качестве охотничьей собачки намерен использовать его, Раскина.

— Любое вознаграждение, Федор! — повторил громким шепотом полковник.

— Какая еще миссия? — раздражаясь все больше и больше, спросил Раскин.

— Нужно «снять» информацию со скаутского корабля. Он совершил «аварийную» на Забвении.

— На Забвении?! — Раскин швырнул сигарету в белоснежную раковину. — Да идите вы к чертям, полковник! — он рванулся к дверям. — Переговоры закончены! Отведите меня к остальным! Сейчас же!

Шнайдер выругался. Его дополнительные веки налились непроглядной тьмой; он расстегнул воротник, открыв трепещущие на шее розовые жаберные щели.

— Стой, Федор! Стой! — проговорил он хрипло. Было очевидно, что полковник занят борьбой с собственными рефлексами, которые расценили поведение Раскина как агрессию и запустили механизм метаморфозы. — Стой, погоди, дай договорить… Ты видишь, мне тяжело? — он закашлялся.

Раскин мрачно поглядел на Картера — бравый десантник преградил собой дверной проем и, очевидно, был намерен не выпускать ушельца, пока его командир не закончит говорить.

— Только ты… имеешь относительно высокие шансы… выжить на Забвении… — Полковник открыл кран, в раковину с шипением хлынула тугая струя. Он принялся часто, пригоршня за пригоршней, зачерпывать пенистую жидкость и брызгать ею себе в лицо, на шею, на грудь. Словно полоумный. Словно животное. Глядя на муки полковника, Раскин вспомнил, как тяжело и болезненно было блокировать собственную метаморфозу, которая началась по вине темнокожего кубинца Рикардо на далекой планете Земля…

Кто-то попытался войти в туалет. Картер резко обернулся, бросил через плечо короткую фразу, и их снова оставили в покое.

— Полковник! Никто не имеет высоких шансов выжить на Забвении! — Раскин уже взял себя в руки и попытался воззвать к здравому смыслу.

— Я говорю: «относительно высокие», — полковнику стало легче, он застегнул воротник, спрятав жабры. — Выше, чем у вас, — он снова перешел на «вы», — нет шансов ни у кого. Ни у одного десантника, ни у одного колонизатора.

— Что вы знаете о Забвении, полковник?

— Я знаю о нем достаточно. — Шнайдер снова раскрыл портсигар. — Я знаю, что это гиблое место… одна из самых страшных планет в Большом Космосе. Еще я знаю, что вы проходили на ней… полевые тесты.

Раскин вскинул подбородок.

— Я вижу, вы не поленились собрать обо мне все сведения.

— Я ведь вам говорил: информация о штурмовых колонизаторах не является самой секретной. Я также знаю, что вас оснастили форсированным метаболизмом специально, чтобы вы могли работать на Забвении. Но проект свернули, а вот отнять сверхнавык уже не смогли. Я знаю, что впоследствии он вас не раз выручал.

— Проект свернули, потому что только во время полевых тестов погибло две трети моей группы, — сказал Раскин. — Дайте мне сигаретку…

— Пожалуйста… — вновь щелкнула зажигалка. — Но вы смогли там продержаться какое-то время. Вполне вероятно, что у вас получится еще раз…

— Полковник, — Раскин закашлялся дымом, вытер с губ капельки слюны, — полковник, вы отдаете себе отчет, что посылаете меня на смерть?

Шнайдер вздохнул.

— Не ожидал, что услышу это от вас, Федор. Вам ли бояться смерти… или чего-либо еще?

— Полковник, я отказываюсь, — как можно весомее произнес Раскин; сорвал с груди бейдж, швырнул его под ноги. — Мне не нужно никакое вознаграждение, оставьте меня в покое! Я не стану сотрудничать с вами!

Конрад Шнайдер молча затянулся и выдохнул целую тучу сизого дыма. Картер бросал быстрые взгляды то на одного, то на второго и почесывал бесцветную бровь. Свой пост у дверей он не оставлял.

— Хорошо, Федор, — сказал наконец полковник. — Ладно. Я еще раз говорю, у нас гестаповщина не практикуется. Не хотите — как знаете. Возвращайтесь к остальным. На Забвение высадится Картер и его подразделение…

Картер деловито кивнул. В глазах — ни сомнения, ни страха. Мол, приказ есть приказ. Интересно, слышал ли он название этой планеты до сегодняшнего дня? Раскин поглядел в бесстрастное, обожженное чужим солнцем лицо десантника и рассвирепел еще больше. Сплюнул прямо на пол:

— Вы что, совсем рехнулись?! Какой у них коэффициент? — Раскин метнул взгляд в сторону Картера. — Два с половиной? Три? Минимум имплантатов и расширенные возможности нервной системы? Не вернутся они с Забвения, только зря людей погубите!

— Я знаю! — спокойно ответил Шнайдер. — Не выйдет у Картера — пойдет следующая группа. Затем следующая. И так далее. В конце концов, пойду я — людей у нас здесь не так уж и много. Да, Федор, пойду я. Много народа погибнет, но кому-то все-таки удастся выполнить задание. Просто, исходя из теории вероятности, один из ста человек выдержит…

— Идиотство! — прошипел Раскин.

— Идиотство — тратить время на пререкания в туалете, когда счет идет на секунды и корабль уже давно готов лететь к Забвению! — отрезал полковник. — Вы думаете, почему я веду с вами этот бесполезный разговор здесь, а не в своем кабинете? («А не в камере для допросов», — мелькнуло в голове у Раскина.) Отсюда до шлюзов — десять шагов…

— Удачи вам, полковник! — язвительно пожелал Раскин.

Конрад Шнайдер затушил сигарету под струей поды и уронил обугленный фильтр в раковину, рядом с покусанным «бычком» Раскина. Картер поспешно освободил дверной проем.

Они вышли в холл. Сквозь прозрачный свод все так же светила газовая планета — словно лампа через пыльный зеленый абажур; по-прежнему деловито суетились люди в штурмовых комбинезонах. Теперь для Раскина это броуновское движение приобрело смысл — бойцы Восьмой готовились к рейду. С корабля поспешно, через основные и вспомогательные шлюзы снимали «мирные» грузы и брали на борт оборудование, которое, по их мнению, поможет выжить на Забвении. Наивные… Ни один, даже самый сверхточный нейтринный детектор не предупредит их о беде. Будут отмалчиваться радары; датчики альфа-, бета- и гамма-излучения выдадут на дисплеи данные, обычные для открытого космоса. Не помогут ни напичканные компьютерной начинкой и оружием экзоскелеты, ни совершенные системы жизнеобеспечения. Потому что Забвение — это не просто место, куда путь человеку заказан, это — надругательство над мирозданием. Тогда, почти двадцать лет назад, Колониальное командование вовремя прервало программу исследований аномального объекта. Погибло не так уж и много людей. Да, не так уж и много — по сравнению с тем, сколько могло бы полечь в той чертовой дыре. Тогда они удирали, поджав хвосты, прочь от тусклого красного солнца и его единственной планеты, оставив тела погибших среди камней и песка в безжизненной пустыне без надежды на погребение.

Шнайдер, не говоря ни слова, растворился в толпе.

— Полковник! — окликнул его Раскин, но командира Восьмой станции уже и след простыл. Ушелец чертыхнулся и вклинился в человеческий поток. — Конрад! — вновь выкрикнул он в спину худощавой фигуре; на него глядели, удивленно поднимая брови, молодые мужчины и женщины. Это они станут штурмовать планету, с которой нет возврата, без сомнений, ведомые желанием добыть то, что даст человечеству надежду одолеть Треугольник. Это они усеют своими телами пыльные лощины и каменистые сопки.

— Федор!

Он почувствовал, что кто-то положил руку на плечо. Обернулся: рядом оказались Картер и Скарлетт. Они смотрели на ушельца, пытаясь угадать: решится он или нет? Он решился:

— Картер, передайте полковнику, — я отправлюсь с вами на Забвение! — на одном дыхании произнес он. И добавил: — Я уже не мальчик за кем-то гоняться…

Картер коротко кивнул и поспешил за командиром. Раскин поглядел на Скарлетт. Валькирия ответила на его взгляд мальчишеской улыбкой.

Взлетали жестко. Перегрузки достигли семи «же», но никто не пикнул. Они не были неженками. Вся гравитроника корабля работала на отрыв от планеты и выход на орбиту; обеспечивать экипаж и пассажиров комфортом — компенсировать перегрузки — возможности не представлялось. Лишь когда они пронзили небо буферной планеты и оставили самые высокие облака за кормовыми дюзами, включилась система поглощения дополнительного ускорения. Маневры перестали ощущаться. Лишь движение звезд за бронестеклом узких, похожих на бойницы иллюминаторов напоминало о том, что корабль перемещается в пространстве. Желающие смогли открепиться от кресел и заняться своими делами.

Раскин поспешил к иллюминатору. Серо-белый шар буферной планеты неспешно проворачивался, без стеснения выставляя напоказ свои полушария. Но смотреть особенно было не на что. Ни океанов, ни рек. Рельеф без гор и ущелий. Бесплодная поверхность, великая равнина, похороненная под километровым слоем водяного льда. Вдоль южного тропика протянулась черная полоса — то вырывались из-под ледникового панциря вулканические газы, обозначая стык тектонических плит. В северном полушарии сквозь накидку из перистых облаков просматривались редкие цирки метеоритных кратеров. Возле них лед был более светлым, чем на нетронутых равнинах. От некоторых кратеров в разные стороны по поверхности планеты расходились тусклые серебристые лучи — по-видимому, это были «дорожки», состоящие из мелкораздробленного вещества, когда-то выброшенного взрывом, теперь же — навсегда вмерзшего в ледник.

Десантный корабль покинул низкую орбиту. Раскин увидел, как в ископаемых льдах блеснули всполохи света — это отразился плазменный выброс из дюз маршевых двигателей. Примерно над Южным полюсом они нагнали гиперпространственный модуль. Сложный комплекс, раз в пять превышающий размеры десантного корабля, дрейфовал в пространстве, подмигивая бортовыми огнями и оглашая окрестности сигналами радиомаяка. Эта беспилотная рабочая лошадка сначала потащит их прочь от буферной планеты и цепкого притяжения газового гиганта, а затем сломает пространство и вынырнет вместе с десантным кораблем уже у другой звезды.

В командной рубке на мониторе астрогаторского компьютера траектории двух кораблей совместились в одну линию. «Десантник» состыковался с приемным узлом, расположенным между черными конусами маршевых двигателей модуля. Два корабля стали единым целым. Управление модулем перешло в руки астрогаторов «десантника».

Через несколько минут (после положенной диагностики модуля, понял Раскин) гигантские дюзы лизнули пламенем космос. Диск буферной планеты поплыл вдаль.

Кроме генератора, формирующего на пути корабля «черную дыру» гиперперехода, модуль был оснащен прекрасной гравитроникой. Сейчас десантный корабль шел с ускорением, во много раз превышающим то, что ему понадобилось для отрыва от планеты; тем не менее не ощущалось ни намека на перегрузку.

Раскин продолжал свои наблюдения. Буферная планета исчезла из поля зрения. Теперь в иллюминаторе господствовал газовый гигант — звездный бастард, не сложившееся светило. Умопомрачительные ветры загоняли в вечном беге облака ядовитого газа; закручивались в пенные спирали циклоны, способные поглотить десятки таких планет, как Земля; вдоль линии экватора сверкали грозы. Словно жемчужины из разорвавшегося ожерелья, вокруг грязно-зеленого кипящего исполина разметались сияющие луны.

Свет ударил по глазам с такой силой, что Раскину пришлось отпрянуть от стекла. Через миг иллюминатор потемнел, но на шокированной сетчатке все еще плясали разноцветные пятна. Из-за тела газового гиганта показалась звезда — белая, яростная, разящая своим светом, словно рапирой. С этого расстояния ее диск был вполовину меньше, чем у Солнца, видимого с Земли. Раскин улыбнулся старому знакомцу:

— Сириус… а я и не догадывался, что у тебя, кроме Хамунаптры, есть еще планеты, пригодные для людей.

Они до сих пор мерили космос своими мерками. Типичная человеческая черта — ко всему лепить ярлыки, а стереотипы называть аксиомами. В Солнечной системе благоприятные условия для жизни сложились лишь на одной планете (ну, на двух, если считать нуждающийся в небольшом «разогреве» Марс). Принято было полагать, что это правило действует и в других звездных системах.

Но нет. Сириус — массивная, яркая звезда. В его системе восемнадцать планет. Зона жизни — так называется условная область, в которой вода может находиться в жидком состоянии, — обширна, как нигде. Но, как нигде, и сурова. Орбиты планет Сириуса сильно эксцентричны, в периастре и афелии они подходят к границам зоны жизни, а то и выходят за них — сказываются гравитационные возмущения, виновник которых — второй компонент звезды, белый карлик по прозвищу Щенок. Поэтому людям удалось колонизировать лишь один безлунный мир, впоследствии названый Хамунаптрой.

Раскин прищурил глаза, посмотрел на звезду сквозь ресницы. Щенка видно не было. Вырожденную звезду вообще трудно разглядеть на фоне своей сияющей сестры, к тому же она могла находиться и по другую сторону Сириуса А.

— Любуетесь? Улыбаетесь?

Это был Конрад Шнайдер. После перегрузок его лицо все еще сохраняло помятый вид; Раскин с неожиданным отвращением заметил, что у полковника пульсируют глаза. Он устыдился этого чувства, — кому бы говорить о брезгливости? — но ничего с собой поделать не смог. Чтобы Шнайдер ничего не заподозрил, поспешно отвернулся к иллюминатору.

— Сириус. До Солнца рукой подать. Это — почти что дома… — пробормотал он.

Полковник кивнул.

— Пора бы поговорить о деле.

— О деле… — протянул Раскин. — Если о деле, то мне нужна «скорлупка» Х-100…

— Я знаю размеры. Я же говорил, что скачал ваши тактико-технические характеристики. Скафандр приготовили еще вчера.

«Вчера? Интересно, по какому времени?» — подумал Раскин.

— Вы были настолько уверены, что я полечу?

— Федор, в русском языке очень интересная фразеология. Если я скажу, что рыбак рыбака… и так далее, — вы перестанете мучиться сомнениями?

Ушелец не ответил.

— Федор, эксперту не подобает любоваться звездами через «щель» из кубрика. Пойдемте, я вас кое с кем познакомлю.

Случаи, когда ему приходилось бывать в командной рубке космического корабля, Раскин мог пересчитать по пальцам на одной руке. А пальцев у него было столько, сколько и у обычного человека. Раскин всегда испытывал внутренний трепет, общаясь с пилотами и астрогаторами. Ведь все трюки, которыми обладал он, были лишь результатом работы хирургов и генетиков. А эти парни и девушки уверенно вели громады кораблей через лед и пламя космоса, оставаясь самими собой. Пилотов не модифицировали — они были слишком ценными, чтобы их подвергать каким-либо экспериментам. Они были талантливыми от рождения, а затем уже — великолепно обученными.

Раскин пожал руку командиру корабля, — седовласому русскому, — капитану второго ранга Алексею Козловскому. В ответ на просьбу полковника Шнайдера капитан позволил им остаться на мостике, указав на два свободных кресла у резервного пульта.

— Я о вас слышал, — сказал он Раскину. — Ваше прозвище — Ти-Рекс, или я что-то путаю?

Ти-Рекс — королевский ящер, Федор Раскин — мутант из мутантов. Это прозвище прилипло к нему сразу после бойни в Центре генетических модификаций на Александрии. Кто-то в госпитале — на койках оказалась вся его команда — сказал: мол, Раскин располосовал «зомбака» словно тираннозавр — когтями. С тех пор к нему и приклеилось: Ти-Рекс, Федя Ти-Рекс… Уже позже они выяснили, что оружие тираннозавра — это челюсти, а когтями действовали другие ящеры, размерами поменьше. Но решили, что менять прозвище поздно и не актуально.

Все одно к одному.

Раскин потер лысину. Стоило потревожить пласт прошлого, как он, срываясь, влечет за собой остальные пласты, и так рождается лавина.

— Вы правы, так называли меня… давным-давно.

— А знаете, как вас прозвали сейчас? — усмехнулся в усы Козловский.

Вот это да! Не успел он стряхнуть с себя нафталин, как ему уже присвоили прозвище! В Колониальном командовании — народ быстрый.

— Нет. Как?

— Ушелец.

Раскин хмыкнул.

— Да я и сам себя так постоянно называю…

Капитан присоединился к остальным астрогаторам — корабль начинал маневрировать; в ближайшие минуты предстояло обогнуть протяженные радиационные пояса газового гиганта. На панорамном экране, куда выводились данные с носовых сенсоров гипермодуля, Раскин видел лишь черноту, сдобренную звездной россыпью. Скоро они отойдут от массы — планеты и ее лун — на достаточное расстояние и смогут активировать модуль: сомнут пространство, а затем прогрызут дыру между его складками.

— Черт возьми, Шнайдер! Почему Забвение? Почему не какая-то другая планета? — спросил Раскин.

Полковник пожал плечами:

— Не могу знать. Я бы и сам предпочел иной объект. Пусть покрытый замерзшим метаном, пусть залитый расплавленным свинцом. Но выбирать не приходится. В конце концов, «скаут» вообще мог упасть внутрь звезды или газовой планеты.

— Что такого важного в этом «скауте»?

Полковник прищурился:

— Ага, вопрос «номер один»! Здесь мне полагается юлить, отвечать вопросом на вопрос, ссылаться на секретность…

— Я вижу, вы умеете юлить.

Шнайдер осекся.

— Верно, черт возьми. Сигарету бы… Ладно. Я не собираюсь держать вас в неведении. Наше ведомство отправило пять скаутских кораблей, больше у нас не было, в неисследованный космос. Их задачей было обнаружение планет Треугольника. Да, Федор, мы надеялись найти Сердцевину и выслать к ней пару атомных бомб на гиперприводе. Как бы варварски то ни звучало. На данный момент на базу вернулись два «скаута». Один из них отыскал планету ххта у Арктура — еще тот гадюшник, оказывается, — второй вернулся с пустыми руками. Еще один вынырнул у 61-й Лебедя, отправил по гиперсвязи сигнал бедствия и совершил «аварийную» на Забвении — больше там садиться не на что. Этот «скаут» исследовал приоритетный сектор — систему Кастора в сорока пяти световых годах от Солнца. Наши ученые давно предполагали, что окрестности звезды, состоящей из шести компонентов, — наиболее вероятное место зарождения того, что теперь называют Грибницей и Всеобщностью. Если наша догадка верна и мы сможем «снять» координаты Сердцевины, то Грибница у нас окажется вот где! — Шнайдер сжал пальцы в кулак.

Раскин неплохо знал историю космической экспансии землян после изобретения гиперперехода. С первых лет, когда у всех кружилась голова от появившихся возможностей, муссировалась идея полета к Кастору как к одному из самых любопытных астрономических объектов в солнечных окрестностях. Посмотреть на мир шести звезд изнутри — чем не мечта для ученого, который в течение долгих лет занимался теоретическими изысканиями, а теперь получил шанс отправиться к любым планетам и звездам на выбор? Для гиперперехода все расстояния равнялись нулю. Можно было с равным успехом отправиться и к Плутону, и в галактику М 31, более известную под названием Туманность Андромеды, — все зависело от мощности, которую были способны выработать реакторы модуля.

Кастор: две пары звезд обращаются возле общего центра масс; еще одна пара движется по орбите вокруг них. Удивительный мир. Галактика в галактике. Есть ли в такой солнечной системе планеты? Как выглядит небо, которое красят в разные цвета шесть светил? Какая жизнь могла возникнуть под гнетом шести гравитационных центров? Под жгучим дыханием шести солнечных ветров?

Но у Кастора так никто и не побывал. Пробное зондирование пространства на расстояние тридцати-сорока световых лет от Солнца привело людей к встрече с цивилизацией ххта. Затем — с цивилизацией кухаракуту. Оказалось, что в дальнем внеземелье живут и ведут активную деятельность две технологически развитые чужие расы. И хотя после первого контакта их отношение к людям стало подчеркнуто нейтральным (как, впрочем, и друг к другу), земляне поспешили убраться откуда пришли.

С тех пор освоение космоса вели последовательно. Корабли отправились сначала к Альфе Центавра, затем к таким похожим на Солнце Тау Кита и Эпсилону Эридана. А Землю теперь окружало впечатляющее кольцо из боевых станций и крейсеров, будто ххта и кухаракуту что-либо понимали в «звездных войнах» и могли испугаться этого парада космической техники, часть из которой, по правде говоря, была простыми муляжами…

— Полковник! «Скаут» побывал у самого черта на куличках, и с ним могло произойти все, что угодно! — с нарастающим раздражением проговорил Раскин. — Вы ведь сами понимаете, прыжок на сорок пять световых лет — это не шутка! В конце концов, у «скаута» могла просто закончиться энергия, он ведь не от батареек работает.

— Тише! — шикнул Шнайдер и покосился на затылки астрогаторов. — Мы все-таки склонны предполагать, что планеты Треугольника находятся именно в системе Кастора…

— Мы склонны… мы считаем… мы собираемся… Как вижу, вы — управленец со стажем, полковник?

— Мы — это потому, что я выражаю не только свою точку зрения, Федор! Вы спрашиваете, что думаю я? Отвечаю: они привезли с собой нечто! Нечто невероятное! Нечто абсолютной важности! — Шнайдер перевел дыхание. Успокоился и продолжил: — Все же назовем улов «скаута» — информацией, чтобы не плодить голословные теории. Они решили укрыть свою находку: спрятали в самый надежный сейф, который только можно найти в пространстве людей. Они сели на Забвении, Федор! Хотя прекрасно знали, — прекрасно, — что у них гораздо больше шансов остаться в живых, дрейфуя в открытом космосе, нежели находясь на этой планете. Даже если их корабль был поврежден или остался без энергии! Сколько, по-вашему, они могли продержаться на Забвении? Пять минут? Десять?

— Никто не может остаться в живых на этой планете… — пробормотал Раскин.

— Вот именно! Ни люди, ни Обигуровские споры, ни Грибница! Забвение — это сейф. Запретная зона для живых созданий, да и для роботов тоже. Существует невероятно малое исключение из общего правила: открыть этот сейф был способен кто-то из людей вашей старой группы, Федор. Но до сего дня дожили лишь вы.

— Полковник, вы полагаете, то, что находится на «скауте», пойдет нам впрок? Может, его команда обнаружила в системе Кастора, ну, к примеру, личинки паразита, по сравнению с которым Грибница — детский лепет? Какой-нибудь Лишайник? Или Космо-Эхинококк? И поэтому посадили корабль на Забвении, ведь из той дыры нет возврата…

— Нет, Федор, — отрезал Шнайдер. — Если, не дай бог, они подхватили какую-нибудь ксенобиологическую заразу, как вы говорите — личинки или лишайники, то попросту разбили бы корабль о планету, а не стали сажать его… Да и инструкции у команд «скаутов» очень жесткие на этот счет. Вы сами понимаете, на «скаутах» кто угодно не работает. Они бы не вернулись в пространство людей с таким грузом. Исключено.

Раскин с сомнением покачал головой: человек есть человек. Через какую бы муштру ни проходил, каким бы ветхозаветно-строгим инструкциям ни подчинялся, а собственная шкура всегда дороже, и, если запахнет жареным, будешь спасать ее в обход всем директивам и предписаниям. Не ему ли, Ти-Рексу Большого Космоса, знать об этом?

Шнайдер продолжал:

— По-моему, последовательность событий была следующая: «скаут» успешно завершает свою миссию, и на его борту — важнейшая стратегическая информация. Команда готовится совершить прыжок из системы Кастора в пространство людей. Корабль либо действительно поврежден, либо в его реакторах недостаточно энергии, чтобы допрыгнуть до нашей базы в системе Сириуса или до укрепленных районов в системе Эпсилона Эридана. Куда направить «скаут»? К зараженной Земле? К насквозь прогнившей Аркадии? К крошечным колониям в системах красных карликов, куда скорее доберутся корабли спор или «зомбаков» Грибницы, чем мы? Нет, Федор! Капитан Элдридж умен. И «скаут» прыгает прямиком к 61-й Лебедя, потому что…

— А командира «скаута» зовут Элдридж? — переспросил Раскин. «Элдридж, Элдридж… Откуда мне знакомо это имя?» Он взялся за голову.

— Да, — удивился вопросу Шнайдер, — Вероника Элдридж. Один из наших наиболее продуктивных специалистов. Вы ее знаете?

Раскин отвернулся от собеседника.

Казалось, что в рубке никому нет дела до их беседы на повышенных тонах. Козловский помешивал ложечкой кофе, просматривая на мониторе цветастые диаграммы с данными по выработке энергии реактором модуля. Негромко переговаривались астрогаторы — подходил к концу расчет прыжка к Забвению. Рисунок звезд на обзорном экране не менялся; «десантник» мчал вперед, приближаясь к расчетной точке.

«— Шестой, отвечай! Шестой, Раскин, твою мать, парень, отвечай!

Тогда он еще не был Ти-Рексом. Поджарый юноша, спортивный и уверенный в своих силах. Раскин не читал книжек, предпочитая им мужские журналы; он любил калорийную пищу, футбольные голограмм-шоу и, конечно же, — женщин. Но их у него было мало. В глубине души он понимал, что в будущем его отношения со слабым полом едва ли станут более теплыми, но… на том ведь жизнь не заканчивается, верно? Тем более когда в этой жизни есть цель. Когда осознаешь что все девочки, девушки, женщины — не более, чем приютный довесок к великому приключению под именем „бытие“.

Он безжалостно уничтожал курчавую поросль на голове, потому что так на крепком костистом черепе удобней сидел шлем колонизатора. Он настоял, чтобы в его конечности был имплантирован боевой комплект, разработанный для десантников. Он был хищником большого Космоса и тешил свое самолюбие, пиная булыжники на планетах, удаленных от Земли на расстояние световых лет.

Он толкал фронтир, заставляя его двигаться вперед и только вперед, без задержек и остановок.

Теперь он лежал лицом вниз. Плашмя на гладкой черной плите застывшей лавы, жалкий и беспомощный, словно раздавленная тяжелым сапогом лягушка. Гневный голос в наушниках требовал, взывал, вопил, обзывал его сопливым ублюдком и сукиным сыном…

Он был закован в тяжелый роботизированный скафандр, словно средневековый рыцарь в доспехи. Дул ветер, поигрывая невысокими смерчами из мельчайшей серой пыли; стегал каменной крошкой по пузырю гермошлема, по плечам, по блоку жизнеобеспечения, что могильной плитой лежал на его спине. Над горизонтом в вечном рассвете распустило веер багровых протуберанцев неподвижное солнце — 61-я Лебедя.

Он лежал, ничего не видя и не слыша. Рот быстро наполнялся кровью, и не было сил выплюнуть ее. Он сильно обделался, и хваленая санитарная подсистема скафандра не помогла ему в этой беде.

— Первый, Второй, — проверьте, что с Раскиным! — вдруг сказал голос в наушниках. — Если то, что и с остальными, — оставляйте и отступайте к точке Чарли.

Оставляйте? Оставляйте?! Почему?! Точка Чарли — оттуда их планировали эвакуировать, если что-то пойдет не так. Это была первая ясная мысль в его голове; белесое марево беспамятства перед глазами принялось нехотя таять, словно туман под дуновением теплого ветра.

Он не позволит им эвакуироваться без него!

Дьявол, почему так паршиво? — это была вторая мысль. — Неужели подвела экранировка скафандра?

Что могло стать с остальными? Ведь их в группе шло девятеро!

Он харкнул кровью на внутреннюю поверхность шлема. Разлепил залитые потом глаза. Глухо застонал.

В наушниках тут же отозвались:

— Шестой… жив? Отвечать, Шестой!

Если не сработала экранировка скафандра, значит, ему пришлось держать свой организм в режиме форсированного метаболизма — это был запасной вариант на случай, если эксперимент пойдет наперекосяк. Иначе, как бы он оставался в живых? Но как долго сверхнавык был активным? Пять минут? Больше? Какой ущерб нанесен организму?

Он должен восстановить нормальный процесс синтеза белков, для этого необходимо пополнить запас аминокислот. Раскин дотянулся полопавшимися губами до трубки и потянул кисло-сладкий бульончик. Так-так. Теперь удержать его в себе… Хорошо. Подзаправился… Скоро станет легче.

В голове рождалась лавина. Последующее цеплялось за предыдущее; и когда ком мыслей набрал критическую массу, Раскин понял, что должен заставить себя действовать. Он обязан подать знак, что еще жив. Иначе его оставят без зазрения совести на этой проклятой людьми и богом планете.

В подтверждение своим страхам он услышал другой голос. Говорил, кажется, Первый. Сказать точно было невозможно — голос был едва различим на фоне статики.

— Капитан! Четвертый жив, но в шоке.

— Отлично. Берите его и отступайте к точке Чарли. Шевелитесь, парни! — ответили Первому.

То, что Четвертый жив, — это хорошо. Но как насчет его, Шестого? Кто поможет эвакуироваться ему?

Он отчаянно завозился, ворочаясь в скорлупе скафандра, словно бабочка, стремящаяся покинуть куколку. Здесь сила тяжести была в два раза меньше, чем на Земле. Только благодаря этому Раскину удалось приподняться, подтянуть под себя ноги и, в конце концов, занять сидячее положение. В глазах снова помутилось, и он едва не рухнул. Но его поддержали — наплечник скрипнул, сжатый металлом чужой перчатки. С трудом разлепил глаза: перед ним возвышался человек в точно таком же, как у него, скафандре. Чуть дальше стояли еще двое. Вернее, стоял один, а второй висел у него на спине. Скафандры с ног до головы были покрыты серой пылью и почему-то копотью. А им говорили, что в здешней атмосфере горение невозможно…

Тот, что держал Раскина за плечо, наклонился. Забрала шлемов, соприкоснувшись, звякнули, как две полные пивные кружки.

— Шестой, поднимайся! Уносим отсюда ноги!

„Элдридж!“ — узнал товарища Раскин сквозь испачканное кровью забрало. Узнал и попытался улыбнуться. Его не бросили! Теперь вместе они доберутся до гребаной точки Чарли — это недалеко, только одолеть сопку, — за ними примчит „перо“, и они окажутся на орбите в трехстах километрах над этим застывшим лавовым озером.

Затем вдруг стало тихо — исчез треск статики в наушниках, будто кто-то отсек шум лезвием. Хватка Элдриджа ослабела. Американец отступил и почему-то уставился в небо. Что он собрался делать? Молиться? Проклинать тех, кто сейчас наблюдает за их гибелью с „мостика“ десантного корабля?

Раскин сглотнул. Он прекрасно знал, что означает эта внезапная мертвая тишина.

Сейчас их накроет то, что они называют „смещением“. Другие же — „полем спонтанного действия“. Но Раскину в тот момент было безразлично, — смещение настигнет их или поле… Первую „волну“ выдержали лишь четверо из девяти человек, специально „заточенных“ на противостояние этому явлению. Сам он едва не расстался с жизнью. А вторую не пережить никому, он не ребенок, все прекрасно понимает и не тешит себя излишними иллюзиями. Но он не может сдаться, он обязан… собрать все силы и…

…вновь зажечь в себе пламя сверхнавыка».

— Я знал другого Элдриджа, — сказал Раскин.

Шнайдер с пониманием кивнул, но вслух не сказал ни слова.

— И все же, — продолжил Раскин, — меня удивляет, полковник, ваша готовность жертвовать, — черт с ней, с моей шкурой, — но жизнями ваших людей, ведь все эти предположения… лишь предположения, и ничего больше.

— Федор, — Шнайдер хитро улыбнулся, — когда мы окажемся на орбите Забвения, вы сможете посмотреть на место посадки «скаута» отсюда, сверху, а затем сами решите, стоит ли игра свеч.

Раскин хмыкнул, поджав губы. Ему стало очевидно, что у этого человека с затянутыми черной пленкой глазами в рукавах припрятан не один козырь. С ним нужно было держать ухо востро. Нужно… А, впрочем, он уже вляпался.

— Господа, оставайтесь в ваших креслах! Мы начинаем предпрыжковый отсчет, — объявил Козловский, — ремни можете не пристегивать, но за подлокотники подержитесь: тряхнет сильно.

Зло и коротко рявкнула сирена. Сигнал заметался по узким коридорам «десантника», проникая в каждый отсек, в каждую рубку и шлюз. В стальных недрах гиперпространственного модуля все было готово для сжатия пространства. На счет «один» на какую-то ничтожную наносекунду между ярким Сириусом и догорающей 61-й Лебедя образуется складка — аномалия, которую хирургически точно пронзит игла модуля, несущая на себе десантный корабль.

— Девяносто девять… девяносто восемь… — принялся считать сдержанным мужским голосом бортовой компьютер.

Шнайдер заерзал в кресле, устраиваясь поудобней.

— Ну, Федор, с богом! — сказал он, откинувшись на спинку. — Верьте мне. Я действую исключительно в интересах Земли и человечества. Не сомневайтесь, если подвернется шанс приструнить Грибницу, мы сделаем это вместе. Верьте мне так, как верят мои люди. Потому что я в вас тоже верю. Рыбак рыбака, Федор…

— Я не рыбак, Шнайдер, — оборвал полковника Раскин. — По своим модификациям я ближе к охотникам. Да и Ти-Рексы рыбу не ловили, — он усмехнулся.

— Шестьдесят один… шестьдесят… — продолжал считать компьютер.

Снаружи, на корпусе гиперпространственного модуля и на пилонах десантного корабля, вспыхнули малиново-красные бортовые огни. «Не приближайся, — предупреждало их свечение, — мы уже одной ногой в ином мире». Но никто и не думал приближаться: космос был пуст на многие миллионы километров; они мчались сквозь вакуум в абсолютном одиночестве.

— Двадцать восемь… двадцать семь… — гремело над головами застывших в креслах десантников. Над контейнерами с дорогостоящим оборудованием. Над посадочными шаттлами, укрытыми «домиками» сложенных плоскостей. Над дожидающимися своего череда шеренгами тяжелых скафандров.

— Десять… девять… — металось в холодных необитаемых технических тоннелях модуля.

Астрогаторы отстранились от пультов. Уже никто не в силах был повлиять на процесс гиперперехода, если бы и возникла такая необходимость. Непостижимое течение квантовых процессов подхватило корабль, как соломинку, и потащило вдоль русла галактических магнитных поясов, через пороги невидимых энергий.

— Два… один… Прыжок.

Глава 4

Раскин не знал, кто дал этой планете звучное название Забвение. «Куриный бог» — так презрительно именовали молодые колонизаторы мир, который им выпало штурмовать. Тогда они еще не догадывались, какую жертву потребует этот божок.

Забвение на первый взгляд казалась планетой, каких пруд пруди в Галактике. Диаметр и масса — почти в три раза меньше, чем у Земли. Мертвый каменный шар, практически не видимый из-за близости к 61-й Лебедя — дряхлой звезде цвета остывающих углей. Такое соседство давным-давно остановило вращение планеты. День и ночь застыли на противоположных полушариях. На стороне, обращенной к солнечным лучам, температура достигала 100 градусов по Цельсию, на ночной стороне — минус 150 градусов. Атмосфера состояла из углекислого газа с большой примесью инертных газов — их щедро забрасывало на планету из короны звезды.

Особой приметой планеты, несомненно, являлся гигантский кратер, расположенный на ночной стороне, недалеко от южного полюса. Скорее всего, эту отметину оставил крупный астероид; трудно было поверить, что столкновение подобного масштаба не уничтожило планету или не сбило ее с орбиты в догорающий горн 61-й Лебедя. Тем не менее Забвение выдержало. Края кратера вздыбились острой зубчатой стеной. Базальтовая долина, окружающая место катастрофы, в момент столкновения мгновенно превратилась в лавовое море, а затем застыла, сохранив на своей поверхности рисунок — чудовищные круги волн, расходящиеся от эпицентра.

Вот из-за этого огромного, окутанного вечной тьмой кратера они и прозвали единственную планету красного карлика Куриным богом.

Первоначально на планете планировали построить научную станцию для изучения 61-й Лебедя. К счастью участников первой экспедиции, у них был осторожный начальник. Перед тем как высадиться, он распорядился прозондировать поверхность при помощи разведывательного робота. Эта мера многим показалась излишней — планета, если не обращать внимания на кратер, ничем особым не выделялась. Как говорится, ничто не предвещало беды. К тому же у людей в те годы кружилась голова от собственных успехов в космосе. Они были уверены, что любые горы им по плечу.

С первым роботом пропала связь по истечении пятнадцатой минуты его пребывания на поверхности планеты. Второй разбился при посадке.

Десант на планету был отложен на неопределенный срок.

Люди почесали затылки. Что вывело из строя роботов? Направленные электромагнитные импульсы?

Очень на то походило, но датчики корабля, зависшего над местом высадки на геостационарной орбите, не зафиксировали ничего выходящего за пределы нормы.

Нашелся доброволец: один из энтузиастов предложил, что он самостоятельно высадится на планету при помощи спасательной капсулы. Сказано — сделано. Посадка прошла успешно, человек провел на поверхности тогда еще безымянной планеты около получаса, описывая то, что он видит. Уже был приготовлен шаттл, чтобы забрать самоотверженного экспериментатора обратно на корабль, когда связь прервалась и с ним.

Добровольца, который станет пилотировать шаттл, в этот раз искали долго. Тем не менее тело исследователя удалось поднять на корабль. Подтвердились самые худшие прогнозы — человек был мертв; ни одно из электрических устройств в его скафандре не функционировало. Но с последним разобрались быстро: выяснилось, что аккумуляторы скафандра невероятным образом разрядились и энергии в них не больше, чем было перед самой первой зарядкой. Над телом погибшего ломали голову дольше. Ни снаружи, ни внутри не удалось найти ничего, что помогло бы установить причину смерти. Экспедиции пришлось вернуться на Землю несолоно хлебавши, с трупом в морозилке.

Затем были другие экспедиции. Единственная планета 61-й Лебедя стала обрастать легендами. Вокруг нее выдвигались самые невероятные теории, в очередной раз подтверждающие аксиому — у человеческой фантазии нет границ, равно как и у человеческой глупости.

В конце концов, среди невероятных теорий подтверждение получила немыслимая.

Удалось выяснить, что на Забвении темпоральное поле самопроизвольно меняет свою структуру. Проще говоря, через неравномерные периоды время на Забвении начинает течь в полтора-два раза быстрее звездного — сидерического. Затем так же непредсказуемо возвращается в русло обычного темпа. Само по себе явление временных аномалий в космосе не такое уж редкое. Например, если заглянуть под фотосферу любой звезды, то можно убедиться, что в мире чудовищных масс и энергий понятия «пространство» и «время» теряют свой смысл. Однако чтобы такая чертовщина происходила на поверхности заурядной планеты — с этим люди столкнулись впервые. Что породило аномалию: катастрофа, которая едва не уничтожила планету в прошлом, или же близкое соседство со звездой, — установить так и не удалось.

Зато стало ясно, что «волна смещения» распространяется по поверхности планеты со скоростью света, поглощает электрическую энергию любой мощности и радиоволны всех длин, тушит ядерную реакцию, искажает магнитное поле. Выяснилось, что жизнь не может существовать в ускоренном потоке времени. Все, что покрывает «смещение», становится пустым и безжизненным.

Как именно влияет «смещение» на человеческий организм, вернее, как именно оно его убивает, — до сих пор оставалось загадкой. Процессы, происходящие в организме, в своем большинстве подчиняются времени. Речь идет не о банальных «поспать» и «поесть». Жизнь можно представить как множество непрерывно идущих химических реакций. Они совершаются всякий раз в нужном месте и в нужное время с идеальной слаженностью. Например, синтез белков и их разрушение. Период полураспада белков плазмы крови и печени — десять суток, слизистой оболочки кишечника — трое-четверо суток, но гормона инсулина — шесть-девять минут. Поэтому, когда метафорические шестеренки внутри человеческого мозга ни с того ни с сего начинают вертеться быстрее, сбитая с толку центральная нервная система, дабы не натворить бед, останавливает в организме все процессы. Таково было предположение, взятое за основу.

Постепенно интерес к Забвению и действующей на нем временной аномалии стал угасать. Высаживаться на планету больше никто не рисковал; зондировать поверхность при помощи автоматов было накладно, так как для них это была дорога в один конец, но датчики кораблей, рыщущих на низкой орбите, ничего не фиксировали.

Вновь вспомнили о Забвении, когда некто сбросил на планету контейнер с пассажирами — модифицированными белыми крысами. Крысы, введенные в состояние форсированного метаболизма, пережили «волну смещения» без потерь.

Так появилась идея создать специальную группу из молодых штурмовых колонизаторов, подвергнутых той же мутации. Теоретически, самостоятельно «ускоряясь», они смогли бы находиться в одной фазе со «смещением». Так сказать, не давать «волне» накрыть себя с головой, но балансировать на ее гребне. Было решено, что эти люди развернут на планете постоянную базу и станут тешить себя распутыванием загадок хронофизики и испытанием техники, адаптированной к условиям Забвения.

Из первой экспериментальной девятки «смещение» смогли пережить лишь четверо. Второй аномальный всплеск сократил количество выживших еще на одного человека. Троицу счастливцев эвакуировал шаттл, успевший «вписаться» в промежуток между двумя «смещениями».

После этого красноречивого провала планета была подвергнута забвению.

— Прыгнули удачно. Расстояние до цели — 412 тысяч километров. Входим в плоскость эклиптики. — Капитан Козловский повернулся к Раскину и Шнайдеру и с усмешкой добавил: — К ужину доберемся.

Раскин вытер рукавом пот со лба. Вздохнул с облегчением. Космос слишком велик, чтобы можно было опасаться столкновения с массой во время выхода из гиперпространства, тем не менее такая вероятность всегда существовала. Этот фактор до сих пор оставался главной причиной гибели космических кораблей.

— Браво, Алексей Викторович! — проговорил Шнайдер скрипящим голосом, ему тоже было не по себе. — Невероятная точность!

Раскин поглядел на обзорный экран. Теперь на нем господствовала красная звезда. Десантный корабль летел навстречу огненной стене, ширина и высота которой, казалось, были равны бесконечности. 61-я Лебедя всего лишь умирающий красный карлик, каких полно в Галактике, но — исполин в восприятии человека. Звезда, которая жила в агонии многие миллионы лет и просуществует еще столько же. Красные карлики отчаянно цепляются за свою тусклую жизнь.

Были видны мельчайшие детали звездного эпидермиса: рождение и гибель зерновидных гранул в фотосфере, — это напоминало кипение жидкости в кастрюле и, по сути, тем же и являлось, но только в космических масштабах; колыхание сети темных пятен, каждое из которых было окружено ярким, словно нить накала в лампе, ободком-факелом.

На фоне звезды не сразу можно было разглядеть угольно-черную горошинку Забвения. Планета медленно плыла по экрану обзора, крошечная, словно игольное ушко; она то исчезала из вида, пролетая над очередным пятном, то появлялась вновь…

Эта картина подавляла и ошеломляла. Раскин заметил, что Шнайдер покрепче схватился за подлокотники кресла.

«Боишься, водоплавающее? Хорошо… — усмехнулся он про себя. — Разумный страх в нашем деле так же необходим, как и храбрость».

Конрад Шнайдер вздрогнул, будто прочитал мысли ушельца, повернулся к Раскину и с извиняющимися нотками в голосе сообщил:

— Я здесь еще не бывал.

— На то он и Большой Космос, чтобы быть Большим, — благодушно ответил Раскин.

Встрепенулся один из астрогаторов.

— Шкипер! — обратился он к Козловскому. — На связь вышел «Ретивый».

Капитан кивнул, поправляя форму.

— «Ретивый» — это корабль ближней разведки, — быстро пояснил Шнайдер Раскину. — «Скаут» занимался подготовительным этапом нашей операции. Дальше он будет обеспечивать нам радиолокационную поддержку.

Тем временем на обзорном экране открылось окно связи. Качество сигнала было неважным — красная звезда всячески препятствовала контакту между кораблями людей; изображение в окне едва просматривалось из-за помех.

Капитаном «Ретивого» оказалась темноволосая женщина. Молодая она или в возрасте, симпатичная или нет, Раскин, сколько ни напрягал глаза, так и не понял. Вуаль видеошума оказалась чересчур плотной.

— С удачным переходом, «Микадо»! Экипаж «Ретивого» рад видеть вас в пространстве 61-й Лебедя! — поприветствовала она присутствующих в рубке.

— «Микадо»? — шепотом удивился Раскин. Шнайдер в ответ лишь неопределенно пожал плечами.

— Доброго времени суток, коллега! — обратился к капитану «Ретивого» Козловский. — Вечером надеюсь увидеть вас на борту «Микадо». Это, так сказать, официальное приглашение.

— Спасибо, Алексей! — сдержанно ответила женщина.

Шнайдер поднялся со своего кресла, вышел вперед и встал рядом с Козловским.

— Здесь командир операции, полковник Шнайдер. Доброго времени суток, Ирен! Каков ваш статус?

Капитан «Ретивого» ответила незамедлительно:

— Мы успешно инсталлировали сеть хронодатчиков. Ведем непрерывный мониторинг места высадки. За минувшие тридцать пять часов зарегистрированы шестьдесят три «смещения».

Шестьдесят три… Раскин потер кулаком влажную лысину. Кажется, пока планета ведет себя спокойно.

— Мы здесь одни?

Ушельцу показалось, что в голосе Шнайдера прозвучала тревога. Неужели полковник боится, что найдется претендент на его лавры?

— На данный момент в системе отсутствуют другие корабли, однако мы засекли нейтринный след «свежего» гиперперехода. Анализ сигнатуры показал, что он был оставлен большим кораблем Федерации, предположительно — транспортного или научного назначения… — Ирен сделала паузу, а затем вдруг спросила: — С вами тот, кого называют Ти-Рексом?

Козловский и Шнайдер переглянулись. Раскин вздохнул, выбрался из-за пульта и присоединился к ним. Поискал взглядом камеру, но так и не нашел. Посмотрел в сторону нечеткого изображения на обзорном экране.

— Это я. Доброго времени суток, капитан.

— Мне бы очень хотелось, чтобы вы оправдали нее те надежды, которые на вас возлагаются, — сказала она почему-то с упреком. — И хотя те ребята на Забвении, без сомнения, мертвы, я верю, что вы просветите нас, ради чего… — ее голос дрогнул.

Раскин смутился и спросил неловко:

— У вас кто-то был… на том корабле?

Шнайдер запоздало шикнул. Женщина ничего не ответила.

— Я сделаю все, что в моих силах! — кривя душой, пообещал ей Раскин.

Связь с «Ретивым» оборвалась.

— Мне кажется, что она излишне эмоциональна, — с недовольством обратился Шнайдер к Козловскому.

Козловский поморщился. Громко глотнул кофе и, разведя руками, ответил:

— Наблюдать второй день под собой такую картину… хочешь не хочешь, а взвинтишься.

— Ну и очень плохо, — проворчал Шнайдер. — Она ведь не учительница младших классов…

— Но уже и не солдат — с тех пор, как перешла под ваше командование, — парировал Козловский. — К тому же в любой момент может нагрянуть боевой корабль с Земли или с Аркадии, — как бы невзначай добавил он.

Шнайдер облизнулся.

— Никто не нагрянет, — отрезал бескомпромиссно. — Вы мне оставьте эти разговорчики! Мы спокойно, без нервов выполним свою работу и отпрыгнем к Александрии. — Он сердито вернулся к своему креслу за резервным пультом. — Я бы на вашем месте связался с «Ретивым» и более настойчиво пригласил Ирен на ужин вместо того, чтобы забивать голову ненужными фобиями. По-моему, вам обоим не помешает… ммм… расслабиться, — проговорил он, садясь рядом с Раскиным.

— А я не боюсь, Конрад, — невозмутимо ответил Козловский, — но с модулем расстыковываться не буду.

— Это уже ваше дело! Только не уроните нас на Забвение!

Раскин с интересом следил за их перепалкой. Похоже, что в необъявленной войне с Треугольником каждый полковник считал себя генералом.

— А как насчет гиперпространственного модуля «скаута»? Он ведь должен был остаться где-то на орбите, — Раскин решил подбросить дров в огонь. — Вы его обнаружили?

— Федор, — Шнайдер заговорил с преувеличенным спокойствием, — кому, как не вам, знать, что вся система 61-й Лебедя представляет собой знатную свалку космического мусора. Чего здесь только нет! За миллиарды лет существования карлик своим полем притяжения, как неводом, выхватывал из пространства мегатонны пыли, астероидов, ядер комет, планетезималей…

Раскин терпеливо выслушал лекцию по астрофизике, которая, к счастью, оказалась короткой.

— То есть вы не нашли модуль? — уточнил он.

— Федор, о чем я вам говорю: катастрофа произошла сорок часов назад, — Шнайдер ударил ребром ладони правой руки по раскрытой ладони левой, — через пять часов сюда прибыл «Ретивый», и у него была масса других задач, кроме как искать гипермодуль в этой выгребной яме. К тому же он мог оказаться слишком близко к звезде.

— «Ретивый» без труда обнаружил бы крупный металлический объект, оборудованный радиомаяками и подсвеченный бортовыми огнями, даже в короне звезды, а тем более — возле красного карлика, — вставил Козловский, — на то он и «скаут». Я считаю, что модуль либо взорвался, либо был уничтожен…

— Если бы здесь действительно побывал боевой корабль с экипажем из зомбированных Грибницей землян — факт существования которого — бред чистой воды, — то что ему помешало сжечь неподвижный «скаут», к тому же посаженный на грунт в открытом месте? — парировал Шнайдер. — Зачем он тратил энергию на аннигиляцию огромной безмозглой цели — модуля — и оставил нетронутым основной сегмент этой конструкции?

Козловский развел руками.

— Не будем тратить время на споры, господа! В общем, Федор, вы видите, что в этой истории хватает «белых пятен», — обратился полковник к Раскину. — И мы все здесь на вас молимся, как на Ахурамазду.

Дальше время хлынуло со стремительностью прорвавшего плотину потока.

Раскина посадили в крохотную инструктажную и заставили проштудировать схемы потерпевшего крушение «скаута». Корабль дальней разведки оказался компактной, несомненно очень маневренной, двухпалубной машиной. Он был оборудован новыми нейтринными двигателями, использующими в качестве топлива воду. Стандартный экипаж — три человека. Корабль с равным успехом можно было использовать как в научных, так и в шпионских целях. Чем, вероятно, и занималась независимая ветвь Колониального командования. Конечно же, без гиперпространственного модуля собственных ресурсов «скауту» не хватило бы, чтобы одолеть и трети астрономической единицы, не говоря уже о прыжках между звездами.

— Ваша задача — пробраться в инженерный тоннель, который проходит вдоль центральной оси корабля. Лучше всего войти в него из рубки, — говорил Раскину технический консультант операции, немодифицированный и оттого излишне полный и жизнерадостный майор. — Снимете участок палубного покрытия сразу за порогом. Увидите овальный люк: на вид он узкий, но в него протиснусь даже я в скафандре, это вам гарантирую. В тоннеле двинетесь в сторону кокпита и через три метра справа и сверху увидите блок со съемными жесткими дисками. Сюда стекается вся информация о полете. Вынете последние три «кармана». Определить их легко. «Карманы» с полностью записанными дисками зафиксированы заподлицо с переборкой; а те, на которые данные только будут загоняться, выступают сантиметров на пять.

— Федор, никто толком не знает, как влияет темпоральное смещение на жесткие диски, — в свою очередь наставлял ушельца Конрад Шнайдер, — поэтому вы должны найти бортовой журнал. Вероника Элдридж — женщина педантичная, не сомневаюсь, что она тщательно вела записи во время миссии. Журнал традиционно хранится в рубке; но вам придется осмотреть каюты Вероники и ее спутников.

Возможно, разгадку произошедшего вы найдете именно там…

Сомнительное удовольствие — копаться в вещах покойников. Тем более когда один из этих покойников — женщина. Тем более когда их тела лежат неподалеку и толком еще не успели окоченеть. Раскин повел плечами. До сих пор ему не выпадало такого «счастья», но, похоже, ему не дадут уйти на пенсию, не прогнав по всем кругам ада.

— …в любом случае, — продолжал полковник, — на Забвении я бы не делал ставку на надежность электронных или магнитных носителей. Скорее всего, нужная информация будет на бумаге. Да, до примитивности просто, зато надежно. Так что, если обнаружите какие-то записи, даже сделанные на обратной стороне коробки из-под пиццы, не поленитесь подобрать.

— На «скауте» — четыре «черных ящика», — подхватывал технический консультант. — Жаль, что у вас не будет времени снять их все. Эти записывающие устройства фиксируют информацию, в том числе и на оптические диски. — Гладковыбритое лицо толстяка расплылось в добродушной ухмылке. Он кивнул в сторону стоящего к нему спиной Шнайдера — тот как раз был занят разговором по интеркому с Козловским. — Этот вариант куда более надежный и перспективный, чем бумага, — добавил он со смешком. — Легче всего добраться до «ящика» в носовой части «скаута», здесь же в рубке. Он спрятан за настенной панелью возле вентиляционной разводки…

Затем в инструктажную вошли Картер и Скарлетт. Валькирия потеряла воинственный вид и смотрелась как никогда гротескно. Раскин было обрадовался молодежи: он думал как раз о том, что неплохо бы послать кого-то за чаем и протеиновой соломкой. Но и они, как выяснилось, подошли по делу.

— «Ретивый» на место высадки сбросил десяток хронодатчиков… — Скарлетт неожиданно осеклась и усмехнулась. — Хронодатчик — это, конечно, шутка. Так умельцы с «Ретивого» прозвали устройство, которое поможет определить, садимся ли мы на нормальную поверхность или же — на накрытую «смещением». Внутри этой штуковины — простейшее радио без источника питания. Когда «смещения» нет и структура магнитных полей нормальная, то в катушках путем индукции возникает электрический ток. Устройства принимают сигнал с «Ретивого» и тут же передают его обратно — это в нормальном режиме, — но когда под нами начнется «смещение», хронодатчики замолкнут.

— Так, — Раскин потер лысину. В том, что он услышал, для него не было ничего нового. В далекие годы наивных надежд покорить Забвение именно по тому же принципу работала аварийная связь в их скафандрах.

— А не проще ли облучать радиоволнами, допустим, корпус потерпевшего бедствие «скаута»? «В нормальном режиме», — Раскин беззлобно передразнил валькирию, — радиоволны отразятся, ну а если будет «смещение», то оно их поглотит, не жуя.

За Скарлетт ответил Картер:

— На «скауте» — корпус «стелс». Он не отражает радиоволны. Так что… Сигналы хронодатчиков, естественно, будут хлипкими, но оборудование «Ретивого» позволит их принимать.

Раскин не сдавался.

— Почему именно вы сейчас инструктируете меня, а не кто-нибудь с «Ретивого» или наш пухлый всезнайка?

— Я — пилот посадочного шаттла, — сказала Скарлетт, смутившись. — Полковник нам разрешил самостоятельно обсудить с вами все предстоящие совместные действия.

Раскин изумился:

— Вы? Ведь в пилоты не берут модифицированных!

— Мы обучены пилотировать шаттлы, — вновь ответил Картер. — Изначально планировалась, что за штурвал сяду я, но… — он посмотрел на спутницу, — решили, что у Скарлетт лучше реакция, и по показателям интуиции она ближе к элитным пилотам, чем я.

Ушелец улыбнулся. Хочется, чертовски хочется завидовать молодым! Незначительные модификации общего характера не мешают, а помогают им реализовать себя практически в любой отрасли Большого Космоса. А они, несмышленые, смотрят на него, раскрыв рты, будто на Санта-Клауса, который мановением руки сотворит для них леденцы на палочке!

Вот и сейчас Картер расценил улыбку Раскина по-своему.

— Кстати, если у вас там, внизу, что-то не сложится, следующим высажусь я! — объявил он, давая понять, что авторитет авторитетом, но и у него — кишка не тонка.

Раскин не стал подвергать сомнению его способности. Пусть парень верит в себя — в конце концов, может, ему и в самом деле придется попрыгать по скалам Забвения.

— Ну, хорошо, коллеги. Что нас ждет внизу? — спросил он деловито.

— «Скаут» сел на ночной стороне, — нахмурив узкий лоб, принялась за вводную Скарлетт. — Скорее всего, экипаж пытался дотянуть до терминатора, но не срослось. Вписались точно в ложбину между двумя дуговыми склонами… Это, кстати, на равнине, деформированной астероидом… Температура в заданном районе около минус девяноста — жить можно. Ветер ожидается северо-западный, двенадцать-пятнадцать метров в секунду, радиационный фон — обычный…

Скарлетт и Картер наконец ушли, оставив Раскина в состоянии легкого раздражения. Невзирая на предупреждающую табличку на стене, он раскурил сигарету.

Достали.

Этот рейд на Забвение станет самой жирной точкой в его карьере.

Но не успел он сделать и двух затяжек, как стеклянные створки инструктажной вновь разъехались в стороны.

Нелегкая принесла полковника Шнайдера.

— Помните, мы договаривались, что я покажу вам место посадки «скаута», а затем вы уже решите — стоит ли рисковать?

— Да? — удивился Раскин. Он забыл! Всеобщий энтузиазм и тотальная вера в него сделали свое дело; он стал расценивать предстоящую высадку как нечто само собой разумеющееся…

— Не мешало бы посмотреть, полковник.

Шнайдер подошел к стене, вынул из ниши дистанционное управление. Стена замерцала, превращаясь в экран.

— Мы вошли в зону уверенной связи с «Ретивым». Картинка идет через него. Смотрите!

Раскин развернулся вместе со стулом к экрану. Прищурился. Поначалу он видел лишь черно-серую зернистую массу. Скалы, глыбы — обычный пейзаж для мертвой планеты. Затем в этом нагромождении он разглядел очертания, несвойственные дикой природе. Очевидно, «скаут» был способен мимикрировать и полностью слился с окружающей средой.

— Видите? — на экране появилась красная точка лазерной указки.

Шнайдер обвел по контуру китообразный объект, явно инородный среди каменного хаоса. Раскин кивнул: как он мог не заметить корабль сразу?

— Теперь интереснее, — лазерная точка указала поочередно на четыре объекта, сориентированные, очевидно, по сторонам света. Если соединить противоположные пары линиями, то «скаут» находился бы на их пересечении. Шнайдер увеличивал изображение до тех пор, пока не проявилась мозаика пикселей. Теперь Раскин мог рассмотреть один из этих объектов. Вертикально стоящий металлический цилиндр около полутора метров высотой — оценил ушелец.

— Остальные три — то же самое, — прокомментировал полковник.

— Да это же — мобильные реакторы, — пробормотал Раскин.

Что за чертовщина? Компактный реактор, способный выработать около половины гигаватта энергии, на Забвении — всего лишь тяжелый балласт, не более.

— Верно — реактор! — поддержал Шнайдер. — Смотрите еще…

Изображение плавно переместилось. В нескольких метрах от реактора находилась платформа транспортера. Она была оснащена маломощным антигравом и могла парить на полуметровой высоте над землей. Сейчас же она валялась на грунте, вероятнее всего — на том месте, где ее застигло «смещение».

Картинка переместилась еще немного в сторону. Раскин вздрогнул: рядом с платформой лежал скафандр.

Нет, не скафандр, а человек в скафандре.

Лежал ничком, раскинув руки. Мертвый, чужой и бесконечно одинокий под яркими звездами, одной из которых было его Солнце.

Раскин часто закивал и потер внезапно задрожавшими руками лысину.

Будь проклято Забвение. Будь проклята планета-убийца.

— У противоположного реактора еще один покойник, — сказал негромко Шнайдер. — Третий член экипажа, скорее всего, находится внутри корабля. Ребята пытались что-то смонтировать до того, как их накроет «смещением». Отчаянно пытались, Федор… Но, как мы видим, — не успели.

— Зачем? — выдавил из себя Раскин. На его взгляд, все старания экипажа являлись абсолютной бессмыслицей. Они ведь работали в космосе не первый год и должны были прекрасно понимать, что угодили в ловушку, из которой выхода нет.

— Вот и нам интересно — зачем? — вздохнул Шнайдер. — Зачем им понадобились реакторы? Зачем это строгое расположение? Почему в их действиях определенно видна система? Согласитесь: складывается впечатление, будто они знали, что делать, а не тратили последний воздух на жест отчаяния. Да зачем они вообще утруждали себя целенаправленными действиями, когда в их положении самым разумным было — помолиться? Я еще раз повторю, — его темные глаза блеснули, — они неспроста оказались на Забвении.

Раскин сжал губы.

— Надо признать, Шнайдер, вы умеете заинтриговать, — сказал он через силу.

Полковник развел руками.

— Я предпочел бы разговаривать с этими ребятами в своем кабинете, а не интриговать, показывая кому-то их трупы.

— Простите… И вы считаете, там есть нечто, что поможет нам бороться с Треугольником и Грибницей?

— Ха! Мне нравится это «нам», Федор. Вы тоже превращаетесь в управленца? — Шнайдер усмехнулся. Вокруг нечеловеческих глаз собралась сеть морщинок. — Или вы почувствовали себя неотъемлемой частью команды единомышленников? Вот об этом и речь. Да, я считаю, что следующий ход — наш. Мы покажем треклятым инопланетяшкам, что такое симметричный ответ землян! Придет время, Федор, придет время…

Ему позволили подкрепиться стаканом теплого прозрачного бульона. В бульоне плавали мелкие брусочки красной моркови и еще более мелкая стружка зелени. Кормить ушельца чем-то более серьезным запретил корабельный медик. Он опасался, что при посадке шаттла на долю Раскина придутся серьезные перегрузки и съеденное им потяжелеет в несколько раз прямо в кишках, а это может привести к повреждению внутренних органов… Ну, или же ушельца попросту стошнит в скафандре.

Бульон оказался очень даже съедобным.

— Что это? Новая модификация «Лизина-3»? — спросил он с видом знатока у Шнайдера.

— Курица, — ответил, потирая уголки губ, полковник.

— Курица? — изумился Раскин и понюхал стакан.

— Курица, — подтвердил полковник. Затем добавил: — Наших куриц выращивают на Александрии, поэтому они немного изменены… Но на вкусовые качества эти модификации не влияют. Верно, Федор?

Раскин в очередной раз потер лысину, думая о том, в каком сумасшедшем мире ему приходится жить. Космос заселяют генетически измененные люди, которые пьют бульон, приготовленный из генетически измененных куриц.

Все коридоры на этом корабле, в конечном итоге, приводили в десантный шлюз. В гулком, похожем на пещеру помещении собрались все оперативные работники полковника Шнайдера. Они сидели на импровизированных скамьях, в качестве которых приспособили малогабаритные контейнеры с оборудованием. В центре этого кружка оказались два стола. На первом — том, что поменьше, — лежало нижнее белье. Серая хлопчатобумажная верхняя часть и плотная полиабсорбентная нижняя. Рядом — ярко-оранжевый комбинезон-подстежка, который надевался под скафандр. А на втором столе — он напоминал операционный — покоился вскрытый, словно двустворчатый моллюск, жесткий скафандр матового белого цвета.

Десантники разомкнули круг, пропуская к столам Раскина, Конрада Шнайдера и тяжеловесного технического консультанта. Раскин бегло осмотрел инвентарь, затем бросил взгляд на народ. Похоже, собравшиеся испытывали живейший интерес к его персоне и не собирались пропускать ни одной детали из приготовлений к высадке. Краснокожий Картер подмигнул ему и показал кулак с оттопыренным большим пальцем. Мол, мы с тобой.

Раскин мысленно сплюнул. Негодование, которое начало было кипеть у него под грудиной, нехотя улеглось.

«Эти молодые люди не имеют в виду ничего плохого, — успокоил он сам себя, — просто им интересно посмотреть, какие повадки у последнего, случайно не вымершего динозавра».

Неумело насвистывая мотивчик, который привязался к нему еще на Земле, в Ганновере, Раскин снял с себя внепогодник, сбросил ботинки. Пусть любуются, если ничего более интересного для себя они не нашли… Вновь молодежь зашепталась и заскрипела зубами (любопытно от чего: от омерзения? удивления? или зависти?), когда им представилась возможность рассмотреть серое тело, измененное до неестественности, даже — до уродства.

В то же время он четко и без лишней суеты нацепил на себя пахнущее свежестью белье. Облачился в мягкий комбинезон. Затем, при помощи двух техников, влез в раскрытую раковину скафандра. Забился, как рак-отшельник. Зафиксировал шлем.

Тик-тик-тик… — тут же услышал он. Пришлось скосить глаза: на внутренней стороне шлема в верхней части поблескивал крохотный циферблат. Словно на антикварных наручных часах. Интересно зачем?

Раскин поднял руки, позволяя закрепить на спине блок жизнеобеспечения.

Прошелся туда-сюда, оценил ладный скафандр. Быстро проделал несколько базовых упражнений из гимнастики в скафандре. В свое время с него семь потов сгоняли такой зарядкой… Теперь он уже не был живым анатомическим экспонатом. Он шагал по кругу, распрямив плечи и подняв закрытую шлемом голову. Он видел восхищение на лицах молодых коллег. Впрочем, не на всех: кто-то перешептывался, скривив рот; кто-то сплевывал, поигрывая бицепсами. Но таких было раз, два — и обчелся. В основном на него глядели с блеском глазах, раскрыв белозубые рты. Разве что попкорн не жевали.

Их он идет спасать. О них он будет думать на Забвении. Не о Земле-для-себя, не о бескомпромиссной борьбе с инопланетными захватчиками — с Грибницей и Обигуровскими спорами. Он выполнит свою миссию только затем, чтобы эти два десятка не легли костьми в угрюмой пустыне планеты-убийцы. Чтобы они смогли вернуться, пусть не на Землю, пусть на холодную, но вполне обустроенную Восьмую станцию, и наплодить таких же мускулистых и белозубых потомков.

Была — не была!

Если развлекать людей, то так, чтоб на всю жизнь запомнили…

Раскин прыгнул вверх, подтянул колени к груди и, сгруппировавшись, перевернулся через голову. Под грохот аплодисментов он по-кошачьи приземлился на ноги.

— Вот это отец зажигает! Поразительно! — смеясь, развел руками Картер.

Раскин повернул к нему открытое забрало шлема.

— Поразительно то, что мне давно за пятьдесят, а простатита нет, — сказал он, тяжело дыша. — Вот это удивляет. Даже чувствуешь себя каким-то, мать вашу, неполноценным.

Добрая часть десантников согнулась от хохота. Даже Шнайдер издал несколько кашляющих звуков: мину на его лице трудно было назвать веселой, очевидно, он не испытывал тех же затруднений, что и Раскин.

— Вам удобно в скафандре? — спросил ушельца технический консультант.

— Вполне, — подтвердил Раскин, сжимая и разжимая перед своим лицом обтянутые белыми перчатками руки. — Из какого он материала, майор? Это ведь не металл.

— Совершенно верно, — кивнул технический консультант, — керамика.

— Эту новую серию готовили для испытаний на Забвении, но, так как программу исследований заморозили, скафандры остались пылиться на складах, — пояснил Шнайдер.

— В скафандре нет ни единого прибора, который бы нуждался в источнике питания, — продолжил розовощекий майор. — Минимум того, что пришло бы в негодность при взаимодействии со «смещением». Отсутствует система обогрева; керамическая оболочка образует вокруг пользователя надежный термос. Уверен, на холод вам жаловаться не придется. Отсутствует компьютерная регуляция жизнеобеспечения…

Раскин недоверчиво сунул руку за спину и нащупал сбоку ранца с баллонами рельефные диски кранов. Это было так допотопно и трогательно, что на Глаза сами собой наворачивались слезы.

— …на газовых смесителях стоят позиционные переключатели, — технический консультант вошел во вкус, — я расскажу вам, как работать с ними в зависимости от показаний на индикаторах…

С наружной стороны к керамическим запястьям обеих рук крепились массивные щитки из черного эластичного материала — они напоминали рыцарские наручи. В наручах были проделаны отверстия, сквозь которые виднелись глазки циферблатов.

«Вот так индикаторы!» — изумился Раскин, читая надписи под делениями: «О_2», «N_2», «СО_2», «давление», «температура»…

Его собираются сбросить на самую опасную планету солнечных окрестностей в керамическом скафандре без обогрева! Ему придется вручную регулировать состав газовой смеси при помощи кранов за спиной; следить за давлением, присматривая сквозь щиток шлема за стрелочками на циферблатах!

На душе вновь стало сумрачно. Раскин усилием воли подавил желание завыть от ощущения нереальности и абсурдности происходящего. Впервые за много лет работы в Большом Космосе он испытал приступ медвежьей болезни.

— Обратите внимание на этот рычажок на левом бедре! — услышал он голос майора.

Какой еще рычажок? Зачем здесь рычажок? Что за бред!..

Раскин мысленно взялся за голову.

— Здесь встроен пьезомеханизм, — ответил на немой вопрос Раскина технический консультант, — при помощи него вы сможете обеспечить электроэнергией рацию, как только «смещение» сойдет на нет… Считается, что его расположение на бедре очень удобно для пользователя. Индикатор на левом нарукавнике начинает светиться, когда электричества достаточно. Там же — две верньеры. Это — «громкость» и «частота».

— А что это за секундомер у меня возле лба? — Раскин потребовал ответ на мучающий его вопрос. Скосил глаза на циферблат: стрелки показывали без четверти восемь. — Это чтобы я не опоздал на обратный рейс шаттла?

Майор хитро улыбнулся. На его розовых щеках появились задорные ямочки.

— Эти часики — самый главный прибор в скафандре…

— Еще один хронодатчик, — с обреченностью догадался Раскин.

— Совершенно верно, — майор обрадовался догадливости своего подопечного. — Механические часы — самый надежный и простой инструмент для определения границ темпорального смещения. Можно ориентироваться по скорости движения стрелок, но лучше всего — по звуку. Как вы заметили, механизм, несмотря на размеры, имеет довольно громкий ход…

— Я заметил, — поморщился Раскин.

— По той же причине в комплект скафандра не входят наушники. Радиосвязь — это важно, микрофон и динамик вмонтированы в основание шеи, но имейте в виду, что ваш слух должен быть занят исключительно ходом хронодатчика.

— Не волнуйтесь, майор. В отличие от ваших механизмов, я наделен инстинктом самосохранения.

Глава 5

Когда пришло время, они обошлись без прощаний, пожеланий и прочих «чайных» церемоний.

Десантный корабль плыл, помигивая бортовыми огнями, над ночной стороной пустынной планеты. В нужный час его черный корпус сотрясла вибрация: под покатым брюхом показалась стартовая платформа. На ней при помощи решетчатых ферм и откидных мачт был зафиксирован посадочный шаттл.

Раскин чувствовал себя подвешенным вверх ногами.

По сути, так и было.

Шаттл находился в одновекторном гравитационном поле «десантника», и ощущения людей на борту челнока никто не назвал бы приятными. Впрочем, и смертельными их тоже никто бы не назвал.

То ли еще ждет впереди.

Оглушительно тикали под шлемом часы. Этот прибор, понял ушелец, будет его персональным палачом в течение всей операции.

Тик-тик-тик… Сводящее с ума, бесконечное, механическое, холодное «тик-тик-тик»!

Пока у него не было возможности пошевелить ни рукой, ни ногой. Он — заключен в скафандр, а скафандр, в свою очередь, — в металлические крепления. Справа и слева от надежно загерметизированного шлема светили красным светом дежурные лампы. Такие же тусклые, как и 61-я Лебедя. Впрочем, смотреть в одноместном десантном шлюзе было не на что. Вот эта рифленая панель в миг, когда шаттл соприкоснется с грунтом, откинется вниз, превращаясь в трап. В распоряжении Раскина тогда будет около десяти секунд на то, чтобы убрать крепления и выскользнуть наружу. Десять-пятнадцать секунд — большего Скарлетт не обещала. Она не имела права рисковать посадочным модулем. Так, по крайней мере, объяснили Федору.

Не имеет так не имеет. Ей нужно было умудриться попасть в окно между двумя «смещениями». Успех этого маневра определит скорее удача, нежели ее умение.

Сейчас у Раскина еще была возможность пользоваться качественной связью со Скарлетт и с командной рубкой десантного корабля. Но ему казалось, что какие-либо разговоры сейчас ни к месту. Поэтому он просто молчал и слушал.

— Закончен второй цикл диагностики, — сообщила Скарлетт кому-то на «десантнике». — Все системы «зеленые».

— Подтверждаю, — послышался вкрадчивый голос бортового компьютера.

— Даю запрос на разблокировку первого уровня… — вновь голос валькирии.

«Ну, валькирия, не посрами прозвища! — улыбнулся сам себе Раскин. — Интересно, называет ли тебя так кто-нибудь, кроме меня?»

— Подтверждаю! — это уже ответил ей Козловский. Слышалось позвякивание ложечки о края фарфоровой чашечки. Седоусый капитан опять пьет кофе.

Большая часть ферм и мачт разошлась.

— Отключаю внешнее питание, — объявила Скарлетт. — Вывожу плоскости в летное положение.

Крылья, до этого момента сложенные домиком над клиновидным центропланом шаттла, разошлись в стороны.

— Ну вот и все, — вдруг не по-уставному сказала женщина. — Включаю последний круг диагностики.

В баллонах за спиной Раскина была смесь азота и кислорода; ее должно хватить ни много ни мало на час размеренного дыхания, и эти минутки уже бежали. Там же, в ранце, глухо плескался галлон аминокислотного сиропа. Уже не «курица», а «лейцин-изолейцин-лизин» с добавлением аспарагиновой кислоты — новейшее, наиболее эффективное «топливо» для поддержания модифицированного организма в режиме форсированного метаболизма. Еще был комплект сигнальных ракет в сумке на левом бедре, — для обратного пути, чтобы его, ушельца, в ночной пустыне отыскал второй шаттл. Челнок пилотировать будет уже не Скарлетт, а кто-то из асов Козловского. Полковники решили, что этой женщине не стоит играть со смертью дважды.

— Что там у нас внизу? — Голос валькирии был спокоен. — Темно?

— Хронодатчики поют! — весело ответил Козловский. — У микрофона сегодня дежурит капитан «Ретивого», госпожа Родригес! От рассвета до рассвета она крутит в эфире ваши любимые песни. Записывайтесь в очередь! Вот сейчас, например, по заказу полковника Шнайдера звучит Бетховен — Соната № 8 в до-миноре… Хотите послушать?

В динамике захрипело. Раскин втянул голову в плечи, прищурился. Поначалу он решил, что Козловский решил над ними подшутить. Он подумал что-то вроде: «Ну и падла же! Сидит в рубке и пьет кофе. Сюда бы его и вниз головой, чтоб кофе из ноздрей вытек…»; но не успел этот мысленный поток набрать стремительности, как среди шума и треска статики все-таки прорезались фортепьянные ноты.

Четкие, правильные ноты. В меру напыщенности, в меру героизма, в меру лирики. То, что как раз соответствовало ситуации.

Раскину вновь захотелось улыбаться: под такое музыкальное сопровождение нежеланное приключение приобретало романтические оттенки. Он даже пожалел, что в свое время не уделял внимания классической музыке: настолько, оказывается, она может попадать «в десятку».

Вдруг звуков не стало. Музыка погибла внезапно, до обидного внезапно. Забвение решило напомнить им о себе: место их предстоящей высадки накрыло «смещение».

— Ладно, — сдержанно отозвался Козловский через какое-то время. — Просим прощения за неполадки в эфире…

— Диагностика закончена, — вернулась «с небес на землю» Скарлетт. — Запрашиваю разрешение расстыковаться.

— Расстыковаться разрешаю. Стартую отсчет.

— Девяносто девять… — с готовностью отозвался компьютер.

— Ти-Рекс? — окликнула Раскина Скарлетт.

— Все в порядке. Я готов, — ответил он, ерзая в скафандре. Неожиданно эта керамическая скорлупа показалась ему чертовски неудобной. — Можешь, кстати, называть меня Ушельцем.

— Ты уже знаешь? — спросила она после заминки.

— Знаю. Все правда в порядке, — повторил он, — кто-то приходит, кто-то уходит; люди меняются, меняются прозвища…

— Говорят, ты собирался осесть на Земле, но тебя вынудили снова податься в космос.

— Было дело. Только я не подался. Я сбежал.

— И мы сейчас над планетой, с которой у тебя все начиналось. Призадумаешься…

— Ну, надеюсь, на ней все и закончится. Полковник выделит мне земельный пай на вашей буферной планете поближе к теплому вулкану, я займусь мемуарами и разведением модифицированных кроликов.

— Отличный настрой, Ушелец! — Раскину показалось, что Скарлетт не сказала ему того, что собиралась. — Держись, начинаю отрыв…

Шаттл вздрогнул. На секунду Раскин почувствовал, что его сердце готово вырваться наружу, разорвав грудь и крепчайшую оболочку скафандра, подобно мифическому инопланетному чудовищу: они падали головой вниз в черный колодец ночного Забвения. Но уже в следующий миг кровь отхлынула от мозга и свободно разошлась по тканям. Шаттл вышел за пределы искусственной гравитации десантного корабля. На борту воцарилась невесомость.

— Три… два… один! — честно отсчитала Скарлетт и только после этого запустила маршевые двигатели.

Раскин зажмурился. Дышать стало тяжело. Глазные яблоки налились свинцом, мышцы на лице затрепетали, заставляя его непроизвольно гримасничать собственному отражению на внутренней части забрала шлема.

Челнок пронесся рядом с висящим на геостационарной орбите «скаутом» «Ретивый». Пламя из его дюз озарило развернутые зонтики параболических антенн, что неустанно вслушивались в тишину на поверхности планеты-убийцы. Но едва ли кто-то из экипажа корабля близкой разведки успел разглядеть через иллюминатор вираж искусственного болида.

Через миг и «Ретивый» превратился в звезду — одну из многих, сияющих в зените.

Корпус челнока вновь вздрогнул: сработали контрольные двигатели. Скарлетт вывела шаттл на посадочную траекторию. Уверенно положила машину на первый виток. Под короткими, но широкими плоскостями развернулось пыльное, словно когда-то завалившееся за шкаф и всеми забытое полотенце, полотно безрадостных земель. Сейсмическая активность на Забвении давным-давно угасла, метеориты и ветер оставались здесь единственными рельефообразующими факторами. Мелькали невысокие горы, равнины, изрытые оспинами воронок; тянулись покрытые щебнем пустоши.

А затем они оказались над Кратером. Тем самым, что отличал Забвение от остальных пустынных миров.

Этот Кратер не выглядел ни воронкой, ни чашей. Создавалось впечатление, будто кто-то вынул целый сегмент планеты и развеял его на солнечном ветру. Под шаттлом сгустилась тьма. Безмолвная и непроглядная, в то же время хищная, истекающая слюной, словно притаившийся в засаде зверь. Из Кратера разило опасностью. То невидимое и необъяснимое, что вызывало это ощущение, хлестало из его необозримой кальдеры, словно лава из действующего вулкана. Казалось, что за завесой черноты притаилось нечто, со злобой глядящее в космос, ненавидящее любые проявления жизни, будь то органика, будь то плазма — электрический импульс в кремниевом процессоре робота.

Перегрузки не уменьшались. Тик-тик-тик — стучали часы внутри шлема. Тик-тик-тик — пульсировало в голове ушельца. Сидя в десантном шлюзе, он не мог видеть Кратер. Но он ощущал его. Точно так же, как в годы молодости. Поэтому, когда это образование исчезло за кормой, он вздохнул с облегчением.

Далее они достигли терминатора. Кабину челнока залило кармином чужого рассвета. Солнце Земли с такого расстояния слизнуло бы шаттл, не почувствовав вкуса, превратило корпус в металлический пар, но все, на что оказалась способной 61-я Лебедя, — это радиоактивные плевки и вялый расстрел фотонами. В пространстве колыхалось пунцовое щупальце протуберанца. До него было очень далеко, однако даже невооруженным глазом можно было увидеть, что оно оканчивается петлей. Плазменное лассо, брошенное агонизирующей звездой в безнадежной попытке достать их крошечный кораблик.

— Выходим на дневную сторону, — послышался голос Скарлетт.

Раскин не страдал излишним самомнением и понимал, что пилот докладывает не ему, а тем, кто следит сейчас за их маневрами с мостиков «Микадо» и «Ретивого». В тот миг ушелец подумал, что если бы у него было время, оптический прибор и, самое главное, — желание, то он смог бы отыскать место своей предыдущей высадки. Они как раз пролетали над тем районом, где когда-то проходило испытание экспериментальной группы мутантов.

— Радиомолчание приблизительно четырнадцать минут, — вновь сказала Скарлетт. — Готовлюсь к торможению и входу в атмосферу.

Ответить ей не успели — корабли загородил шар Забвения.

«И вот наконец мы наедине», — сказал бы Раскин Скарлетт, если бы сам был моложе, а обстоятельства, желательно, — более мирными. То есть не сегодня. И, уж точно, не завтра. Сейчас нужно было думать только о миссии. Он — миссия; миссия — он… Бред. Наоборот, хорошо бы расслабиться, а то колени трясутся так, что суставы скафандра скоро разболтаются. Чему быть, того не миновать, можно хмуриться своему отражению внутри шлема, медитировать, глубоко вдыхая баллонный воздух, да только не сделает это его форсированный метаболизм еще более форсированным. К тому же, возможно, женщина в кабине пилота — последний человек, с которым он может поговорить (то, что рация с пьезомеханизмом будет работать на Забвении, — вилами по воде писано).

Каково было его удивление, когда валькирия сама нарушила молчание.

— Ушелец, пока нас никто не слышит…

— Да, Скарлетт?

— Я была бы тебе признательна, если бы ты вернулся невредимым.

Раскин хмыкнул.

— Спасибо, Скарлетт. Но думаю, что не обо мне ты печешься.

— На девяносто процентов… — она запнулась.

— Что — «на девяносто»?

— На девяносто — ты прав, — честно ответила она. — Шнайдер — одержимый. Он не отступит, пока не перевернет Забвение вверх дном. Мне бы не хотелось лететь на эту планету в еще один рейс.

— Знаешь, — с напускной развязностью проговорил Раскин, — когда речь идет о Забвении, слишком заносчиво давать какие-либо обещания. Скажу просто: сделаю все, чтобы твоему Картеру не пришлось повторять наш маршрут. Я сказал то, что ты хотела услышать? — закончил он с нажимом в голосе.

— Наверное. Я не права. Извини, Ушелец. Просто, сделай так, чтобы ты вернулся.

— Не бери в голову. Лучше посади нас нежно!

— Будь спокоен!

Шаттл ворвался в верхний слой атмосферы. Заскользил сквозь газовый бульон, теряя скорость. Удивительно, но на этой высоте уже было полно пыли: из-за низкой гравитации ее забрасывало ветром с поверхности планеты почти что к самим звездам. А ветры над прокаленной дневной стороной Забвения бушевали безжалостные. Скарлетт, поигрывая желваками, смотрела через щель фронтального иллюминатора на то, как нос челнока рассекает клубящуюся мглу. Где-то внизу, но уже — рукой подать как близко, бродили среди причудливых выветренных скал обитатели этого мира — многокилометровые воронки ураганов.

Неожиданно Раскин почувствовал, что коалиты в его ушах уже не болтаются, словно морская капуста в океанском течении. В блуждающем мирке посадочного шаттла вновь появился «верх» и «низ». Здравствуй, гравитация!

За считаные минуты они промчались через бесхитростный пыльно-красный день Забвения. Свет вокруг них стал меркнуть, наливаться багрянцем; и вот внизу снова превалируют серые безликие оттенки. Ветры утихомирились, у скал исчез напыщенный вид барочных башен, они превратились обратно в посеченные метеоритами хребты.

— Приближаемся к цели, — сообщила Скарлетт. — Связь… да, возвращается связь… «Микадо»? «Ретивый»?

Голос Шнайдера прозвучал неожиданно четко и так громко, что Раскин вздрогнул:

— Скарлетт, внимание! Внизу — тишина. Хронодатчики молчат! Повторяю: хронодатчики молчат!

— Принято «хронодатчики молчат», — ответила Скарлетт озадаченно. — Запускаю маршевые, выхожу на следующий виток.

Раскин, предчувствуя недоброе, попытался развернуть зажатую креплениями руку так, чтобы увидеть показания индикатора кислорода. Но в темном шлюзе ему не удалось разглядеть ни шкалы, ни проклятой стрелочки. Пришлось перевести глаза в режим ночного зрения, но и он не помог. Циферблаты стали выглядеть яркими размытыми кругляшами.

В свою очередь, Скарлетт запустила программу пересчета расхода топлива. Беззвучно чертыхнулась, увидев результат.

— Отставить новый виток! — включился в разговор Козловский. — Продолжай торможение! Закладывай вираж и начинай спиральный спуск!

— Принято.

— Не опускаться ниже двух километров!

— Принято. Приступаю к маневру.

Шаттл накренился. Началась болтанка. Раскин крепко приложился затылком об шлем, на секунду забыв о своих пробах следить за потреблением кислорода. Центробежная сила заставила его подобрать колени.

Челнок обогнул точку высадки по широкой дуге. Лишь над дальней стороной Кратера Скарлетт удалось развернуть шаттл носом к цели. Цифры на экране альтиметра беспристрастно уменьшали свое значение. И опять они пронеслись мимо цели и закончили разворот уже в западном полушарии, на кромке заката. Скарлетт поставила метку на дисплее расхода топлива. Когда пока еще зеленый столбик опустится до указанного уровня и станет желтым, решила она, шаттл отправится обратно в космос.

А тем временем посадочный модуль ввинчивался в скудную атмосферу Забвения все глубже и глубже. Два километра — говорят, что выше этой отметки «смещение» еще ни разу не фиксировали, однако никто не брался утверждать, что аномалия действует только на поверхности планеты. Сейчас у них была прекрасная возможность проверить эту гипотезу. Альтиметр показал три тысячи метров над грунтом.

Раскин твердо решил, что если не высадят его сейчас, то во второй раз он черта с два согласится на эту авантюру. Больше всего ему захотелось подбросить забрало шлема и вставить в зубы сигарету. Хотя, еще накануне был уверен, что никотин не имеет над ним власти.

— Ушелец, мы сейчас над целью, — заговорила Скарлетт, — мы прямо над «скаутом»! Я сбрасываю скорость, выхожу на новый вираж, опускаю машину на двухкилометровую отметку…

— Есть сигнал! — закричал Шнайдер. — «Смещение» прекратилось!!!

— С богом, ребята! — включился Козловский.

— Повторите, хронодатчики работают? — Валькирия не стала разделять энтузиазм тех, кто находился в тысячах километрах над ними.

— Хронодатчики функционируют отлично! В эфире гимн СССР! — подтвердил Козловский и сразу же добавил: — На орбите работает шаттл «номер два». Ровно через двадцать четыре минуты он опустится на поверхность Забвения и эвакуирует Ушельца.

— Ушелец, держись! — заскрипела зубами Скарлетт.

И ему пришлось держаться.

Те перегрузки, которые он испытал на орбите, показались детским лепетом по сравнению с тем, что Скарлетт устроила при посадке. Корпус стонал, двигатели ревели; едва завершив последний разворот, она бросила шаттл в сторону мерцающей на навигационном мониторе точки. Она не знала, сколько времени даст ей Забвение на посадку и отступление: полчаса, десять минут или же тридцать секунд. Опускаясь ниже двухкилометровой отметки, она непроизвольно задержала дыхание.

Включила гравитронику и зажгла прожекторы: внизу от горизонта к горизонту тянулись каменистые гребни. Скорость челнока упала до минимальной. Теперь он плыл в собственном гравитационном поле, готовый зависнуть над подходящей для посадки поверхностью.

Над головой Раскина зажегся предупреждающий сигнал: шлем с поднятым забралом — в круге, перечеркнутый крест-накрест. Значит, Скарлетт начала стравливать в шлюзе давление, чтобы, когда откроется выход на планету, его не выбросило из шаттла вместе с воздухом, словно снаряд из пушки.

Раскин подобрался. Вот-вот, и пилот объявит касание. Ушелец отсоединил рацию от корабельной сети, в тот же миг в динамике захрипело и завыло — с качественной связью можно было распрощаться. Покрепче схватился за рычаги — слева и справа от себя, — чтобы убрать крепления, как только… как только…

Челнок скользнул брюхом по гребню. Скарлетт выругалась, зло ткнула пальцем в монитор контроля бортовых систем, выпуская наружу телескопические стабилизаторы. Вверх взлетели исполинские клубы пыли, похоронив под собой место посадки, а также надежду его разглядеть.

Шаттл сурово дернулся. Освещение в шлюзе вошло в прежний, красный, режим. Раскин понял, что Скарлетт сообщает ему о посадке, хотя не разобрал сквозь шум помех ни слова.

«Десять-пятнадцать секунд», — напомнил себе Раскин. А лучше — и того меньше. Ведь в любой миг шаттл может накрыть «смещение»: убить Скарлетт, уничтожить челнок.

Натужно загудели сервомеханизмы, опускающие трап, засвистели, вырываясь наружу, остатки воздуха. Раскин рванул рычаги, поднимая крепления, выскользнул из кресла.

…Он еще не находился в состоянии ускоренного метаболизма, однако все происходящее вокруг казалось ему донельзя медленным, изматывающим. Вот крепления: еле-еле поднимаются вдоль направляющих вверх; вот трап: все еще ползет навстречу грунту…

Он в два шага пересек шлюз, решительно вышел на трап, в пыльную кутерьму, мечущуюся в лучах прожекторов. Прыгнул вперед, умело сгруппировался в половинной силе тяжести, и приземлился на ноги уже среди серых валунов.

Ха! Раскин с изумлением понял, что он едва не смеется от радости. Высадка-то прошла на «пятерку»!

В этом вонючем лесу снова появился волк! Несмотря на возраст, он не потерял своих навыков и крепко стоит на лапах! Он по-прежнему молодец, он по-прежнему — Ти-Рекс, а не какой-нибудь дряхлеющий Ушелец!

Но нет, то ли с ним сыграла злую шутку инерция, то ли попросту что-то подвернулось под ноги; Раскин потерял равновесие, отчаянно взмахнул руками и затем на глазах у Скарлетт и всех тех, кто наблюдал за высадкой с «Ретивого» и «Микадо», позорно рухнул. Упал так же ловко, как мешок с навозом…

«Не хватало только разбить забрало об камень, — чтобы глаза наружу вывернуло…» — успел подумать он, врезаясь головой в закругленную вершину валуна.

Ему повезло, на стеклянном щитке не осталось ни царапинки. Скафандр собрали на славу.

Перевернулся на спину и минуту-другую лежал, наблюдая, как к звездам поднимается доставивший его шаттл. Слава богу, Скарлетт удалось убраться с этой планеты живой.

Присел. В левой щиколотке пульсировала тупая боль. Правое колено тоже ныло. Но в целом серьезную травму получило лишь его самолюбие.

Первым делом он выставил перед собой обе руки и проверил, что показывают его любимые циферблаты на наручах. Как всегда, ни черта не понял. Перед десантом у него так и не нашлось времени как следует изучить эти приборы. Неуверенно пощелкал переключателями газового смесителя за спиной: стрелочка на индикаторе «О_2» дернулась в сторону нулевой отметки. Раскин поспешно вернул переключатели в предыдущее положение и зарекся к ним прикасаться до окончания миссии.

В динамиках по-прежнему хрипело. Хваленая рация и ее пьезомеханизм либо не стоили выеденного яйца (как Раскин и предполагал), либо сломались в минуту его позора, — когда он проверял прочность скафандра среди здешних глыб. Сколько ни верти неудобную верньеру, сколько ни изводи себя рычагом на бедре — эфиром распоряжалось лишь реликтовое излучение.

Тик-тик-тик — постоянно капало сверху. А идиотский хронодатчик функционировал — как назло. Наверное, и впрямь — самый надежный прибор в скафандре.

Кстати, время бежало, пора было приниматься за работу. Раскин огляделся: он находился в узкой, петляющей ложбине. Удивительно, как Скарлетт ухитрилась посадить сюда челнок! Слева поднимался крутой склон высотой в два — два с половиной человеческих роста. Справа, шагов через двадцать, начинался пологий подъем. Это были пресловутые каменные гребни, которыми встопорщилась лавовая долина после удара астероида. Все, как один, повернуты пологой стороной к Кратеру, крутой — ко всему остальному Забвению.

Раскин тремя прыжками поднялся на ближайший гребень. Взгляду предстал мертвый, но одновременно удивительный пейзаж. Застывшая страна каменных волн, бесконечная череда подъемов и спусков; ни тени движения, лишь унылая пыльная поземка текла вдоль дна впадин между гребнями. Горизонт так близок, что, казалось, можно было вытянуть руки в стороны и соединить север с югом. Над долиной — усыпанное звездами небо, полупрозрачные хвосты комет цепляют взгляд. Их возле 61-й Лебедя крутится — что мух возле сладкого. Небо подсвечено красным, словно заревом близкого пожара. На востоке чернел скальный хребет — ближняя стена Кратера. На западе звезды пропадали на фоне встающей стеной зари. 61-я Лебедя оставалась невидимой, но над горизонтом, словно инопланетный цветок в воспаленном обрамлении, извивалась нить протуберанца. Тонкая нить, словно гиф грибницы.

— Так вот ты какой, цветочек аленький… — пробормотал Раскин.

Неожиданно его внимание привлекло движение среди гребней на юге. Поднялся ветер. Он натянул и заставил трепетать полотно, непонятно как очутившееся здесь. От полотна вглубь расщелины тянулись перепутанные стропы. Парашют?

Раскин оттолкнулся от края гребня, пролетел метров пятнадцать, болтая ногами, и на этот раз смог мягко приземлиться на середине соседнего склона. Подпрыгивающей походкой взбежал на его вершину — он уже почти адаптировался к пониженной гравитации — и по щебенистой насыпи спустился в расщелину. Здесь он обнаружил прикрепленный к парашюту существенно помятый шар из тусклого металла. Шар был диаметром примерно в один метр и выглядел очень тяжелым. Сквозь дыру в округлом боку Раскин увидел переплетение толстых медных жил. Что это: один из тех радиопередатчиков, что установил в долине экипаж «Ретивого»? Зонд, отправленный исследовательским кораблем при царе Горохе, в пору тотального увлечения темпоральным ребусом Забвения?

Однако долго изучать находку ему не пришлось. Размеренное «тик-тик-тик» у виска вдруг изменило ритм.

Тикитикитикитик!

«Смещение»!

Раскин бросился вниз, на щебень.

Вот оно! Капкан Забвения захлопнулся. Теперь бы не сплоховать!

Он сжался в позе эмбриона и отпустил внутреннюю пружину.

Ну же! Распрямись! Мгновенно! Со взрывом!

Он всегда ощущал себя на грани. Он мог включать форсированный метаболизм рефлекторно. Обычно хватало легкого толчка, какой-нибудь ерунды, и мутация сразу напоминала о себе: «Угроза? Метаморфозу?..» Теперь же потенциальная энергия его организма неохотно трансформировалась в кинетическую.

Электроны вяло кружили вокруг унылых атомных ядер. Аминокислоты образовывали непрочные пептидные связи. Мир погружался в гомеостазис.

Перед глазами появились лица ребят из его старой группы. В мельчайших подробностях. Он, как наяву увидел, задорные глаза Ли Вэя и волосатую родинку на его подбородке; в ушах зазвучал холодный голос с хрипотцой — это Элдридж читал вслух газету, речь шла о новой политике Солнечной Федерации в связи с укрепляющимися добрососедскими связями с цивилизацией Треугольника. Он вновь услышал отвратительный звук — так Кайзер с пристрастием скреб лезвием подмышку; от этого типа всегда разило на три версты, несмотря на дезодоранты. Как он только не задыхался в своем скафандре…

Надо же! А он был уверен, что образы этих людей навсегда стерлись из его памяти.

Тикитикитикитик!

Зато они не забыли его.

Тикитикитикитик!

Они ждали все это время.

Здесь, на Забвении. Ждали, когда он спустится. К ним. На встречу.

Их тела перегнивали внутри скафандров, превращались в прожаренные рентгеновскими лучами и ультрафиолетом безгубые мумии, а их души терпели и лелеяли надежду о том, что когда-нибудь он попадет к ним в руки.

Теперь здесь были все. Вся группа. В тех самых тяжелых роботизированных скафандрах, в которых испустили дух, но почему-то без шлемов, — да и зачем покойникам воздух? Они обступили его — исполины, полубоги над жалким, скорчившимся у их ног человечком. Они стояли, покачивая почерневшими головами. Они не одобряли его тщеславия и самоуверенности. Как он мог подумать, что у одного — одного! — выйдет то, что не получилось у всей группы?

В какой-то миг ему показалось, что у него и в самом деле ничего не выходит. Что он не может разогнать свой организм до скорости «волны». Он скрипел зубами и глухо стонал от отчаяния и охватившего его животного ужаса. С губ свесились клейкие тяжи слюны. Он бился затылком об шлем. Он умирал. Он был один под красным небом, на этой планете. На планете, которая убивает людей.

— Есть такое восточное изречение: если ждешь друга, не принимай стук своего сердца за топот копыт его коня…

О боже! Кто это говорит? Чей монотонный голос рождает слова под шлемом белого керамического скафандра с неотвратимостью и скукой хозяйки, развешивающей на веревки белье?

— Мы ждем контакта, но пока нет ни одного достоверного факта, который бы указывал на то, что мы — не одиноки. Что, кроме нас, в этой Вселенной существуют живые организмы, наделенные разумом, свободой воли и жаждой познания. Равные нам по могуществу и способные на обмен информацией.

Раскин понял, что это продолжает читать газету дружище Гордон Элдридж. Ага, ври больше. Ничего эдакого там не писали. Помним-помним! Не проведешь! Да и сам ты сейчас стоишь истуканом, черный, как головешка, и страшный, как смерть, а не читаешь. Не можешь читать. И газета та истлела давным-давно, как истлел твой мозг, приятель…

— Если существуют сверхцивилизации, то почему они до сих пор не установили с нами контакта?..

У его забрала возник обтянутый остатками серой пергаментной кожи череп. По характерному запаху — как мог запах проникнуть через скафандр? — Раскин понял, что это наклонился Кайзер. Вонючка и при жизни отличался настырным характером.

— Тик… Тик… Тик… — отщелкала трещина рта. — Вот так и Шестой… — выдохнул почти что нежно. — Группа… в комплекте… Тик… Тик… Тик…

И все закончилось.

Раскин понял, что хронодатчик в шлеме отсчитывает секунды непозволительно медленно и с благородным «цокающим» звуком, который скорее подходил бы массивным каминным часам. Стало быть, скорости объективного и субъективного времени опять разошлись. Теперь он обгонял всепланетный временной поток.

Раскин осадил метаболизм. Его плотно сомкнутые губы разжались, наружу вырвалось облачко пара — как на морозе, которое тут же осело пеленой на внутренней поверхности щитка шлема.

Вернувшись в одну фазу с Забвением, Раскин осознал, что по его лицу текут слезы. Он рыдал. То ли потому, что перегруженная нервная система требовала немедленной разрядки, то ли потому, что лица его бывших товарищей — и живые, и мертвые — привиделись уж очень реальными. Как говорится: чего греха таить? Он испугался до смерти. Но в Большом Космосе какая только чертовщина ни случалась, и страх — не то чувство, которого стоило здесь стыдиться. Так считал и сам Раскин, и большинство его коллег. К счастью (или к несчастью), рация не работала, и у него была возможность дать себе волю.

Но и это прошло тоже.

Он поднялся на ноги. Сквозь запотевшее забрало с опаской оглядел обступающие его склоны. Нет, он был один. Никаких мертвецов. По крайней мере — ходячих. Посмотрел на звезды. Ликуют ли сейчас на «Ретивом» и «Микадо»? Ведь наверняка уже все знают, что он выдержал «смещение».

А, черт с ними! Пусть хоть бьются об заклад: сколько он еще продержится. Но все же, чувствуя себя идиотом, он поднял руку и помахал космосу. Смотрите, мол, этот каменный шарик с дыркой его не сломал!

Раскин сделал несколько шагов. Баллоны с кислородом становились все легче и легче. Запотевшее забрало шлема постепенно очищалось.

И все-таки Забвение его надуло, как мальчишку. Фальшивое было видение, понял он с облегчением. Элдридж не расстался с жизнью на этой планете. Совершенно точно: американца, полумертвого Раскина и еще одного парня, дай бог памяти, Леньку Почечуя (или это было его прозвище, а не фамилия?) забрало «перо»: большой десантный челнок. Так что дух Элдриджа не мог бродить среди каменных волн.

Или мог?

А вдруг его тоже заставили вернуться сюда, как сегодня — Раскина?

Ха! А вдруг после смерти они все попадают на Забвение и на этой планете, сожги ее солнце, находится их персональный ад? Тот неудачный эксперимент в прошлом, он стал своего рода проклятием, которое предопределило место их кончины, а также то, где они будут находиться после нее. И чем заниматься.

И, да-да, когда придет время, он опять окажется здесь. В своем старом скафандре. Без шлема.

Шестой доукомплектует собой группу.

Раскин помотал головой. Обычно он не был склонен к фантазиям подобного толка. Но сейчас они выпрыгивали одна за другой, словно чертики из табакерки. Неужели он все время носил эту гадость в подсознании?

Гнать прочь эти мыслишки! Гнать! Если, конечно, он не собирается свихнуться на том же месте и провести остаток своей жизни — примерно полчаса, — пуская слюни и наслаждаясь прыжками в условиях пониженной гравитации.

Потянулся губами к никелированному мундштуку. Втянул в себя добрую четверть галлона питательного пойла. Аминокислотный сироп, по консистенции — как кисель, прокатился по сухой, словно пустыня Гоби, глотке и беспокойному тоннелю пищевода, снимая боль, утоляя жажду, убирая тошноту.

Когда температура тела снова стала нормальной, он неожиданно понял, что внутри скафандра очень жарко. Вот тебе раз! Очевидно, этот термос — палка о двух концах. С одной стороны, он не пропускает холод Забвения, но с другой — не отдает наружу побочное тепло, что было образовано форсированным метаболизмом.

Похоже, что, кроме возможности умереть от удушья, когда закончится дыхательная смесь, у Раскина вырисовалась перспектива свариться в скорлупе своего скафандра.

На кончике носа повисла теплая капля. Захотелось смахнуть ее; промокнуть лицо салфеткой или же носовым платком. Но Раскин смог лишь тряхнуть головой. Это не принесло облегчения. С лысины сорвался десяток капель пота, и они покатили вниз, оставляя на его лице, шее и затылке щекотные дорожки.

Тем не менее ушелец быстро приходил в себя. Мозг мобилизовался и заново сложил кусочки случившегося. Сначала «смещение»; затем он никак не мог «разогнаться», потом еще и галлюцинации (галлюцинации?)…

Картинка получилась настолько неожиданной, что Раскин впал в тридцатисекундный ступор.

Что самое страшное на Забвении? Естественно, «волна». С тех самых пор, когда Шнайдер сообщил, что работать придется на этой планете, Раскин внутренне готовил себя к встрече с аномалией. Мысленно моделировал ситуацию, проходил по всем этапам метаморфозы и возвращения в обычное состояние. Он настолько «затянул» внутреннюю пружину, что, когда пришло время запустить механизм модификации, мгновенно достиг фазы «волны», не поняв этого. И продолжил разгонять себя все больше и сильнее, пока окружающий мир в его восприятии не превратился в «замедленное кино».

Раскин приободрился: чтобы противостоять «смещению», оказывается, ему нужно было не так уж и много сил. И он пока не мог объяснить почему.

Но едва ли потому что, амплитуда «волн смещения» уменьшилась. Скорее всего, со времени своего первого посещения Забвения он смог овладеть сверхнавыком куда лучше, чем это предполагалось в инструкции по использованию мутации.

Возможно, все зависело от индивидуальных особенностей организма. Вот, например, Элдридж. Тот пережил две «волны», и хоть бы хны. Тащил на себе до шаттла и Раскина, и Почечуя.

Наконец Раскин заставил себя прекратить рефлексию и заняться тем, ради чего прибыл.

Опять взобрался на гребень. Опять осмотрел долину. Насколько промахнулась Скарлетт? У него нет ни GPS, ни даже простой карты. Кто подскажет, где он: в ста метрах или в ста километрах от цели? Сколько еще ему придется рыскать?

В ответ на его мысли из звездного неба, украшенного пламенем комет, к земле устремился тонкий рубиновый луч. Лазер! Раскин понял, что ему указывают на нагромождение глыб на северо-востоке, всего в километре от того места, где находится он. Ай да лазерная указка полковника Шнайдера! Отыскала его даже на чужой планете.

— Аллилуйя, братья! — хрипло воскликнул ушелец.

Дальше пошло веселее.

Прыгнуть. Приземлиться. Не теряя инерции, сделать два-три скользящих шага к вершине следующего гребня. Снова прыгнуть…

Черт, как жарко…

Нет! Не стоит на этой планете поминать нечистого, ненароком может объявиться…

И не терять бдительности: ежесекундно вслушиваться в ход хронодатчика. И в самом деле — этот тикающий монстр оказался полезной штукой.

Глава 6

«Скаут» Раскин увидел, лишь остановившись на краю нависающего над кораблем склона. Шумно перевел дыхание. Он достиг цели: в ложбине перед ним лежала, чуть накренившись на левый борт, металлическая конструкция. Такая же безжизненная, как и вся эта планета.

Больше не осветят обтекаемые борта навигационные огни, не оживет пламя в слепых раструбах дюз. Не разведчик, а памятник самому себе.

Раскин решительно шагнул вниз. Съехал по склону на ногах, как по ледяной горке, и остановился в клубах пыли.

Корабль дальней разведки по сравнению с человеком казался титаном. Но Раскин знал, что «скаут» принадлежит к малотоннажному типу космических средств — практически на грани допустимости к межзвездным прыжкам. Его корпус покрывал слой темно-серого, на первый взгляд — мягкого вещества. Видимо, именно он обеспечивал свойства стелс, а также отвечал за мимикрию — сейчас «скаут» был одного цвета с окружающими его скалами, и если бы не ненавязчивый блеск, то Раскин перемахнул бы через него, приняв за часть естественного рельефа.

Форма «скаута» была далека до аэродинамического совершенства, тем не менее подобные корабли уверенно справлялись с атмосферными полетами. Еще на борту «Микадо», когда Шнайдер показывал место аварийной посадки, Раскин уловил сходство этого корабля с китом. Теперь он мог подтвердить, что первая ассоциация оказалась точной. Перед ним была округлая машина с поднимающимся вверх «горбом» — командной рубкой. Вместо плавников — две пары двигателей, посаженные на пилоны. Те пилоны, которые были установлены ближе к носу корабля, выдавались в два раза дальше кормовых.

Возле носа чернел провал открытого шлюза. Вниз спускалась лента трапа. Вдоль трапа змеился кабель в черной изоляции. Кабель достигал цилиндра мобильного реактора, однако к нему подключен не был. Здесь же валялась тележка транспортера. Рядом с ней — присыпанный пылью скафандр.

Раскин осторожно, на полусогнутых в коленях ногах, двинулся к погибшему. Пот струился по его лицу. Он то и дело озирался по сторонам. Почему-то меньше всего хотелось поворачиваться спиной к кораблю. От его громады веяло тем же затаенным голодом, что и от Кратера. В пыли на скальной площадке возле корабля то тут, то здесь валялись инструменты. Причем самые разные: и простые, механические, и электронные. В беспорядке были разбросаны части каких-то приборов, свернутые в бухты кабели, платы, ощетинившиеся оборванными проводами…

Все это выглядело так, будто потерпевший бедствие корабль сел на кучу технического мусора.

Неужели три несчастных члена экипажа успели навести такой бедлам до того, как их накрыло «смещением»?

Раскин добрел до погибшего. Тот лежал лицом вниз, одетый в стандартный скафандр для работы в открытом космосе — жесткий спецкостюм, покрытый зеркальными кевларовыми пластинами. Неожиданно подул ветер. Возле шлема покойника, возле его рук, что и после смерти тянулись к реактору, затанцевали пыльные вихри.

Ушелец торопливо, по-православному — справа налево, перекрестился. Пальцы с металлическим звоном щелкнули по забралу. Оглянулся на мертвый корабль: мертвый титан молчал. Ни отблеска света, ни движения. Да и что здесь могло двигаться?

Тяжело дыша, Раскин склонился над мертвецом. Полагалось посмотреть на его лицо.

Зачем, правда, — не понятно. Да и не очень-то ему хотелось это делать. Но что-то внутри настойчиво толкало вперед: «Загляни! Загляни!» Он примерно представлял, что ему предстоит увидеть: почерневшее обезвоженное лицо; маску из темной, растрескавшейся коры, насохшую на оскаленном черепе.

Как у тех восьми. Из его группы.

Забвение продемонстрировало ему свой подчерк.

Но он должен, должен был заглянуть в лицо этого несчастного!

Как ни крути! Как ни сопротивляйся! Он был должен!

Раскин, превозмогая себя, приподнял погибшего за плечи. Со шлема сорвался пласт пыли и завертелся, подхваченный струящимся у поверхности «воздушным» потоком. Покойник почти ничего не весил. Это было необычно, даже несмотря на пониженную силу тяжести. Ушелец легко оторвал его от земли, лишь руки мертвеца с растопыренными пальцами так и остались устремленными вперед. Ну, это было нормально. Вообще трупам полагалось коченеть.

Затаив дыхание, Раскин развернул покойника лицом к себе.

В лицо дохнула непроглядная тьма.

Раскин отшатнулся.

Кратер на ночном полушарии. Кратер, внутри которого обитала абсолютная чернота.

Но это был всего лишь темный светофильтр! Темный светофильтр, опущенный на забрало шлема.

Раскин скривил рот в невеселой усмешке — в его скафандре точно стало слишком жарко. Вот уже галлюцинации… опять начинаются. Да, Забвение в этот раз приготовило для него насыщенную программу. За последние тридцать минут он ощутил вкус жизни сильнее, чем за полгода на Земле.

Он протянул дрожащую руку, чтобы поднять стекляшку, будь она трижды проклята. Ему все равно нужно было взглянуть на лицо этого человека, будь он проклят столько же раз…

Втянул воздух сквозь одеревеневшие губы и рванул фильтр вверх.

Внутри оказалось пусто. На прозрачном щитке шлема лежали мохнатые клубы пепла.

Раскин оторопело тряхнул скафандр за плечи, и пепел посыпался вниз. На забрале остался рисунок, который много бы чего сказал тому, кто умеет гадать на кофейной гуще. Но не ушельцу.

И вновь он не успел ни удивиться, ни испугаться.

Где-то за его спиной зародился и разнесся по ложбине звук, место которому было никак не в этой части Большого Космоса. Хотя, о каких вообще звуках может идти речь в жиденькой углекислотной атмосфере Забвения?

Празднуя дурня в Ганновере, Раскин как-то посмотрел по кабельному увлекательный документальный фильм о касатках. Его головизор постоянно работал либо на образовательном канале, либо на культурном; ушелец считал, что таким образом он сможет заполнить некоторые пробелы в образовании. И сейчас, стоя под чужими звездами с покойником в руках, Раскин вспомнил об ультразвуковой эхолокации этих грациозных океанских созданий.

То, что Раскин услышал, было сродни пению кита.

Он обернулся, выпуская из рук скафандр с останками.

И едва совладал с метаморфозой, которая началась рефлекторно. Трехгранный шип вырвался из запястной пазухи левой руки и застрял под перчаткой, полностью блокируя движения кисти.

Над вершиной гребня парил кухуракуту.

Когда-то давно, еще в «учебке», Раскину показывали несколько невнятных роликов в низком разрешении о ксеносозданиях: паукообразных ххта и черти-что-подобных кухуракуту. Представители этих цивилизаций (в отличие от расы Обигуровских спор) на пространство людей не претендовали и носа к Земле не совали даже под видом дипломатических миссий. Их корабли ни разу не наблюдались в пространстве, которое считалось человеческим, — сфере, радиусом в пятнадцать световых лет вокруг Солнца. Поэтому знания, которыми располагали люди о своих ближайших соседях по Галактике, были минимальными. Практически они ограничивались самоназваниями этих рас и заверениями последних о своем нейтралитете по отношению к Солнечной Федерации.

Интересно, эти болваны на «Ретивом» и «Микадо» видят, что у них под носом разгуливает чужой? И как кухуракуту смог пережить «волну»? Или инопланетянин только что высадился?

Кухуракуту безучастно висел в полуметре над скалой, удерживаясь в неизвестно каком поле. Его полупрозрачное тело сверкало, как драгоценный камень, на фоне черно-красного неба Забвения.

Было непонятно, куда именно смотрит плоская дискообразная голова чужого. Может, во все стороны одновременно. В ее глубине перемигивались огоньки: желтые, голубые, белые… Существо, видимо, размышляло. От тонкого, как ножка гриба, тела отходили восемь щупалец: по четыре в средней и нижней его части. Оба «пояса» псевдоподий неспешно вращались параллельно земле, будто вертолетные винты.

Раскин суетливо завертел верньеру, выводя громкость рации до предела. Но динамик не проронил ни звука. Тогда ушелец выругался и схватился за рычажок пьезомеханизма. Зажегся желтый глазок, подсказывая, что на рацию поступает питание. Шлем наполнился треском статики.

Раскин облизнул потрескавшиеся губы.

— Всем, всем! Слышите вы меня или нет: я вижу кухуракуту! На Забвении — кухуракуту! Здесь… М-мать!..

Индикатор питания погас. Раскин снова дернул рычажок. Вывернул его из паза «вместе с мясом». Зашвырнул за «скаут», отправив по широкой параболической траектории.

Не было у него ни одной инструкции, как вести себя в подобной ситуации. Протянуть кухуракуту руку со словами: «Как представитель человечества сердечно приветствую вас…»? Игнорировать чужого? Продолжать выполнять миссию, будто это то ли растение, то ли животное, то ли простейшее, то ли высшее создание не стоит над душой? Или, может, броситься на него с криком: «Убирайся прочь с планеты! Спасай свою задницу, даже если она у тебя отсутствует…»?

Но ломать голову долго не пришлось: кухуракуту пропал. Так же исчезает солнечный зайчик, если повернуть зеркало под другим углом. Только что сиял — теперь ни слуху ни духу. Над тем местом, где только что находился инопланетянин, повисло облако густой пыли, по форме напоминающее каракатицу.

Ладно. Был кухуракуту — нет кухуракуту. Может, опять привиделось.

Раскин достал из набедренной сумки сигнальный пистолет. Зарядил его ракетой. Конечно, не бог весть какое оружие, но нужно было иметь под рукой аргумент на случай возможного «контакта». На случай, если кухуракуту все-таки не привиделся.

Дьявол!

А ведь прав был Шнайдер, на борту «скаута» действительно имелось нечто представляющее угрозу для Грибницы, раз Треугольник забросил сюда своего пса — кухуракуту. Причем агент чужих практически преуспел: вышел на объект, считай, что в одно время с человеком. Где сейчас может быть тварь, способная столь молниеносно исчезать, сам черт не ведает. И пока он, ушелец, роняет на подбородок слюни, понял Раскин, кухуракуту, вполне возможно, хозяйничает внутри корабля. То есть та призрачная надежда, ради которой его заставили вновь погрузиться в пыль и песок Забвения, вот-вот канет в небытие.

Прыжок — и он на трапе. Еще прыжок — и у проема люка.

Черта с два он позволит прихвостню Треугольника увести трофей из-под своего носа после всего пережитого.

Как Раскин предполагал, внутри корабля давление отсутствовало. Шлюз был открыт с обеих сторон. Примыкающий к нему коридор тонул во мраке.

Раскин вынул химический фонарь (он решил не использовать свое «ночное» зрение — внутри мертвого корабля хотелось бы иметь живой яркий свет), осторожно заглянул в шлюз.

Белый круг от фонаря высветил на полу пеструю свалку. Раскин присвистнул: чего здесь только не было! Тот бедлам, что он наблюдал снаружи, не шел ни в какое сравнение с творящимся внутри корабля. Кроме многочисленных «технических» обломков, под ногами валялся мусор органического происхождения — какие-то объедки, какая-то заледеневшая грязь… Раскин даже побоялся предположить, чем это могло быть раньше. На глаза попадались осколки посуды, обрывки одежды. Особенно трогательно выглядел зеленый носок, примерзший к шлему разорванного напополам скафандра.

Сквозь грязь проглядывались и белые пятнышки бумажных клочьев, но, вопреки напутствию Шнайдера, Раскин не стал терять время на их собирание.

Конечно, если на корабле имела место взрывная декомпрессия, то так все и должно было выглядеть. Воздушный поток, устремляясь из «скаута» в разреженную атмосферу Забвения, смел и перемешал внутри корабля весь незакрепленный инвентарь.

Но Раскин еще ни разу не слышал о взрывной декомпрессии, которая бы происходила из-за открытого люка. Это было нелепо и напоминало экранизацию бородатого анекдота о мужике, который открыл форточку на работе — в подводной лодке. Вот только сейчас смешно не было.

Дальше — больше. В коридоре кто-то снял с переборок внешнюю обшивку — на оголенных коммуникациях серебрились кристаллики водяного льда. Раскин водил фонарем из стороны в сторону. Он уже забыл и о том, что стрелка на индикаторе «О_2» почти приблизилась к нулю, и о том, что внутри скафандра жарко, словно в духовке.

На коммуникациях были ясно видны свежие следы сварки. Обрезки кабеля образовывали перемычки там, где им быть не предполагалось. Раскину даже пришлось перешагнуть через растяжку, протянутую по ширине коридора.

Всюду — следы спешной переделки. В ход шло все, что попадалось под руку. Невольно возникала мысль о дюжине гениев, которым было поручено создать нейтринный двигатель из древней радиолы, мотка проволоки и слесарного лома.

Но на борту этого «скаута» такое количество гениев не предполагалось!

Вдруг в коридоре посветлело. Раскин поднял глаза и от неожиданности выронил фонарик: навстречу ему плыли два кухуракуту.

Раскин прижался спиной к стене. Навел на них сигнальный пистолет, удивляясь собственной глупости.

Из полупрозрачных, будто вылитых из матового стекла, причудливых тел исходило завораживающее бело-голубое свечение. Щупальца кухуракуту держали вытянутыми вдоль корпуса и чуть отведенными назад. С близкого расстояния они походили на двух глубоководных медуз. Или на два газовых фонаря, изготовленных маньяком-стеклодувом в честь Хэллоуина.

— Ребята, давайте так, — обратился ушелец к кухуракуту, когда инопланетяне поравнялись с ним. — Вы меня не трогаете, и я вас не трогаю…

Кухуракуту проплыли мимо, не подав вида, что удосужились заметить человека. Они исчезли в направлении кокпита, проигнорировав шлюз и выход наружу.

— Спасибо за… — Раскин сглотнул. Дотянулся до мундштука, влил в себя еще четверть галлона аминокислотного «топлива». — Спасибо за проявленное благоразумие…

Учитывая, как складываются обстоятельства, Раскин решил, что он будет молодцом, если сможет снять хотя бы один «черный ящик» или «карман» с данными о полете. Едва ли у него будет возможность осмотреть личные вещи экипажа «скаута» или даже отыскать бортовой журнал. В этом-то погроме. С такой компанией под боком.

Наверное, в другое время он поспешил бы убраться подальше от этого места в тот момент, когда только стало ясно, что здесь замешаны чужие. Но не сейчас. Зачем же рушить цепочку, чтобы позднее кому-то вновь пришлось пробираться через все круги ада?

Конечно, в этой логике было что-то от тупого упрямства, но Раскин двинулся вперед. Он ощущал себя водолазом, который пробирается через кишащее акулами нутро затонувшего корабля к набитому сокровищами трюму. С растрескавшихся губ слетали бессмысленные слова:

— А акула Каракула, улыбаясь, говорит… улыбаясь, говорит…

По всей длине коридора протянулись лиловые тени. Невесомость подводная — это совсем не то, что невесомость космическая. Под водой тебя тянет лечь на покрытое илом и человеческими костями дно.

— А акула Каракула правым глазом подмигнула, улыбаясь, говорит: «Здравствуй, здравствуй, добрый доктор, добрый доктор…»

Вот его приветствует команда корабля: моряков восьмеро, и все они почему-то носят космические скафандры без шлемов. В центре капитан — по безукоризненным белым зубам в нем можно распознать американца, — предлагает ему стать в их команде девятым. Ну уж нет! У всех моряков какие-то нехорошие, темные лица… Вот морское течение играет с его телом: то подталкивает вперед, то отбрасывает к тому месту, где ноги впервые коснулись дна.

Раскин пошатнулся и схватился за вьющееся вдоль разобранной переборки переплетение разноцветных проводов.

Ушелец попытался узнать, какая температура внутри скафандра, но циферблаты плыли у него перед глазами; теперь он даже не мог отличить их один от другого.

Добавил себе на два щелчка кислорода: в голове немного прояснело. Придерживаясь за стену, он добрел до люка, ведущего в командную рубку. Лепестки его диафрагмы были полуоткрыты и напоминали четыре зуба, готовые перекусить любого, кто сунется в эту пасть.

Бело-голубой свет в рубке не застал Раскина врасплох. Он уже постиг народную мудрость, мол, чем дальше в лес, тем больше дров. У входа висел, лениво шевеля щупальцами, лучистый кухуракуту. Когда Раскин проходил мимо него, то случайно зацепил одно из щупалец. Кухуракуту проворно втянул придаток вглубь тела, точно так же, как прячет усики улитка.

— Ну, прости, — бросил Раскин. — Вот так акула — Каракула, да?

В плоской голове инопланетянина вспыхнуло созвездие желтых огоньков.

От последующей волны ультразвука у Раскина заныли зубы. Он вновь схватился за стену, пытаясь удержаться на ногах.

— Еще раз так сделаешь, — он пригрозил инопланетянину пальцем, — и я тебя ударю.

Кухуракуту больше не шелохнулся.

Раскин выждал десять секунд и затем повернулся к чужому спиной.

В рубке был такой же погром, как и во всем остальном корабле. Переборки — раскурочены, консоли управления — безропотно разобраны и вновь смонтированы в многоярусный блок, обвитый черными лианами высоковольтных кабелей. Панорамному дисплею, очевидно, не нашли применение, поэтому его просто срезали с носовой переборки и разбили об палубу. Кажется, если здесь когда-то и был «черный ящик», то таинственный гений нашел ему применение в качестве детали одного из непонятных агрегатов. Раскин посветил фонариком в то место, где, согласно схеме, должна была находиться вентиляционная разводка. Как он и предполагал: ни разводки, ни спрятанного за ней «ящика».

Над палубой нависала лихо сваренная решетчатая конструкция. В ее центре виднелось нечто округлое, наводящее на мысль о паучьем гнезде. Раскин присмотрелся и понял, что этот «кокон» на самом деле не кокон, а вместительная стеклянная емкость, наполненная прозрачной жидкостью. Внутри виднелось нечто темное и продолговатое. Емкость была закреплена горлышком вниз и закрыта герметичной крышкой. Через крышку внутрь уходили два провода и, очевидно, соединялись с утопленным в жидкости продолговатым предметом. Во всем этом проскальзывало нечто знакомое, но затуманенная голова Раскина отказывалась вспоминать, где и когда он видел подобное устройство.

Затем внимание Раскина переключилось на ложемент, установленный посередине рубки. В ложементе находился зафиксированный ремнями скафандр.

«А вот и последний!» — догадался Раскин.

Чтобы подобраться к ложементу, ушельцу пришлось обойти разваленную по палубе мешанину электронных плат и проводов. Он заметил, что среди плат мигают огоньки светодиодов. Это Чудовище Франкенштейна снабжается энергией? Раскин дал себе зарок ничему больше не удивляться, тем не менее его брови все время стремились оказаться на лысом темени. Выходит, что экипаж «скаута» изобрел автономный источник энергии, который автоматически возобновляет работу, как только исчезает «смещение». Да, теоретически это было возможно. Например, на дневной стороне отлично бы сработали солнечные батареи.

А вот что можно было использовать на ночной? Раскин посмотрел на монитор компьютера; он, кстати, располагался так, чтобы быть видимым человеку в ложементе. На черном поле мигал зеленый курсор. Не катушки индукции питают же все эти приборы!

Раскин приблизился к ложементу, склонился над скафандром. Кухуракуту продолжал безучастно шевелить щупальцами, не покидая поста у входа в рубку. Все это напоминало повторяющийся дурной сон. Конечно, сейчас Раскин увидит опущенный на шлем темный светофильтр.

Но нет. Светофильтр был поднят.

Так. Значит, окажется, что забрало засыпано пеплом…

Нет! Под стеклом виднелось что-то белое. Мертвое. Холодное.

Раскин стряхнул пот со лба и протянул руку к шлему покойника.

В затененной глубине вспыхнули яркие глаза. Раскин не успел отпрянуть: мощная армированная перчатка сжала его подлокотник.

— Подсоедини реактор… — раздался из-под шлема лишенный эмоций голос. Нет, не голос, и даже не шепот. А что-то совсем тихое, похожее на шорох опадающей листвы. Глаза из глубины шлема умоляли и приказывали одновременно.

— Подсоедини реактор… Активируй контур… Спаси нас всех! — вновь проговорил человек и только после этого отпустил Раскина.

Ушелец отпрыгнул назад. Ноги подкосились, и он упал на палубу, спиной на какой-то полуразобранный пульт.

— Подсоедини! Активируй! Подсоедини! — кричали из темноты восемь моряков в тяжелых скафандрах. — Раскин, сука, опять подводишь группу!

— Сейчас, ребята. Сейчас-сейчас! — пробормотал Раскин, поднимаясь на ноги. Он показал человеку на ложементе кулак с оттопыренным вверх большим пальцем. — Погоди, друг. Дядя Федор все сделает…

И он двинулся в обратный путь. Проходя мимо кухуракуту, не удержался и бросил:

— Мы с тобой договорились, верно?

Кухуракуту не ответил.

Как он выбирался из корабля, полностью стерлось из памяти. Раскин пришел в себя и понял, что он стоит на трапе и что без третьей точки опоры ему тяжело удержать равновесие. Высоко над гребнем, откуда он впервые увидел «скаут», полыхала красная сигнальная ракета. Шаттл номер два уже прибыл на Забвение. Челнок мог забрать Раскина в космос, прочь от голосов планеты-убийцы. Наверняка Шнайдер изгрыз все ногти, гадая, по какой причине его Ушелец настолько выбился из графика. Интересно, что он скажет, когда узнает о том, что «скаут» изнутри перестроен донельзя? Что в его рубке находится человек, который неизвестно как выдержал на Забвении почти двое суток? Что здесь кишмя кишат союзники Треугольника — кухуракуту?

Но в тот же момент Раскин осознал: Шнайдер ничего об этом не узнает. Ему не выбраться: подходит к концу воздух, и из-за жары внутри скафандра он не отличит реальность от бреда. Единственное, что он в состоянии сделать, — это закончить то, что начал экипаж «скаута».

Раскин все-таки упал с трапа, но приземлился благополучно — на четвереньки. Опять же — скафандр не подкачал. Не скафандр, а добрый боевой конь. Вот только если бы не прокол с теплообменом… Он пополз в направлении цилиндра мобильного реактора.

Тикитикитикитики!

Раскин поначалу не понял, что происходит: ритм хронодатчика стал настолько привычным, что мозг перестал его воспринимать. К счастью, не дали маху рефлексы. Ушелец почувствовал, как внутри, без его участия, разгорается пламя метаморфозы.

Забвение накрыла очередная «волна смещения».

«Вот и конец шаттлу, — отстраненно подумал Раскин. — Конец кухуракуту. Да и мне, кажется… Выдержать два „смещения“…»

Он лег ничком, готовый испустить дух.

Поерзал. Под керамической скорлупой было душно, потно, неуютно. Попытался закрыть глаза и отключиться — не давала покоя недоделанная работа. Попытался молиться — без особого успеха. Тик-тик-тик, — гипнотически отсчитывали часы внутри шлема. Да, все правильно, он внутри «смещения».

К собственному изумлению, Раскин почувствовал, что к нему возвращается способность двигаться. Мышцы начали целенаправленно наполняться энергией, словно подключенная к зарядному устройству аккумуляторная батарея. Окружающий мир обрел резкость.

Справедлив был тот, кто заметил, что клин выбивается клином. Рывок метаболизма провернул внутри ушельца забуксовавшие было шестеренки, при этом сломав им несколько зубьев.

Раскин не стал терять время на размышления. Он не связывал надежд с внезапным возвращением сил. Свеча тоже ярко вспыхивает, перед тем как погаснуть навсегда. Он понимал, что окончательно и невосполнимо выгорел.

Ушелец глотнул аминокислотного сиропа, подтянул под себя колени и по-звериному прыгнул к реактору.

Перемахнул через лежащего в пыли покойника, — прости, старик, — схватил кабель. Облапил округлость реактора, нащупал клеммы. Как умел, зафиксировал кабель, прижав его жилы двумя болтами. Повернул четыре хромированных тумблера в положение «On».

Кажется, с реактором — все. Он, конечно же, не запустится просто так. Ему тоже нужна энергия. Всей системе из четырех реакторов и черт-те чего накрученного внутри «скаута» нужна энергия. Откуда же ей взяться? Солнечные батареи на ночной стороне бесполезны, ветряков он не наблюдал в ближайших окрестностях… А если это решетчатая конструкция в рубке? Раскин машинально поднял руку, чтобы потереть себе лысину. Пальцы стукнулись об шлем. Неужели то паучье гнездо со стеклянной емкостью внутри — вариант клетки Вольта?

Ушелец рывком, как отогревшийся на солнце крокодил, повернулся к «скауту».

Теперь нужно было опять попасть внутрь…

Хронодатчик снова изменил темп. «Смещение» сошло на нет.

Но Раскин не стал «тушить» сверхнавык. Метнулся на трап, ворвался в шлюз. Собственный пульс заглушал навязчивое «тик-тик-тик». Теперь самым верным хронодатчиком стало его сердце. Интересно, услышит ли он тишину, когда оно остановится? Или только последний удар?

В коридоре он начал задыхаться, — легкие втягивали в себя горячий кисель дыхательной смеси, но не находили в нем нужного объема кислорода. Движения делались все более вялыми и неуклюжими.

Он угасал, как свет фонаря с разрядившейся батареей.

В рубке он столкнулся с тем же кухуракуту. Инопланетянин предупредительно втянул в себя щупальца. Твари, очевидно, «смещение» было нипочем. Как и другой твари — ушельцу. Раскин улыбнулся, проведя эту параллель.

Пришло время его триумфа!

Он, спотыкаясь об волочащиеся вдоль пола провода, добрался до компьютера у ложемента. Говорил ли сейчас ему что-либо человек в скафандре, кто знает? Раскин ничего не слышал, кроме тока крови в ушах и собственного хриплого дыхания. Но на всякий случай он ободряюще помахал коллеге рукой.

Как же этот дьявольский прибор включается?

Упал на колени: сверхнавык иссяк. Потянул было из трубки аминокислотный сироп, но не смог его проглотить, выпустил внутрь шлема сквозь неплотно сомкнутые губы. Перед глазами вновь все поплыло. Рубку затопил свинцовый туман, и через миг он уже не мог различить ничего, кроме перемигивания светодиодов среди безумного нагромождения аппаратуры и яркого, как солнечный зайчик, пятна — кухуракуту.

Под рукой вдруг обнаружилась клавиатура. Простая клавиатура с большой клавишей «пробел» внизу и рядом функциональных клавиш сверху. Повинуясь наитию, отыскал «enter».

Он усмехнулся: а почему бы и нет?

В худшем случае, он умрет с улыбкой на лице.

Ведь даже это дано не всякому.

Часть II

ЛЕНДЛОРДЫ. ИЛЛЮЗИИ

Глава 1

Многие из тех людей, кто когда-либо путешествовал стационарными гиперпорталами, заявляют, что в момент прохождения сквозь складку пространства находились в состоянии, близком к клинической смерти. Они клянутся, что видели пресловутый темный тоннель, заново переживали эпизоды прошлой жизни, общались с умершими родственниками.

Все это, конечно же, бред чистой воды. Смерть есть смерть. Даже если она и клиническая. Поплясав на лезвии ее косы, не выйдешь из портала в точке прибытия лишь с жалобами на дезориентацию, головокружение и подавленное состояние. Тем, кому на самом деле доведется наблюдать пейзажи «того света», вероятно, понадобится помощь реаниматоров. Или агентств по предоставлению ритуальных услуг.

И все же никто не поспешит уличить во лжи человека, который со слезами на глазах станет рассказывать, дескать, вся жизнь у него промелькнула перед глазами, лишь он ступил за порог гиперпортала. Потому что этот порог отделяет не только «здесь» от находящегося на расстоянии световых лет «там», он также разграничивает мир привычной физики от загадочного «потусторонья», в котором пространство и время равны нулю. И черт его знает, какому катаклизму подвергается сознание разумного существа, проходящего через подобную сингулярность.

«— Твоя плоть для меня — пластилин, а геном — конструктор „Лего“.»

Темнота.

«— Имя и полный возраст?

— Федор Раскин, шесть лет.

— Ну, Федя, ты желаешь стать таким же сильным, как Супермен? Да или нет?

Он стоит без одежды посреди светлой комнаты, и отвечать на вопросы в таком положении не очень удобно. Хорошо, что человек, сидящий за столом, мужчина. И доктор. Отец говорил, что он не должен стесняться докторов.

На стене висит анатомический плакат: такой же голый мальчик, только старше лет на пять, изображен стоящим; на половине его тела отсутствует кожный покров и мышечная прослойка. Со вкусом изображены разноцветные органы. Интересно, этот мальчик тоже хотел стать Суперменом?

— А может, тебе нравится другой герой, а? Ратибор из пояса Ориона? Отвечай, да или нет?

— Да, Ратибор из пояса Ориона, — подтвердил мальчик.

— О! Космический рейнджер! Да!..

Доктор усмехнулся.

На экране лэптопа развернулась генетическая карта мальчика. Зеленым подсвечивались возможные трансформации… Да, занятный экземпляр.

— Ляжешь к нам в больничку? — спросил доктор сладким голосом. — Отвечай: да или нет? Да или нет?»

Темнота.

«— Дурень! Все мутанты — уроды, и даже детей у них не бывает!

— А зачем мне дети?

Двое шли навстречу волнам; за их спинами темнела ноябрьская декадентская Ялта. Девочка четырнадцати лет, остроязыкая, начавшая уже формироваться, и мальчик на два года младше спутницы. Его тоже… начали формировать.

…О, какое она превосходство ощущала над этим недомерком! Словно жиголо перед монахом. Но — сам дурак — с малых лет лишил себя выбора…

Волны стального цвета лизали прибрежную гальку; мальчик брел по пляжу, машинально подбирал зеленые „морские камушки“ и складывал их в карман пальто. Наклоняясь, украдкой бросал взгляд на ноги спутницы, обтянутые тугими шерстяными брючками. Он думал — украдкой, но на самом деле ничто не ускользало от внимания глазастой.

— Дурак, — сказала она беззлобно, — поехали лучше к нам, в Москву. Будешь учиться, станешь писателем, как мой папа. На конвенты приглашать начнут. В Подмосковье, в Питер, в Харьков, в Крым…

Нашла, кем гордиться — субтильным папашей, которого целый год не могли излечить от туберкулеза. Он знал это — подслушал разговор санаторских врачей. Какими преимуществами может обладать сей болезненный тип перед ним, будущим колонизатором?

Решился:

— Зато твой папа никогда не сможет сделать вот так!

Глаза девочки сверкнули: ее юный друг принялся скидывать с себя одежду. На гальку упало пальто, шарф, ботинки, а затем свитер и брюки. Движения мальчика были очень быстрыми и удивительно точными. Не прошло и половины минуты, как он остался лишь в плавках. Девочка присела на круглый камень. Вытянула ножки, — блеснуло солнце в многочисленных пряжках, украшающих ее сапоги, — ей было интересно, что же случится дальше.

— Я не болею! Никогда не болею! Э-гей!!!

И мальчик бросился в волны.

Море было спокойным и удивительно холодным».

…Дальше следовала другая история.

История — чего скрывать? — не из веселых.

Но все равно в ней присутствовало что-то светлое. Это несмотря на последующую экстренную транспортировку из Ялты в Питер, интенсивную терапию, уколы, вшивание под кожу колоний бактериофагов. Мать тогда взяла отпуск и навещала его каждый день, потчевала книгами и выслушивала ругань кураторов будущего первопроходца. Отец был жив и не подозревал о поджидающей за поворотом ближайшего будущего тяжелой болезни. Он приходил только по выходным — в течение недели работал: строил первый в России стационарный гиперпортал. От отца пахло пивом, соусом карри и сигаретами. С ним можно было часами разговаривать о футболе…

Эти воспоминания посещали Федора редко. И никогда — настолько отчетливо.

Поэтому Раскин не обрадовался, когда понял, что его трясут. Причем специально. Видимо, кто-то хотел, чтобы он пришел в себя.

БУМ!!!

Услышал он над собой. То, на чем он лежал, содрогнулось. И…

БУМ!!!

…снова, затем еще и еще.

Он не лелеял надежд на свое спасение. Дышать приходилось все той же перегретой, бедной кислородом смесью. Он знал, что по-прежнему лежит на палубе в рубке управления потерпевшего бедствие корабля дальней разведки. На Забвении — самой опасной из всех планет в окрестностях Солнца. Поэтому он предпочел бы умереть, не приходя в сознание. И это…

БУМ!!!

…было совсем некстати.

Над Раскиным склонились трое мужчин в сине-черных комбинезонах. Поверх униформы на них были надеты армированные жилеты серого цвета. Двое из этой троицы оказались вооруженными легкими автоматами, а третий, самый молодой, — двумя огромными пижонскими пистолетами, рукояти которых выглядывали из кобур, пристегнутых к портупее.

Рядом с Раскиным присели еще двое. Деловито развернули жестяной чемодан с «комплектом спасателя». Выложили на пол пневматические бокорезы, алмазную фрезу, компактный лазерный резак…

— Давайте, ребята, веселее! — поторопил их человек из первой тройки: полнолицый лысоватый мужчина с жидкой щеточкой усов под носом.

Сначала взявшие на себя функции спасателей открыли на шлеме Раскина забрало. Для этого им пришлось сломать расплавившиеся замки приспособлением, напоминающим компактный ломик-«фомку». Все пятеро отшатнулись, когда из открытого шлема вырвался поток горячего и зловонного духа. Удрученно переглянулись.

— Пан командир! — помахал рукой перед носом тот, который носил кобуры. — Может, он издох? Глядь, какой запахон!

Полнолицый и усатый «пан командир» в ответ лишь грязно выругался.

Раскину нацепили на лицо (не снимая шлема) кислородную маску. Всерьез начали обсуждать, как делается массаж сердца через скафандр.

Пока не случилось беды, Раскин поспешил разомкнуть слипшиеся веки.

Это вызвало всеобщее оживление и радостный гул. Ушелец же глядел на суетящихся возле него людей, пытаясь вспомнить, видел ли он их среди подчиненных Шнайдера или Козловского. Быть может, его подобрали и транспортировали на «Ретивый»?

— Лис! Вызывай Веронику! Живой он! — толкнул «пан командир» одного из своих бойцов. — Не переживайте, мистер, — обратился он к Раскину, — мы вас спасем!

— Спасибо, ребята! Честное слово — спасибо! — искренне поблагодарил их Раскин, скинув с лица маску. К счастью, помощь автоматического переводчика ему не требовалась — эти люди говорили по-английски.

БУМ!!!

С потолка просыпалась каменная крошка. Все поглядели вверх. Раскин в том числе.

«Я не на корабле? — уныло спросил он себя. — Откуда здесь штукатурка?.. Быть может, я на Восьмой станции?»

Последняя версия показалась ему наиболее правдоподобной. Хотя и притянутой за уши: ведь не могли же его перевезти с Забвения на корабль, а затем с корабля на Восьмую, не извлекая из скафандра. Словно музейный экспонат. Словно мумию в саркофаге.

— Вот суки! Пристрелялись! — прокомментировал последнее «БУМ!» парень с пистолетами. — Ну и пусть переводят боеприпасы, раз такие болваны, — купол этими огурцами не пробить!

— Не мели чушь, Павло! — оборвал его «пан командир». — Они разбивают внешнюю оболочку. Когда панцирь пойдет трещинами, ударят чем-нибудь посущественней. И аминь тогда всем!

Спасатели принялись с удвоенным рвением извлекать Раскина из «скорлупы». Просунули в шлем бокорезы, принялись ломать скафандр, понося на чем свет стоит «металл», из которого он был изготовлен. В спешке перерезали какую-то трубку, и остатки аминокислотного сиропа хлынули наружу, желто-зеленые, словно желчь.

— Гордон? — обратился к Раскину полнолицый командир. — Как ты, друг? Идти сможешь? Нам придется убираться отсюда очень быстро.

— Смогу, — на всякий случай ответил Раскин. То, что он совсем не Гордон, решил скрывать до тех пор, пока его не извлекут из скафандра. А то мало ли? Пустят пулю в лоб, пока он корчится на полу, беспомощный, скованный остатками «скорлупы».

— Томас, может, выпустим дронов? — предложил Павло командиру.

Тот скривил губы.

— Нет! Дронов пока придержим. Где Вероника?! — заревел он в сторону. В ту же секунду ожил коммуникатор, который командир носил на запястье левой руки, рядом с часами.

— Что? — отозвался Томас.

Из коммуникатора донесся взволнованный голос:

— Томас, со стороны рудоперерабатывающего — активный огонь! У меня двое раненых! Прошу разрешения использовать дронов!

И действительно, как только неизвестный договорил, из крохотного динамика коммуникатора стали доноситься короткие, злые автоматные очереди. Павло по-волчьи оскалился и поправил портупею.

— Где Вероника? — спросил командир докладчика. Казалось, что информацию о бое и о раненых он пропустил мимо ушей.

— Она ушла с позиции, как только ей передали твой приказ.

Раскин прикусил губу и почувствовал вкус крови. Что это за структура, где командира называют просто по имени? Ни в Министерстве обороны, ни в Федеральном агентстве безопасности, ни в Колониальном командовании такие вольности были не приняты. Раскин с удивлением понял, что он не узнает не только лиц этих людей, но и их униформу. Какой-нибудь особо секретный спецназ?

И где в пространстве Солнечной Федерации может иметь место заваруха со стрельбой из автоматов и гранатометов? Ведь это «БУМ!» — не что иное, как взрыв гранаты с внешней стороны здания, в котором они сейчас находятся.

Нет, даже не здания, а купола. «Купол» — сказал этот парень со «стволами» в подмышках. Значит, дело происходит на колонии.

Раскин терялся в догадках: на Восьмую напали споры? Буферную планету атаковали регулярные войска Федерации по приказу Треугольника? Удручало то, что он видел лишь склоненные над ним лица и часть высокого, скрытого в тени потолка. Посмотреть бы, куда он попал…

Павло присел на корточки. Макнул мизинец в потек аминокислотного сиропа. Легкомысленно лизнул ноготь — усвоить этот коктейль было по силам только модернизированному организму. Павло сплюнул, прежде чем Раскин издал предупреждающий хрип.

— Это, наверное, какой-нибудь «Гуанин-лизин»? — спросил он, почему-то ухмыляясь.

— Нет! — выдохнул Раскин. Его скафандр как раз резали в области солнечного сплетения, и живот пришлось втянуть, насколько это оказалось возможным. — Это… котлета по-киевски.

Павло фыркнул.

— Гной, ей-богу! — сказал он по-русски.

Наконец Раскину помогли освободить из скафандра плечи. Через минуту он уже стоял, покачиваясь, на нетвердых ногах. Все невольно наморщили носы — от оранжевого комбинезона-поддевки ушельца несло на три версты. Раскину же было плевать — он думал, дышал прохладным воздухом, мог двигаться; его забрали с проклятой планеты-убийцы, он находился среди людей, а не под носом у стаи чокнутых кухуракуту. Он был едва жив, однако пытался сохранить хорошую мину, часто кивал и пробовал улыбаться запекшимися губами. Его похлопывали по плечам, зачем-то поздравляли и пытались приободрить.

Раскин огляделся. Зал, в котором он пришел в себя, оказался просторным прямоугольным помещением. Высокий свод поддерживали четыре металлические колонны, напоминающие по форме изогнутые лезвия ятаганов. В центре находилась установка, похожая одновременно на садовую беседку и кабину рентген-аппарата.

«Да это же малогабаритный гиперпортал!» — догадался Раскин.

Стеклянная дверца была открыта, и изнутри машины доносилось потрескивание остаточного электричества. Вытянутый на полу скафандр, как стрелка компаса, указывал, что именно из той наэлектролизованной глубины появился ушелец.

У дальней стены стояла пара придвинутых друг к другу складных столиков. Они были сплошь заставлены различным оборудованием и опутаны проводами. Мерцали два широких голографических монитора. На один из них проецировалась карта какого-то городка с четкой планировкой кварталов и пересекающимися под прямым углом улицами. На карте ежесекундно появлялись и исчезали ничего не говорящие Раскину значки. Двое парней сидели на табуретах перед мониторами и что-то непрерывно бормотали в закрепленные у висков гарнитуры.

— Гордон, у вас наверняка сейчас много вопросов, — прохладно, но с уважением в голосе обратился командир Томас к Раскину, который уже смекнул, что оказался в чьем-то полевом штабе. — Я прошу вас проявить терпение: сейчас мы не можем тратить время на разговоры… — он повернулся к «компьютерщикам» и рявкнул: — Где Вероника, мать ее?

Ему ответили. Однако слов никто не расслышал: в здании раздалась автоматная пальба. Потянуло пороховой гарью. В тот же миг зал наполнился клацаньем затворов. Павло выхватил два огромных хромированных пистолета, утяжеленных лазерными прицелами, и навел их на двери.

— У нас что? Прорыв?! — заорал в свой коммуникатор командир Томас. — Шью, эти уроды прорвались?!

Раскин попятился в сторону ближайшей колонны. Под определением «уроды» мог скрываться кто угодно: и споры, и кухуракуту, и просто люди с иной жизненной позицией. А он был слишком слаб, чтобы принимать активное участие в этой войнушке. К тому же огнестрельное оружие Раскин не любил и в глубине души не понимал, как один человек может наставить на другого ствол и спустить курок. Это было как-то не спортивно.

То ли дело — пырнуть ножом. Или трехгранным острием костяного шипа-имплантата…

Шутка, конечно.

Дверь тяжело хлопнула об стену. Эхом отозвался одинокий выстрел.

Павло с виноватым выражением на лице поднял пистолеты вверх. Из дула правого струился сизый дымок.

На пороге повис, схватившись за коробку двери, человек в сине-черном комбинезоне. По его груди стремительно расползалось темное пятно.

— Болван!.. — шикнул кто-то в сторону Павла.

— Томас! — выкрикнул умирающий. — Заложники освободились!

Заложники?! Раскин нервно провел рукой по грязной лысине. Как говорил один известный киногерой: «Это становится совсем интересно!»

В тот же миг кто-то вышвырнул убитого из дверного проема. Мелькнуло пятно цвета «хаки»: в зал ворвался поджарый головорез с автоматом в руках и с ходу, с бедра, открыл огонь. Следом за ним появился еще один, и еще, и еще… Они поливали находящихся в зале свинцом и, казалось, не замечали ответных пуль, вгрызающихся в их тела. А из дверей вырывались все новые и новые люди в камуфляже. Кем бы ни были эти бывшие заложники, очевидно, что зуб на «сине-черных» они имели большой и острый, раз не стали спасаться бегством, а ударили прямо по штабу.

В считаные секунды зал заволокло белесым угаром, во все стороны брызнуло бетонное крошево. Редкие паузы в оглушительном стрекоте автоматов и хулиганском свисте рикошетящих пуль заполнили вопли сражающихся и надрывные крики умирающих.

Раскину повезло: он успел укрыться за ближайшей клинообразной колонной. Пули отбарабанили дробь по металлу, но не смогли достать ушельца в его убежище.

«Сине-черные» попытались рассредоточиться по залу. Раскин видел, как Томас, держа неумолкающий автомат одной рукой, помчался к открытой двери портала. Ушелец подумал, что вот так бесславно полнолицый командир собрался оставить своих бойцов, но нет — через секунду тот вынырнул из кабины обратно, уже с новым рожком в извергающем пламя оружии.

Обе стороны дрались с одинаковым ожесточением. Речь не шла о том, что кто-то продемонстрирует спою силу и заставит противника поднять руки. Было ясно, что и те, и другие собираются биться до последней капли крови, до последнего патрона.

Один из «компьютерщиков» вел огонь с пола. Второй, вероятно, был убит — он упал прямо в работающий голографический монитор. Со своей позиции Раскин видел лишь торчащие из полупрозрачной карты рифленые подошвы ботинок. Павло оказался за той же колонной, что и ушелец. Его черные, практически лишенные белков глаза азартно сверкали. «Сине-черный», шипя и матерясь по-русски, сунул дымящиеся пистолеты в кобуры. Сорвал с пояса узкий цилиндр. Взмахнул рукой…

Раскин предусмотрительно открыл рот: барабанные перепонки остались целы.

Взрыв гранаты разметал воинственных заложников. Тем из них, кто смог остаться на ногах, в спину ударило подоспевшее подкрепление «сине-черных».

…Через минуту Павло, бормоча себе под нос, принялся деловито добивать раненых врагов.

Раскин осторожно покинул укрытие. На убитых он старался не смотреть. Нет, он не был неженкой и не зеленел от вида крови: каких только зрелищ ему не доводилось лицезреть в прошлом. Однако по своему опыту знал: чем меньше с подобным имеешь дело, тем крепче спится и слаще естся. Кишки, они только тогда хороши, когда находятся внутри человека и выполняют свои функции. И плохие, и хорошие люди должны умирать в постелях в окружении родственников или в крайнем случае — докторов. А не черт-те где, на бетонном полу, в мотках собственного ливера.

Командир Томас говорил с какой-то молодой женщиной. Ее светлые волосы стягивала серо-зеленая лента, среди локонов, словно варварское украшение, сверкали рубиновые бусинки капель чужой крови. Она, нахмурившись, слушала командира. Тонкие пальцы барабанили по деревянному прикладу автомата. Раскин непроизвольно попятился. Он догадался, что речь идет о его особе.

— Павло! — крикнул Томас, после того как под сводами зала прогремел очередной выстрел. — Успокойся на минуту! Дай поговорить!

— Так они ж шевелятся! — Павло наступил на голову вяло перебирающего ногами бойца в камуфляже. — Томас! Может, прикажешь им первую помощь оказать? — и он дважды нажал на спусковой крючок.

Командир выкатил глаза:

— Я тебе сказал: остынь! Отвлекаешь же, мать твою так! Не спрячешь пушки — тебе помощь оказывать придется, молокосос!

Раскин сплюнул и отвернулся. Даже боязнь за собственную жизнь не смогла затмить собой отвращение, которое он испытал к этому парню, что так увлеченно переводил из мира «этого» в мир «иной» застрявших на полпути.

Отвернулся и встретился глазами со светловолосой женщиной.

Секунду-другую она изучала Раскина. Затем перевела взгляд на командира Томаса. Отрицательно покачала головой, добавив к этому короткую фразу. Лоб Томаса прорезали глубокие морщины. Командир вздохнул и подал едва заметный знак бровями. Раскин тут же почувствовал, что в область левой почки ему уперлось еще теплое дуло автомата. Пришлось поднять руки.

— Так, — полное лицо Томаса покрылось розовыми пятнами. Командир приблизился к Раскину. Смерил его взглядом, будто увидел впервые. — Кто ты такой и почему решил, что сможешь водить нас за нос?

Раскин медленно опустил руки. Его взяли в кольцо. Слева и справа — каменные лица. Нервные пальцы полируют спусковые крючки. Особняком стоял Павло и чуть ли не с любовью глядел на Раскина. На его лице можно было разглядеть надежду заняться чем-то более интересным, чем раздачей «на орехи» уже не сопротивляющимся противникам. В шаге за спиной Томаса покачивалась на каблуках светловолосая женщина. Ее плечи были опущены, а глаза смотрели в пол. Руки то и дело поправляли ремень перекинутого через плечо автомата.

— Меня зовут Федор Семенович Раскин, командир, — глухо проговорил ушелец. — Водить за нос я вас не собирался, не мальчик уже. Вас я не знаю и в гости сюда не рвался. Как я здесь оказался, до сих пор ума не приложу…

Томас хмыкнул. Хохотнул Павло и принялся играть с пистолетами, словно заправский ковбой.

— Ты гляди, Федор! — проговорил он, не прекращая вращать «стволы». — Земляк! Пристрелить его, пан командир?

Командир не ответил. Женщина бросила в сторону Павла раздраженный взгляд. Пальцы, лежащие на цевье автомата, побелели.

— Я штурмовой колонизатор категории А0 с коэффициентом изменений «восемь с половиной», — с нажимом проговорил Раскин. — Я выполнял задание на Забвении…

— На Забвении! — вновь перебил его Павло. — Старик, ты, наверное, не знаешь, что на этой планете люди долго не живут!

— Павло! Тявкнешь еще раз — добавлю в твоей голове еще одну дырку! — не оборачиваясь, бросил Томас.

Очевидно, последняя фраза всерьез зацепила парня. Он побледнел от злобы и одним движением вогнал пистолеты в кобуры. Демонстративно застыл, полузакрыв глаза и скрестив на груди руки.

— Продолжай! — рыкнул Томас в сторону Раскина.

— Слушай, командир! — Раскин сжал кулаки. — Ты, наверное, не знаешь, чего стоят полчаса на Забвении! Я едва дышу. Ты меня или сразу расстреляй, или же дай что-нибудь выпить и съесть, позволь отдохнуть. А потом допрашивай, сколько влезет! И еще раз повторяю: я знать вас не знаю и знать, уж извините, не желаю!

— А что, пропасть на Забвении тебе было бы предпочтительней? — продолжал напирать Томас.

— Предпочтительней! — честно ответил Раскин. — Там я по крайней мере знал, за что отдаю богу душу.

— Ты работал на Шнайдера? — спросила женщина. У нее был усталый, надтреснутый голос. Когда рядом рвутся гранаты и не умолкают выстрелы, попробуй, сохрани девственную чистоту связок.

— Да, — коротко ответил Раскин.

— Ты знаком с Гордоном Элдриджем? — вновь последовал вопрос.

— Да.

— Почему не его привлекли к выполнению миссии на Забвении?

Раскин развел руками. Пристально поглядел на женщину. А она была ничего: не высокая, не низкая. Худоватая, но не до изнеможения. Кожа светлая, даже скорее бледная. Нос прямой, скулы высокие, покрытые свежими ссадинами. Губы средние. Темные и растрескавшиеся. В углу рта — голубая гематома. Глаза миндалевидной формы, холодные, светлые, неопределенного цвета.

Да, ему приходилось видеть такие же серо-желто-голубые глаза. И это их выражение вроде: «меня все достало, но тебя я все равно переплюну» казалось знакомым.

Не нужно было быть семи пядей во лбу, чтобы два помножить на два.

— Почему-почему? — буркнул Раскин. Сделал полшага вперед — очень уж назойливо давили под ребра дула автоматов. Констатировал: — Ты — Вероника Элдридж.

Женщина кивнула.

— Как я сразу не догадался… — Раскин криво улыбнулся. — Я должен был понять это еще на «десантнике», когда Шнайдер впервые назвал твое имя. Вероника. Ты не очень-то похожа на отца, но это, наверное, и к лучшему…

Ай да Элдридж! Парень, оказывается, был еще тем пройдохой, царствие ему небесное! Когда же он успел обзавестись ребенком? В школьном возрасте?

Раскину, например, начали перекраивать хромосомы, когда на лице еще и первые прыщи не появились. Соответственно, к своим восемнадцати годам он мог плодить лишь цирковых уродцев.

А что американец? Едва ли колонизатора со столь значительным коэффициентом изменений, как у него, готовили с более позднего возраста…

Раскин округлил глаза, приходя в изумление от очередной догадки.

Быть может, Элдридж просто взял и рискнул? Рискнул, со свойственной ему беспечностью орегонского ездока на родео. Отважился. И вместе со своей женщиной (была ли она женой, любовницей или просто случайной встречной — кто теперь узнает?) им удалось сорвать джек-пот: ребенок родился не только здоровым, но и не обделенным искрой божьей. Ведь Вероника, если верить Шнайдеру, командовала кораблем дальней разведки. Соответственно, обладала самым полным набором необходимых качеств для работы в Большом Космосе.

Быть может, если бы и он, Федор Раскин, не смалодушничал в свое время, то не остался бы теперь одиноким, словно ледяная блуждающая планета в межзвездном пространстве, и не мотался бы из мира в мир, повинуясь чужой воле…

— Тебе задали вопрос, Раскин! — прервал его размышления Томас.

Ушелец поджал губы. Исподлобья взглянул на женщину.

— Из всех боевых мутантов с коэффициентом восемь с половиной и более только я остался в живых. Так что, — он коротко кивнул Веронике, — соболезную тебе. Извини, но произносить речи не умею и не люблю. Твой отец был неплохим парнем, поверь мне, я обязан ему жизнью, — перевел взгляд на Томаса. — И ты, командир, извини, но обернуться Гордоном Элдриджем я не могу.

Командир опустил голову, словно бык при виде матадора.

— Как умер мой отец? — отстраненно спросила Вероника.

— Я не знаю.

— Он работал на Забвении? Я имею в виду, в последние годы?

— Я не знаю, — повторил Раскин. Неожиданно ему вспомнились восемь призраков Забвения. Да… Белые зубы на обезображенном лице. Все-таки он не ошибся — это был Элдридж. Что американец забыл и мире, куда никто из них, чудом избежавших гибели и прошлом, не сунулся бы даже под страхом собственной смерти?

Но ведь он, Раскин, все же согласился выполнить миссию на той планете! И руководствовался отнюдь не боязнью за свою жизнь.

— Может быть, Элдридж и работал на Забвении… — добавил ушелец неуверенно. — А может, и нет.

БУМ!!!

С потолка снова посыпалась пыль. Неведомый противник решил продолжить обстрел позиции «сине-черных».

— Все, господа! Сворачиваем операцию! — громко проговорил командир Томас. — Мы и так потеряли много времени на этой планете, — он хмуро глянул на трупы своих бойцов. — И людей тоже…

Плечи Вероники поникли окончательно.

— Если я бы знала, Томас… — проговорила она с извиняющимися нотками в голосе. Затем вдруг заломила руки. — Неужели ребята гибли зря!..

— На войне случаются и поражения, — раздраженно отозвался командир. — Нечего посыпать голову пеплом. Была немалая вероятность успеха нашей задумки. Что ж, не вышло. Теперь нужно подумать, как отсюда безболезненно улизнуть. А зря или не зря гибли… — он махнул рукой. От Раскина не укрылась горечь этого жеста.

— Это почему же зря? — вмешался Павло. — «Зомбаков» положили сотни полторы! Когда бы мы еще так оторвались?

Эти люди воюют с Треугольником!

Раскин мысленно присвистнул. Конечно, о чем-то подобном он догадывался с самого начала, с того момента, как очутился в сотрясаемом близкими взрывами зале. Но какая же структура Солнечной Федерации не побоялась вступить в открытый конфликт с инопланетной цивилизацией? Вопреки официальной политике, согласно которой Треугольник — союзник Земли на веки вечные, а его расы: споры Обигура и почти мистическая Грибница — едва ли не будущие симбионты людей.

Томас отвернулся от Раскина. Поднес к губам коммуникатор.

— Всем командирам групп: перейти к последней фазе операции! Повторяю: сворачиваемся и приступаем к последней фазе! Лис! — окликнул он одного из бойцов, разбиравших обломки разрушенных в перестрелке компьютеров. — Что с реакторной?

— Шеф, все подготовлено, — ответил ему «сине-черный», утирая лоб испачканной в саже рукой, — подарочки лежат под елкой. Вы только скажите, и все на четверть мили вокруг взлетит в воздух.

— Молодец! — одобрил Томас. Нахмурившись, поглядел на тела своих погибших бойцов. — Будет погребальный костер, братья. Большего для вас мы сделать не можем.

— Томас! А что с этим типом? — вновь послышался голос Павло. Дула его пижонских пистолетов вновь смотрели в сторону Раскина. — Пристрелим? — привычно предложил он.

Томас отрицательно мотнул головой.

— В наручники его! Я собираюсь разговорить этого Раскина, как только представится возможность. Ну, хорош, ребята! — вновь заорал он. — Бросаем все, как есть, и живо к выходу!

Раскину пришлось послушно завести руки за спину. Вокруг запястий сомкнулись холодные кольца браслетов.

— Как же от тебя, мужик, воняет! — пробормотал «сине-черный», что надевал на него наручники. — Держись от меня подальше, усек?

Раскин выругался сквозь зубы.

— Хотя бы подгузник разрешили снять… — прошипел он. — Кто теперь почешет мне в промежности? — Окликнул Томаса: — Эй, командир!

Томас недовольно обернулся.

— Я не гарантирую, что смогу нормально передвигаться! Побывать на Забвении — это не все равно, что за сигаретами сходить!

— Захочешь жить — еще как бегать будешь! И не отвлекай меня по пустякам. Павло! — командир взмахнул рукой. — Присмотри… Хотя нет. Отставить! Иди лучше помоги с дронами. Вероника! Займешься нашим гостем!

Дочь Гордона Элдриджа тут же оказалась рядом с Раскиным. Вместе они двинулись к выходу из зала. Раскин поморщился: идти пришлось, переступая через растерзанные трупы бывших заложников. В какой-то миг он пошатнулся и понял, что сейчас рухнет лицом на гору человеческого фарша. Вероника схватила его за локоть и помогла восстановить равновесие.

— Спасибо! — прошептал Раскин. — Это на самом деле были «зомбаки»? — спросил ушелец, когда наконец изрешеченная пулями дверь отгородила их от побоища и они оказались в полутемном коридоре.

— На самом, на самом. — Левой рукой Вероника не отпускала его локтя. Пальцами правой принялась барабанить по прикладу висящего на плече автомата. — Молчи и береги силы. Отдыхать получится только на корабле. Если мы до него доберемся.

Раскин неловким рывком освободился от ее пальцев и привалился плечом к стене.

— Ты чего? — Вероника недоверчиво вскинула оружие.

— Вероника, извини, — он судорожно втянул в себя воздух, — я, кажется, сильно перегрелся… в скафандре. Извини, я сейчас…

Он захрипел и согнулся в рвотном спазме. Сплюнул густую слюну. Пустой желудок сжимался и разжимался снова и снова, пока в конце концов не выдавил из своих глубин каплю не успевшего усвоиться «лизина-гуанина».

— Все? — полюбопытствовала Вероника.

Раскин плюнул на стену. Мотнул головой, стряхивая с глаз едкие слезы.

— Кажется…

— Тогда — вперед! Иначе — будь уверен — Томас бросит тебя на этой планете. И меня тоже.

Она потянула Раскина вслед за остальными «сине-черными».

Коридор вскоре расширился. Превратился в плавно поворачивающийся пандус. Пол глухо отзывался на удары каблуков и, несомненно, был способен выдержать вес грузовой машины средних размеров. На стенах через равные промежутки тлели вполнакала стеклянные пузыри светильников. С правой стороны из тени появлялись и исчезали массивные металлические ворота. Маркировка, нанесенная на их вороненые поверхности, была для Раскина открытой книгой. «Осторожно! Высокая энергия!» — читал он зашифрованные для простых смертных пиктограммы. «Осторожно! Радиоактивные материалы!» Далее: «Осторожно! Низкие температуры!»

Повсюду «Осторожно!».

Это «Осторожно!» мигало у него перед глазами, словно красная лампочка сигнала тревоги на пульте астрогатора. Неожиданно захотелось вернуться в зал с порталом, к брошенному скафандру. Вскрыть блок жизнеобеспечения, достать баллон с остатками «лизина-гуанина» — ведь не мог же весь «коктейль» вылиться на пол? Втянуть в себя киселеобразную субстанцию и сразу же отключиться, позволив организму самостоятельно восстанавливать функции.

Этот порыв был настолько силен, что Раскин едва и в самом деле не повернул назад. Вновь в его локоть вцепились пальцы Вероники.

— Что опять? — недовольно спросила она.

— Мне нужно… — Раскин с мольбой поглядел в ее светлые глаза. — Может, у вас есть что-нибудь? Аминокислотный сироп? Любой модификации, ну, хоть самой древней?

— Раскин, ты меня достал… — процедила Вероника. Она потащила ушельца за собой, пытаясь не отстать от остальных «сине-черных».

— А если бы на моем месте оказался Гордон? — не унимался Раскин. — Что тогда? Разве вы для него ничего не приготовили? Он протянул бы не дольше, чем я, и грош цена была бы тогда этой хваленой операции! Мутанты нашей модификации не фотосинтезом кормятся! Или вы об этом не знали?!

Раскин, к своему стыду, понял, что упирается ногами, словно ребенок, которого оттаскивают от витрины магазина игрушек. Еще пустить слезу не хватало…

Вероника похлопала по карманам на своем комбинезоне. Выудила шоколадный батончик в потертой обертке. Никак, берегла на «черный» день.

— На вот! И не вздумай останавливаться, если вдруг снова потянет блевать!

Раскин беспомощно подергал плечами, напоминая ей о наручниках. Вероника поморщилась: освобождать этого человека ей не хотелось. Было не похоже, что лысый сможет представлять какую-то опасность. Просто не хотелось. Но все же она сжалилась — расстегнула дужки на его левом запястье.

— Потерпи, боец, несколько минут, — проговорила она сквозь зубы. — Попрошу у наших докторов для тебя стимулятор на амфетаминах. Как живчик у меня скакать станешь!

Раскин выхватил батончик из рук, словно собака — кусок мяса, едва не оторвав «хозяйке» пальцы. Эта конфета, конечно, не могла сравниться в эффективности с «лизином-гуанином», однако выбирать не приходилось.

Вероника брезгливо поморщилась, когда за ее спиной послышалось торопливое чавканье.

Раскин тщательно облизал обертку, затем свои не очень чистые пальцы. Только после этого позволил Веронике застегнуть на своих запястьях неизящные браслеты.

Сытно отрыгнул. Сухо попросил прощения.

Внутренний сигнал тревоги мигнул еще пару раз и затем нехотя погас. Пестрый набор, состоящий из форм, цветов, звуков и запахов, сложился в более или менее устойчивую картину окружающего мира.

И сразу же на глаза ему попалось кое-что интересное.

«Станция гиперпространственного перемещения. Корпус № 1. Собственность корпорации „Солнечные минералы и энергетика“, г. Циркон, кратер Гринвича, п. Барнард-1».

Это было выведено тривиальной белой краской на фрагменте стены напротив ворот, которые вели, если не врала маркировка, в главный бокс грузового портала.

Его занесло на Барнард-1!

Раскин на этой планете бывал. Правда, один раз и, как говорится, проездом. Корабль, на борту которого он находился, принял крохотный космодром возле городка под названием Участок-16, — на пути к Эпсилону Индейца нужно было пополнить запасы воды и жидкого ракетного топлива (они шли на стареньком «Варане», использующем три типа двигателей). Барнард-1 был относительно благосклонным к человеку миром изнурительно длинных туманных дней и еще более тоскливых морозных ночей. Местная жизнь была представлена несколькими видами микроорганизмов, а также нехитрым набором грибов, водорослей, мхов и лишайников. Освоение планеты заинтересовало лишь горнодобывающие и металлургические предприятия. На ее сильно кратеризированной поверхности люди основали несколько шахтерских городков и поселков. И вот теперь они обзавелись собственным гиперпорталом. Судя по всему, их дела шли в гору.

То ли будет после нападения «сине-черных»…

Неужели и на Барнарде-1 всем заправляет Грибница?

Каждая секунда неотвратимо и механически плодила новые и новые вопросы, словно заводской станок канцелярские кнопки.

— Вероника, мне нужно знать, как я очутился на Барнарде-1, — сказал Раскин провожатой.

— Не горячись. Сейчас я за твою жизнь не дам и ломаного гроша, — принялась упрямиться Вероника. — Навязали тебя на мою голову!..

— Перестань! Будь хорошей девочкой, расскажи дяде Федору, что он хочет знать, иначе старик рискует умереть дураком.

Секунду-другую Вероника колебалась.

— На Забвении был развернут одноразовый портал… — нехотя произнесла она. — Само собой — маломощный и узконаправленный… Мы не могли сориентировать его ни на одну из наших планет, потому что все они находятся очень далеко… Пришлось захватить станцию Федерации… и…

— Элдридж! — раздался голос командира Томаса. Он не кричал, но Раскину показалось, что его слова разнеслись по всем трем измерениям коридора, словно глас божий. — Заткни рот и лучше еще разок проверь автомат!

Вероника поспешно замолкла.

— Вероника! — Раскин неуклюже выпятил вперед плечо и поймал ее холодную ладонь скованными за спиной руками. — Почему ты здесь, а не со Шнайдером?

— Раскин, замолкни и гляди в оба! — сказала она вместо ответа. — Скоро здесь станет знойно!

Вопросы в голове ушельца размножились в геометрической прогрессии.

Ни разу ему еще не приходилось слышать об «одноразовых порталах». Конечно, теоретически их существование возможно, — почему бы и нет? Только имеет ли оно смысл? Ведь гиперпространственные порталы слишком дороги и сложны, чтобы создавать их одноразовыми. Но допустим все же, что такие устройства где-то собирают… ручным способом ушельцы-нелегалы в антисанитарных условиях на лунах гиганта Мао. Допустим. Но как портал возможно «развернуть» — это ведь не зонтик! Это целый комплекс, куда входит система реакторов, гравитационное ядро, мазерный букет пространственного глубиномера и еще черт разберет что. Построить портал — дело не одного дня. А тем более — на Забвении.

И еще: она сказала «наши планеты». Какие-то «наши планеты», которые находятся так «далеко», что «сине-черным» пришлось захватить станцию на планете Федерации…

Черт! А может, «сине-черные» — тоже какая-нибудь мразь инопланетная? Вроде Обигуровских спор, только более способная имитировать человека. И они собираются со своей стороны отхватить кусок от пирога Солнечной Федерации?

Раскин покосился на автомат Вероники. Грубая, неэргономичная железка с деревянным прикладом.

Если «сине-черные» — чужие, то их технология и технология землян находятся на одном уровне. Конечно, люди не строят одноразовых порталов, но, с другой стороны, на кой они, такие порталы, нужны?

Ушелец украдкой взглянул на профиль своей провожатой. Ее покрытое ссадинами лицо серебрилось от капелек выступившего пота. Вероника тяжело дышала и нервно кусала растрескавшиеся губы.

Дьявол! Пусть она будет человеком…

В коридоре остро запахло кровью: из бокового ответвления вышел отряд «сине-черных». Две пары несли простые брезентовые носилки. Ступали мягко, но быстро: будто всю жизнь занимались тем, что таскали раненых. Бородатый «сине-черный» с сумкой на поясе, отмеченной сакраментальным красным крестом, помогал идти вояке со стянутой бинтами грудью. Еще один раненый шагал сам, опираясь на Г-образный обрезок трубы, как на костыль.

Если «сине-черные» были чужими, то кровь у них оказалась того же цвета и запаха, что и у людей.

Глава 2

В шлюзе гиперпространственной станции — размерами он походил на авиационный ангар — находились двадцать два человека в сине-черных комбинезонах.

Именно двадцать два. Раскин пересчитал.

За открытыми воротами серел мрачный день Барнарда-1. То и дело внутрь шлюза врывался холодный ветерок. Он приносил с собой запахи дождя и гари. Слышались отрывистые очереди: где-то снаружи продолжался затяжной бой; стороны не давали друг другу передышки. «Ангар» поперек перегораживала баррикада в человека высотой, сложенная из железных контейнеров и металлических штанг непонятного предназначения, огромных покрышек карьерных грузовиков и бетонных обломков разных размеров. В баррикаде были оставлены два узких прохода. Через один из них Павло и незнакомый Раскину «сине-черный» тащили к выходу громоздкий металлический ящик. На вид — очень тяжелый.

На появление командира Томаса «сине-черные» отреагировали немедленным воинственным ревом. Когда в сероватом полумраке вырисовалась сутулая фигура ушельца, мощь рева возросла в два раза. Вверх взметнулись руки с зажатыми в них автоматами. Хорошо, хоть не принялись палить в потолок. И все равно этот жест вызвал у Раскина ощущение, что он попал внутрь пропагандистского боевика об очередном исламском джихаде.

Овации приобрели оттенок удивления, когда «сине-черные» поняли, что Раскин — в наручниках.

Но Томас не дал своим бойцам опомниться и обременить себя лишними мыслями.

— Господа! — прокричал он, взобравшись на ящик из-под ручных гранат. — Сегодня мы будем праздновать победу! Мы утерли нос Грибнице в пространстве Федерации! Мы доказали сами себе, что можем успешно вести военные действия не только в Секторе Веги! И без поддержки союзников из Стеклянных! Мы молодцы, господа! Верно, вашу мать?

«Сине-черные» с готовностью нагрузили свои глотки работой. Даже раненые попытались издать звуки бодрее хрипов и стонов. Раскин, с молчаливого разрешения Вероники, пристроился на край кресла, выдранного «с мясом» из кабины какого-то грузовика.

— Осталось немного! — продолжил Томас, когда крики утихли. — Мы ведь не собираемся пировать в этой вонючей дыре, верно? Я, например, намерен отмечать победу на нашей планете! Вместе с вами, конечно! В этом сезоне войны больше не будет! Мы завоевали все кубки из возможных!

Томас замолчал. Перевел дыхание, вытер губы и продолжил четким, лишенным и тени бравады голосом:

— «Небиро» находится в двух километрах от нашей позиции. Корабль защищен от врага дисперсионным щитом. Более сотни неприятельских единиц — спор, «зомбаков» и просто человеческих выродков — взяли транспорт в кольцо и, как они надеются, полностью блокируют его. К счастью, в их распоряжении только ручные гранатометы и… три лазерные «самоходки». Пока щит активен, «Небиро» в безопасности. Но для того чтобы корабль перелетел к нам, его экипажу придется отключить защиту. На этот момент очень надеется наш неприятель и ждет его, не отрываясь от прицелов. Как только «Небиро» лишится щита, враг ударит по транспорту изо всех стволов. Мы не запрещаем злодеям тешить себя иллюзией! И более того: перед станцией расчистили площадь, якобы для приема «Небиро». На самом деле «Небиро» останется на месте, продолжая стягивать на себя основные силы противника и держа его в заблуждении. Наша задача — прорваться через Циркон под прикрытием дронов и выйти осаде в тыл…

Раскин почувствовал, что от размеренной речи командира его тянет ко сну. Он понял, что не за горами расплата за использование сверхнавыка. Причем по самому беспощадному тарифу. И только экстремальность ситуации, в которой он очутился, не позволяла отключиться с открытыми глазами. Как очень хотелось. Рефлексы поддерживали нервную систему в тонусе; беспокойный червячок внутри извивался всем кольчатым тельцем и настоятельно рекомендовал попробовать форсированный метаболизм — может, что получится?

Может, конечно, что-то бы и вышло, но какой смысл от оружия, если ты не знаешь, против кого его необходимо направить? Уж лучше использовать остатки сил, чтобы удержаться на ногах, — решил Раскин. Это не много, но и не мало в его-то состоянии. Не то воинственным «сине-черным» придется тащить ушельца на спинах. Едва ли это станет доводом в его пользу, когда командир Томас найдет время для разговора.

— Сейчас у нас есть три, — продолжал Томас, повышая голос, — повторяю: всего три трудности! Первая — ее последствия все уже ощутили, — при посадке мы не полностью уничтожили тренировочную базу «зомбаков». Часть безмозглых ублюдков выжила и располагает тяжелым оружием. Вторая — наш друг, — он указал на клюющего носом Раскина, — должен быть доставлен на «Небиро», чего бы это ни стоило. Сколько жизней бы это ни стоило! Одним глазом ищем врага, а второй не сводим с его лысой головы!

Раскин поморщился. Кто бы говорил! У командира на голове имел место «ежик» микроскопической длины, на темени белела гладкая, словно колено, тонзура.

— Сложность третья. Это — наши раненые. — Томас внимательно оглядел лица бойцов. Будто в первый раз увидел. — Надо ли напоминать, что своих людей мы не оставляем?

— Заткнись, Томас! — один из лежащих на носилках апатично пошевелил руками. Раскин бросил взгляд в его сторону и тут же отвел глаза: «сине-черный» был в два раза короче, чем ему полагалось. — Я вот отвоевался… — закончил тот чуть слышно.

— Не затыкай рот командиру! — встопорщил щеточку усов Томас. — Ты, Пегий, все еще мой подчиненный! Так вот, — он обратился ко всем остальным, — предлагаю отправить за ранеными лихтер, после того как «Небиро» окажется на орбите. Мы разделимся. Оставим здесь отряд. Человек пять, я думаю, не больше. Когда мы пойдем через Циркон, «зомбакам» будет не до станции, это как пить дать.

Командовать обороной и прикрытием нашей контратаки будет Павло Трыщун. Павло, возражения есть?

— Да нету возражений, нету! — выкрикнул «сине-черный». Он продолжал таскать ящики к выходу и как раз примерялся к очередному, когда Томас объявил о своем решении. — Чуть что, так Павло — молокосос! Павло — молчать! А как к дядьке в пекло лезть — так, Трыщун, командуй! — добавил он не без пафоса.

Томас оставил реплику без внимания.

— Остальные, полагаю, должны быть добровольцами.

— Я останусь! — поднял руку бородатый доктор.

— Я поддержу! — сказал тот, кого Томас назвал Лисом. — Хочу своими глазами посмотреть, как этот гадюшник раскидает по окрестностям!

Не заставили себя ждать еще двое добровольцев. Отряд был сформирован в считанные минуты. Томас удовлетворенно кивнул.

Павло ногой откинул крышку плоского контейнера. Подмигнул Раскину:

— Раз мы никуда не идем, можно выбрать «пушку» побольше!

Он наклонился и вынул тяжелый автомат с подствольным гранатометом. Достал запасной магазин, примотал скотчем к уже заряженному так, чтобы можно было молниеносно заменить отстрелянный рожок на полный патронов. Раскин отметил, что «сине-черные» располагают солидным арсеналом. Куда более солидным, чем могло показаться на первый взгляд.

— Отсюда не высовывайтесь, пока не прибудет лихтер, — продолжал инструктировать Томас. — Станцию строили на совесть. Чтобы ее разрушить, понадобится атомная бомба, но, надеюсь, до этого не дойдет. Нижний уровень — самый безопасный. На верхние этажи лучше не соваться, — их могут продырявить…

Он слез с ящика, поднес к губам флягу. Какой-то «сине-черный», высоченный и худой, словно кочерга, тоже с коммуникатором на руке, подошел к нему и спросил о Раскине. Ушелец мгновенно подобрался.

— Подозрительный, — ответил Томас «сине-черному», не сводя с Раскина глаз. — Возможно неадекватное поведение.

— Тогда наручники — это благоразумно. Забвение… — проговорил худой хорошо поставленным, глубоким голосом. Как диктор с голограмм-видения. Ну, конечно же, Забвение — всему объяснение. Забвение… «Сине-черный» почесал небритую щеку. — Ты прав, шеф. На «Небиро» будет видно…

— Так, пятеро остаются, пятеро раненых, — задумчиво проговорил Томас, — двенадцать выходят… Сколько снаружи, Москит?

— Двенадцать, шеф, — ответил худой.

— Двадцать четыре, — Томас вновь встопорщил усы. — Шанс, Москитик, есть…

Раскин понял, что они готовы выдвинуться прямо сейчас.

— Вероника! — позвал он.

— Что? — его провожатая обернулась, прерывая разговор с доктором. Очевидно, речь шла об обещанных ушельцу стимуляторах.

— Дай воды, Вероника…

Снаружи моросил дождь.

Раскин знал такие дожди. Недолюбливал их. Они были чужими. Дети внеземелья, обитатели дальних планет: стылые, непрерывные, враждебные… Они так не походили на пахнущие лесом, степью или морем земные ливни.

Небо прогибалось под тяжестью беспокойных седых туч. То и дело сверкали молнии, их бело-зеленым вспышкам вторили раскаты грома. Ветер налетал, заставляя пригнуться к земле, и в тот же миг пропадал, будто бы его никогда и не было.

День миновал свой пик, но казалось, что за стенами станции не светлее, чем на Земле в полнолуние.

Звезда Барнарда, как и все белые карлики, представляла собой крохотный горячий объект с массой, ненамного уступающей солнечной. Она нещадно разила ультрафиолетом, к счастью, плотная атмосфера Барнарда-1 на девяносто процентов сводила ее усилия на нет. С этого расстояния звезда не имела видимого диска, реденькие лучи кое-как пробивались сквозь сочащиеся моросью воронки бурных циклонов.

Дождливо, сумрачно и очень холодно. Холодно настолько, что Раскин с тоской вспомнил об оставленном на «Микадо» новеньком внепогоднике.

Та-та-та-та! — ударила в дождливую мглу автоматная очередь. Над горизонтом засиял одинокий трассир.

Бум! — взорвалась граната где-то на верхних этажах станции. С козырька, нависающего над входом, посыпалась бетонная крошка и мелкие обломки.

Раскин стоял и смотрел.

Прямо перед ним лежало бетонное поле, покрытое колотыми ранами воронок. В некоторых выбоинах алел сильно разбавленный дождевой водой человеческий рассол. Всюду валялись стреляные гильзы. На глаза то и дело попадали клочья сине-черной униформы. Иногда — с кусками того, на что эта форма надевалась. Раскин, верный своим принципам, старался не задерживать взгляд на пушечном мясе.

Железобетонный забор, окружавший когда-то гиперпространственную станцию, полностью превратился в ощетинившуюся арматурой, протяженную груду мусора. Ворота — когда-то на территорию станции можно было попасть через ворота — преграждал лежащий на боку исполинский карьерный бульдозер. По обе стороны от поверженной машины «сине-черные» возвели два полукольца укрепленных точек. В их глубине бдели неподвижные автоматчики.

— Вперед! — громким шепотом приказала Вероника.

Раскин послушно выскользнул из-под козырька, дающего хоть какое-то убежище, в дневные сумерки Барнарда-1.

Страх отсутствовал. Раскин чувствовал себя слишком изможденным и опустошенным, чтобы бояться. Свой катарсис он пережил среди каменных гребней Забвения, когда в одиночку противостоял целой планете. Поэтому предстоящий прорыв сквозь город, превращенный «зомбаками» в единый укрепрайон, не пугал нисколько. Скорее, вызывал отвращение физиологического характера, будто его пичкали высококалорийной пищей против воли. Все-таки в свое время он поступил верно, выбрав в Колониальном командовании карьеру штурмового колонизатора, а не десантника — обутого в сапоги «по самое горло» и носящего воинское звание. Конечно, штурмового колонизатора гражданским лицом назвать было нельзя. В подготовку первопроходцев входило обучение обращению с разными видами огнестрельного и энергетического оружия, специальному искусству рукопашного боя. В случае войны Федерация мобилизовала бы своих боевых мутантов в первую очередь. Но убивать и калечить людей не было их прямой работой.

У входа — вернее, у въезда — в станцию была проложена дренажная система. Тоннель для сточных вод оказался обрушенным. «Сине-черные» превратили его в узкий окоп, который, изгибаясь под прямым углом, уходил через побитое взрывами поле к перекрытым воротам. Раскин спрыгнул в пахнущую болотом канаву. Ноги по щиколотку увязли в темной жиже.

Отойдя шагов на пять от входа, Томас, Павло и еще двое «сине-черных» стали колдовать над ящиками — за их транспортировкой Раскин наблюдал в шлюзе станции. Что-то клацнуло, и стенки первого ящика раскрылись, словно лепестки цветка. Внутри оказался полуметровый металлический цилиндр. Павло радостно выругался, потер руки и отпрянул в сторону. Раздалось едва слышное шипение: над цилиндром развернулись две пары лопастей. Через миг загадочное устройство исчезло, растворившись на фоне бурлящего неба. Раскин, раскрыв рот, следил за его полетом, сколько мог. То есть недолго. Вновь послышался свист рассекаемого воздуха. Еще два цилиндра, сопровождаемые воодушевленным улюлюканьем Павло, взмыли к облакам.

Раскин столкнулся с очередным парадоксом. Эти летающие штуки на вид казались весьма тяжелыми. Было понятно, что в воздух их поднимают не дурацкие винты, а компактные гравитронные приводы. Значит, полезного веса так называемые дроны не могли нести ни грамма, — Раскин догадывался, что для него в корпусе «летуна» просто не должно было остаться места.

И какое тогда прикрытие они могут обеспечить? Разве что рухнут кирпичами «зомбакам» на головы…

Откуда-то справа донеслось напряженное гудение сервомеханизмов. Раскин высунул голову из окопа и увидел, как в метрах тридцати от него поспешно разворачивается тупорылое автоматическое орудие, укрепленное на плоской платформе. Ствол пушки нашел зенит, будто его наводчик разглядел за тучами неприятеля. Похожий звук донесся и слева. Обернувшись, Раскин разглядел еще два орудия. Они тоже задрали стволы к небесам, словно комплексы ПВО, и синхронно повернулись градусов на тридцать-сорок в противоположную от Раскина сторону.

«Они „пасут“ дронов! — догадался ушелец. — За каждым стволом закреплено свое устройство!»

Тонко свистнуло, и ослепительная магниевая вспышка хлестнула по глазам. Раскин проворно пригнулся: над окопом на сверхзвуковой скорости пронеслись смертоносные осколки. На бетонной площадке добавилась еще одна воронка. Угрюмый дождь принялся неспешно заполнять предоставленный объем ледяной влагой.

— Живой?! — сердито дернула его за воротник Вероника. — Гляди у меня…

По бетону зашуршала одежда: в окопе появились новые «сине-черные». Автоматчики покинули позиции и присоединились к силам прорыва.

Вместе проползли под лежащим на боку карьерным бульдозером. От огромной железной туши тянуло машинным маслом, горелой изоляцией и холодом. Застывшие траки облепил жирный слой импортного чернозема, приправленного щебнем и перемолотыми костями бойцов обеих сторон.

За бульдозером окоп снова поворачивал, превращаясь в изогнутый буквой «Г» аппендикс. Здесь Томаса поприветствовали еще трое «сине-черных». Один из них был ранен: его ключицу опутывали неумело наложенные бинты. Несмотря на совет Томаса, этот человек настоял на своем участии в прорыве через Циркон.

Циркон…

Раскин вновь поднял голову над площадкой… Рванул руки к лицу — закрыть себе нос, забыв, что он в наручниках…

Дорога, которая полого опускалась к городу, была завалена мертвецами. Покойники лежали друг на друге, смешиваясь своей кровью в диком ритуале всеобщего братания. Что творилось в канавах по обе стороны подъезда, вообще лучше было не видеть…

Городок с этой точки открывался полностью: четко регламентированный парад серых барачных строений, машинных ангаров и лабазов, тщательно огороженных железобетонными плитами. Мощенные щебнем широкие дороги. Черные пятна прямоугольной формы — участки, засыпанные импортированной почвой. Очевидно, кто-то пытался наладить в Цирконе натуральное хозяйство. Эти участки необычно четко выделялись на фоне скал Барнарда-1. На ажурных мачтах, возвышающихся над огородами, мерцали трубки ламп.

И не осталось здесь практически ни одного неповрежденного здания. Десятки дымов соединяли небо со скалистой поверхностью. Тяжелая карьерная техника, которую «зомбаки» вместо танков бросали на штурм гиперпространственной станции, возвышалась грудами искореженного металла среди бараков и лабазов. Следы гусеничных траков змеились через неуютные, казенные дворы и трогательные лоскуты огородов.

Циркон занимал внутреннюю площадь двухкилометрового метеоритного кратера. Да и где еще можно было основать поселение на Барнарде-1? Город опоясывала зубчатая, словно рыбий хребет, стена. Бетонный купол гиперпространственной станции находился на возвышении — на кварцитовой ступени, что выступала из южной части кратерного цирка. В северной стороне, а именно туда сейчас смотрел в бинокль командир Томас, часть стены давным-давно была обрушена взрывом. Теперь там виднелся узкий, щелевидный проход, стянутый сверху и по бокам решетчатыми фермами. Среди решеток горели яркие прожекторы: они освещали дорогу, которая вела из Циркона в соседний кратер. Туда, где «сине-черных» ждал обложенный «зомбаками» транспортный корабль. Правее прохода в глубокой тени просматривались очертания рудоперерабатывающего завода в окружении подъемных кранов и переплетения труб.

— Там засели, — Москит бросил красноречивый взгляд в сторону погруженного во тьму завода, — два пулеметных гнезда… миномет… Оттуда били по станции в течение последнего двенадцатичасового периода.

— С завода город простреливается так же хорошо, как и с нашей позиции… — Томас поиграл желваками. — Но если другие огневые точки не дают о себе знать, это не означает, что мы подавили их все. — Он поднес коммуникатор к губам. — Павло, как дроны?

— Схема огня рассчитана на девяносто четыре… девяносто пять процентов, — незамедлительно отозвался Павло.

Томас окинул взглядом своих людей.

— Ждем, господа…

Минута прошла в молчании. Затем кто-то спросил с сомнением в голосе:

— Томас, ты оставил с ранеными Трыщуна?

Командир поморщился:

— Пусть этот парень докажет, что он и в самом деле ковбой, а не просто таскает под мышками большие пистолеты, — проворчал он в ответ.

Раскин вскинул подбородок вверх, подставляя лицо ледяным каплям. Закрыл глаза. Представил, будто стоит под холодным душем в своем номере, в отеле для ушельцев. Расправил плечи, потянулся навстречу струям; принялся покачиваться в такт слышимой лишь ему мелодии. Вероника покосилась на своего подконвойного: в неверном свете белого карлика он показался ей омерзительной рептилией; смрадной, лысой, чешуйчатой ящерицей, нежащейся в диффузном облаке инопланетной мороси.

Раскин открыл глаза и тут же сплюнул. Дождевая вода на Барнарде-1 скрипела на зубах и отдавала цементом.

Пискнул сигнал коммуникатора.

— Все готово! — послышался бодрый голос Павло.

Томас осторожно выглянул из окопа.

— Импульс! — приказал он чуть слышно.

Небо рассекли бледно-зеленые лучи. Это выстрелили пушки, которые Раскин видел перед станцией. Потоки концентрированной световой энергии без промаха угодили в висящих под облаками невидимых дронов.

И Раскин так и не понял почему: то ли в дронах были встроены хитрые призмы, то ли же эти летающие устройства несли зеркала, — лучи отразились вертикально вниз: за укрепления ничего не подозревающих «зомбаков», на поросшие Грибницей головы существ, бывших когда-то людьми.

К низкому небу взметнулось пламя и брызги расплавленного металла. Взрыв на рудоперерабатывающем вызвал ассоциации с извержением вулкана. Грохот сопровождался стоном падающих труб и скручивающихся от температуры, словно ивовые ветви, ферм подъемных кранов. Притаившаяся в тени громада стала не более опасной, чем выброшенное на берег многоногое морское чудовище. Пушки генерировали излучение высокой энергии, — каждая из них была подключена высоковольтным кабелем к реакторному блоку гиперпространственной станции, поэтому в ваттах орудия недостатка не испытывали. Ущерб, который они наносили, можно было сравнить с разрушением от авиационной бомбардировки. Однако в отличие от хаоса, что производила бомбежка, лазеры били точечно, стирая с лица земли очаги сопротивления, отмеченные компьютером на «схеме огня».

Дроны беззвучно носились под облаками, подставляя лучам отражающие поверхности. Циркон озарился пламенем пожаров. Мир, не знавший ярких красок, в одно мгновение окрасился в цвета горячей части спектра.

— Господа!.. — Томас поднял вверх кулак левой руки. — Помчали! — и первым выпрыгнул из окопа. За ним рванулся худой и высоченный Москит со старинным помповым ружьем наперевес.

Заскрежетала зубами Вероника, безуспешно пытаясь вытолкнуть Раскина. И если бы не помощь ругающегося по-французски мужчины, едва ли ушелец выбрался бы из траншеи со скованными за спиной руками стараниями одной дочери Элдриджа.

Усеянный трупами участок преодолели за считанные секунды. Когда Томас оказался под стеной ближайшего барачного домика, раздалась первая автоматная очередь. Стреляли вдоль забора, намереваясь скорее задержать, чем убить. Вероника с силой толкнула Раскина на землю. Вжала его в залитую кровью щебенку. С противоположной стороны раздалось неспешное гулкое клацанье — ожила пулеметная точка. Пули высекли искры из щебня, запел рикошет. Вероника заставила ушельца преодолеть ползком последние метры до укрытия.

— Пулемет, Павло! — кричал командир в коммуникатор. — Мать твою! Не подавили пулемет!..

— Расслабься, пан командир! — орал ему в ответ Павло. — Сейчас остынут пушки… Девять секунд!.. Восемь!..

— Шевелись же, ты!.. — шипела Вероника, загоняя Раскина под стену.

Зеленый луч снова метнулся к облакам. Отразился от дрона и вплавил в скалу приземистую цистерну… Зашипел пар. Рыхлые клубы — слишком тяжелые, чтобы воссоединиться с тучами — обволокли улицу горячим туманом.

— Пошли! — вновь выкрикнул Томас.

В соседнем дворе он настиг меняющего позицию автоматчика в камуфляже. Расстрелял его на бегу и, не останавливаясь, швырнул гранату в открытый подвальный люк.

— Быстрее! Быстрее!!! — гнала Вероника Раскина.

Раскин глотал пересохшим ртом воздух. Он сходил с ума от пороховой гари, грохота выстрелов и адреналина. Все его естество требовало активации боевой метаморфозы. А сил едва хватало на то, чтобы переставлять ноги…

Центр Циркона.

Перед глазами мелькали серые стены, лишенные декора железобетонные плиты заборов; вывески — несуразные, словно пришельцы из далекого прошлого: «Трикотаж», «Бакалея», «Горметаллпром»… В далеких колониях было все по-простому. Здесь не строили супермаркетов.

Редкие уцелевшие уличные фонари брезжили тускло-желтым светом. Под подошвами ботинок шуршал гравий, хлюпали лужи. Пелена дождя становилась плотнее и холоднее с каждой секундой.

Из открытых ворот машинного двора вывалила толпа.

Эти люди не были солдатами в камуфляже. Человек тридцать дюжих горняков, краснолицых, вооруженных чем попало: от кухонных ножей до травматических пистолетов. Ругаясь и проклиная «сине-черных», они решительно устремились на их фланг.

Обывательский вид нападавших сыграл свою роль, да и ругались они убедительно. Кто-то из людей командира Томаса не надавил на спусковой крючок, очевидно, полагая, что он находится внутри виртуального тренажера «террорист-заложник». И что тренер вывел ему на мушку целую команду физически развитых мирных горожан.

Но заложники из виртуального симулятора не впиваются в горло. А эти — впивались.

«Шахтеры» врезались в строй «сине-черных». Завязалась рукопашная. Естественно, Раскину не удалось избежать кучи-малы, его подхватил человеческий круговорот, завертел, разя острым под ребра и тупым и тяжелым — по лицу…

Со стороны «главного проспекта» Циркона уже спешил десяток автоматчиков в камуфляже. Не разбирая, где свои, а где чужие, они открыли огонь по занятым ближним боем «сине-черным» и «горнякам». Им ответил арьергард «сине-черных», еще не успевший ввязаться в мордобой. Люди Томаса были куда более меткими стрелками, зато «зомбаки», как и полагалось зомби из классической литературы, оставались на ногах, получив по три, а то и по пять пулевых ранений.

Томас по рукоять всадил финский нож в печень «шахтера», стиснувшего у него на горле мозолистые руки. Подхватил с земли автомат и повернулся к «зомбакам» в камуфляже. Едва успел сделать и два выстрела, как кто-то приложил его по затылку сверкающим геологическим молотком.

Раскин вырвался из кучи-малы. Сбил подсечкой с ног ближайшего «шахтера», прыгнул на следующего и от души врезал своим костистым черепом по широкому лицу. Вероника схватила ушельца за цепочку наручников, рванула в сторону и разрядила автомат в «горняка», который изумленно трогал свой свернутый вбок нос.

Скелетообразный Москит подхватил на плечи медленно оседающего Томаса, в упор пальнул из помпового ружья в дородную бабищу, которая направо и налево крушила черепа забрызганным кровью разводным ключом.

Раскина затолкали в узкий проход между лабазом и уходящим в бесконечность забором. К своему изумлению, он увидел на покрытых белой известью плитах пятна неловких, стыдливых граффити. Будто человек, рисовавший их, очень долго сомневался, а затем его естество все же одержало верх; и он быстро, боясь быть застуканным за порчей имущества корпорации, выплеснул то, что не давало ему покоя. Среди объяснений в любви одним музыкальным течениям и низложением других, среди призывов к искоренению сексуальных меньшинств, нашлось место и для рисунка персонажа из современного фольклора Земли — ушастого ушельца с моркововидными гениталиями. Последняя деталь была изображена компетентно — наверняка художник по ходу дела сверялся с содержимым своих штанов.

Следом за «сине-черными» в проход устремились и «зомбаки». Словно в замедленном кино, необыкновенно четко Раскин видел их скупые, точные движения; каменные лица, бессмысленно вращающиеся глаза… Интересно, чем они целились, если их глаза жили отдельной друг от друга жизнью? Парадокс… Лицо самого нетерпеливого из «зомбаков» покрывал голубовато-белый мучнистый грибковый налет; он напоминал одновременно и плесень, и слежавшуюся пудру.

«Гей недобитый», — невесело усмехнулся Раскин, вспомнив надпись на заборе.

Вероника с криком вскинула автомат. Оружие отозвалось холостыми щелчками. Она швырнула «ствол» на щебень, выхватила из-за пояса крошечный, похожий на игрушку пистолет. Такая модель была Раскину знакома — десятизарядный «МТ», оружие пилотов Колониального командования.

Москит передернул затвор ружья. Командир Томас, бледный как стена, на которую опирался спиной, поднял двумя руками массивный черный револьвер.

Узкое пространство между стеной и забором наполнилось звуками лихорадочной стрельбы. Ухнула граната, вдоль прохода пронеслась тугая взрывная волна. Над головами просвистели осколки. Раскин упал, раненым зверем заметался по дорожке, не зная, как избавиться от пронзительного звона в ушах.

Он отключился, но через миг опять пришел в себя. Его тормошила и пыталась вернуть в вертикальное положение Вероника.

— Живой? — уже в который раз спросила она.

— Освободи мне руки! — хрипло потребовал Раскин. Он почувствовал, как из уха по щеке сбегает теплая струйка крови. Это неожиданно его взбесило. — Освободи меня! Ну!!! — завопил ушелец изо всех оставшихся сил.

Вероника, не особо церемонясь, бросила его лицом на щебень, завозилась с наручниками…

Вдруг кто-то закричал:

— Спора! Спора приближается!!!

Порыв ветра принес густой запах морской капусты.

Раскин задрал голову и обалдело выкатил глаза: по проходу, через дождь, отталкиваясь, словно гипертрофированный теннисный шарик, то от стены лабаза, то от забора, к ним мчал серый ком протоплазмы.

За полгода, проведенные на Земле, Раскин сталкивался со спорами Обигура несчетное количество раз. Неудивительно — ведь они оккупировали ряд ниш на рынке низко- и среднеквалифицированной рабочей силы Федерации, полностью или большей частью вытеснив человека из сферы услуг: торговли, управления общественным транспортом. Об Обигуровских спорах у него сложилось мнение как о неспешных, прагматичных существах с флегматичным темпераментом. Другие ушельцы поговаривали — спору можно в два счета обвести вокруг пальца. Но Раскин полагал, что споры не так просты, как кажутся. Попробуй объегорь разумное существо, которое в состоянии вырастить любое количество глаз с удобной ему стороны. Или превратить девяносто процентов своей массы — в мозг.

Спора приближалась с невероятной скоростью. Кто-то запоздало принялся палить из автомата. Но пули проходили сквозь бугристую плоть, не причиняя слуге Всеобщности видимого вреда.

Когда до людей оставалось не более метра, протоплазменный ком развернулся в воздухе, превратившись в плоский язык серо-коричневой плоти, — отталкивающий, словно видавшая виды половая тряпка. Эта масса рухнула на Москита, с головой утопив человека в желатиновых складках. Худые ноги, покрыть которые инопланетной протоплазмы не хватило, судорожно забились, исчезая в клубах едкого дыма.

— Она его переваривает!!! — завопил какой-то «сине-черный».

Переваривает! Он подозревал! Еще на Земле понял, что когда-нибудь мирное сосуществование двух великих цивилизаций прекратит крик именно такого содержания. Одна раса уничтожит вторую самым простым и эффективным способом — съев ее. И не икнутся некоторым инородные протеины…

Раскин услышал за спиной щелчок. Рукам стало свободнее. Наконец!

Он поспешно вскочил на ноги, оттолкнув зазевавшуюся Веронику.

В это время спора сползла с того немногого, что осталось от Москита. Вновь собралась в серый ком (а масса-то прибавилась! — мысленно присвистнул Раскин). В глубине кома образовалась полость. Внешняя поверхность споры натянулась до прозрачности, затрепетала, и ушелец понял, что инопланетянин закачивает внутрь воздух, нагнетает давление, чтобы выстрелить собой, словно бутылочной пробкой.

Под руку подвернулось ружье Москита. Раскин подхватил его и, недолго думая, пальнул во вмонтированный в стену распределительный щит. Сверкнула бело-синяя вспышка, засмердело горящим пластиком. Люди Томаса бросились врассыпную, очевидно, не зная, кого следует опасаться больше: неуязвимую плотоядную спору, странного лысого человека с безумными глазами и помповым ружьем или же той энергии, которую он безрассудно выпустил на волю.

А Раскин сунул руки в стреляющее белыми искрами пламя. Поднатужился и выдернул из креплений перебитый кабель, на конце которого трещал разряд. Повернулся и увидел, как перед его лицом разворачивается готовый снова и снова поглощать человеческую плоть язык протоплазмы.

Искрящая культя кабеля скользнула по плотной оболочке, оставив на ней рану с рваными краями, а затем вошла внутрь инопланетянина. Существо словно спятило: не издавая ни звука, оно принялось бешено накручиваться на кабель, будто сладкая вата на палочку розовощекого продавца. Раскин отступал, не выпуская из рук импровизированного оружия. Он почувствовал себя в шкуре древнего охотника, которого угораздило выйти с копьем против мастодонта. Ушелец видел, что сердцевина споры, секунду назад казавшаяся мягкой и аморфной, начала стремительно темнеть и уплотняться. Наивный бы решил, что амеба жарится, как кусок мяса на вертеле, однако Раскину что-то подсказывало — инопланетянин пытается судорожно перестроить свои клетки, сделать из них нечто вроде изолятора. Да, споре было несладко: она пускала пену, подобно потревоженной виноградной улитке, брызгала прозрачной, как вода, слизью; дымилась и все же отчаянно стремилась адаптироваться. Упрямо насаживая себя на кабель, она тянулась к рукам ушельца.

А Раскин не мог выпустить кабель и отступить. Как загипнотизированный кролик, он наблюдал за действиями инопланетянина, а тот все больше и больше напоминал скверный, дергающийся люлякебаб.

— Раскин! Проваливай!!!

Он вздрогнул и отпрыгнул в сторону.

Командир Томас занес над сигарообразным телом споры револьвер и спустил курок. Отшатнулся, едва успев закрыть лицо локтем: инопланетянин взорвался изнутри, обдав все вокруг горячей жидкостью цвета охры.

Стылые струи дождя уплотнились. Чаще и чаще среди темного свинца воды стали проскальзывать белые комья рыхлого снега. И вот уже очередной порыв ветра закружил над плоскими крышами бараков и лабазов густую метель.

Раскин стоял, опираясь на ружье Москита.

— Я попросил снять с меня наручники, — обратился он сквозь круговерть снежинок к Томасу. — Надеюсь, вы не возражаете?

К пролому в стене кратера вышли четырнадцать человек, включая ушельца. Пятеро из них были ранены и еле держались на ногах. В их числе оказался и полнолицый командир Томас Венек, как выяснилось, по крови — финн. Весьма темпераментный финн, насколько мог судить Раскин.

На что ты надеялся? — размышлял ушелец, глядя, как Томас в очередной раз прижимает к шее универсальный инъектор. Короткие, толстые пальцы скользили по сенсорной панели устройства. «Боль», «головокружение», «тошнота» — вводил он поочередно. Инъектор на основе симптомов должен был составить лекарственный коктейль и впрыснуть его в подергивающуюся вену.

С небольшим отрядом двинуться через захваченный Грибницей город — разве это не безумие? Разве не безумие — вести четырнадцать человек, включая одного ушельца, на основные силы противника, усиленные тремя лазерными «самоходками»?

Иногда Томаса рвало. Он делал это, не замедляя шага. С выражением холодного презрения на лице, будто сплевывал досаждающую мокроту.

Тогда всем становилось очевидным, что Томас долго не протянет. И что бой за «Небиро» будет до обидного коротким.

Несколько минут назад за их спинами стреляли. Правда, недолго. Очевидно оставшиеся в живых «зомбаки» решили проверить, действительно ли все «сине-черные» покинули купол гиперпространственной станции, и нарвались на отряд Павло, желающего самоутверждения.

Прожектора на фермах, окружающих проход в стене, люди Томаса погасили парой одиночных выстрелов.

Далее они должны были миновать зажатое с обеих сторон каменистыми склонами ущелье и затем — спуститься в чашу соседнего кратера. Раскин смотрел на дорогу среди скал и покрепче прижимал к себе автомат. Да, «сине-черные» разрешили ему защищать жизнь самостоятельно. Видимо, поняли, что своими силами обеспечить ушельцу безопасность они уже не могут. А путь, по которому им предстояло пройти, представлял собой классическое место для засады. В традициях горных войн в Афганистане, Чечне и Крыму.

— Вероника… — Томас поморщился. Попытался договорить, закрыв глаза: — «Небиро»… пора…

Вероника сняла с пояса сигнальный пистолет.

Раскин проводил взглядом изумрудную звездочку и выругался сквозь зубы.

Привет! Враг, не спи: мы идем!

Метель прекратилась, ветер утих. Теперь снег падал вниз ровно, неспешно, что-то нашептывая самому себе. Льдистая каша под ногами постепенно густела. Температура падала, вот-вот, и дороги прихватит морозом.

Разоренный город молчал. Над развалинами рудоперерабатывающего завода полыхало пламя и клубился дым. После боя со спорой на них никто не нападал. Было бы легкомысленно предполагать, что у Грибницы в Цирконе не осталось других более или менее многочисленных формирований…

— Вероника, — Раскин обратился к своей теперь уже бывшей сопровождающей, — что такое дисперсионный щит? У нас вроде ничего подобного на вооружении не состоит.

— Дисперсионный щит? — она задумалась. Щелкнула пальцами. — Луч лазера, попадая в дисперсионный щит, становится пучком безобидных фотонов, а ракета — дорогостоящей железной болванкой.

— А… — протянул Раскин. — Ясно…

Конечно, ничего ясного он не видел. Опять какие-то инопланетные гаджеты, вроде одноразовых порталов…

Но идти молча сквозь шорох снега, ежесекундно ожидая, что он перерастет в грохот скатывающихся на голову камней и тарахтенье автоматов, почему-то оказалось для него невозможным. По крайней мере сегодня. Да никто и не приказывал ему закрыть рот. Неужели действительно ожидали контакта с неприятелем лишь возле «Небиро»?

— Дисперсионный щит — двустороннего действия… — продолжила говорить Вероника. — Огонь с другой стороны щита тоже теряет эффективность… Кроме того, дисперсионная заслонка убивает все живое… Через нее не пройти ни нам, ни «зомбакам»… Это как-то связано с изменением скорости электронов в атомах…

Раскин понял, что ей тоже не по себе. Да и любому в их ситуации было не по себе: шутка ли, пройти сквозь уличную мясорубку, потерять враз половину отряда и выйти с автоматами на осадную технику «зомбаков». Все равно, что в старину — с шашками на танки.

«Зомбаки»… Кто бы знал, насколько мерзко лишать жизни создания, которые одной с тобой крови! И не только крови — у них такие же лица, такое же телосложение, внутренние органы выполняют те же самые функции. Заслуживают ли смерти эти несчастные только потому, что были превращены — не по своей воле — в марионеток Грибницы?

Сейчас никто не ответит на этот вопрос. И даже не обременит голову обдумыванием этого вопроса. Когда ситуация сложная, решение приходится принимать самое простое. Делать еще один шаг на пути к вселенской энтропии.

«Сине-черные» беспрепятственно миновали ущелье. Не доходя до естественной арки входа в кратер, где их ждал «Небиро», уже можно было разглядеть тянущиеся к небу радиомачты корабля. Хорошая приманка… Сытная.

Там, где тракт переходил в крутой спуск, они рассредоточились, растворились среди валунов.

Раскин увидел корабль: он занимал всю ширину кратера, сегментный и бронированный, словно нильский крокодил. Ушелец сразу узнал эту модель: что-то вроде «Крона», только тяжелее. Ощущение тяжести создавала дополнительная броня, к месту и не к месту приляпанная на продолговатый корпус.

Еще он увидел две «самоходки». Четырехногие, на вид абсолютно неуклюжие машины, — а на самом деле специально созданные механические монстры для ведения боевых действий в горной местности, — они застыли, развернув двуствольные турели к «Небиро». Их наводчики целились в открытые грузовые люки, темнеющие вдоль борта транспорта.

Лучшей мишени и не придумать: лазеру не нужно будет прожигать толстую броню, лучи сразу же проникнут внутрь корабля, превращая все на своем пути в однородную кипящую массу. Очевидно, команда «Небиро» только сейчас решилась открыть корабль: плоскости аппарелей все еще опускались к земле.

— Они что, для нас оставили люки нараспашку? — спросил Раскин Томаса Венска. — Мы пойдем… через эти люки?

Лицо командира дернулось. Ему было паршиво, и тратить силы на слова не хотелось.

— Конечно! — выдавил он.

Раскин стряхнул с лысины снег, поежился. Выглянул из укрытия, пытаясь прикинуть, как Томас планирует прорваться через механических монстров. Настораживало и то, что остальных сил «зомбаков» видно не было. Наверняка бойцы Треугольника засели в засаде. Пускают слюни и ожидают приказа из Всеобщности.

«Небиро» содрогнулся от оглушительного взрыва. Из открытых люков, в которые целились «самоходки», вырвались дымные вихри, полыхнуло пламя…

Вот и все, — отрешенно подумал Раскин. — Конец кораблю. Все закончилось быстрее, чем можно было предположить. И не помогло хваленое «дисперсионное поле»…

…Новый порыв ветра унес дым к дальней стороне кратера. Послышался лязг металла: одна из «самоходок» попыталась развернуться на трех оставшихся лапах. Ее экипаж не справился с маневром, машина начала заваливаться набок и в конце концов рухнула, — черное пятно на заснеженном поле. Вторая «самоходка» продолжала стоять, но ее темный панцирь треснул. Разошелся, обнажая механическую внутренность, освещенную вспышками электрических разрядов и языками огня.

Громыхнуло и с другого борта «Небиро». Третья, невидимая «сине-черным» «самоходка» пришла в негодность следом за первыми двумя.

— Стрелочник догадался перемонтировать подвеску… — пробормотал Томас и открыто поднялся в полный рост. — Вперед! — прозвучал над нагромождением глыб его короткий приказ.

— Вперед? — переспросил Раскин, от удивления забыв, что из-за валуна лучше бы не высовываться.

Вероника хлопнула ушельца по плечу, подталкивая вслед за Томасом.

— Ты же говорила, что этот щит — двустороннего действия! — попытался добиться ответа Раскин.

— Верно! — кивнула на ходу Вероника. — Но кинетическим пушкам, бьющим стокилограммовыми твердотельными снарядами, плевать на дисперсию. Против лома нет приема!

Раскин уставился на «Небиро». Так, значит, в грузовых шлюзах транспорта скрывается тяжелая артиллерия! Он содрогнулся, представив, как этот бронированный «Крон» рыщет по пространству Федерации. Там, среди пустынных межпланетных просторов, куда уходят корабли, чтобы совершить гиперпространственный прыжок, он выбирает объект — другой корабль. Сближается с ним, не переставая трезвонить в эфире: «Я — транспорт такой-то, мне требуется помощь…» В нужный момент, когда никто не подозревает о подвохе, когда обе машины идут борт о борт, неожиданно открываются грузовые шлюзы; скользят по рельсовой подвеске орудия, выталкивая в вакуум снаряды. И другому кораблю с ними уже не разминуться и не отразить их…

Из «Небиро» вновь повалил дым. На этот раз какими-то желтоватыми, болезненными клубами и снизу корпуса. Дым тяжело льнул к грунту и нехотя заполнял объем кратера.

— Стой! — приказала Вероника.

Раскин послушно замер. Он уже ощущал, что воздух стал мятным на вкус. Происходящее напоминало ему о чем-то давно забытом, быть может, даже опасном. О чем же?.. На его пути слишком много вопросов оставались без ответов. Но только не этот.

— Дай мне автомат, — потребовала Вероника.

— Зачем? — спросил он, снимая с плеча оружие. Неожиданно он понял, что на глазах выступили слезы. Нет, не слезы, — просто лицо Вероники расстроилось, поплыло, будто он смотрел на нее сквозь застилающую глаза влагу. Он заморгал, пытаясь вновь вернуть зрению фокус.

— Зачем? Чтобы случайно не выстрелил, когда будешь терять сознание… — ответил искаженный эхом голос из стремительно сгущающейся пепельной мглы.

Глава 3

Ему показалось, что этот сон не завершится никогда.

Впрочем, зачем? Наконец стало хорошо. Спокойно. Тепло. Растворились боль и страх, исчезли сомнения.

Осталось лишь неспешное течение седых волн, да еще интонации и незаконченные мизансцены, — они иногда проскальзывали через редкие просветы в пелене светлого, словно древесный дым, марева.

В конце концов Раскин понял, что находится в двухместном лазарете. Перед его глазами то проявлялись, то вновь погружались в туман жутковатые очертания медицинских приборов у стены напротив. Он лежал на узкой, но удобной койке, накрытый тонким шерстяным одеялом до самой шеи. Он понимал, что его помыли и переодели, и мысленно был благодарен тем, кто не побрезговал это сделать. Теперь на нем была чистая футболка и просторные трусы. Правую руку покалывало на сгибе локтя. Скорее всего, туда вшили катетер и теперь вкачивают в него… Что, интересно, они в него вкачивают? Имеют ли они хоть малейшее представление о реабилитации мутантов его типа?

К черту! Стоит ли привередничать? Покой, сон двадцать два часа в сутки, глюкоза и витамины внутривенно, — через какое-то время он встанет на ноги.

Конечно, подло они его… газом… И ведь никто не предупредил.

А сами, интересно, как? Фильтры в носу? Ингибиторы в крови?

Вопросы, вопросы…

Потом он понял, что соседняя койка тоже кем-то занята. Первая мысль была, что вместе с ним в лазарет загремел Томас Венек. Ведь это его, кажется, приложили молотком по бритому затылку?.. Раскин поморщился. Вот это была драчка! До сих пор мороз по коже…

Через какое-то время он проснулся опять. Со стороны соседней койки слышался повторяющийся шуршащий звук. Не слишком громкий, но навязчивый и не очень приятный.

Он скосил глаза. Среди смятых простыней сидел сонный Павло и вертел вокруг пальца пистолет. Молодой человек, как и Раскин, был лишь в трусах и футболке. Насколько можно было судить, для него операция на Барнарде-1 закончилась без серьезных повреждений. Вот только лицо… Ха! Лицо вызывало сочувствие. Глаза, как две щелки, сверкали из складок потемневшей, распухшей плоти. Из носа, что теперь напоминал картофельный клубень, торчали кончики ватных тампонов.

Выбрался все-таки, паршивец! «Зомбаки» отделали будь здоров, но, как говорится, до свадьбы заживет!

Раскин заметил, что в его пистолете нет обоймы. И слава богу! Не хватало еще, чтобы этот увалень продырявил корпус…

— Очухался… — констатировал Павло, не прекращая играться пистолетом. — А правда у тебя здесь, — он рубанул ребром правой руки по запястью левой, получился не очень приличный жест, — ножи спрятаны?

Раскин хмыкнул и приподнялся на локтях. «Этот парень вроде не прочь поболтать языком, какие-то ответы я получу от него», — подумал он не без энтузиазма.

…Однако Павло Трыщун оказался сложным собеседником. Любую тему он выворачивал под непредсказуемым углом. Вопросы Раскина, тем более какие-либо его ремарки, чаще всего игнорировал. Исчерпав одно, Павло переходил к другому. Очень часто не замечая, что Раскин давно уже спит…

— Сколько времени я был без сознания? — начал ушелец классически.

— Тут про тебя всякие небылицы рассказывают, — с готовностью отозвался Павло, — говорят, «зомбаков» раскидал со связанными руками; говорят, со спорой один на один сошелся. А я им отвечаю — так это ж земляк мой! Он еще не то наворотить может! — Павло мотнул вокруг пальца пистолет. Помрачнел. — Пистолет второй, представляешь, потерял на Барнардщине… Пистолет-то хорош, сталь вороненая, двенадцать патронов в обойме, один в стволе. От отца досталась пара… Еще и дед с ними ходил…

Раскин вежливо выразил сочувствие. Собеседник пропустил слова ушельца мимо ушей.

— Отличная была пара! Пара — что надо! Дед мой с СССР-овцами бился. Знаешь, сколько жидов и москалей стояли на карачках перед этими пушками и умоляли о пощаде? Не пересчитаешь!.. — его глаза вдруг изменили выражение. Как будто он о чем-то запоздало вспомнил. — Ты, кстати, сам-то кто будешь?

— Русский, — бросил Раскин, глядя в металлический потолок.

— Ага! — обрадовался Павло. — А откуда?

— Из Запорожья.

— Ага! — завопил вдвойне обрадованный Павло. — Вот таких, как ты, мой дедушка и ставил на колени под стеночку…

— Ты чего, — не удержался Раскин, — искендеровец, что ли?

— Страшно? — Павло навел на Раскина разряженный пистолет. — Страшно… — почему-то решил он. Собственный вывод принес ему удовлетворение. — Но ты не ссы, земляк, времена уже не те. Как бороться за национальную идею, если Федерация объединяет всю Землю и еще кипу планет? От такого расклада сам Теймурас Искендеров бы в гробу перевернулся!

— Значит, ты не станешь стрелять мне в спину? — вновь вставил Раскин. И вновь он не был услышан…

— Почки, суки, отбили, — на следующий день признался Павло. — Уже здесь, на «Небиро». Этот евреец масонский, пилот лихтера… Не понравилось ему, что только я остался в живых… Что только меня он забрал с Барнардщины, не понравилось. Что из-за меня жизнью драгоценной рисковать пришлось… Ведь нас там пятеро оставалось. И еще пятеро покалеченных, четверо из которых держать оборону только матерными словами могли… А лазерники перегрелись, «зомбаки» поперли… Томас будто бы не догадывался, что нам, падла, не удержать станцию до прилета лихтера… Ты же, земляк, веришь мне, да? Ты не думаешь, что я «блею оправдания», как сказал этот жирдяй Томас?

— Не думаю, — сквозь дремоту поддакнул Раскин.

— А! Кому интересно твое мнение? Тебя, может, завтра отправят подышать космосом… Знаешь, чем махнет космос?

— Так ты думаешь, меня… гм… пустят в расход? — спросил Раскин, просыпаясь.

— Здесь, из лихтера вышел, а меня уже ждет у трапа… Я ведь не знал, что он — чемпион Ганимеда по вольной борьбе… Он начал мне что-то говорить, спрашивает, мол, где раненые? Как, мол, их самочувствие? А я ведь взорвал там все, да, взорвал… И, в общем, спрашивает, а я сразу — в морду! В морду ему! Правой! Левой! Ну, левой у меня удар так себе… Головой! Да, головой! А он меня поднял над собой — и об палубу! Спиной! Жопой! Хорошо, что жопой, а ведь мог и башкой треснуть! А башка у меня, знаешь… Очень не люблю, когда по голове бьют… Упал я, в общем. А он ногой мне — по роже! По роже, мать его! — Павло сник. — Вот так меня и отправили в лазарет. И патроны отобрали. С «зомбаками» бился, — ни царапинки не осталось. А свои — жопой об палубу! Ботинком — по мордам! — он встрепенулся. — Ну ладно, думаю. Лазарет — не карцер. С земляком познакомлюсь, присмотрю за ним. Про «кухню» нашу ему расскажу.

— Да, расскажи, — Раскин получил шанс изменить направленность беседы, — я вот до сих пор не пойму, кто вы такие и как я очутился на Барнарде-1…

— Кто мы? — проворчал Павло. — Сосиски на гриле, вот мы кто…

И замер на полуслове.

В его темных глазах сверкнула лукавая искорка. Раскин нахмурился, он понимал, что от этого парня ничего хорошего ожидать не стоило. А когда у него столь резко меняется настроение — и подавно.

Павло забрался с ногами на постель, встал на колени. Поднял вверх палец и промычал:

— Сейчас… вхожу в образ…

Его зрачки скрылись под распухшими верхними веками, глазницы заполнились молоком белков. Затем Павло дернулся, будто схлопотал удар шоковой дубинкой, поймал пятерней воздух и проговорил низким изможденным голосом:

— Подключи реактор… Активируй контур… Спаси всех нас!

Раскин выпустил шип из правого запястья. Молча рванулся к сияющему Павло. Чтобы вогнать острейший костяной стилет ему под подбородок. Чтобы эти растянутые в улыбке губы выкашляли красное, чтобы искендеровская сволочь издохла за все то, что он, Раскин, пережил на Забвении. За липкий ужас, за неопределенность, за вонючий жар внутри скафандра! За все, что происходило с ним с тех пор, как он вышел из портала на буферной планете независимой ветви Колониального командования. А если в чем-то этот парень был не виноват, то пусть издохнет авансом! Ибо нет в Галактике беды, к которой, кажется, Павло не приложил или не приложит руку…

— Знаешь, тут еда дерьмовая. Мяса нет, специй нет, сахар — дефицит. Так что не сладко тебе придется, если привык лопать от пуза.

Раскин очнулся. Он по-прежнему лежал на своей койке. Саднила правая рука. Он поднес ладонь к лицу, припоминая, словно давнее сновидение, как собирался броситься на своего соседа. Из запястья все еще торчал на четверть длины покрытый коркой запекшейся крови шип. Раскин быстро перевел взгляд на Павло.

— Найдутся овощи, но немного и в основном — мутанты… Для тебя это не будет каннибализмом? Ха-ха. Выбор маленький, на кулеш не всегда хватает. А так — соя, соя, соя. Из алкоголя — лишь этиловый спирт. Жалко: мне пиво очень нравится…

Павло был невредим. По крайней мере, новых дыр в его шкуре не появилось. Раскин вздохнул и вновь поглядел на свою руку. От синей пазухи, где обычно скрывался шип-имплантат, к локтю тянулась черно-красная подсохшая дорожка. Кажется, выпуская встроенное оружие, он зацепил какую-то вену. С ним такое случалось раз или два, повреждение пустяковое, но кровь хлещет, как из кабана. Нападал он на Павла или не нападал? Или это ему приснилось? Ну что за черт?! Не задавать же этот вопрос вслух!

— Мне иногда даже сны снятся про еду. Словно я с какого-то голодного края. Другим бабы снятся… Вообще мне тоже бабы снятся, но еда чаще. Словно я жру тортики. Представляешь, Федя? Тортики! Не копченое мясо, не колбасу, не куриную грудку, не холодную телятину, а именно тортики! С таким кремом, знаешь, его из сгущенного молока и сливочного масла делают. Тут вообще все по нормальной еде с ума сходят.

О чем Павло мог не беспокоиться, так это о кулинарных предпочтениях Раскина. Как и все боевые мутанты первого поколения, он был в состоянии питаться одним аминокислотным сиропом. Ему так и не случилось привыкнуть к хорошей пище. Последние полгода на Земле — не считаются. Большую часть своей жизни он питался столовским «первым» и «вторым», — и это в его понимании был далеко не худший вариант. Очень часто приходилось довольствоваться протеиновыми чипсами из походного комплекта колонизатора. Что тоже было вполне терпимо. Гораздо отвратительней на вкус были болотные насекомые Хамелеона и трубчатый лишайник, который ему как-то пришлось добывать из-под снега на Бастионе.

Как бы иллюстрируя слова Павло, дверь отъехала в сторону, и в лазарет вошел, низко согнувшись в проеме, смуглокожий филиппинец. В руках он держал поднос с четырьмя дымящимися пиалами. С этим человеком Раскин познакомился здесь, на «Небиро». Его звали Таги, он был молчалив и в команде капитана «Небиро», которого здесь все называли Стрелочником, выполнял функции корабельного врача.

— Салют, Таги! — Павло три раза вхолостую «пальнул» в потолок. — А я как раз рассказывал земляку о преимуществах диетического питания.

В больших пиалах оказалось нечто вроде разваренной пшеничной каши, присыпанной зеленью неопределенного вкуса. В маленьких — зеленый чай с солью, жиром и той же зеленью.

Таги открепил Раскина от капельницы. Без особого интереса осмотрел испачканную кровью правую руку ушельца. Сухо поинтересовался о самочувствии. Раскин поблагодарил и заверил, что лечение идет как надо. Затем Таги бегло осмотрел гематомы на лице Павло и пообещал, что зайдет после того, как тот пообедает, и выпустит ему гной.

— Вообще Таги — не врач, — сообщил Павло Раскину, когда филиппинец вышел. Он бодро орудовал пластмассовой ложкой, обещание Таги не испортило ему аппетита. — Зубной техник или что-то вроде того. Любитель. Но оба костоправа полегли на Барнардщине, земля им пухом, так что лучшего у нас нет. Не переживай! Я и сам почти что доктор. Однажды пулю из шеи дружка вытащил вот этими руками… — он поболтал в воздухе пятерней. — Да… А ты бывал в Киеве? Я чего спрашиваю, тетка со стороны матери там держала забегаловку… на вокзале. Жратва была — во! — Павло причмокнул. — Мальчишкой я туда ездил…

— Поступал учиться, что ли? — из вежливости спросил Раскин. На детство, отрочество и юность Павло ему было наплевать. Для себя он определил этого молодого человека как взбесившегося от сытой жизни землянина, из той же породы, что и охотники на ушельцев. Насколько он мог судить, природная жажда крови Павло была осложнена и выпестована семейными националистическими традициями.

— …с пацанами стояли на Банковой, денег хороших за это нам предложили. Ну, знаешь, помахать портретом Теймураса Искендерова, мол, сформируем правительство по национальному признаку! Долой православных мракобесов!.. Там меня в первый раз повязали. Сказали, что свастику нарисовал на углу администрации подпрезидента. Так я ж еще и на клумбу помочился, — не заметили… Вот, а перед этим я похарчевался у тетки. Порция борща, все как надо приготовлено: с чесноком и фасолькой, кусок свинины плавает. Стакан сметаны, полторы порции пельменей. Причем фарш на одну половину из свинины, на другую — из говядины. Ну, лук, перчик — все в моем вкусе. И, когда меня заломали, сунули в «леталку» полицейскую, я им все, что съел у тетки, и выдал на пол. Ты бы видел рожи этих гадов! Говорят, мы здесь руками моем, готовь язык — вылизывать будешь! И давай мне оплеухи так, чтоб синяки на лице не оставались, то один, то второй… Я гляжу на них, меня мутит, и смешно чего-то! Удержаться не могу. А меня с одной стороны — бац! Со второй… Я вообще боли почти не чувствую. Видишь? — Павло развернулся к Раскину левым боком. На рельефном бицепсе розовел уродливый шрам в виде трезубца. — Это я сам! — похвастал он. — Сигаретой, — подумал и добавил: — «Примой». Знал бы, что сигареты здесь окажутся на вес золота, приберег бы те полпачки!

Но Раскин уже спал…

Однажды он во сне свалился с койки и понял, что «Небиро» прыгнула через гиперпространство. Забарабанил ладонями по палубе Павло: его пистолет вывалился из-под подушки и исчез под койкой.

Долго же корабль выходил на точку прыжка. Словно прыгали не от Барнарда-1…

А может, «Небиро» действительно прыгал во второй раз? А первый Раскин пропустил, когда валялся без сознания?

Прошло еще какое-то время, и наконец в лазарет заглянул кто-то помимо молчаливого Таги. Этим «кем-то» оказалась Вероника.

Она выглядела такой же уставшей и опустошенной, как и на Барнарде-1. Смыв с себя копоть и кровавую грязь войны, она стала походить на долговязого подростка. На девочку-переростка. Это впечатление усиливало то, что фигуру дочери Гордона Элдриджа скрадывали мужские брюки вечно модного среди военных цвета «хаки» и черная безразмерная куртка. Куртка астрогатора, — ведь на службе у Шнайдера Вероника командовала кораблем.

Вероника не пользовалась косметикой. На светлокожем лице виднелись рубцы заживающих ссадин. Как бы в резонанс строгой одежде, она уложила светло-пшеничные волосы в простую прическу. И закрепила ее дешевыми девчоночьими заколками.

Глядя на эту девочку (девушку, молодую женщину), Раскин испытал жгучее желание провалиться сквозь палубу и еще дальше — в космос. Он по-прежнему валялся под капельницей, поверх одеяла, в трусах и футболке. Со столетней щетиной на щеках. Немолодой, скверно выглядящий, а теперь еще и прикованный к койке человек. Тираннозавр на границе эпох.

Павло прекратил треп о кознях всемирного еврейства и разделе масонами Большого Космоса, громко хлопнул себя резинкой от трусов по покрытому черной порослью животу и захихикал:

— Бедная крошка Элдридж! Так мечтала вытащить своего папашу! — он повернулся к Раскину. — Так что теперь тебе придется ее удочерить. Ну, после всего того, что между вами было.

Вероника ни словом, ни жестом не дала понять, что ехидные слова Павло попали в ее уши.

— Ты восстанавливаешься? — спросила она Раскина просто и без обиняков. Неожиданно он понял, что холодный тон Вероники и сам вопрос, касающийся того, что с ним происходит с «технической» стороны, его обидел. Во сто крат приятнее было бы услышать обычное «как дела?», лениво-неформальное «как ты?» или даже насквозь американское «ты в порядке?». А так, словно обратилась к роботу.

— Восстанавливаюсь, — поспешно пряча под одеяло узловатые ноги, подтвердил Раскин.

— Прекрасно, — Вероника качнула головой. — Ты — серьезный спец, если прошел через Забвение. И быть может… — она задумалась. — И быть может, — продолжила через несколько секунд, — что все не так уж плохо… Но сначала я хотела бы увидеть тебя в форме. Ладно?

— Лучше определимся сейчас, — пробурчал Раскин, глубже забираясь под одеяло. — Вы все мне — поперек горла. Особенно мой незатыкаемый земляк. Он говорит обо всем о чем угодно. Но ответить на прямой вопрос почему-то не в состоянии.

— Конечно. Он не имеет полномочий давать тебе конкретную информацию…

— И шайтан с ним! Я хочу знать, кто вы такие и что вам от меня нужно! — Раскин понимал, насколько жалко звучат требования из уст забившегося под одеяло нездорового человека. Особенно когда ему приходится повышать голос.

Вероника упрямо поджала губы.

— Как только Томас тоже… окажется в форме, он объяснит тебе все. А пока, — она посмотрела в глаза Раскина, — спи, ешь и набирайся сил. Волноваться за свою жизнь у тебя нет причин. Если ты сам не прервешь… восстановление. Я слышала, модифицированные колонизаторы на это способны.

Раскин отметил, что она заменила привычное в обиходе слово «мутант» эвфемизмом.

— Вероника, кто вы? Люди или чужие? — спросил он напрямую.

Павло запрокинул голову и звучно расхохотался.

— Я ему… про борщи со сметаной… А он мне — чужой! — выдавил сквозь смех.

— Свои, свои, — улыбнулась Вероника. Ее глаза немного оттаяли. — Мы — люди, я бы на твоем месте не сомневалась.

— Вероника, я ведь не простой уборщик риса из Южного Китая. Вы пользуетесь технологиями, которые никогда не применялись в космосе людьми, и в то же время ваше ручное оружие — какие-то кустарные автоматы. Вы не принадлежите ни к одному силовому ведомству Федерации, — это легко понять, глядя на ваши повадки. И если вы спросите мое мнение, я отвечу, что больше всего вы напоминаете либо отряд плохо законспирированных инопланетян, или же головорезов с большой дороги. Только на этой дороге вы привыкли иметь дело совсем не с жителями Земли…

— Мы и есть — головорезы, — согласилась Вероника. — И не первый год режем головы Треугольнику во имя твоего спокойного сна и сна твоих родных. Причем, ты прав, не в пространстве людей, поэтому на Земле о нас знают немногие.

— У меня нет родных, — почему-то вырвалось у Раскина. Неужели с этими светлыми глазами он решил быть откровенным?

— Тем лучше, — вновь холодно отреагировала Вероника. — Быть может, ты станешь нам полезным…

— Я не так давно согласился быть полезным, — ответил ей Раскин, — и чем это все закончилось?

Вероника покачала головой.

— Пусть с тобой говорит Томас, — решила она.

— Как его голова? — поинтересовался Раскин.

Вероника подняла и опустила плечи.

— Таги делает все, что в его силах. Томас крепкий, я думаю, что он поправится быстро. Хотя у него, конечно, нет таких регенеративных способностей, как у тебя.

— Ты много знаешь о мутантах, верно? — спросил Раскин.

— Не очень. А мой отец, он и вправду был неплохим парнем?

— Эй-эй! — вмешался Павло. — На этом месте вступает оркестр: звучит незатейливая, но одновременно трогательная…

— Заткнись, Павло! — бросила Вероника. Вновь повернулась к Раскину. Сказала: — Я рада, что тебе уже лучше. Будь другом, восстанавливайся скорее!

Раскин поблагодарил. В душе он остался доволен, что Вероника Элдридж не пожалела для него пары теплых слов. Пусть хоть и в конце разговора.

Космос — велик и холоден. Он жадно поглощает любое тепло. Выпивает его вакуумом, втягивает в прорвы черных дыр. Поэтому тот, кто излучает тепло, рискует оказаться опустошенным в первую очередь. А значит, здесь нужно быть холодным, замкнутым и компетентным. Жизненно необходимо. Иначе рискуешь превратиться в трухлявый хитиновый экзоскелет, осушенный одним глотком пауком-Вселенной.

— Как тебе наша Элдридж? — не замедлил спросить Павло, как только за Вероникой закрылась дверь. — Командир «скаута»! — он скривил губы. — Знаешь, оба бойскаута из ее экипажа — давно покойнички!

Раскин не ответил. Ему не хотелось говорить о дочери своего давнего товарища с этим человеком. Да и с кем бы то ни было еще. Вероника покинула пропахший мужским потом и лекарствами лазарет, но ему казалось, что на том месте, где она только что стояла, осталось светлое пятно. Солнечный зайчик на металлической переборке.

— Спал с ней два раза, — поделился Павло. — И в третий раз тоже бы не прочь, если бы дала. Не дает чего-то! Ты знаешь, она вообще лесбиянка. До сих пор бредит какой-то или Ирой, или Ирен. Тоже капитаншей эта Ирен была… Так вот, со мной легла ради эксперимента. Да и от скуки — женщин у нас маловато будет…

— Она что, называла тебя в постели женским именем? — спросил сквозь зубы Раскин.

— Ну и сука же ты, Федя! — обиделся Павло.

Раскин вздохнул с облегчением. Он понадеялся, что не услышит бодрый басок Павла, ну, хотя бы до ужина. Не тут-то было.

— Она же из женской летной академии! — таким тоном, будто сказанное все объясняет, продолжил Павло. — У них там это… — он вывалил алый, как у собаки, язык и поболтал в воздухе его кончиком, — обычное дело. Все равно что для нас — гонять шкурку. — Он встрепенулся от внезапной мысли. — Ты, кстати, если захочешь погонять, — только скажи. Я отвернусь. Всего-то!

— У меня не гоняется уже! — злобно процедил Раскин.

— А-а… — протянул Павло. — Ну, тогда ты отвернись. А то чего-то не дают покоя воспоминания. Эх, Вероника, Вероника…

Глава 4

Следующим утром, — он предполагал, что это было утро, — Раскин завтракал в одиночестве. Поэтому склизкая каша показалась ему в два раза вкуснее, чем обычно. После того как он опустошил неизменную пиалу, Таги принес чистый комбинезон. Конечно, такого же, как и у всех, сине-черного цвета.

Пальцы Раскина дрожали, пока он застегивал «молнии» и запечатывал швы. Непривычно было видеть на себе униформу этих цветов. И неприятно. Будто он — не он, а подлый дезертир, перебежчик.

Таги указал кивком на дверь. Что ж, пришло время расставить все по местам.

За дверью его ждала Вероника. В этот раз она тоже оделась в сине-черное.

— Надеюсь, Павло не свел тебя с ума? — спросила она Раскина после приветствия. Они пошли вдоль освещенного дежурными огнями коридора. За их спинами тяжело топал Таги, в животе у последнего медика «Небиро» громко урчало. Похоже, это растительная каша требовала себе дополнительного пространства.

— Если честно, Павлу это почти удалось, — признался Раскин.

Вероника тряхнула волосами.

— Не обращай на Трыщуна внимания. Он — контуженый.

— Что? На войне с Треугольником? — поинтересовался Раскин.

— Нет, — хмыкнула Вероника, — во внутриутробном периоде развития.

Раскин фыркнул. Впрочем, какое ему дело до этих людей? Горстка отщепенцев. И нечего забивать себе голову перипетиями их взаимоотношений.

Вероника остановилась у двери. Обычной двери, без каких-либо табличек, надписей, обозначений. Постучала. Дверь отъехала в сторону. Из открытого проема пахнуло сигаретным дымом и немного — тонким, как у французских духов, ароматом бренди.

Раскин, подчиняясь жесту женщины, вошел первым.

И оказался в кают-компании — маленьком, уютном отсеке с горизонтальной щелью иллюминатора на дальней стене. На транспортных кораблях вообще-то все жилые отсеки были маленькими. Многочисленного экипажа для этих межзвездных мастодонтов не предполагалось.

Интересно, где сейчас размещались люди Томаса Венска? В трюмах? Или, как это сейчас было принято говорить, в карго-секциях? Если так, то бойцам «сине-черных» не позавидуешь.

Звезды, видимые в иллюминатор, медленно плыли от одной стороны смотровой щели к противоположной, иногда их заслонял массивный круглый объект — голова командира Томаса.

Томас сидел за столом и дымил сигаретой. Крошечный белый цилиндр был практически невидим в его пухлой лапе. Командир «сине-черных» надел сегодня «гражданское»: из-под расстегнутой на груди светлой клетчатой рубашки виднелась потертая футболка с байкерской символикой.

Справа от Томаса, боком к двери, сидел мужчина, незнакомый Раскину. Темноволосый, такой же полнолицый, как и Томас, только на вид раза в два моложе. Глядя на его черную астрогаторскую куртку и модные среди офицеров Большого Космоса бакенбарды, не нужно было иметь особого таланта к дедукции, чтобы узнать в нем капитана «Небиро».

Томас махнул сигаретой, показывая Раскину на свободное кресло. Ушелец сел, подтянул к себе керамическую пепельницу и с молчаливого позволения Венска угостился из его пачки. Боковым зрением он увидел, что Вероника пристроилась на кожаном диване и, закинув ногу на ногу, приготовилась включиться в беседу. Ей на колени тут же запрыгнул котенок дворовой породы. Бедняга был худ, нелегко ему жилось на одной растительной кашке.

— Это хозяин «Небиро». — Томас так и сказал — «хозяин», указывая… нет, не на кота, а в сторону человека с бакенбардами. От Раскина не укрылось, что Томас, говоря, старается не шевелить головой. Держится, словно гипсовый бюст. — Его зовут Пауль, он почти что мой земляк. Здесь его называют Стрелочник, но тебе…

— Я воздержусь называть его по прозвищу до более близкого знакомства, — понял Раскин.

Стрелочник криво усмехнулся.

— Будь моим гостем, — сказал он, как показалось ушельцу, искренне. — Наш «пан» Трыщун уже ввел тебя в курс дела?

— Ввел в курс, с чем он любит борщ и как сильно его стегал ремнем папа за то, что в школьном сочинении случайно написал, что он русский.

— Что ж. В некоторых случаях шизофрения сопровождается булимией, — вынес диагноз Стрелочник.

Томас выпустил кольцо дыма.

— Чайку? — Он указал на матовый заварочный агрегат. — Зеленый. Давление понижает.

Раскин отрицательно покачал головой. Достаточно с него чая по тибетским рецептам.

— Мы — Лендлорды, — тогда начал Томас, — под таким именем нас знают в Федерации и, соответственно, в Треугольнике. И все мы — не очень хорошие люди, Раскин.

— Я догадался, — удалось произнести Раскину через кашель. Сигареты оказались необычно крепкими.

— Мы появились шесть лет назад по земному исчислению благодаря стараниям спецслужб безопасности Федерации. После того как эти структуры перешли под контроль Треугольника, Грибница нас едва не уничтожила руками создателей… Но теперь мы, слава богу, самодостаточны. Всей подноготной, извини, я не знаю. Поэтому, многое из того, что скажу, — всего лишь мои догадки. Лендлорды были сформированы для действий в Секторе Веги — пространстве, которое исконно контролируется кухуракуту. Тогда, шесть лет назад… да куда там! — еще раньше! — стало ясно, чем закончится сотрудничество с цивилизацией Обигура. Уже догадались, что несут на Землю проклятые споры. Федерация начала рассматривать кухуракуту как возможных союзников в предстоящей войне.

— Но кухуракуту давно во Всеобщности! Об этом всем известно! — прервал Томаса Раскин.

— А ты бывал в системе Веги? Нет? — Томас вмял окурок в пепельницу. — Кухуракуту — ни на что не похожая форма жизни. Их предки зародились и прошли эволюцию в диффузном слое атмосферы газового гиганта — там, где нижние облака смешиваются с океаном. Эта планета зовется Куху, я видел ее с орбиты. Она очень похожа на Нептун. Красивая, небесно-голубая, в барашках аммиачных облаков… Куху в пять раз больше Земли, у нее есть узкое черное кольцо и четыре спутника-планетоида.

— Кухуракуту — неуглеродная форма жизни? — спросил Раскин. Конечно, исследователи космоса подозревали, что рано или поздно человечество столкнется с феноменом неорганической жизни. Но чтобы так сразу, практически по соседству, на расстоянии всего нескольких десятков световых лет… Что же тогда может скрываться еще дальше, в пока недосягаемых глубинах космоса?

— Углеродная, — неожиданно ответила Вероника, — однако так же отличается от нас, как разнятся алмаз и сажа.

— Верно, — согласился Стрелочник. — Кухуракуту не требовательны к среде обитания. Они с равным успехом могут обитать и на планетах земного типа, и в вакууме.

Раскин кивнул, вспомнив Забвение.

— Насколько я знаю, они избегают лишь сверхгигантов, таких как Юпитер, и более массивных планет. — Томас вынул из пачки очередную сигарету. Задумчиво размял. — На какое-то время Грибнице и в самом деле удалось подключить кухуракуту к Всеобщности. Каким образом — Стеклянные скрывают, и правильно делают. Но! — Томас выпучил глаза. В другое время это могло показаться смешным. В другое время… — Кухуракуту смогли освободиться! Они вывернули Всеобщность наизнанку! Вышвырнули споры из своего пространства, как избавляются от пакетов с мусором, а затем отправили к главной планете Треугольника — к Сердцевине — дюжину плазменных кораблей и вычистили ее до скального основания, выжгли дотла…

— Дотла? — обалдело переспросил Раскин. — Об этом что, рассказали вам… кухуракуту?

— Совершенно верно. Однако не думай, что от кухуракуту можно легко получить информацию. Среди Лендлордов всего двенадцать человек, способных вести диалог со Стеклянными. Чтобы понять этих существ, нужно обладать абсолютно изощренным сознанием… — Томас тряхнул головой и тут же поморщился. — Сердцевина действительно находилась в системе Кастора. Шнайдер был прав в своих предположениях.

— Ты знаешь Шнайдера?

— Лично не знаком, но наслышан. Суть не в этом. Главное то, что хоть Сердцевина и сгинула, Грибница и Обигуровские споры не лишились дееспособности. Они слишком долго и активно распространяли себя в космосе, чтобы гибель метрополии стала означать конец всей цивилизации симбионтов. Потеряв Сердцевину, эта дрянь ускорила экспансию в окрестности Арктура, в миры ххта, и оттуда уже стала планировать вторжение в пространство Федерации. Все это произошло больше чем сто лет назад, Раскин.

— А система Кастора? — спросил ушелец. — Она до сих пор контролируется кухуракуту?

Томас покачал головой и сразу же закусил губу, побледнев.

— Нет, — произнес, когда боль стихла, — кухуракуту отступили в Сектор Веги и закрыли его от всех чужих кораблей.

— В Сектор Веги, — пояснил Стрелочник, — входит сама Вега и еще девять к ней ближайших звезд.

— Именно, — подхватил Томас. — Грибница не намерена спускать с рук непокорство кухуракуту. Больше века она воюет с Вегой силами Обигуровских спор и ххта. А с некоторых пор и силами людей. Вернее, «зомбаков»…

— Знаешь, когда на расстоянии тридцати-сорока световых лет от Земли взрывается корабль, визуально, в телескопы это не разглядеть, — сказал Стрелочник. — Околоземные приборы регистрируют короткую вспышку гамма-излучения, а астрономы чешут плеши, мол, откуда она могла возникнуть в межзвездном пространстве?

— Война в космосе… — Раскин нахмурился.

В те времена, когда Федерация еще не стала Солнечной, на верфях разросшихся лунных и марсианских колоний принялись штамповать космические аппараты, усиленные дополнительной броней и способные нести оружие. Штамповали не в целях ведения боевых действий, а для демонстрации силы. Россия намеревалась выйти из Федерации и объединить государства-сателлиты в СССР Реставрированный. Это было недопустимо. Корея юлила и никак не хотела присоединяться к блоку, который хоть и провозглашал себя Евроазиатским, но, по сути, находился под властью императорской Японии. Объединенные Америки слишком рьяно претендовали на самые крупные спутники Юпитера и подначивали Израиль покинуть Федерацию, чтобы стать их заокеанским анклавом.

Первый военный космический флот, к счастью, принимал боевое построение лишь на парадах, которые проводились раз в год на орбите Земли.

Шли годы, умные головы продолжали разрабатывать модели все более и более совершенных межпланетных, а затем и межзвездных крейсеров и эсминцев.

Бытовало мнение, что война в космическом пространстве — штука неимоверно дорогая и бесполезная. С этим трудно было поспорить. Поэтому, когда возникший конфликт требовал силовой пилюли, обычно все заканчивалось наземными разборками с участием пехоты и бронированной техники. Раскин мог припомнить лишь несколько инцидентов, случившихся в космосе. Например, показательный расстрел наркокаравана, а затем уничтожение складов и лабораторий на одной из лун Мао. Видеоматериалы этой расправы мгновенно оказались в сети Галакома, и их даже показали голограмм-компании Земли и колоний. Феерию превращающегося в раскаленный газ металла, быстрые росчерки лазерных лучей и беззвучную агонию разрываемых декомпрессией титановых корпусов увидели миллиарды человек. И еще больше окрепли во мнении, что космос и так слишком враждебен к человеку, — зачем делать его еще опаснее?

Значит, в космосе идет война… Больше века. И об этом никто не знает. Бега, конечно, находится далеко, но все-таки многократно ближе, чем ядро Галактики или Магеллановы Облака. Даже в масштабах Млечного Пути это, считай, у людей под носом.

— Кто же побеждает в этой войне?

— Понимаешь… — ответил Томас, — ситуация близка к патовой. Если бы кухуракуту не остановились на уничтожении Сердцевины, возможно, Грибницы бы уже не существовало. Но… чужая душа — потемки, а душа чужого — это как в физике: абсолютно черное тело. Кухуракуту закрыли Сектор Веги. У них есть такие устройства — гиперпространственные ингибиторы, у них вообще масса всего, до чего людям вовек не додуматься… Так вот, эти ингибиторы прерывают квантовый скачок в определенном объеме пространства. Корабль, пытающийся проникнуть за условный барьер, возвращается туда, откуда начал прыжок.

— Интересная штуковина.

— Интересная, — согласилась Вероника. — Можешь посмотреть, если интересно. Один ингибитор лежит в карго-секции. При помощи него мы «закрыли» систему Звезды Барнарда на время проведения операции.

— У кухуракуту есть плазменные корабли, которые они строят в недрах Куху, — сказал Стрелочник. — А есть и обычные. Их Стеклянные, кстати, стали делать по образцу земных, на планетах с твердой поверхностью. Зато у Грибницы — Всеобщность, которая все видит, слышит и знает. Центр мгновенной координации войск. Полчища вечно голодных ххта… ты бы видел их десант! Поседел бы в одночасье! Так что стороны находятся, так сказать, в динамическом равновесии.

— Когда Треугольник подчинит себе пространство Солнечной Федерации, Сектор Веги окажется в осаде, — отозвалась Вероника. — И произойдет это скоро, если учитывать нынешнее влияние Треугольника на Федерацию и скорость, с которой адаптируется Грибница к условиям «холодных» колоний.

Раскин наморщил лоб.

— У меня такое впечатление, будто вы больше печетесь о своих стеклянных товарищах, чем о Земле…

— Я тебя предупреждал, что мы — не очень хорошие люди, — полные губы Томаса сложились в усмешку, — мы — Лендлорды. Мы сражаемся на стороне кухуракуту, потому что это наша сторона. Каждый из нас владеет землей… У нас есть планета в Секторе Веги, прекрасная планета, Раскин. Когда с Треугольником будет покончено, мы создадим человеческое государство, альтернативное Федерации. Мы мечтаем стать мостом между Солнцем и Вегой. И, само собой, нагреть на этом руки.

Раскин открыл рот, но Томас не дал ему заговорить.

— Когда стартовала эта авантюра, «безопасники» Федерации принялись сливать в Сектор Веги людей, не угодных системе. Агрессивных, буйных; подонков-революционеров, психопатов-мечтателей. В общем, всех, кого не жаль. Я… Ты хочешь знать, как в это дело втянули нас? В середине девяностых я служил в десантно-космических войсках, был «зеленым» младшим лейтенантом и грезил карьерой.

Полк базировался на Барнарде-1, да-да, именно там, откуда мы неделю назад еле-еле унесли ноги…

Он провел в лазарете неделю? Раскин хлопнул ладонью по подлокотнику. Регенерация прошла блестяще. Неделя — не так уж и много! Кажется, чем ближе к старости, тем эффективнее и эффективнее работают модифицированные навыки и рефлексы. Как будто с него стала сползать человеческая прослойка, — рудиментарная оболочка, досадная помеха, — оголяя спрятанную внутри генетическую машину.

Раскин поерзал, устраиваясь в кресле удобнее.

— Черт… Мы бряцали оружием перед носом у местных, — рассказывал Томас. — Делали это для того, чтобы корпорация «Солнечные минералы и энергетика» не забывала: хоть колония и принадлежит ей, но планета была и останется собственностью Федерации, мать ее. Каждая рота несла понедельное дежурство на объекте под названием «Аванпост-3»… И вот однажды нам на головы свалились споры! Само собой, что в то время мы ни сном ни духом не ведали об их существовании. Пока с главной базы подоспела помощь… — Томас махнул рукой. — Не буду долго рассказывать. Кто-то погиб, кто-то спятил… Спятивших потом отправили на Александрию, на обследование в какой-то генетический центр…

Раскин вновь закашлялся. Историю тех, кто попал на Александрию, он мог продолжить самостоятельно. Странно, подумал он, космос велик, но судьбы незнакомых друг другу людей переплетаются на одних и тех же планетах, вокруг тех же событий.

— …что касается меня, — Томас горько усмехнулся, — меня почему-то не тронули. Не ранили, не переварили — ты видел, как это происходит, — и я не сошел с ума. Что было потом? Карантины, допросы; зонды и пробы тканей… В конце концов меня вернули на Землю. Надо ли говорить, что я рассвирепел, когда увидел, что эта слизь вольготно чувствует себя на моей планете? Формально я считался пенсионером. С инвалидностью. Мне ее, правда, дали на всякий случай… но, как стало ясно, — не напрасно, — в глазах Томаса блеснул огонек. — Я знал, что пулей спору не взять; лазерное оружие на Земле запрещено… Ну, я собрал человек… надцать из числа разделяющих мои взгляды. Вооружились мы ящичком «коктейля Молотова», и… Эти твари очень не любят гореть…

Раскин часто закивал, потирая лысину.

— Поучительная история, командир.

— Всю нашу группу арестовали той же ночью, — уголки губ Томаса приподнялись, — и вот так, дней через пять, мы всей компанией оказались у кухуракуту. Стеклянные показали нам новый мир, предназначенный для людей. И мы купились с потрохами… — он перевел дыхание. — Это — моя история, у Стрелочника она еще… драматичнее.

Стрелочник поднял глаза от поверхности стола.

— Оставим ее вместе со мной, вы не против? Поведай лучше о Трыщуне.

— О Павло? — Томас развел руками. — Его история — самая обычная. После очередной заварушки его арестовала Служба Безопасности. Два дня его просто били, а на третий сказали: «Власть не нравится? Крови хочется? И катись ты туда-то и туда-то! Там и власти нет, и войны хоть отбавляй». Вот и все. Примерно так к нам попала половина личного состава.

Раскин позволил себе пиалу чаю.

— А как насчет Вероники, командир? — спросил он.

Вероника встрепенулась.

— Расскажи ему.

— Ты уверена? — Томас осторожно коснулся своего затылка. Посмотрел на Раскина. Заговорил, тщательно подбирая слова: — Веронику привел к нам случай. Какое-то время назад я думал, что счастливый, — он хмыкнул. — Мы захватили ее корабль в системе Кастора… Захватили для того, чтобы воспользоваться им как приманкой. Нам был нужен боевой мутант…

Раскин вздрогнул. Куда ни кинь — всюду клин.

— …мутант с функцией форсированного метаболизма. А такого через Галаком не закажешь. Мы знали — в Колониальном командовании есть некий Конрад Шнайдер. Говаривали, он все еще искренне верит, что противостоит Треугольнику. Ха! Этот Шнайдер должен был иметь выход на всех колонизаторов первого поколения, предположил я… И мы решили, что «скаут» Вероники обнаружит себя на одной из периферийных планет, в таком мире, где достигнуть его сможет лишь модифицированный специалист. Мы стали «копать». Выяснилось, что мутантов с необходимой нам функцией выводили исключительно для работы на Забвении. Лишь на этой планете без нее не выжить…

— Вот суки! — с чувством выдохнул Раскин.

— Полегче, друг! Ты в наши планы не входил. Когда мы захватили «скаут» и поближе познакомились с его капитаном, нам стало известно, что на Земле живет лишь один подходящий кандидат — остальные все покойники. Этого человека звали Гордон Элдридж. Он был отцом нашего нового боевого товарища.

— Хорошая дочка, — процедил сквозь зубы Раскин. Он снова потянулся к сигаретам.

— О да! Элдридж нам был необходим как воздух. И мы стали разыгрывать комбинацию. Отправили «скаут» на Обливион. На его борту находились кухуракуту, согласившиеся нам помочь…

— Ваши ручные кухуракуту! — повысил голос Раскин.

— Только им было под силу собрать на этой планете стационарный портал… Каждый Стеклянный по сравнению с человеком — гений в части техники… Мы предполагали, что перед тем, как решиться на прямое зондирование, люди Шнайдера из космоса рассмотрят каждый камешек на месте посадки «скаута». Поэтому пришлось придумать небольшую инсценировку. Для достоверности положили на видном месте пару пустых скафандров…

Раскин почувствовал головокружение. Перед глазами вновь возникла чернота Кратера, заглянувшая ему в зрачки из пустого шлема.

— Почему… внутри — пепел?

Томас растерялся.

— Вообще это Трыщун настоял. Он сказал, так будет достовернее. Он же у нас театрал. Несостоявшийся.

— Шут гороховый, — вставила Вероника.

— Я оценил, — проговорил севшим голосом Раскин. — И что же дальше, командир? Поверь, мне интересно.

— Дальше? Чтобы избежать случайностей, — быть может, кому-то просто посчастливится попасть в длительный промежуток между «волнами», — мы решили, что кандидат должен будет выполнить несколько несложных задач, сделать пару манипуляций: осмотреть «скаут» изнутри, далее — выйти на поверхность и подключить реактор, а затем вновь войти в рубку и самостоятельно запустить портал через компьютерный терминал. То есть пережить за это время как минимум одну волну.

— Проще пареной репы, — вновь высказался Раскин. — Продолжай, командир!

Томас нахмурился. Еще недавно, в заполненном пороховой гарью зале гиперпространственной станции, это он говорил Раскину: «Продолжай!»

— Кухуракуту обещали, что портал сработает лишь один раз, после этого «скаут» исчезнет с Забвения, — сказал он, непроизвольно повышая голос. — Взорвется ли, рассыплется на атомы, — я деталей не знаю. Перемещение будет реализовано по двум векторам. Первый — для кухуракуту, которые перенесутся на планету в приграничной зоне Сектора Веги. Второй — для тебя. Мы выбрали удаленную человеческую колонию, оснащенную гиперпространственной станцией. Ну, теперь уже не совсем человеческую… Что даже лучше: можно было жать на пусковую скобу, не испытывая угрызений совести. Верно?

— Верно, — подтвердил Стрелочник.

— Мы захватили портал на Барнарде-1, перенастроили его на то, чтобы он смог принять единственный сигнал на нестандартной частоте; и стали ждать, клюнут ли на нашу приманку дееспособные остатки машины Колониального командования во главе с этим самым Шнайдером. Ждали, ждали и дождались. Не прошло трех суток, и все случилось так, как мы и планировали. За одним исключением…

— Меня, — сказал Раскин. — За исключением меня. Но с чего вы взяли, что я мертв, а Элдридж жив?

Стрелочник вынул из кармана куртки миниатюрный терминал. Положил его на стол, провел над ним рукой. Воздух замерцал, над пластиковым корпусом развернулись две световые плоскости. Одна из них легла под руки Стрелочника, превращаясь в полупрозрачную клавиатуру, вторая застыла перпендикулярно поверхности стола. Пальцы капитана «Небиро» заскользили по переплетению лучей.

— Вы подсоединяетесь к Галакому? — спросил Раскин.

— Ага, — ответил Стрелочник.

— Мы в пространстве Федерации? Где-то поблизости коммуникационного спутника?

— Пожалуй, в Федерации, — согласился Томас. — Вот только спутник у нас свой — сам «Небиро».

— А нас не вычислят споры? — вновь спросил Раскин и скривился: он начал принимать правила чужой игры.

— Будь спокоен… — ответил Стрелочник. Он сделал перед «монитором» круговое движение ладонью. — Готово!

«Монитор» развернулся к Раскину. Ушелец прищурил глаза, хотя в этом он и не нуждался: зрение еще сохранило остроту.

На «мониторе» открылась страница Колониального командования, вариант для общего доступа. Закладки «Колонизаторы — кто мы?», «Колониальному командованию нужны Вы», «Генетические модификации — просто и удобно», «Новости с дальних планет» — все на фоне герба: голубя и планеты с кольцом. Раскин заморгал: так, это не то. А где…

Ага! Вот: сообщение из архива новостей. А сбоку фото — Раскин в парадном скафандре, стоит навытяжку. На вид ему лет сорок, не больше. Он напряг извилины и вспомнил, что, действительно, лет… надцать, как сказал бы Томас, назад его фотографировали вместе с ребятами для какой-то газеты. Они тогда закончили работы на Бастионе. Вот они, мол, герои Большого Космоса.

«Колониальное командование Солнечной Федерации выражает соболезнования родным и близким Федора Семеновича Раскина, штурмового колонизатора категории А0, трагически погибшего 10 сентября на Кубе (планета Земля) во время проведения отпуска. Федор Раскин, ветеран освоения Хамелеона, Александрии, Бастиона и Хамунаптры, оказался жертвой немотивированной агрессии, направленной на участников программы добровольной миграции (ушельцев), проводимой правительством Федерации совместно с Мозгом Сердцевины. Пресс-служба Министерства Внутренних Дел на запрос Центра пропаганды сообщила, что на данный момент задержаны двое жителей Кубы, подозреваемые в совершении преступления. Мужчина — в возрасте 26 лет и женщина в возрасте 19 лет. Их имена не разглашаются в интересах следствия.

Этой зимой Федору Раскину должно было исполниться 57 лет.

Указом Президента Федерации господина Ё. Накасимы Федор Раскин удостоен звания „Герой Федерации третей степени“ посмертно».

Раскин опустил полосу прокрутки. Ниже его некролога шла заметка под заголовком: «Зачем вам ноги, если вы живете в невесомости?»

Ушелец захохотал.

— Я герой — Федерации! — Он хлопнул кулаком по столу. — Я — герой!

Томас и Стрелочник заулыбались.

— Приятно, черт возьми, хоть и посмертно! — Раскин пытался унять смех, но это оказалось невозможным. Черт, припомнить бы, когда он так смеялся в последний раз. А! На Земле, в отеле, когда по «кабельному» шел ретроспективный показ «Звездного Пути». Конечно, немного жаль болвана Рикардо и его прыщавую сообщницу. Но не более того: за решеткой у этой «сладкой парочки» будет предостаточно времени подумать, как полагается вести себя с героями Федерации. К их счастью, на Земле смертная казнь давно не практикуется.

Стрелочник заговорщически поднял вверх указательный палец, вышел из-за стола, попросил Веронику подняться с дивана. Отодвинул мебель, раскрыв местонахождение вмонтированного в переборку сейфа. За бронированной дверцей оказались не драгоценности и не ценные бумаги. Через минуту на столе стояла маленькая пузатая бутылка бренди. Пока Томас свинчивал пробку, Вероника вылила из пиал в «заварочник» остатки чая и вновь расставила их — почти чистые — перед мужчинами. Томас наливал очень экономно, граммов по двадцать пять на каждого. Вероника от бренди отказалась.

— Ну, — Раскин поднял пиалу, — как говорится, чтоб земля…

Томас и Стрелочник поморщились.

— Эй! Не переигрывай! — прервал тост Стрелочник.

— Давай лучше так: за Федора Раскина — последнего «человеческого» героя Федерации! — предложил Томас.

Настала очередь морщиться Раскину. Однако вслух он возражать не стал.

— О Шнайдере можно говорить много, — рассказывала немного позднее Вероника. — Всем, кто попадает к нему в руки, пишут некрологи… — она осеклась. — Нет, я сказала неверно. Шнайдер имеет возможность подключаться к потокам гиперперемещений «Галаспейса». Время от времени он перехватывает сигнал и изымает из потока часть массы.

В итоге статистика пропавших без вести растет, «Галаспейс» хлопает глазами, а на Земле пишут некрологи вроде того, что читал сейчас Федор. Затем Шнайдер фильтрует ушельцев. Да, — она улыбнулась, — фильтрует. Отселяет в одни клетки зараженных Грибницей, в другие — здоровых. И на данный момент понятия не имеет, что делать ни с первыми, ни со вторыми.

— Поэтому ты перешла к «сине-черным»? — спросил Раскин. Стрелочник и Томас переглянулись. Раскин поспешно поправился: —…к Лендлордам?

— Я перешла к Лендлордам, потому что, только находясь в их рядах, можно противостоять Треугольнику и Грибнице. Честно, открыто, до последней капли крови… За Землю, за Солнце, за Сириус и Бегу — все равно за что. Мотивы у всех, кто носит сине-черную униформу, разные, но цель-то одна. — Она зарделась. — Меня не привлекает феодальный строй, который пытается укоренить Томас на новой планете людей. Когда эта война закончится, вполне вероятно, что я вернусь на Землю. В Портленд, штат Орегон.

Томас налил в пиалы еще по капле и передал бутылку Стрелочнику. Тот поспешно убрал бренди в сейф. До следующего случая. Если он представится.

— Шнайдер живет иллюзией борьбы, — высказался Томас. — Возможно ли противоборствовать Грибнице и жить на бюджет Колониального командования? А ведь оно кормится со скользкой руки Фонда Обигура. Нет? И я думаю так же… Давайте за победу!

— За нашу победу! — добавил хитрый Стрелочник.

Пиалы столкнулись с фарфоровым звоном.

— Мы рассчитывали на Элдриджа: ведь он не просто — А0, как и ты; Вероника поручилась за него, — сказал Томас, вытирая губы. — А я ей верю. Она сказала, что Гордон — нормальный мужик.

— Я с ним не так уж и много общалась, — поспешно заявила Вероника.

— Сам понимаешь, Раскин, — продолжил Томас. — Сейчас, когда мы потеряли связь со Службой Безопасности Федерации, нам не так уж легко вербовать людей. А тут такая возможность: дочка, отец, работающие в тесной связке. Показали бы ему наш новый мир. Подарили кусок земли размером с тот самый штат Орегон…

— Сколько человек живет на вашей планете? — спросил Раскин.

— Около девяти тысяч. Но все вместе они там никогда не бывают: война. Поэтому и сельское хозяйство, и промышленность — в зачаточном состоянии. Городов нет. — Томас потер руки. — Но я верю, что, когда война закончится, все изменится, Раскин. Наши расцвет и богатство — неизбежны. А пока можно жить на лоне природы, как в заповеднике.

— На ней тепло?

— Как и на Земле: где-то жарко, а где-то льды.

Раскин задумчиво повертел пальцем пиалу.

— И мы сейчас на пути к этой… Земле Обетованной?

Стрелочник захихикал:

— Мы движемся из созвездия Голубя к созвездию Геркулеса.

Раскин кивнул. Это была старая поговорка или, вернее, отговорка астрогаторов. Все равно, что на вопрос «когда?» получить ответ: «После дождичка в четверг».

— Теперь твоя очередь рассказывать, — Томас пожевал губами. — Ты узнал об окружающем тебя космосе много нового, изменил ли представление о своем месте в трехмерном мире? — спросил он полушутливо.

— Забвение, Хамелеон, Александрия, Бастион, Хамунаптра, — принялся загибать пальцы Раскин. — Я прошел их все! Почти сорок лет работы в Большом Космосе. Миллионы квадратных километров или, если угодно, — миль; они открыты, исследованы, укрощены — все для того, чтобы потомки Адама и Евы имели пространство для размножения. Ну, за исключением пустынь Забвения, конечно. Командир, теперь подумай сам и скажи: какое мое место в мире? Свободно ли оно или кем-то занято? Имею ли право выбора или я — такой же инструмент, как дозиметр или, черт возьми, саперная лопатка? Человек ли я? Или же нелюдь, органический робот? И в меня, словно в комбайн, заливают топливо и выводят из ангара, как только на полях появляются сорняки? — Раскин поскреб лысину. — Мне хочется верить, что всю свою жизнь я посвятил созиданию. Превращал или, скорее, перерабатывал дикие, враждебные миры в территории, готовые принять цивилизацию людей… Да простят меня разумные формы жизни, которые на этих планетах теперь наверняка не зародятся! Я использовал свои модификации только по назначению, я не интриговал, не отступал, не жаловался. Не сомневался. Я купился на слова Шнайдера, потому что мне показалось — он говорит дело, и что? Под одним слоем луковичной шелухи скрывается другой. Еще более едкий. Я ничего не могу поделать: война вызывает у меня физиологическое отвращение, я ненавижу оружие. Извините ребята, я… — он запнулся.

Имел ли он право говорить, что существо, которое ловит себе подобного на «мушку», а затем спускает курок, закусывая губу от азарта, — в его понимании, — не заслуживает ничего, кроме как, в лучшем случае, — жалости. А может — и презрения. Имел ли он право говорить это глядящим на него людям? Кто он такой, чтобы судить? Все это уже было. И «зомбаки» были, только назывались они по-разному: то «коммунисты», то «фашисты», то «империалисты», то «демократы». И всегда лилась кровь.

Всех не пересудишь. В головах людей всегда присутствовали гифы грибниц. Страшных человеческих, кровавых грибниц. И, быть может, жить под властью инопланетного создания — сегодня наиболее гуманный вариант для рожденных под Солнцем и Луной? Панацея от внутренних распрей: идеологических, религиозных, расовых…

Стрелочник разочарованно вздохнул:

— Абзац! Этому человеку больше не наливать.

— Так ты ведь убрал уже, — вяло парировал Раскин.

Томас насупил брови.

— Значит, так, Раскин. «Небиро» идет к нашей планете. Останешься — поздравляю: ты — Лендлорд. Если пожелаешь сойти — сходи. На векторе находится, поправь, Пауль, если ошибаюсь, — Звезда Каптейна. Высадим тебя в ее системе.

Раскин возмутился:

— Вот это выбор! В системе Каптейна нет человеческих колоний!

— Есть одна, — возразил Стрелочник, — на астероиде под куполом обитают трое… То есть обитали… какое-то время назад. А сейчас — не знаю.

— Высадим тебя на этой планете, — продолжил Томас, — историю, как там очутился, выдумаешь сам.

Раскин сгреб щетинистый подбородок в ладонь. С чего, собственно, все начиналось? Программа добровольной миграции гарантировала ему счет с симпатичной суммой и иглу в тундре на границе с ледником, то есть — почти у экватора. Планета Бастион, система Эпсилон Индейца… Деньги в тундре он сможет тратить лишь на еду, выпивку и лекарства. Со временем ему могло понадобиться много лекарств: предрекали, что когда-нибудь организм начнет отторгать все приобретенное и имплантированное; все, что казалось уже привычным и едва ли не природным. Ведь никто не ожидал, что штурмовой колонизатор с коэффициентом изменений «восемь с половиной» переживет «срок эксплуатации».

— Вы еще не сказали, зачем я вам понадобился мутант с форсированным метаболизмом.

Томас сморщил щеточку усов. Он улыбался и молчал.

— И как, кстати, называется эта Земля Обетованная? — вновь задал вопрос Раскин. И вновь не получил ответа.

В тот же день им пришлось пережить несколько тревожных часов. Стрелочник повел «Небиро» на «дозарядку» к какой-то известной лишь Лендлордам блуждающей планете. На ней «сине-черные» держали законсервированную базу со всем необходимым для космической «войнушки». Готовили этот схрон, как заподозрил Раскин, на тот случай, если активные боевые действия переметнутся из пресловутого Сектора Веги в пространство Солнечной Федерации.

Корабль, который выглядел как малотоннажный транспорт, а на самом деле в бою мог дать фору торпедному эсминцу, гнался на головокружительной скорости вслед за проворно убегающим «из созвездия Голубя к созвездию Геркулеса» царством вечной ночи. В кильватере блуждающей планеты тянулся плотный «хвост», состоящий из пыли и астероидом всевозможных форм и «калибров». «Небиро» ежеминутно, и даже чаще, совершал маневры, огибая бесформенные глыбы. В отсеках раздавались вздохи и приглушенная ругань — экипаж корабля и лихая «сине-черная» команда Томаса не покидали ложементов и противоперегрузочных капсул. Сквозь гравитронику «Небиро» на людей то и дело обрушивались удары весом от двух до трех «же». Даже сквозь смотровую «щель» можно было увидеть, как что-то черное, не знакомое с солнечным светом, проносится мимо борта, на долю секунды перекрывая собой звезды.

Перед этим Томас и Стрелочник решили, что Раскина не стоит селить в общей казарме, — она и в самом деле находилась в переоборудованной карго-секции. Освободили для него узкую, словно стенной шкаф, каюту. Раскин попросил выдать ему бейдж эксперта, но Лендлорды шутки не оценили.

Позднее, когда время маневров оказалось позади, с Раскиным по интеркому связалась Вероника и сообщила, что Томасу неожиданно стало плохо. Видимо, алкоголь вступил в конфронтацию с таблетками — ими пичкал раненого командира зубной техник Таги. Когда «Небиро» сел на площадку среди торосов из замерзших газов и по коридорам разнесся сигнал «отбой тревоги», Раскин первым делом попытался навестить Томаса в лазарете. Однако Таги преградил ему дорогу и в своей манере — скупой на слова — сообщил, что командира подключили «к аппарату», пока его лучше не трогать — так будет безопасней. Причем для собственного здоровья.

…Вскоре Раскин сделал еще одно открытие. «Небиро» совершал межзвездные прыжки без гиперпространственного модуля. Как в корпус скромного транспортника вместился комплекс перемещения и при этом осталось жилое пространство плюс — место для орудий? Но, с другой стороны, смогли же кухуракуту на Забвении за считаные часы построить стационарный портал. Пусть даже одноразовый.

Обладая подобными технологиями, молодое государство Лендлордов, — если ему будет суждено пережить осаду Сектора Веги, — сможет на равных вести переговоры с аппаратом «старшей сестры» — Солнечной Федерации…

Большую часть времени на пути в Сектор Веги Раскин проводил в кают-компании вместе с Вероникой. Элдридж была, что называется, «капитан без корабля» и чувствовала себя не в своей тарелке. В рубку «Небиро» Стрелочник ее не приглашал, вообще Раскин заметил, что в рядах «сине-черных» царит патриархальный строй и Вероника была единственной «женщиной-коммандос» на борту грозного транспорта. Находиться в общей казарме она желания не испытывала и могла там вовсе не появляться, у нее, как и у Раскина, была своя каюта в жилой секции.

От Вероники Раскин узнал, что кухуракуту используют силы Лендлордов для обороны так называемых входящих планет. На них располагались станции удаленного контроля гиперпространственными ингибиторами, которые позволяли дружественным кораблям совершать квантовые переходы внутрь закрытого космоса Сектора Веги. Основные сражения происходили среди звезд и на поверхности этих, как правило, безжизненных миров. Станции были мобильными и периодически перемещались с планеты на планету, в общем, кутерьма была еще той. Однако каждая «входящая планета» являлась ключом от всего Сектора Веги, поэтому флоты Треугольника рыскали от звезды к звезде в поисках этих порталов. Обнаруженная станция под прикрытием кораблей Лендлордов перемещалась в другой уголок приграничной зоны, и так продолжалось уже не один год.

— Тушенка, сгущенка, какао! Тушенка, сгущенка, крупа! — слышался бодрый голос Павло. Молодой «сине-черный» бродил по коридорам «Небиро», с настырностью одесских рыночных зазывал оглашал их тесное пространство криками и стучал кулаком в двери кают.

— Гордон вернулся на Землю в середине десятых годов, — рассказывала Вероника, когда в пиалах дымился неизменный зеленый чай; Раскин сразу обратил внимание, что она называет Элдриджа по имени, а не «отец». — Тогда еще не было спор. Вернее, они были, но не высовывали носа за порог дипломатических учреждений… Вот тогда я с ним встретилась впервые. Училась на третьем курсе в калифорнийской летной академии имени Нейла Армстронга. Гордон пришел в сопровождении декана на середине лекции. Пристроился на последнем ряду и до конца занятия не сводил с меня глаз. Лысый, как и ты. Сморщенный. В сереньком пиджаке. Я не знала, куда себя деть. Мне стало страшно — этот человек походил на толкиеновского Голлума, надевшего костюм.

Раскин, как ни старался, не мог представить Элдриджа ни лысым, ни сморщенным. Ни в сереньком пиджачке. В его воспоминаниях Гордон оставался белозубым, широкоскулым, стройным здоровяком — самым высоким мутантом из их поколения.

— Аудитория хихикала понемногу. Академия у нас женская, сам понимаешь… — Вероника сбилась. Продолжила, переведя дух: — А я считала, что мои родители были геологами и погибли на Меркурии. Глупо, правда?.. Его познакомили со мной на перерыве… Меня отпустили с занятий до вечера. Я была в шоке… Меня родила суррогатная мать, — призналась Вероника минутой позднее. — Какая-то женщина предоставила неугомонным экспериментаторам свою матку за… за… за, как ты думаешь, сколько?

Раскин развел руками.

— Вот и я — не знаю, — продолжила Вероника. — Хотелось бы выяснить. Я пыталась «пробить» через Шнайдера, но тот сказал, что до сих пор все засекречено. В ее яйцеклетку впрыснули… донорский сперматозоид. Наверняка выбирали под микроскопом самый активный… Знаешь, я когда-то думала, что все дети живут как я — в закрытых интернатах. И их окружают заботливые дяди и тети в белых халатах. Со шприцами, зондами, фибросканерами. И, когда вырасту, я тоже надену белый халат. Круг жизни замкнется. Я стану делать с малышами то же, что делали когда-то со мной. Я плакала по ночам, думая о таком будущем.

— Не лезь в бутылку, Вероника, — грубовато отозвался Раскин. — Сегодня ты — полноценная личность, гражданка Федерации, у тебя высшее образование…

— В Секторе Веги это не имеет значения! Понимаешь, они хотели посмотреть, что получится, если скрестить мутанта с критическим коэффициентом изменений и обыкновенную женщину; они не ждали, что выйдет какой-то прок, — просто хотели посмотреть, и…

— А это тем более сейчас не имеет значения.

— Подумаешь: папаша сосредоточился и «наточил» в мензурку три кубика по просьбе научного сотрудника Колониального командования…

Раскин поморщился, услышав из ее уст лексику Павло.

— …а мать, едва отошла от «кесарева», наверняка спустила гонорар в первом же баре.

— Подумаешь… — с улыбкой согласился Раскин.

— Прошло столько лет, и вот Гордону — ветерану Большого Космоса и пенсионеру — взбрело в голову поглядеть, что же проросло из его посева!

— Подумаешь!

— Действительно, — кто бы мог подумать? — принять участие в жизни этой вполне взрослой и самостоятельной девушки!

— Ну, Вероника, — это же так естественно…

Нет больше человечества в том понимании, что существовало в прошлом веке. Сгинуло. Есть сообщество существ, выведенных для определенных целей. Пусть даже в целях познания, как Вероника. Некий всеземной организм, сродни в своей аморфности Обигуровской споре. Омерзительный, словно крысиный король. И не стоит винить в его возникновении инопланетную экспансию, — люди сами выбрали путь самопреобразования. Кто знает? Может, сменится несколько поколений, и то, что сегодня делается путем грубого вмешательства в гены, встанет на естественные «рельсы». Мутанты будут плодить мутантов; появятся на свет люди с крыльями, с рогами, с чешуей… Какие еще приспособления понадобятся, чтобы чувствовать себя вольготно в незанятых экологических нишах пока необитаемых планет?

И эти «новые люди» наверняка постараются скорее забыть, что их предки были… прямоходящими теплокровными уродцами с четырьмя — со всего четырьмя! — конечностями.

…Два существа, которых можно было назвать людьми с большой натяжкой, восторженно совокуплялись в крошечной каюте с узкой даже для одного человека койкой…

Она не была модифицированной, как Раскин, как Шнайдер или как Гордон Элдридж. Она была обыкновенным, лишенным выбора мутантом. Жертвой эксперимента, «браком», полученным в результате использования искаженного генетического материала штурмового колонизатора первого поколения.

Правда, чтобы об этом узнать, ее нужно было увидеть без одежды.

Вероника спала, запрокинув голову. Раскин заботливо поправил на дочери Гордона Элдриджа одеяло. Пусть правда о том, какая она на самом деле, не откроется никому. Кроме него. И тех звезд, что наблюдали за ними сквозь смотровую «щель».

— Тушенка, сгущенка, какао! Тушенка, сгущенка, горчичный порошок! — неугомонный Павло продолжал курсировать вдоль коридора.

Глава 5

— Я чувствую себя ответственной за твою судьбу…

Раскин оторвал взгляд от затянутого дымкой горизонта и повернулся к Веронике. Они были вдвоем в закрытой кабине армейского гравипода. Желтое солнце заглядывало в лобовое стекло, заставляя щурить глаза и добавляя «космическому загару» обоих нереальные мандариновые оттенки.

— Мне так жаль, что я втянула тебя в эту затею, — проговорила она, глядя на огоньки приборной панели, — и еще больше жаль, что я не смогу разделить с тобой… дорогу.

Раскин сжал губы. На «Небиро» они договаривались не вести подобных разговоров. Решение принято. У него должок перед Гордоном Элдриджем; а теперь, — он положил руку на колено Вероники, — не просто должок, а нечто большее. И ему, Федору Семеновичу Раскину, по плечу сделать за американца то, что было нужно Лендлордам. Эта женщина может на него положиться; он вернется, быть может, не скоро, но снова окажется под этим бледно-голубым небом. И тогда он построит для них двоих дом. На этой планете… О, теперь он прекрасно понимал Лендлордов — их новый мир стоил того, чтобы за него сражаться. Хоть на стороне кухуракуту, хоть самого черта. Но даже целый мир — лишь половина награды. Теперь он никогда не будет одинок. Никогда.

На этой планете не было дорог. Гравипод плыл над меловой прерией; горчичный цвет невысоких трав говорил о том, что не за горами осень. Юркие, пестрые создания — не то птицы, не то пернатые насекомые — мелькали над верхушками пожухлых кустарников, над грязно-белыми языками карста, выглядывающего из-под тонкого слоя светлой почвы.

На этой планете отсутствовали не только дороги. У мира не было главного — названия. Лендлорды спорили: каждому хотелось, чтоб планета носила имя, с одной стороны, величественное, а с другой — дорогое сердцу. «Новая Земля» и «Атлантида», «Утопия» и «Надежда»… Варианты образовывали диалектические пары, и — кто знает? — быть может, он, мутант и ушелец, вскоре предложит что-то, что устроит все стороны.

— Прости, я задумался, — сказал он. — Здесь почти как… дома.

— Я сказала… — начала Вероника.

— Да! — Раскин улыбнулся. Протянул руку, свою узловатую, жесткую руку, и провел по ее щеке. От виска, покрытого мягкими, невидимыми волосками, до подбородка. — Я тоже тебя люблю.

Вероника виновато улыбнулась. Она все поняла. Повернула зеркало заднего вида и проверила, не выдают ли ее внезапно покрасневшие глаза?

Автопилот вел гравипод в сторону невысоких сопок. Раскин откинулся на спинку кресла. Поток воздуха из открытого люка приятно пах земной степью: разогретой на солнце сухой травой, немного пылью и… простором. Вероника похлопала по карманам куртки-ветровки, выудила шоколадный батончик, брата-близнеца того, что спас ему жизнь на Барнарде-1.

Раскин покачал головой, отказываясь от угощения. Он волновался. Нет, не волновался, — чего бояться ему, прошедшему через огонь и воду? — скорее, ощущал душевный дискомфорт, словно перед дверями в кабинет зубного врача. Словно перед неприятной, но необходимой процедурой.

Скоро он встретится с человеком. Лендлордом. Одним из немногих, способных общаться с кухуракуту. От него он получит порцию новой информации о своем, как сказал когда-то Томас, «месте в этом трехмерном мире». Плевать, теперь он знает, рядом с кем его место. На остальное — плевать…

В кольце сопок таился иной мир. Вода из трех ключей собиралась в карстовой впадине, образуя живописное озеро. Берега водоема покрывали заросли исполинских папоротников. Папоротники тщетно пытались скрыть укромный оазис разлапистыми ветвями.

Автопилот решительно направил машину на блеск водяного зеркала. Посадил гравипод на гладь, словно гидроплан. Просигналил о выполнении заданной программы.

Вероника подняла дверь. В кабину пахнуло влагой. Близко — рукой подать — темнел мокрый причал, собранный из аккуратных бревнышек. Вероника высунулась из кабины, на глазок прикинула расстояние. Оттолкнулась ногами и прыгнула на покрытое густой тенью сооружение. Раскин перебрался на ее место, собираясь проделать то же самое.

— Принимай конец, матрос! — Вероника бросила ему в руки тонкую веревку.

Раскин поблагодарил и подтянул гравипод вплотную к бревнам. Шагнул на причал.

Здесь было здорово. Черт возьми, очень здорово! Тихо, ни намека на ветер. Умиротворение. Вдоволь солнца и вдоволь тени. Из папоротниковых зарослей доносились звуки местной фауны: чьи-то водянистые трели и мелодичный стрекот.

Дом Лендлорда, приближенного к кухуракуту, был построен из «дикого» степного камня. Казалось, что изящества в нем не больше, чем в древнем скифском городище. Раскин с интересом осмотрел это мрачноватое на первый взгляд строение. Осмотрел и понял, что бюргерский домик с красной черепицей был бы здесь в лучшем случае неуместен, а в худшем — смешон. Равно как и коттедж, сооруженный по современному дизайну и из современных материалов.

Двор огораживал низкий, едва достигающий пояса Раскина, забор. Он был сложен из такого же необработанного известняка. У калитки громоздились причудливые, выветренные глыбы. Каменный сад… Раскин потер лысину. Что это — дань древним японским традициям или же способ коммуникации с чужими?

Со двора приветливо помахал длинноволосый старик.

— Раскин! Вероника! — Он развел руки в стороны и шагнул к ним навстречу. Будто хотел обнять обоих. — Вы умницы, ребята! Вы очень большие умницы!

Дед держался молодцом: носил видавшие виды джинсы, спортивную футболку, шлепанцы на босу ногу. Седые волосы вымыты и тщательно расчесаны, усам и бороденке придан вид классической эспаньолки. В светло-голубых глазах сверкает интерес, а на руках, не прикрытых «тенниской», бугрятся мускулы.

— Федор — это Борис, — начала представление Вероника, — у нас его еще называют Моисеем. Сам понимаешь, — не всем дано быть накоротке со Стеклянными… Борис — это Федор.

Старик протянул Раскину крепкую ладонь.

— Можете называть меня Ушелец, — позволил Раскин.

Борис-Моисей поспешно замотал головой, отказываясь.

— Давай не будем предаваться этой лагерной привычке — жить по прозвищу. Ведь наши родители дали нам замечательные имена, вы согласны, друзья? Сейчас, конечно, большая часть населения Авалона…

Авалон! Раскин мысленно усмехнулся: он услышал еще одно название этой планеты. Авалон — очень даже ничего по сравнению с другими вариантами. И седой Борис-Моисей идеально вписывается в образ Мерлина.

— …я говорю — большинство населения Авалона успело похлебать баланды, и от их влияния остальной части общества, к сожалению, никуда не деться. Ну, ничего! Австралию тоже заселили в свое время каторжниками и надсмотрщиками… Это учитывая, что там своих каннибалов и поедателей личинок хватало…

Моисей провел их в беседку. Посадил за самодельный стол, смахнув перед этим с его поверхности пару местных арахнидов.

— У тебя здесь красиво, отец! — Раскин с удовольствием устроился на крепкой деревянной скамье. В душе он был рад, что наконец встретил в Большом Космосе человека, к которому может обратиться «отец». Обычно самой древней калошей оказывался он сам.

— Чувствуйте себя как дома! — позволил «отец».

Легко сказать — как дома! Сквозь ветви папоротников искрилось озеро. На двух длинных грядках наливались спелостью алые томаты. Шептались зеленые звезды виноградных листьев — лозы, еще совсем молодые и тонкие, смогли укорениться в чужой почве и принялись обживать ажурные решетки беседочных стен. Раскин осторожно прикоснулся к ищущему очередную точку опоры желто-зеленому усику.

Не было у него никогда такого дома…

— Федор! — окликнул его Моисей. — У тебя есть жалобы?

— Что? — не понял Раскин.

— Ну, на рефлексы, на обмен веществ, на соматику… Есть ли признаки отторжения имплантатов или модифицированных тканей?

— Все хорошо, спасибо. Насколько я понял, вас интересует прежде всего моя функция форсированного метаболизма?

— Совершенно верно, Федор. Всего девять человек обладало такой способностью. Можно было модифицировать больше, но… Знали бы куда падать, подстелили бы соломки, — так говорили в наших краях?

Раскин поморщился.

— Форсированный метаболизм был разработан в качестве страховочной системы для работы на Забвении. На других планетах отсутствие этого навыка не является критическим.

— Да, Забвение… — Моисей дернул себя за ус. — Рассказывали о тебе. Молодец. Мужик!

Раскин проследил за взглядом старика и подпрыгнул на месте: у дверей дома висел кухуракуту. В лучах солнца его свечение было едва заметным. Словно струи воды в невесомости, колыхались прозрачные псевдоподии.

Кухуракуту отреагировал на взгляд Раскина «китовым криком». Поток излучения был не таким сильным, как на Забвении, но все равно от него заныли зубы. Вероника охнула и побледнела.

Моисей вскочил со своего места.

— Ну! Пошел! Пошел в дом! — замахал он руками на кухуракуту. Чужой, как ни странно, внял этим пастушеским приказам. Вплыл в двери и исчез с глаз людей.

— Ты смотри: узнал! — констатировал Моисей в «спину» Стеклянного. Повернулся к гостям: — Простите моего друга! Уверяю, он не хотел ничего дурного. Ультразвуковая эхолокация — один из способов, которым кухуракуту получает сведения о мире.

— Форсированный метаболизм, Борис, — напомнил Раскин. — Не так давно мне обещали — выполнишь миссию на Забвении и можешь требовать, что душа пожелает. Миссию я выполнил, что душа желает — нашел. И сейчас не терпится узнать: что же не позволяет мне уйти на пенсию, как я того хочу?

Моисей кивнул, собираясь с мыслями.

— Тебе рассказывали о том, как кухуракуту уничтожили Сердцевину? — спросил он.

— Да. Упоминались какие-то небывалые «плазменные корабли». До сих пор не могу понять, что это такое и почему война давным-давно не завершилась победой кухуракуту, если они обладают столь немыслимой технологией.

— Я посвятил немало времени поиску ответа на этот вопрос. Немыслимое тоже имеет границы. И пример тому — наша Вселенная. Кухуракуту ежечасно сканируют Всеобщность, ведут наблюдение за напряженностью информационной среды, следят за возникновением потенциальных центров интенсивности: объектов, которые могли бы стать новой Сердцевиной…

— Значит, Всеобщность — такая же информационная среда, как, скажем, Галаком? — перебила старика Вероника.

— Отчасти. Галаком существует в виде пакетных сообщений, проходящих по каналам гиперсвязи из одной точки космоса в другую. Он лишь связывает тривиальные компьютерные сети Земли, Луны, Александрии и так далее в единую межзвездную справочно-развлекательную систему. А Всеобщность — это поле, которое существует постоянно, вне зависимости от расстояний и нашего с вами… гм… желания. Но, возвращаясь к стратегии кухуракуту, Федор. Они ведь, понимаете ли, — не люди.

Моисей встал со скамейки, сделал два шага в одну сторону, шаг в другую… Снова сел, подергал себя за бороду.

— Когда кухуракуту попали под власть Всеобщности, им хватило лишь одного поколения для того, чтобы выработать защитную мутацию. Они не предполагали, что разгром Сердцевины повлечет за собой долговременную войну со спорами и ххта, а также — осаду Сектора Веги. Понимаете, их естественная среда обитания — атмосфера газового гиганта… Газового гиганта! И для них потуги других рас господствовать в космосе — не более серьезны, чем жужжание насекомых.

Он остановился и навел на Раскина блестящий, торпедообразный ноготь указательного пальца.

— Скажи, что ты предпримешь, если найдешь мод крышей своего дома осиное гнездо, Федор? Наверняка вооружишься инсектицидом и уничтожишь его обитателей. Если количество ос во дворе не уменьшится, ты едва ли станешь обрабатывать ядом каждое встречное липкое пятно, — он щелкнул пальцами по виноградному листу, — каждую гроздь: в конечном счете, можешь и сам почувствовать себя плохо. Я думаю, ты занавесишь двери и окна противомоскитными сетями и будешь искать второе гнездо. Верно?

— Верно. Я понял тебя, Борис, — сказал Раскин. — Для того чтобы закрыть Сектор Веги, кухуракуту вместо противомоскитных сетей использовали квантовые ингибиторы. Вместо инсектицида у них под рукой — плазменные корабли. И остается только найти второе гнездо. Новую Сердцевину.

Моисей вздохнул.

— Дело в том, что Сердцевина «номер два» уже дала о себе знать. Примерно полгода назад обнаружен сигнал с идентичной сигнатурой. Не скрою, его мощность на несколько порядков ниже той, что исходила из системы Кастора. Но есть все основания предполагать, что уже в самое ближайшее время… — Моисей развел руками. — С тех пор существует и наш безумный план, в котором задействован мутант, идентичный тебе, Федор.

— И где же находится эта новая Сердцевина? — Раскин улыбнулся. — На Забвении, что ли?

— Нет, — отрезал Моисей, — на Земле.

Раскин и Вероника изумленно переглянулись.

— На Земле? — переспросила Вероника. — Как такое могло случиться? Впрочем…

— Об этом можно было догадаться, — процедил, опустив голову, Раскин. — Полный контроль над Федерацией со стороны Треугольника… Сонмища зараженных людей… — он положил руку на локоть Вероники. — Ты разве не знала об этом? Ведь Томас держал тебя в курсе, для чего Лендлордам нужен Гордон.

Вероника помотала головой.

— Я полагала, что Гордона собираются завербовать для агентурной работы на Земле. Я не знала, что Земля — это теперь Сердцевина.

— Для чего вам агент на Сердцевине? — спросил Раскин Моисея.

— Кухуракуту готовы уничтожить второе гнездо, — ответил старик, — им безразлично, что Земля — родная планета людей. В их понимании, из гнезда появляются лишь новые осы, не более того. — Он замолчал, даря возможность гостям осмыслить услышанное. Затем продолжил, повышая голос: — Плазменные корабли Стеклянные собирают прямо внутри Солнечной системы. В атмосфере Урана или Нептуна, окраина системы наблюдается из рук вон плохо… После их атаки Земля станет вторым Каллисто. Без атмосферы, без жизни и без единого шанса, что на ее поверхности когда-нибудь приживется хоть одна бактерия.

Раскин вспомнил, что спутник Юпитера Каллисто считается самым кратеризированным телом в Солнечной системе. Да, красноречивое сравнение.

Моисей продолжил:

— Лендлордам, конечно, вольготно живется на Авалоне. Сами себе хозяева… Но — дьявол разбери! — мы против того, чтобы Землю пустили в расход! — он ударил могучим кулаком по столу. — Мы строили планы на будущее с учетом сотрудничества с человечеством!

— Да — вы хотели нажить себе капиталец, потихоньку сбывая людям из Солнечной системы ноу-хау кухуракуту, — поддел «библейского старца» Раскин.

Моисей отпираться не стал. Раскин прикусил язык, внезапно почувствовав стыд.

— Я вижу одну возможность спасти Землю от уничтожения, — проговорил Моисей. — Шанс ничтожный, и если решишь, что игра не стоит свеч, тебя никто винить не посмеет.

«Ну конечно!» — с досадой подумал Раскин, вспоминая битву на Барнарде-1. Сколько «сине-черных» остались лежать среди руин Циркона? Он до сих пор боялся спросить об этом у Томаса.

Если бы у него на самом деле была возможность выбирать…

Солнце опустилось за сопку. Озеро и дом Моисея накрыла густая недружелюбная тень. От озера повеяло тиной. Вот и пришел конец умиротворению. Теперь в этой котловине не приятнее, чем на болотах Хамелеона.

— Говори, Борис, — решился Раскин.

— Мы подключим тебя к Всеобщности. Ты внедришься в структуру Треугольника и найдешь способ извести Грибницу, не применяя «тяжелое вооружение». Я уверен, что это возможно.

— Нет! — Вероника побледнела. Ее и без того светлая кожа стала белее снега. Раскин нашел ее пальцы. Они были тоже холодны, как снег.

— Кто подключит меня к Всеобщности? — спросил он с сомнением. — Ты?

Моисей звучно почесал бороду. Посмотрел Раскину в глаза.

— Я приживлю тебе Грибницу, дружище.

Раскин сглотнул тягучий комок.

— Прошу прощения?

— Твой форсированный метаболизм, Федор. При помощи него ты сможешь «жечь» инородные клетки. Контролировать их количество в организме. Поэтому, оставаясь подключенным к Всеобщности, ты не превратишься в «зомбака».

— Ха! Это первая приятная новость за день.

— Федор, не соглашайся!.. — прошептала Вероника.

— Погоди! — Раскин поднял руку. — Мы ведь прибыли сюда не ради того, чтобы нас уговаривали, как школьных красавиц на выпускном балу?

— Идиот! — фыркнула Вероника и, насупившись, отвернулась. — Ты же никогда не вернешься…

— Нет ли другого способа… очиститься? — спросил Раскин.

Моисей покачал головой.

— Нет. Грибница не боится антибиотиков. Да и ты, подозреваю, можешь оказаться в обстоятельствах, когда шприц, заряженный сывороткой, среди твоего багажа даст повод кому-то объявить тревогу.

Раскин задумчиво тер лысину. Он-то думал, есть предел испытаниям, которые ему суждено одолеть. Оказалось, что нет.

— Проклятая мутация, — пробормотал он. — Знал бы я, что все закончится вот так…

— То — что, Федор? — удивился Моисей. — Твоей жизни можно только позавидовать. Столько подвигов нет даже на счету у Геракла. Ты — классический пример пешки, ставшей ферзем. И теперь шанс спасти мир только в твоих руках. Помнишь, как в старых боевиках?

— Я видел старые боевики, — ответил Раскин. — Обычно мир спасают парни с атлетическими фигурами, квадратными подбородками и голубыми глазами. Я на них не похож.

— Но у тебя — голубые глаза, Федор! — засмеялся Моисей. — Я так понимаю, что ты согласен?

Раскин опустил голову. Что бы сказал на его месте Гордон Элдридж?

— Согласен.

— Прекрасно! Я в тебе никогда не сомневался.

Они перекусили на скорую руку. Моисей живо вынес из дома поднос, полный снеди. В ход пошло соевое «мясо», какой-то салат с экзотическим сладко-пряным вкусом («Цветок папоротника», — пояснила Вероника) и рассыпчатый сыр. «Брынза?» — изумился Раскин. Откуда? Но, словно в ответ на его мысль, из-за дома Моисея послышалось блеяние. Оказывается, у этого звука вполне земное происхождение. «Библейский старец» держит козу!

— Ты веришь в бога? — неожиданно спросил Раскина Моисей.

Ушелец сунул в рот последний кусочек сыра и задумчиво пожевал.

— Иногда, — признался он наконец.

— К чему это?.. — пробурчала Вероника.

— Хорошо, — одобрил Моисей. Правда, было непонятно, что именно хорошо: что Раскин верит или что верит лишь иногда. — Представьте, что все живое — результат действия некой слепой созидающей силы. Да-да, слепой, друзья мои. Из-под ее длани выходят люди — прямоходящие млекопитающие, споры — конгломераты одноклеточных, которые становятся разумными, достигнув определенной массы; гигантские думающие пауки ххта, удивительные живые алмазы — кухуракуту, Грибница — загадка всех загадок… Сходят, словно с ленты конвейера. Пытаются существовать… Сами по себе, приноравливаясь к условиям на планетах, где их угораздило появиться на свет. Эволюционируя по возможности — как кому повезет. И вот на арене появляется Всеобщность. Сила объединяющая и систематизирующая. Несомненно, сила всевидящая и логичная. В чем-то принцип ее деяний сродни обычной программе дефрагментации жесткого диска, которую мы используем на классических компьютерах. Где жили ххта? На планетах земного типа. Однако арахниды вполне комфортно чувствуют себя в мирах, более жарких. Их белок денатурирует при температуре около двухсот градусов Цельсия. Значит, берем ххта и переселяем на планеты-домны. Освобожденные территории заселяем спорами — мобильным колониям одноклеточных нужны условия, варьирующие в весьма узком диапазоне. Вот таков принцип Всеобщности. От каждого по возможности, каждому по потребности! Где могут жить люди? На ледяных планетах, куда споры носа не сунут. Берем людей и переселяем в снежные пустыни. Ничего, эволюционируют. Ведь внутри них — Грибница. На Землю отправляем легион спор — пусть процветают и множатся!

— А как же «зомбаки» и прочая погань? — поинтересовалась Вероника.

— От каждого по способностям, каждому по потребностям, Вероника!

— Ага! — догадался Раскин. — Ты хочешь сказать, что у людей, превращенных в «зомбаков», способности отсутствовали напрочь, и единственное, на что они годились, — быть тупым инструментом в ламах Грибницы?

— Вполне возможно, — согласился Моисей. — К сожалению, техника так и не позволила до конца избавить человека от необходимости выполнять «грязную», рутинную работу. Очевидно, Грибница испытывает те же затруднения. К тому же идея создания бесстрашного, не обремененного лишними мыслями и потребностями солдата испокон веков муссировалась и в человеческом обществе.

— И Грибница решила этот вопрос по-своему, — подхватила Вероника.

— Да. Прямолинейно и бескомпромиссно. Ведь души во Всеобщности не больше, чем в двоичном коде, — пояснил Моисей. — Кто будет еще кофе? Нет? А я чашечку выпью…

— Значит, Грибница и Всеобщность, которую она несет в обитаемые миры, — это не враг, лелеющий планы геноцида, — задумчиво проговорил Раскин. — Это всего лишь — дефрагментация…

Моисей усмехнулся.

— Не так страшен черт, как его рисуют. Уверен, ты сможешь найти способ деинсталлировать эту программу без вреда для ее носителей.

Раскин заметил с сомнением:

— Не думаю, что на Земле меня встретят с распростертыми объятиями. Наполовину — «зомбака», наполовину — ушельца… К тому же, Борис, не забывай, что меня там давно похоронили.

— Доставить тебя прямым рейсом на Землю — слишком опасно. Треугольник внял уроку на Барнарде-1. Но вскоре откроется более благоприятное «окно». Как говорят, не было бы счастья, да несчастье помогло. На Аркадии масса Грибницы достигла значения, позволяющего провести единовременное подключение планеты к Всеобщности. Это будет последним глобальным экспериментом Треугольника перед инициацией Сердцевины в Солнечной системе. Можно предположить, что пройдет гладко далеко не всё и ты окажешься в том мире не единственным наполовину «зомбаком», наполовину ушельцем.

— Аркадия… — задумчиво повторил Раскин. — Всегда завидовал тем, кому довелось служить на Аркадии…

Вероника фыркнула:

— Вот уж нашел чему завидовать!

Ночь наступила мгновенно. Секунду назад они сидели, окутанные свинцовыми сумерками, и вот — сразу ночь… Не загаженная цивилизацией планета, чистая от пыли атмосфера — нечему было задерживать солнечные лучи, продлевая вечернюю агонию. Впрочем, ночь на Авалоне не означала приход непроглядной тьмы. Ярче, чем земная луна, светила сапфирная Вега; полыхал Эпсилон Лиры — удивительная яркая четырехкомпонентная звезда.

Стрекот из папоротниковых зарослей стал еще мелодичнее. Складывалось впечатление, что местные насекомые знают, что такое музыкальные интервалы, длительности и арпеджио. Со стороны озера послышались всплески. Раскин обернулся и увидел, что на поверхности разрастаются люминесцентные пятна: невидимые обитатели водоема начали охоту на тех, кого всегда влечет на свет.

Вероника поежилась. Раскин сказал, что он сейчас же сходит к гравиподу и принесет ее ветровку.

— Нет. — Вероника вышла из-за стола. — Я пойду сама… Делай, что считаешь нужным, я подожду тебя в гравиподе. — Она сухо кивнула: — До встречи, Борис!

— Счастливо, Вероника. Не переживай! Но имей в виду — процедура займет время. — Моисей отставил чашку. — Пойдем-ка в дом, Федя. Я думаю, тянуть не стоит.

«Строение древних скифов» внутри было очень даже ничего. Конечно, элементы стилизации под старину присутствовали в дизайне коридоров и комнат (например, под потолком виднелись толстые балки из мореного дерева), но в целом жилище казалось вполне современным.

Моисей оставил Раскина в гостиной, а сам шагнул в коридор, подсвеченный бело-голубым сиянием кухуракуту. Ушелец присел на застеленный пледом диван перед выключенным головизором.

«Что я делаю? — думал он, глядя на россыпь „флэшек“ возле муви-плеера. — Вздумал играть в спасителя человечества? Я позволяю заразить себя Грибницей. По собственной воле… Не зная, есть ли лекарство от этого недуга. Не зная, существует ли путь назад».

Моисей задерживался. Раскин прошелся вдоль стен, рассматривая фотографии в нехитрых рамках. Хорошо, что в мире есть что-то, не подверженное изменениям. Люди по-прежнему любят статичную живопись. И фотографии. Себя на фото — молодых и улыбающихся. Не стареющих.

Человек среди людей. Таинственный пророк Лендлордов, Мерлин нового Авалона, Борис по прозвищу Моисей… В кругу семьи, — интересно, где они сейчас? Удалось ли ему забрать своих из пространства Федерации или же отправился в ссылку один? На службе: в белом халате и шапочке. Моисей — доктор? Ну, а кто бы сомневался… Подробная карта обоих полушарий Забвения…

А это еще зачем? Раскин нахмурил брови: Моисей работал на программу исследований Забвения?

Однако карта оказалась непростой. Уловив тепло человека, изображение затрепетало, выдавая скрытый жидкокристаллический экран. Раскин прикоснулся к холодной поверхности. К тому месту на ночном полушарии, где была запечатлена разверстая пасть Кратера.

Забвение исчезло. На экране высветилась скопированная из Галакома страничка. Судя по дате, страничка весьма древняя.

«Федеральная служба безопасности продолжает вести охоту на доктора Бориса Штырлова, активного пособника режима СССР (реставрированного).

Борис Штырлов печально прославился как руководитель Особой исследовательской программы Единой Партии. Доктор обвиняется в непосредственном участии в кровавых медицинских экспериментах над людьми, осужденными за инакомыслие и диссидентство. „Научные“ изыскания проводились в целях разработки „эликсира вечной жизни“ и по заказу Единой Партии. На сегодняшнем брифинге Директор ФАБ Ё. Нацушита сообщила, что круг поисков „Доктора Мефистофели“, как называли Штырлова политзаключенные, не ограничивается Землей. К оперативным мероприятиям подключен десант Колониального командования, Бориса Штырлова ищут на Аркадии и на Александрии.

Ё. Нацушита также, в очередной раз, подчеркнула, разработки „Доктора Мефистофеля“ не применялись учеными Федерации для создания штурмовых колонизаторов».

— Извини, Федор. Надеюсь, не упрекнешь старика за простой?

Раскин сидел на корточках перед плеером и перебирал видеофлэшки. Услышав, что Моисей вошел, ушелец поднял глаза.

— Можно я возьму посмотреть этот фильм? — Он поднял, показывая хозяину, цветастый футляр.

— «Десант на Сатурн», — прищурившись, прочими Моисей. — Не равнодушен к классике?

— Просто никогда не видел, — пожал плечами Раскин.

— Хорошо, — позволил Моисей. — Расстегивай воротник, садись на диван. Эх, Федор! Ты не представляешь, насколько ты уникален. Для того чтобы создать первое поколение штурмовых колонизаторов, подыскивали людей незаурядных. А для работы па Забвении — тем более. Твоя плоть как пластилин, а геном — конструктор «Лего».

В руках старика блеснул пневматический шприц. Раскин поморщился, предчувствуя болезненный укус.

— Что это? — спросил он, закрыв глаза. К коже прикоснулось холодное.

— Угнетенные клетки Грибницы, плазма и немного снотворного. Чтобы паразит прижился, хорошо бы тебе побыть какое-то время в покое. Так что на обратном пути воздержись от управления транспортным средством.

— Я не знаю, есть ли у Вероники права… Черт тебя дери, Борис! Все?

— Все, — старик благостно улыбнулся. Положил шприц на крышку головизора. — Всеобщность ты ощутишь не сразу. Пройдет какое-то время, пока Грибница приживется. Не забывай «жечь» ее, иначе превратишься в безвольную марионетку. По две минуты в режиме форсированного метаболизма, и так — через каждые два-три дня. Думаю, этого будет достаточно для того, чтобы ты не перестал существовать как свободная личность.

— Хорошо, доктор. — Раскин потер шею. — У меня есть еще один вопрос.

— Конечно, Федя.

— Ваши кухуракуту… они не говорили вам… что не так с Забвением?

Моисей задумался.

— А что с ним не так? Забвение заселено… — он дернул себя за бороду. — Несчастная форма жизни, которая может проявлять себя лишь изменением напряжения поля… Даже кухуракуту не удалось войти с ней в контакт. А людям это и подавно не светит: время не подвластно обитателям трехмерного мира.

Раскин поправил воротник и поднялся с дивана.

— Пожалуй, я пойду.

Моисей кивнул. Пелена задумчивости не сходила с его глаз.

— Ладно. Прости, друг, если что не так. Не засиживайся на Земле. Если поймешь, что не справляешься, покинь планету как можно скорее. Я не смогу отсрочить удар кухуракуту больше чем на три месяца.

— Я понял, Борис. Счастливо оставаться!

— Удачи, Федя! Не забудь вернуть «Десант на Сатурн», как только возвратишься!

…Когда Раскин сел в кабину гравипода, он увидел, что Вероника, укрывшись ветровкой, спит на заднем сиденье. Она не дождалась…

Часть III

ВСЕОБЩНОСТЬ. ОДИНОЧЕСТВО

Глава 1

Челнок исчезал в предрассветном небе. Крылатая тень среди перистых облаков, тонкий штрих на фоне розовой полусферы Джуниора, он становился все меньше и меньше, пока не превратился в молекулу Большого Космоса. Присоединился к гаснущим звездам.

Раскин сидел на земле и любовался пейзажем. Аркадия — удивительно красивый мир. «Каторга для инакомыслящих эскимосов» — так в шутку называли планету коллеги-колонизаторы. Мягкий климат от северного до южного полюса, незначительное колебание сезонных температур; вдоволь моря, вдоволь плодородной суши. Жаль, но существовать Аркадии осталось не более тысячи лет. Джуниор — луна-отцеубийца — уже приблизился настолько, что невооруженным глазом можно было рассмотреть детали его рельефа — протяженные каньоны, узорчатые долины, редкие метеоритные кратеры.

Но все равно — Аркадия прекрасна. Поэтому всегда существовало большое количество людей, желающих на ней поселиться. Несмотря на то что катастрофа была так близка, что ощущалось ее дыхание. Дыхание судьбы и космоса.

Потревоженный приливом океан рокотал. Волны хлестали по изломанным рифам, клочья горькой пены норовили долететь до сидящего на границе пляжа и степи человека. Восток неспешно наливался медью. Все больше искорок вспыхивало на гребнях неспокойных волн — ярких, как новенькие монеты.

В то же время Джуниор гас, становился полупрозрачным, но места на небосклоне не уступал.

Наконец из-за горизонта показался сияющий край Тау Кита, или просто Тау — так здесь называли солнце. В тот же миг послышался многоголосый клекот: из океана взмыла в воздух стая крылатых змеевидных созданий. Описав круг над человеком, твари умчались вглубь континента искать добычу меньших размеров.

«Где же эта Всеобщность? Как ее почувствовать?»

Раскин пихнул ногой моток сухих водорослей. Усилием воли заставил себя вспомнить, что он находится в мире враждебном; что катастрофа здесь уже случилась и фантасмагорический пейзаж — всего лишь ширма, за которой скрывается чудовище — Грибница.

Такое же чудовище зрело и в глубине его тела. Словно монстр из космического фольклора. «Угнетенные клетки Грибницы» смогли прижиться в организме, имеющем несколько степеней биозащиты. Моисей подтвердил это после импровизированного медосмотра в космопорту перед вылетом ушельца к Тау Кита. Теперь он тоже мечен сверхразумом: на лысине появились два овальных пятна. Лиловые, словно синяки. Мохнатые, как плесень.

Он отвернулся от океана и от теплого Тау. Будто они были в чем-то виноваты.

На западе колыхалось пшеничное поле. Знатная пшеница: колосок к колоску, стебелек к стебельку.

Интересно, станет ли Всеобщность заботиться об урожае? Ведь и «зомбаков» нужно чем-то кормить.

Раскин пошел вдоль поля по едва заметной дорожной колее. Он надеялся, что рано или поздно набредет на людей… Или на то, во что они превратились. Если верить карте, которую он скачал накануне с Галакома, недалеко должна была находиться ферма. Только как ее найти?

С каждой секундой становилось жарче. Твердая ткань внепогодника размякла, растеклась по горячим плечам, затрепетала на ветру, словно сотканная из шелка. Раскин, поразмыслив, скинул с ног тяжелые ботинки. Связал их вместе шнурками и повесил через плечо. Содрал с ног влажные носки, сунул их в карман. С наслаждением потоптался босыми ногами по прохладной, сочной траве.

Затерянную среди зеленых холмов ферму можно было не заметить, если бы не столб дыма, четко обозначивший ее местоположение. Как стрелка на карте. Раскин ускорил шаг, уже догадываясь, что его ждет за невысокой грядой.

С вершины холма ферма, вернее, то, что от нее осталось, была видна как на ладони. Раскин сжал зубы, вспоминая сколько раз за минувшее время — за совсем небольшой период — ему приходилось наблюдать картины разрушения и смерти.

Проклятая Грибница!

От двухэтажного коттеджика остались лишь обугленные несущие стены. Все еще дышало жаром приземистое строение, которое Раскин про себя окрестил «амбаром». В клубах дыма мелькали малиновые искры. Черные балки гаража лежали, сложившись домиком, на бесформенной груде металла, в которой с трудом узнавались очертания универсального комбайна. Крылатые змеевидные твари — таких Раскин видел на побережье, — словно мухи навоз, облепили два скрюченных человеческих тела.

Глобальное подключение к Всеобщности не обошлось без социальных потрясений. А социальные потрясения не обошлись без погромов.

Раскин нехотя спустился к ферме. Если бы неведомые злоумышленники не разгромили ее полностью! Наверняка здесь отыскалась бы карта, средство связи, возможно, со спутниковой навигацией. А так, стоило приблизиться к развалинам только ради того, чтобы помешать трапезе «змеекрылов», — слишком уж она отвратительно выглядела. Да не мешало бы похоронить покойников. Кто его знает, сколько сейчас неприкаянных душ мечется под обманчиво-мирным синим небом Аркадии?

Словно почувствовав его намерения, один из «змеекрылов» освободился из переплетения чешуйчатых тел и ринулся навстречу ушельцу, вытянувшись кожистым столбиком перпендикулярно земле. Два полупрозрачных крыла поддерживали тонкое тело в воздухе, из узких, как у каймана, челюстей вырывался гневный клекот. Раскин подобрал увесистый булыжник и, не останавливаясь, запустил им в тварь. Попал в крыло. Булыжник, к удивлению Раскина, пробил мембрану навылет. «Змеекрыл» рухнул на бетон и, отчаянно шипя, принялся биться и извиваться кольцами. Его сородичи повернули окровавленные рыла в сторону человека. Раскину показалось, что твари в замешательстве. По крайней мере, ему хотелось на это надеяться. «Змеекрылы» выглядели хрупкими, однако их длинные челюсти, полные игольчатых клыков, производили неприятное впечатление.

Раскин пронзительно свистнул и рванулся на падальщиков, размахивая над головой ботинками, словно древним метательным снарядом. Первый дернувшийся ему навстречу «змеекрыл» получил точно по верткой голове. Гад зашипел, заклекотал и отлетел к руинам коттеджа. Остальные твари поспешили расплести кольца и отступить на безопасное расстояние. Впрочем, убраться насовсем они не торопились: из-за догорающего амбара, со стороны палисадника подоспела подмога — еще десятка два перепачканных в крови и саже змеевидных крылатых трупоедов.

Раскин вздохнул: кажется, влип! Подобрал с земли литую штангу со серпообразным приспособлением на конце — очевидно, обломок режущего агрегата универсального комбайна — и попятился. Сбитый на землю «змеекрыл» громко хлопнул челюстями: он метил вцепиться в щиколотку ушельца, но промахнулся. Раскин осадил его, пнув пяткой. Поморщился: крылатый «змий» оказался невероятно горячим.

Из-за спины человека послышался свист. За свистом последовал хриплый гудок клаксона. «Змеекрылы» проворно метнулись в разные стороны — слишком сытые и тяжелые, чтобы мгновенно подняться к небесам.

Раскин обернулся и увидел, что с холма, откуда он минуту назад рассматривал ферму, спускается открытый гравипод. Правда, в кабину, предназначенную для двух, набилось человек восемь. Все орали, свистели и махали ему руками:

— Эй, «зомбак»! «Зомбак», стой!

Раскин с изумлением понял, что это обращаются к нему. Растерялся: знакомство с местным «сопротивлением» не входило в его планы. Тем более, ничего толкового от этих «барбудос» ожидать не стоило. Вдохновленные одной-двумя победами, они относились к войне как к развлечению. И как к возможности безнаказанно причинять боль другим людям.

— Ребята, это последний! Стой, падла! Ботинки забыл!!!

Как бы не так! Пришло время избавиться от жирка, нагулянного в Секторе Веги. Энергия захлестнула модифицированные ткани, заставляя их сокращаться с нечеловеческими скоростью и силой. Из-за его спины послышался гневный вопль. Достигнув предельной точки, гнев вылился в беспорядочную пальбу из охотничьих ружей.

Для того чтобы добраться до холмов с противоположной стороны фермы, Раскину понадобились считанные секунды. Он несся большими прыжками, иногда принимая удар упругой земли всеми четырьмя конечностями.

Перегруженный гравипод, кряхтя, поплыл за ним следом. На первом же подъеме половине «барбудос» пришлось выгрузиться и толкать транспортное средство до вершины холма. Делали они это азартно, подбадривая друг друга колкостями и матом. В их головах царила собственная «грибница».

СТОП!

Раскин оступился, врезался в травянистый склон, завертелся на месте, будто раненое животное. А он-то думал, что оторваться от преследователей в холмах ему не составит труда. Если бы не эта невидимая «палка в колесе»… Тварь внутри него дозрела и соизволила подать голос через Всеобщность. Эх, некстати! Но, наверное, инородные клетки слишком чувствительно припекло сверхнавыком.

Вскочил на ноги; хромая, взбежал на очередную возвышенность и оказался по пояс среди мягко волнующейся пшеницы.

СТОП! — пискнуло под черепной коробкой почти что с мольбой. И зачастило: «Стой! Стой! Стой! Стой!» — в такт хриплому дыханию ушельца.

— Стой?! Черта с два! — Быть порванным на флаги для аркадианского сопротивления не входило в его планы. Раскин вытер лоб и вновь запустил форсированный метаболизм. Выстрелил собой в глубь поля, так далеко, насколько позволили возможности модифицированного организма. Упал среди зеленых стеблей и замер: мокрое от пота, запыхавшееся существо.

Но пусть теперь попробуют его отыскать!

Сволочные «змеекрылы» заполнили небо над ним и принялись деловито кружить. Гады бессознательно мстили человеку, выдавая его укрытие.

«Всеобщность? — спросил сам себя Раскин. — Алло, Всеобщность?»

«Элемент выполнил недопустимую функцию. И подлежит отключению».

Не было никакого прикосновения чужого разума. Не слышал он и каких-либо голосов. В общем, ни одного признака того, что беллетристы и ученые графоманы называли «телепатия». Эти мысли «думал» он сам. Думал хаотично, без логической привязки; будто находился в состоянии зыбкого бодрствования, будто только что вынырнул из глубин крепкого сна, повернулся на другой бок и готов вот-вот свалиться в очередное сновидение. Будто находился в состоянии пьяного озарения, на грани белой горячки.

«А если аварийное рассоединение не эффективно?..»

И затем, ветревоженно:

«Свободный радикал!»

Выжечь в себе эту гадость, пока окончательно не тронулся разумом!

СТОП!!!

Раскин усмехнулся: интересно, что сможет помешать ему?

Безмолвные стебли отозвались шорохом. Словно сквозь них быстро, но стараясь производить как можно меньше шума, пробиралось неизвестное животное. Раскин встрепенулся: первая мысль была почему-то о собаке средних размеров. Ведь наверняка здешние фермеры держали собак.

Внезапно чернозем под его руками стал влажным. Раскин отпрянул, со смешанным чувством страха и отвращения увидел, как углубления, оставшиеся на почве, заполняются серой слизью.

Барнард-1!

Естественно, в голову сразу пришли те мысли, которые могли выдать его в первую очередь.

Барнард-1; подрумянивающаяся на вертеле высоковольтного кабеля спора судорожно пытается дотянуться до его рук…

Он увидел себя со стороны: силуэт, окруженный ореолом голубовато-сиреневого свечения на фоне абсолютной черноты. Это напоминало фото, полученное при помощи эффекта Кирлиана, — когда через объект съемки пропускается электричество. Через миг, еще до того, как он успел удивиться этому необычному видению, плоское авангардное фото приобрело объем и превратилось в гравюру. Электрический ореол сузился и потух, на силуэте проступили детали: Раскин отчетливо разглядел свой перекошенный рот, испачканный в земле нос и перепуганные глаза. Затем «проявились» колышущиеся колосья, небо, полное извивающихся «змеекрылов», и даже полупрозрачный шар Джуниора.

Стелющаяся по земле протоплазма собралась в шишковатый ком. На стороне, повернутой к человеку, сформировалось глазное яблоко с ярко-синим зрачком посредине. Раскин понял, что спора предоставила ему возможность взглянуть на себя через Всеобщность. Зачем? Попытка вступить в контакт на невербальном уровне? Тест «корявого» кластера?

Через стебли к глазастому кому продолжали стягиваться нитевидные слюдяные струйки. Спора беззвучно обрастала плотью.

Барнард-1!..

Он прекрасно помнил, насколько стремительной может быть эта на вид флегматичная желатиновая масса. Насколько эффективно у нее выходит разделываться с людьми.

Раскин подтянул под себя ноги. Выбора не оставалось: собраться с силами и метнуться как можно дальше от разящей морской капустой кучи. Но спора оказалась проворнее. Выплеснула из себя плети слизистых протуберанцев, туго обвила ими левую руку ушельца. Раскин выпустил шип-стилет и рубанул, словно саблей, по скользким жгутам. Одним движением отсек себе кисть. Тупо уставился на фонтанирующий обрубок, парализованный нелепостью и безысходностью ситуации. Спора бросилась вперед с проворством атакующей кобры. Сбила ушельца с ног и облепила его своей дрожащей плотью. Замерла, сосредоточившись на синтезе маскировочного хлорофилла и боевых стрекательных клеток.

Послышался низкий гул электрической дуги — гравипод наконец одолел подъем и завис над кромкой поля. В его кабине остались сидеть двое, остальные партизаны растянулись широкой цепью и углубились в поле. Гравипод тем временем поплыл вперед, разрезая тупым носом пшеничные волны. Добравшись до середины поля, его пилот прокричал «барбудос», оставшимся позади, что «зомбаками» в этом поле и не пахнет.

Минут пять-десять партизаны развлекались тем, что стреляли во взбудораженных «змеекрылов», затем повернули гравипод к ферме, собираясь возобновить поиск от начальной точки погони.

Спора стекла с человека. Раскин судорожно втянул в себя воздух, будто вынырнул из-под воды. Неловко поднялся на ноги и поковылял, шатаясь, прочь. Покалеченную руку он бережно держал прижатой к груди.

«Стоп, — пронеслось в оглушенной шоком голове. — Уходить нет смысла».

Кто это подумал — он или спора, Раскин не понял. Однако мысль показалась ему не лишенной рационального зерна. Куда теперь спешить? Джеймс Бонд безрукий… Обреченно опустился на землю, подмяв под себя ни в чем не виноватую пшеницу. Сжал зубы и поглядел, что там с рукой. Подскочил, как ужаленный: кисть оказалась на месте. Она, правда, затекла, и пальцы порядочно онемели…

Раскин повернулся к растянувшейся на солнышке споре. Инопланетянин был все еще зеленым от хлорофилла и наслаждался процессом фотосинтеза.

«Почему я все время думаю о Барнарде-1? Потому что… котлета на косточке — очень вкусна. И даже в меню мексиканских ресторанов можно найти это изумительное блюдо: котлету по-киевски».

«Кто я такой? Человек, ушелец. Я могу не волноваться, я не получил повреждений. В самом деле? Отлично! Но если эта спора вздумает пошутить со мной так еще раз… Почему я боюсь спору? Ведь споры — это лучшие друзья человека и партнеры в освоении космоса. Черт его… Наверное, я в душе всегда был шовинистом и ксенофобом. Как стыдно! Разумное существо должно пресекать эти чувства в корне! Космос — велик, и лишь у одной звезды живут двуногие млекопитающие, которые называют себя людьми. Всеобщность научит меня быть цивилизованным».

— А мы можем говорить по старинке? — не выдержал Раскин.

«Смысл? Ты — это я. Мои мысли — твои. Тревожиться не о чем. Скоро меня заберут туда, куда мне нужно. В Северную Корону. Если я почувствую себя плохо, я могу разделить счастье с любым существом во Всеобщности. Каждый готов прийти мне на выручку».

— Даже, если я обладаю недокументированными свойствами?

«Всеобщность — добра. Она не отворачивается ни от кого. Уже идет поиск средств. Рассматриваются варианты применения моих способностей».

— Я безмерно счастлив.

«Стоит посмотреть на юг».

А что на юге? Приближаются темные точки. Три транспортных средства мчат над степью и вскоре достигнут дальнего края поля. Судя по звуку, что доносит ветер, — тяжелые гравиподы.

«Сегодня я спас человека».

Два гравипода промчались мимо, обдав Раскина волнами горячего воздуха. Не снижая скорости, нырнули со склона, — сегодня у партизан появится возможность пострелять по целям серьезней падальщиков-«змеекрылов». Третий гравипод — десантный транспорт с открытыми бортами — завис над полем в десяти метрах от человека. Боковые щиты были сложены на крыше. Похоже, что поймать случайную пулю для «зомбаков» было предпочтительней, чем потеть в кабине.

— Ты отправишься вместе со мной?

Грязно-зеленый ком протоплазмы опал, растекся по земле поблескивающей пленкой.

«Мне стоит остаться. Еще не все жители ферм авторизировали себя во Всеобщности. У них могут возникнуть трудности — как у меня».

— Тогда — бывай!

Из гравипода выпрыгнул человек в хорошо знакомом Раскину камуфляже. В тяжелом бронежилете и каске с тонированным забралом. В руках он держал автомат. Еще двое «зомбаков» целились в Раскина с открытого борта.

В голове вновь завозился клубок из переплетающихся мыслей.

«Мне лучше подняться на борт. Я обладаю подозрительными способностями и не до конца адекватен во Всеобщности… Сумасшествие!.. При невыполнении или при разрыве контакта я обязан стрелять по ногам… Вот сукины дети!»

Раскин побрел к гравиподу. Со стороны фермы послышалась стрельба — сухие хлопки ружейных выстрелов быстро растворились в грохоте автоматных очередей. «Змеекрылы» попируют сегодня всласть. Ушелец схватился за поручень, подтянулся и запрыгнул на палубу. Машина качнулась. «Зомбаки» синхронно схватились за крепления.

— Балет… — прокомментировал Раскин.

Его бесцеремонно толкнули в спину. «Зомбак», поднявшийся вслед за ним, молча указал на свободное сиденье.

Гравипод жестко рванул вперед, практически с места набирая крейсерскую скорость. Раскин подставил лицо тугому потоку воздуха. «Скорее-скорее гони мой экспресс в ад!» — подумал он устало. Всеобщность в ответ промолчала. За бортом замелькали пологие холмы, поля, брошенная среди пшеничных волн техника…

Его сопровождали четыре «зомбака». Еще один сидел за штурвалом в кабине, отделенной от пассажирского отсека металлокерамической переборкой. Четверо конвоиров вели себя, как и подобает безмозглым «овощам», — сидели истуканами, вцепившись в автоматы, не шевелясь и, кажется, не дыша. К счастью, их лица были скрыты темными щитками шлемов, и Раскин был избавлен от удовольствия любоваться блуждающими глазными яблоками и потеками слюны. Он прислушался к тому, что творится в его голове, но не уловил ни намека на чужое вмешательство.

Вот так и становятся шизофрениками. Упаси боже, если после Аркадии у него останется привычка проверять свои мысли на момент контакта с Всеобщностью!

Один из «зомбаков» громогласно высвободил кишечные газы. А затем, кажется, опорожнился в штаны. Раскину оставалось радовался лишь тому, что гравипод насквозь продувается ветром.

«Далеко до Северной Короны?» — мысленно спросил он и поглядел на «зомбака», сидящего напротив. Перед глазами в тот же миг возникла карта континента: точно такая же, какую он скачивал для себя из Галакома. Полумесяц океанского побережья — Лунный Залив, дальше — фермы, фермы, фермы… сеть мелких круглых озер… судоходная река Корона. Еще дальше, вдоль ее русла — города Северная Корона и Корона Востока.

Здорово! Галаком в голове. Мгновенный доступ к любому информационному ресурсу. Вот если бы такую технологию изобрели люди… Чтоб она находилась на службе у человека, а не человек — в рабстве информационной среды.

«А ведь для меня Всеобщность — на самом деле лишь усложненная версия Галакома, — подумал Раскин. Вновь прислушался к себе и понял, что автор этого умозаключения — он и ни кто иной. — Грибница, нет твоей власти надо мной… Я — серфер, способный вести диалог с другими элементами Всеобщности и обращаться к информационным базам. Но не больше — мои мозги остаются только моими».

Всеобщность? Алло? Покажи свое мохнатое рыльце…

Дважды просить не пришлось.

«Девочка, которая ходит в школу, называется „школьница“… мой брат тоже не любит масляный крем, он считает его дурацким… целевая субвенция может быть потрачена лишь на то, для чего она выделялась бюджетным комитетом, обсудить возможность перераспределения… крупнейшее лавовое море возле вулкана Локки имеет размер 200 километров в поперечнике; в его центре расположен потрескавшийся оранжевый остров из твердой серы… новое тендерное законодательство, Чарльз, по нраву далеко не каждому…»

Бесконтрольный поток мыслей и образов хлынул в его мозг, словно вода через пробоину в днище морского судна. Десятки, тысячи отзвуков чужих сознаний и все — одновременно. Что не могло протиснуться враз в полном объеме, добиралось до его извилин в виде разорванных фраз, ассоциаций, отдельных понятий, и так вплоть до битов… До «да» и «нет». Будто миллионы призраков поспешили излить свои страдания на путника, случайно оказавшегося ночью рядом с кладбищем.

Он пытался вырваться, закрыться. Но сделать это было не проще, чем выпустить оказавшийся под напряжением провод из сцепленных судорогой пальцев. Информационная петля сдавила разум, заставляя его обрушиться внутрь самого себя так, как это происходит с оболочкой разбухшей звезды-сверхгиганта.

На фоне перемешанного в однообразную массу водопада серых человеческих мыслей блеснула причудливая ветвистая молния.

Инопланетный разум!

Несмотря на яркость, Раскин не смог осмыслить цепочку инородных образов. Его восприятие уже было слишком замусоренным, да и мышление «чужого» не оперировало привычными категориями…

Снова вспышка! Хлесткая, словно удар плети.

И он пришел в себя. Съехал с сиденья. Упал на пыльную палубу, сжавшись в позе эмбриона. Ослепленный, оглушенный размером и беспорядочностью того, что правило космосом.

Его освободили. Легко и снисходительно, потрепав по загривку — так освобождает хозяин запутавшегося в собственной цепи не в меру ретивого дворового пса.

«Зомбак», что сидел напротив, отставил автомат и стащил шлем. Часто заморгал глазами, очумело разглядывая пассажира гравипода. Раскин в свою очередь крякнул от удивления: ему еще ни разу не приходилось видеть, как «зомбак» становится нормальным человеком. Схватился за шпангоут, привстал и тут же уронил себя на пустое сиденье.

«Зомбак», а теперь уже не «зомбак» — просто дородный краснолицый боец — расстегнул одну из молний на рукаве своей униформы и выудил — кто бы мог подумать? — пачку детских влажных салфеток с улыбающимся Чебурашкой на упаковке. Вынул одну и тщательно вытер лицо. Затем встрепенулся, будто вспомнил о чем-то срочном, бросил Раскину короткое: «Сейчас…» — и вскочил на ноги. Завозился, шипя и морщась, с клапаном брюк. Наконец ему удалось справиться обтянутыми перчатками руками с магнитными швами. Встал у открытого борта и выпустил молодецкую струю в проносящиеся мимо поля.

— Сучья работа… — сказал он, облегчившись. — Уф, уф, шарах-шурух… — он уселся обратно на свое место. — Ну ты, мужик, и набедокурил!

— Прошу прощения? — не понял Раскин.

— Он просит прощения! — хохотнул солдат и стал вытирать использованной салфеткой ботинки. — Ты откуда такой вежливый взялся, а? — и, не дождавшись ответа, представился: — Кирилл!

— Федор! — нехотя ответил Раскин. Хорошо, что это знакомство не требовало рукопожатия.

— Федя, с Всеобщностью надо как с электричеством: согласно инструкции и под присмотром электрика… А ты — сразу пальцами в розетку!

— Так я же… — Раскин вполне искренне пожал плечами — роль сбитого с толку селянина была на данный момент наиболее удачным решением.

— Фу, черт! — боец сплюнул. — Из-за тебя такой контакт пришлось разорвать!.. Ну, ничего. Зато штаны сухие, а то знаешь какие опрелости, бывает, появляются!

Раскин округлил глаза:

— Значит, ты уже не впервой в этой… в этом…

— Чудак ты, дядя! Это в вашу деревню телефон только-только провели, а на всех цивилизованных планетах давно так: проснулся, жену шарах-шурух, покушал и снова спать — до конца смены. Ну, можешь не спать — во всякие игры играть. Отработал, тебя отдисконнектили; просыпаешься вымытый, побритый и с чистой совестью — шарах-шурух домой! С одной стороны, деньги зарабатываешь, с другой — голову дурным занимать не нужно. Это раньше ты был быдлом: чуть свет и на работу, а теперь ты — кластер. Гордись!

— Так я же… — Раскин пристыжено опустил голову.

— Ничего, отец! — успокоил его Кирилл. — Не один ты такой у нас бродяга. Еще с полсотни наберется. Бедолаги. Но тебе — повезло! Если бы мы не подоспели, знаешь, что с тобой бы случилось? Шарах-шурух — вот что!

Гравипод достиг русла Короны. Помчался над темной зеркальной поверхностью, огибая редкие, заросшие зеленым кустарником острова и прогулочные катамараны.

— Куда меня везут?

Боец заскучал. Бросил взгляд наружу: мимо промелькнул трепещущий белый парус. Затем — еще два с противоположного борта. Неужели регата в честь Всеобщности?

— В Северную Корону везем! — ответил Кирилл. — Сдадим властям, а там уже… Да ты не дергай глазом! Не дергай, говорю! Шарах-шурух все будет!

— А я не дергаю, — пробурчал Раскин.

— Лучше потренируйся, — посоветовал боец. — Ты думаешь, зачем меня отсоединили? Чтобы я тебе помогал! Чтоб человек человеком был! Чтоб не сверкал своей непохожестью.

— Ладно. Что мне нужно делать? — без энтузиазма спросил Раскин.

— Для начала попробуй наладить четкую связь с произвольным элементом.

Раскин насупился, пытаясь нащупать этот самый контакт.

— Э! — прервал его Кирилл. — Ко мне не подключайся! Да расслабься ты и попробуй «взять» кого-нибудь на расстоянии…

— Кого?

— Да кого хочешь! Пространство не имеет значения. Побеседуй, например, с любимой актрисой. Только учти — если ты до сих пор об этом не слышал, — Мэрилин Монро и Шарон Стоун давно мертвы.

«Эй, Всеобщность! — Раскин закрыл глаза и прислушался к самому себе. — Всеобщность, как мне поговорить с подпрезидентом России?»

Молчание. Свист рассекаемого воздуха, напряженный гул антигравов — и на этом все.

— Контакт — как гиперпространство, — сказал Кирилл, — даже быстрее. Скорость мысли — понял, друг? Вот настоящая сила! Трудно поверить, что полсотни лет назад физики все еще кривили рты, мол, не существует! Не бывает такой! Грибница показала им всем, куда они могут засунуть свое «не верю».

«Это советник подпрезидента по Большому Космосу, — отозвалась Всеобщность. — Мое имя — Степан. Господин подпрезидент пока не является кластером и не может ответить на непосредственный вызов. По делу ли я обращаюсь или из любопытства? Если по делу, то я… Да так. Извини… Ничего, если возникнут затруднения — обращусь, я подключен практически круглосуточно».

Он открыл глаза. Кирилл поощрительно улыбнулся и показал кулак с оттопыренным большим пальцем. Ушельцу же этот разговор показался… каким-то «липовым». Будто писатель промотал в голове диалог двух персонажей, не особенно уделяя внимания деталям, опуская ремарки. Бац-бац-бац — будто морковь нарезал. Еще и эта экстраполяция дурацкая. Нет ничего более бессмысленного, чем «думать» чужие мысли в первом лице.

— Так держать! — одобрил солдат успехи Раскина. Он вынул из-за сиденья мятую пластиковую бутылку, наполненную прозрачной жидкостью. — Водичка. Будешь?

Гравипод на долю секунды накрыла густая тень. Они прошли под мостом. Затем еще раз и еще. Слева и справа мелькали массивные эстакады.

— Со временем сумбура станет меньше, — обнадежил Кирилл, — твое серое вещество притрется к Всеобщности, и ты начнешь четко разграничивать, где думаешь сам, а где брат, сват и шарах-шурух. А пока придется потерпеть!

— Слушай! А как же инопланетяне? Эти ххта, кухуракуту, — они ведь тоже во Всеобщности. Можно так и до них дозвониться, верно?

Кирилл помрачнел.

— Верно. Только до них еще дорасти надо! — прокричал он. — А это может произойти, мать твою, не скоро!

Продолжая двигаться над рекой, они достигли окраины Северной Короны. Арка за аркой проносились мосты, мелькали стальные языки пирсов; глиноземные берега реки обросли бетоном и узорчатыми решетками, превратившись в окультуренные набережные. Пилот гравипода круто заложил влево, нацелившись на пандус, и по его плавному изгибу вывел машину в город. Скорость гравипода не снижалась, и складывалось впечатление, что пилот не только не боится лобового столкновения с другим транспортным средством, но также уверен, что на дорогу не выскочит случайный школьник. Всеобщность контролировала уличное движение, сновидения, количество шарах-шурух с женой, она, мать ее, управляла всем на этой планете. Разве что не могла спасти Аркадию от неминуемого падения Джуниора, как не уберегла когда-то от катастрофы мир Обигуровских спор.

Раскин залюбовался городом, на какое-то время позабыв о своей миссии, о Всеобщности и о плазменных кораблях кухуракуту, дозревающих в метановых глубинах Урана и Нептуна. Северная Корона — это нам не купола и лабазы шахтерского Циркона на планете Барнард-1. Это — один из первых городов человечества в Большом Космосе. Кварталы трех- и четырехэтажных зданий, построенных в псевдобарокко. Даже шпиль гиперпространственной станции Северной Короны был стилизован под прямостоящую Пизанскую башню. Каждое из строений отличалось от других лепниной, количеством шпилей и пилонов, цветом, фактурой и узором мраморных дорожек, ведущих к подъездам; клумбами, пестрящими цветами со всех теплых планет космических владений людей. Тени, правда, маловато. Земные тополи, каштаны, липы и софоры еще не выросли до тех размеров, чтобы затенять кронами широкие улицы. Но и Тау Кита — не Солнце. Греет бережно, не припекая.

Затем Раскин вдруг понял, что на улицах — ни души. Разгар дня, а широкое четырехполосное шоссе пусто в обоих направлениях. Этот город, конечно, не мегаполис. Равные ему по численности населения на земных картах обозначались пустым кружочком, но все равно — должен же хоть кто-то находиться вне своего дома. Видел же он катамараны и парусники на реке. Значит, и здесь кто-то просто обязан гулять по мозаичным дорожкам, лениво тратя выходной день, сидеть в кафе на открытых площадках с бутылкой «колы» и бутербродом, курить у подъезда, в конце концов. Мыть витрины и убирать мусор!

Праздничная Северная Корона мгновенно утратила очарование. Превратилась в яркую обертку, коварно скрывающую просроченное содержание. В фальшивую елочную мишуру, которая выглядит как на стоящая, но радости не приносит.

Внутренний голос тут же сообщил, что все в полном порядке. Просто он — несчастное существо, не такое, как все; он видит мир через кривое зеркало. Ему будет тяжелее привыкнуть к новой жизни в симбиозе… Но стоит только внимательно присмотреться, и все станет на свои места: в городе чистота и порядок, уровень преступности навсегда снизился до нулевой отметки, нет ни праздных, ни пьяных, — каждый занят во имя своего же блага. Даже пенсионеры. Они больше никогда не почувствуют себя ни на что не годными, привязанными к туалету агрегатами по поглощению лекарств и мыльных опер. Школьники больше не прогуливают занятия. Их безудержной энергии легко найти применение в сельском хозяйстве, перерабатывающей промышленности и секс-индустрии. Нет! Ну, конечно, все под контролем медицинского сектора Всеобщности и параллельно с имплантацией базовых знаний по основным наукам… Присмотрись же наконец: все как на ладони!

— Приехали, старик.

Гравипод остановился у ступеней, ведущих — Раскин задрал голову — к мэрии Северной Короны. Знаменитый Белый дворец Аркадии. С двумя витражными розами над арочным входом. Со стайкой «змеекрылов», что облюбовала фигурный карниз и восседала на нем, подобно карликовым химерам.

— Ну, давай! — Кирилл подтолкнул Раскина к выходу. — Не забывай, чему я тебя учил! Главное — не дергай глазом, и все будет шарах-шурух. А нам еще таких хухриков, как ты, до ночи ловить.

Значит, они для нас — «зомбаки», а мы для Них — хухрики, — Раскин потер лысину, — кто бы мог подумать? Он ловко спрыгнул на мрамор ступеней. Возможно, слишком ловко для своего селянского образа. Босые ноги соприкоснулись с камнем, издав громкое «чмок». Боец небрежно отдал ему честь, он уже водрузил на голову шлем и примостился на сиденье. «Не забывай, чему я тебя учил!» — сенсей зомбированный… Гравипод понесся по пустой широкой улице, подняв сопряжением поля в воздух редкую пыль и еще более редкий мелкий мусор.

Его ждали.

Два безмолвных «зомбака»-секьюрити стояли на верхних ступенях. Белые рубашки. Правда, с темными пятнами от непрерывно капающей с подбородков слюны. Брюки с идеальными стрелками, сверкающие лакированные туфли, модные солнцезащитные очки на блуждающих глазах. Расстегнутые кобуры у поясов. Весьма компактные кобуры, предназначенные для шоковых или игольных пистолетов.

К нему обратились через Всеобщность:

«Мне лучше следовать за нами. Я обладаю подозрительными способностями и не до конца адекватен во Всеобщности. При невыполнении или при разрыве контакта в меня станут стрелять…»

Глава 2

В коридорах мэрии сильно пахло чистящим средством. Респектабельно пахло. Раскин сразу вспомнил лосьон после бритья «Бриззз», который еще лет двадцать назад был в почете у большинства мужчин с достатком не выше среднего. В Большим Космосе, само собой. (Тогда выяснилось, что этот лосьон при помощи простых манипуляций разделяется на ароматические составляющие и этиловый спирт; последний хоть и сохранял ментоловое послевкусие, но был вполне употребимым в полевых условиях.) И все же в мэрии, поверх парфюмерного запаха чистящего средства, — а им, судя по еще темному полу, пользовались совсем недавно, — явственно ощущалась йодистая пряность морской капусты. Наверняка в Белом дворце на одного человека приходилась одна Обигуровская спора. Хорошо, что не пять спор к одному человеку — согласно программе отселения людей с Земли.

Впрочем, какая разница? Теперь и люди, и споры одним миром мазаны.

Двери лифтов услужливо раскрывались при приближении людей. Но Раскина повели мимо, к широкой старомодной лестнице. Заставили пересчитать босыми ногами ступени до второго этажа. Далее по гулкому полутемному коридору со стенами, одетыми в дерево, к массивным дверям с табличкой «Заместитель мэра».

Раскин хмыкнул: большая радость — общаться с городским чиновником колониального города. С чиновником, который ко всем традиционным «достоинствам» теперь еще и «зомбак».

Приемная оказалась пуста. Зачем кластеру Всеобщности секретарь? Тонкий грейпфрутовый отзвук духов среди пробивающихся через закрытые жалюзи лучей намекал на то, что совсем недавно на этом месте сидела, вероятно, молодая и, не менее вероятно, симпатичная, быть может, самую малость стервозная девица. На осиротевшем столе осталось забытое фото в серебристой рамке. Из-под стекла улыбался пустому креслу смуглый парень. На подлокотнике висела крошечная сумочка агрессивной «тигровой» окраски. Зачем она юной и энергичной девице, по которой давным-давно плакали сельское хозяйство и секс-индустрия?

«Зомбаки» остановились, очевидно, в их намерения не входило показываться «на ковре». Раскин наклонился к секретарскому компьютеру, достал из-за системного блока пластиковый тубус с салфетками для монитора, тщательно вытер пыльные ступни и только затем решительно и без стука толкнул дверь в кабинет.

Застать чиновника врасплох ему не удалось.

— Ха! Ушелец! — в Раскина панибратски ткнули пальцем. — Держи ушельца!!!

— От ушельца слышу! — Раскин не смог не улыбнуться. Слишком уж невероятно было увидеть здесь того пузатого весельчака с хорошо знакомым липом. — Виктор! Заместитель мэра?

Виктор проворно выбрался из-за стола и выбежал на середину кабинета, держа на весу руку с растопыренными пальцами, словно какое-то диковинное средневековое оружие, которым он собрался рубануть вошедшего поперек, а затем вдоль… Раскин поддался порыву и вцепился ладонью в крепкую пятерню товарища и собутыльника по земной вольнице.

— Вот так, дружище! — Виктор довольно улыбнулся. — Кто бы мог подумать, да?

— Ты — заместитель мэра? — повторил вопрос Раскин. Он оглядел друга с головы до ног. Виктор был одет в канареечную «гавайку» и коричневые бриджи. На волосатых, как у сказочного хоббита, ступнях — и вовсе пляжные шлепанцы.

— Ну что ты заладил: «заместитель — не заместитель», я вообще, если хочешь знать, теперь самый главный на этой планете, — скромно признался Виктор. — А этот кабинет занимаю за неимением свободного. Да и нравится он мне — чего уж кривить душой! Ты погляди сюда!

Он подтащил Раскина к окну. Мило: речка, а по обе стороны — башенки, особнячки… А внутри кабинета и того милее: портрет президента Солнечной Федерации господина Ё. Накасимы сияет доброй улыбкой, а под портретом — самурайский меч в богатых, инкрустированных изумрудами и аметистами ножнах. Над полом, справа от стола, похожего больше на какое-то окостенелое панцирное животное, чем на мебель, медленно вращались вокруг собственной оси четыре голографических глобуса. Аркадия, розовый Джуниор, Земля — куда же без нее? — и зачем-то ржавый недотерраформированный Марс. Коллекция флагов подпрезидентств Земли и федеральных колоний пестрела на боковой стене; поверх нее распластала щупальца какая-то декоративная лиана сине-зеленого цвета. Словно символ Грибницы, поглощающей одну за другой территориальные единицы с гордой геральдикой.

— Прибыл только вечером, — сказал Виктор, возвращаясь к столу. — Бардак везде… Представляешь, я всегда мечтал о такой возможности.

— Какой? — не понял Раскин.

— Ну, я же экономист, — пояснил Виктор, — ну, возможность управлять. Целой колонией!

Раскин прищурился: это существо выглядело как его старый собутыльник и говорило так же, но являлось ли оно человеком? Что теперь человек в их мире? Создание, напичканное биомеханическими имплантантами, с безбожно исковерканным генетическим кодом — оно даже внешне отличалось от обычных обитателей Земли; или существо, стоящее напротив, обладающее всеми антропоморфными признаками, однако с разумом, вынесенным за скобки человеческих возможностей.

— Перестань меня бессовестно разглядывать! Расскажи лучше, как ты здесь объявился… Присаживайся, черт тебя дери! Когда мне доложили, что обнаружен кластер, который выкидывает ТАКИЕ номера, я первым делом подумал о тебе, веришь? Хотя и не предполагал встретить тебя здесь. Ты ведь собирался на Бастион или в какую-то другую дыру?

— Ни в какую другую дыру. На Бастион, — Раскин присел на край скрипнувшего кожей дивана, — но первой же оказией махнул на Аркадию.

— И правильно сделал, — с сомнением подтвердил Виктор, — не за тем отдал столько лет космосу, чтобы провести пенсию на краю ледника, ведь так?

Раскин решил перевести разговор на другую тему. Все-таки ему было неприятно врать, глядя в глаза товарища. Бывшего товарища.

— Я видел ферму возле Лунного залива.

— Я знаю, Федор… — Виктор погрустнел. — Там хозяйничала семья: отец, мать, их дочь шестнадцати лет. Их подключили к Всеобщности, как и большинство жителей Аркадии. Однако, учитывая профессиональные качества этих людей и узкую специализацию, было решено освободить их от контроля Всеобщности и лишь при необходимости проводить консультации — временно подключать к лучшим агротехникам и биологам Федерации… Они бы не стали «зомбаками», Федор! Но их все равно убили… А девчонку еще… Она ведь симпатичной была. Хотя, окажись она трижды крокодилом, уверен, что это не остановило бы выродков. От ее криков содрогнулась вся Всеобщность, весь космос. Часть кластеров — те, которые не успели заблокироваться, — навсегда теперь потеряны для системы.

— Когда кто-то погибает, это чувствует вся Всеобщность? — Раскин вздрогнул. Если так, то эта система должна быть наполнена болью до самых краев.

— Нет, — успокоил его Виктор, — только те, кто поддерживает непосредственный контакт с умирающим. Однако Аркадия едва-едва вступила во Всеобщность, и живущие на этой планете пока эмпатически связаны друг с другом, как однояйцевые близнецы. Да и в системе они чувствуют себя, словно выпавшие из гнезда птенцы. Ни защитить себя сами, ни адекватно отреагировать… Но ничего, Федор, те ублюдки поплатились, еще как поплатились! Ладно, жизнь продолжается!

Виктор выдвинул нижний ящик стола, вынул пару пыльных, стоптанных шлепанцев, бросил их Раскину.

— Идем! Сам бог тебя послал: иначе с кем бы я еще отметил свое вступление в должность?

Виктор вывел Раскина из кабинета. В приемной все еще стояли, синхронно покачиваясь, два «зомбака»-охранника.

— Ты что, можешь управлять ими? — спросил Раскин и тут же внутренне устыдился «детской» формы вопроса.

— Что? — удивился Виктор. — Ага. И у тебя получится, если приложишь усилия… Но идем скорее!

Спустились на первый этаж, прошли через пахнущий морской капустой холл и вновь погрузились в лабиринт гулких сводчатых коридоров. Сумрачно и невесело оказалось в этом крыле Белого дворца. Ни телефонных звонков, ни голосов; словно они засиделись далеко за полночь, и, кроме них двоих, в учреждении — ни души. Но в конце концов темный коридор озарился матовым светом надежды, вдоль стен потянул теплый, пахнущий цветами летний ветерок.

У выхода во внутренний двор располагался уютный кафетерий. Весьма компактный — в зале под бежевыми скатертями ожидали посетителей четыре круглых столика. Через окно была видна олеандровая аллейка, кусты самшита, при помощи садовых ножниц превращенные в наглядное пособие по стереометрии, и работающий фонтан с чашей в форме ракушки. Людей в кафе не было тоже, даже место за стойкой — и то пустовало.

Виктор позвал через Всеобщность. Раскин понял, что ему с каждой минутой становится легче следить за процессами, происходящими в «тонком мире».

На зов из кухни вытекла спора. Для того чтобы отбить оригинальный капустный запах, это существо внесло в регулярный рацион человеческие пряности: имбирь, корицу и карри. Так поступали все споры, занятые в сфере общепита Федерации. Глядя на живой, обильно приправленный студень, Раскин испытал постыдное желание схватить вилку, нож и отхватить кусок от брата по разуму.

Спора водрузила на занятый ими столик корзинку с круглыми пресными булочками, присыпанные кунжутовыми зернышками, плоское блюдо с разложенным на листах салата тонко нарезанным мясом и сыром. У споры было много псевдоподий, поэтому сервировка происходила со скоростью света. Или скоростью мысли — как сказал «зомбак» с простым русским именем Кирилл. На столе появилась бутылка крымского «коктебелевского» коньяка с честными тремя звездочками, пара звонких рюмочек, более уместных к водке, лимон (куда же без него?), блюдо с овощной нарезкой, пара хрустальных розеток с обильно заправленным майонезом салатом и еще пара — с красной икрой.

Раскин с тоской поглядел на неожиданное изобилие. Это, конечно, не вегетарианская кухня, на которой мается рыцарство Лендлордов. Он почувствовал, что на уголках губ выступила слюна, словно у перворазрядного «зомбака». Инстинкт требовал тут же по-волчьи наброситься на мясо и глотать, глотать, глотать его, не тратя силы на пережевывание. Эх, инстинкты, инстинкты…

«Приятного аппетита!» — пожелала спора через Всеобщность.

Виктор плеснул в рюмки коньяку. Раскин первым делом подтянул к себе икру — говорят, она вкусна и полезна. Пришло время проверить.

— Я не виню тебя в недоверии ко мне, — сказал Виктор вместо тоста, — я не собираюсь причинять тебе какой-либо вред, однако это могут сделать другие, и не на Аркадии.

— Недоверие? — переспросил Раскин с набитым ртом.

— Я не знаю, специально ли ты или непроизвольно держишь свои мысли под… камуфляжной сетью. Ты закрыт, — Виктор покачал головой.

— Это плохо?

— Понимаешь, есть люди, зараженные Грибницей, но которым оставлена свобода воли. Они могут в любой момент перейти под полный контроль Всеобщности, но их КПД будет выше, если позволить им действовать самостоятельно. Например — фермеры из Лунного залива. Это — нормально. Ты же относишься к редкой аномалии. Заражен Грибницей, однако не подчиняешься ей, словно количество клеток симбионта в твоем организме чем-то искусственно ограничивается. Быть может, эта аномалия временна. Ведь клетки Грибницы делятся прытко…

— А если нет? — Раскин продолжал бесстрастно двигать челюстями. Виктор и в своей бытности человеком был горазд потрепать языком. А вот седой рецидивист Аксель все давно бы разложил «по понятиям».

— Если нет, то выбора немного: либо все, либо ничего. Либо ты — на высшей ступени иерархии, либо — головой на плахе, как организм, несомненно опасный, потому как можешь пользоваться ресурсом Всеобщности, не являясь частью ее. Проще говоря, нечего разгуливать по чужому огороду, воровать томаты и гадить в грядки, которые ты не окучивал. Справедливо? Да, — Виктор поднял испачканный в майонезе палец вверх, — но перед этим тебя сунут в камеру «ловца сновидений» и скопируют все, что записано в сером веществе твоего мозга.

— Я предпочел бы вариант… первый! Оказаться на вершине иерархии, — и Раскин рассмеялся так гнусно, насколько был способен.

Виктор нахмурился, его пухлое добродушное лицо приобрело настороженное выражение. Он заговорил не без ноток сочувствия в голосе:

— Хочу предупредить сразу: ты подозреваешься в сотрудничестве с изменниками Федерации и, что еще хуже, — с особо опасными инсургентами, которые базируются вне пространства людей. — Виктор хлопнул себя по коленям. — Так что реализовать вариант первый будет нелегко. Хотя, как говорится, ничего невозможного в этой Вселенной… Как тебе, кстати, икра? Не торопись глотать, как пеликан, сейчас подадут горячее.

— Икра — что надо, спасибо. Так ты полагаешь, меня уберут за то, что я — чересчур человек? Никогда бы не подумал.

Виктор усмехнулся.

— Мы же взрослые люди, к тому же — не первый день знакомы, так что можем говорить друг с другом без обиняков…

— Вы поступаете так со всеми неугодными Всеобщности компонентами?

— Нет, конечно! Мы бережем каждую единицу, — охотно пояснил Виктор. — Для Всеобщности нет неугодных, Федор. Лишь тот, кто был особенно «грешен» в «автономный» период жизни, может быть низведенным до нижней ступени иерархии. Тогда он превратится, как говорили раньше, в «зомбака». Вот, например, мэры Северной и Восточной Корон сейчас отчитываются, как использовали бюджетные средства во время пребывания на посту. Черт возьми, Федор! Окрестные угодья орошаются при помощи системы акведуков, будто сейчас — времена Римской империи! Позор на всю галактику! Девять против десяти: эти господа — воры и будут низложены до разнорабочих в речных доках. И то, — Виктор поднял палец, — у них останется право пить пиво, сквернословить и смотреть головизор. Но — по вечерам, в так называемое время личной свободы. Вне Всеобщности. Никто не собирается лишать их человеческой сущности… Треугольник как раз таки силен своей неоднородностью. А вообще, находясь во Всеобщности, невозможно совершить даже проступок. Не говоря уже о злодействах.

— Звучит гуманно, как для инопланетных захватчиков… — Раскин засмеялся, а следом за ним сыто захрюкал и Виктор. Затем ушелец продолжил: — Но как же быть со мной? Копаться в моей голове у вас не выйдет — не на того напали, в каждую секунду я могу выполнить непредусмотренную функцию. И до «зомбака» меня, ха-ха, не низведешь.

— Треугольник заинтересовала твоя узкая специализация, — ответил Виктор.

— Неужели? Грибнице нужны колонизаторы-первопроходцы? — Раскин приподнял брови. — Могу ее разочаровать: я морально устарел. Новое поколение штурмовых колонизаторов более приспособлено для работы в Большом Космосе и может применяться практически в любой сфере…

Виктор фыркнул.

— Да у Треугольника этого добра — по горлышко! — произнес он с презрением. — Нашел, что советовать… Ему нужен ты — последний мутант…

— …с таким высоким коэффициентом изменений, — завершил за «приятеля» Раскин.

— Правильно, черт тебя дери! Со всем набором «непредусмотренных» функций!

«И ты, Брут!»

— Зачем? — прямо спросил Раскин.

Виктор хмыкнул.

— Ну, это уже потом… И на Земле. Ведь ты же собирался на Землю, Федор? — Он хитро подмигнул. — Узнать, что есть — Грибница?

Раскин снова рассмеялся. Отложил в сторону вилку и нож, дабы не кинуть ими в сотрапезника.

— Всеобщность сама может дать ответы на все вопросы, — сказал Виктор. — Я советую тебе подключиться… после еды, конечно, и поискать, хорошенько поискать. Спроси у микологов, спроси у политиков, у богословов поинтересуйся. А лучше сам, — Виктор наклонился над столом, — раскрой свои чувства. Прими Всеобщность и осознай, почему Грибница получила власть над Федерацией, не пролив ни капли человеческой крови. Почему мы никогда не прибегаем к насилию в отношениях друг с другом.

К столу бесшумно подползла спора. На тарелке у Раскина появился румяный ломоть нежнейшей кулебяки с начинкой из речной рыбы и сала. Какое-то время они молчали, отдавая должное угощению. Затем Раскин понял, что кто-то зовет его через Всеобщность. Он даже смог получить некоторую информацию о вызывающих: ими оказались два парня, оба — моложе двадцати. Обоим нужна была информация о штурмовых колонизаторах первого поколения. Первому — для реферата по истории освоения космоса, второму — из романтических побуждений, он хотел узнать, можно ли мутировать в его возрасте. Раскин закрылся от Всеобщности так плотно, насколько мог. Чтобы отвлечься, поспешил продолжить разговор.

— Правильно ли я понимаю, Виктор, Всеобщность не отнимает у людей право быть людьми?

— Правильно.

— И ты сейчас говоришь со мной, как человек с человеком, а не как кластер с системной аномалией?

— Почти… — Виктор пожевал губами и затем улыбнулся. — М-м… Вот теперь исключительно как человек с человеком.

— Тогда ответь мне, будь другом: что ты видишь вокруг?

Виктор, не переставая жевать, драматично поднял глаза к потолку.

— Ты о таком будущем мечтал, когда работал экономистом на обувной фабрике и был все еще женат? — продолжил Раскин, комкая в руках салфетку. — Командовать толпой пускающих слюни кретинов? Быть одним из них, разве что иметь возможность больше времени проводить человеком?

Виктор вздохнул.

— Эх, неэтично спрашивать такое, нехорошо, брат! В эволюцию вновь вмешался космический фактор, и ничего с этим не поделаешь! Посуди сам: о чем мечтали динозавры в тот момент, когда на доисторическую Землю падал пресловутый астероид? Наверное, они мечтали жить. И что? Ничего. Никто не поинтересовался, что происходит в их микроскопических мозгах. Космический фактор, Федор. Хотим мы того или нет, людей ожидает участь динозавров, если они не примут правил игры. Не они первые, не они последние. Ну, а по поводу слюны, ты меня извини, — это небольшой побочный эффект симбиоза Грибницы и человека, Всеобщность уже думает над тем, как от него избавиться.

— И тебе не жаль этих людей? Эту планету?

Виктор развел руками.

— Нет.

— Нет?!

— С чего бы мне их жалеть? И кого? — он пожал плечами. — Федор, ты будто с луны свалился! Скажи, сколько раз за последний год тебе хотели пустить кровь за то, что ты мутант и ушелец? За то, что заражен Грибницей? За то, что немолод? За то, что безобиден? За то, что русский? За то, что лысый? — Виктор перевел дыхание. — Кого жалеть? Мир не без хороших людей, это верно. Но в своем большинстве человечество — это тупое, агрессивное, похотливое стадо животных. И, поверь мне, этому стаду гораздо комфортней проводить рабочий день, пуская слюни и параллельно купаясь в грезах Всеобщности, чем оставаться наедине со своими злыми и неинтересными мыслями. Дурак ты, Федя, охрип я из-за тебя.

Виктор небрежно плеснул в свою рюмку. Залпом выпил, закусив долькой лимона. Раскин задумчиво пожал плечами.

— Бред какой-то! Будто тебе позволили судить, как будет комфортней той части человечества, которую ты называешь стадом.

— А кому, как не мне? — искренне удивился Виктор. — Ведь все те, о ком ты печешься, — вот здесь, — он приложил палец к своему виску. — Со своими мыслями и мыслишками! Да, Федор. Я знаю, о чем говорю, а ты, дружище, — нет. Твои аргументы базируются на услышанной где-то краем уха идеалистической пропаганде и нежизнеспособны, поскольку эфирны, как сам мир идей. Да и сам ты не веришь в то, что говоришь!

Раскин вспомнил «зомбака» Кирилла и подумал, что в словах «надзомбака» Виктора есть доля правды. Однако он прибыл сюда не ради поисков истины, а чтоб найти способ расправиться с Грибницей — всего-то! Подобные споры хороши до определенного момента, подумал он, пока они помогают собрать информацию для размышления… Или его дезинформируют? Раскин нахмурился.

— Федор! — воззвал к собеседнику Виктор. — Людям сегодня подарена такая свобода, о которой никто и мечтать не мог! Да, Всеобщность — это система. Но справедливая и объективная система! Чтобы перерасти в подобное естественным путем, человеческому обществу понадобились бы тысячи лет непрерывного развития! Люди наконец стали свободно заниматься тем, на что они способны. Я вот, например, талантливый экономист. Я не являюсь магнатом, чьим-либо кумом, у меня нет патрона в высших эшелонах Федерации. И кем я стал? Начальником самой успешной колонии людей! Ты — кто? Колонизатор? И будешь себе колонизировать по мере сил, делиться опытом, учить, консультировать. Никто никогда не решит использовать тебя в качестве бойца «спецназа». Ведь тебе приходилось бывать «презервативом» Колониального командования? Приходилось, и не раз.

Раскин покачал головой. Неудивительно, что Виктор знает о его геройствах на Александрии. Грибница хорошо запомнила ту резню. Как, впрочем, и он сам.

— От каждого по способностям, каждому — по потребностям, — пробормотал Раскин.

— Именно! — горячо поддержал его Виктор. — Кто бы мог подумать, что этот старый лозунг СССР снова будет в ходу? Если бы ты был способен, допустим, писать романы… Романы, да? Пришлось бы тогда корпеть чиновником? Конечно нет! — Виктор перевел дыхание. Выпил залпом еще одну рюмку коньяку. — Я даже скажу больше. По старой дружбе. Подумай сам: за тысячи лет существования вида человек был заперт! Заперт внутри вот этого! — Виктор темпераментно постучал себя костяшками пальцев по лбу. — Внутри этого! — он хлопнул ладонью по бочкообразной груди. — Теперь он свободен! В любой миг, на любой планете. Каждый становится всем, а все — каждым! Это — Всеобщность, братишка! Да! Высшая степень свободы!

Раскин отставил в сторону пустую тарелку.

— Здесь ты, братец, перегнул. С твоих слов можно сделать вывод, что разум во Всеобщности живет независимо от телесной оболочки…

— В точку!

— …и что эту оболочку можно сменить в зависимости от стоящих перед разумом задач…

— Ну, это не приветствуется. Это все равно, что нам с тобой, хе-хе, ходить по нужде в дамский сортир, однако…

— Или же полностью стереть сознание: поглотить его Всеобщностью… — Раскин поморщился, вспомнив, как сам едва не потерял разум при первом «тесном» контакте с информационной средой, — или в устройстве, которое ты назвал… ты назвало «ловцом сновидений». Заменить его не разумом, но имитацией разума. Функциональной матрицей, сохраняющей отличительные черты оригинальной «начинки», но похожего на оригинал не больше, чем фото на надгробье — на живого человека! Ведь Грибница — это не сверхсознание, это — сверхпаразит, использующий для своего распространения не только физические тела рас Большого Космоса, но и их разум. Верно, черт тебя дери?

Виктор не ответил. Зрачок его правого глаза закатился за верхнее веко, а левого — уставился на кончик носа. Уголки губ мгновенно заполнились пузыристой слюной, волосатая рука бессмысленно пошарила среди объедков. «Зомбак» стал раскачиваться: назад и вперед со всевозрастающей амплитудой — словно душевнобольной в период кататонического ступора.

Раскин взял со стола треугольник ароматизированный салфетки, тщательно вытер руки и лицо. Мысленно поблагодарил Всеобщность за обед и поспешил к выходу. Он надеялся, что ему позволят несколько минут прогуляться по олеандровой аллейке.

В обычных обстоятельствах гиперпространственную станцию не стали бы «разогревать» только для того, чтобы отправить через нее столь незначительную массу — одного человека. Сейчас же все обстояло по-иному. Либо Всеобщность плевать хотела на целесообразность и экономию ресурсов, что вряд ли, либо он был на самом деле «важной птицей».

Раскин сидел на полу посреди пустого транспортного бокса. За тяжелой заслонкой, отделившей его от Аркадии, переминались с ноги на ногу десять «зомбаков» в гражданском. Под дулами их пистолетов он одолел путь от Белого дворца до «Пизанской башни» портала. Весьма поучительный путь.

Всеобщность обожает узкие специализации. Потому что лишь люди, обладающие ими, могли внедрить ее паразитов в сферы, закрытые для большинства. Куда же откроет путь Грибнице он, штурмовой колонизатор с коэффициентом изменений «восемь с половиной»? На планеты с агрессивной внешней средой? Таких наверняка полным-полно за условной границей сферы радиусом в пятнадцать световых лет — владений людей в Большом Космосе. Да, но нет. Всеобщность нашла занятие для каждого пенсионера — это правда, однако никуда не деться от деструктивного влияния старости на ткани, мышление и рефлексы. Если верить документации, то Раскин давным-давно выработал свой ресурс. Хотя на деле с этим можно было поспорить, крепко поспорить.

Ушелец поднялся на ноги, прошелся от одной стены к противоположной.

Можно предположить, что его планируют использовать в качестве консультанта Всеобщности. В роли своеобразного кукловода, — в новые миры шагнут молодые, крепкие, как следует зомбированые ребята, а он будет смотреть на внеземные пейзажи их глазами и дергать, дергать за веревочки… Покорять чужие планеты, так сказать, не сходя с унитаза. И так до тех пор, пока мозг не начнет выдавать хаотичные, противоречащие друг другу команды.

Но есть еще и третье предположение: Забвение. Извечный камень преткновения, об который сломала зубы не одна тысяча любопытных. Забвение было планетой, недоступной для прямого исследования, и остается ею долгие годы. Вне зависимости от того, сколько клеток Грибницы станет носить в себе новое поколение его потенциальных первопроходцев. Раскин по-прежнему был единственным живым существом (кухуракуту — не в счет), способным противостоять проклятию мира Кратера и каменных радиальных волн. Ти-Рекс снова может оказаться у дел.

Вопрос только в том, найдет ли Всеобщность место в «периодической таблице разумных рас» для создания, которое проявляет себя лишь изменением напряжения темпорального поля? Что-то подсказывало Раскину, что межзвездный паразит не упустит возможности присосаться к такому исключительно узкому специалисту.

…Когда его вели по центральному проспекту Северной Короны к гиперпространственной станции, он не смог побороть искушения. Пробовал Всеобщность так и эдак, все-таки он был серфером и имел преимущества над остальными… Например, над теми, кто вел его в это же время под прицелом своих пистолетов. А Всеобщность, в свою очередь, пробовала его. Постоянно напоминала о себе, пробивалась сквозь возведенную защиту безобидными голосовыми и визуальными галлюцинациями, искушала его, аки змий поганый. Раскин слышал низкочастотный гул — так трепетали недра планет, перед тем, как разродиться землетрясением. Только теперь это землетрясение зрело внутри него, глубоко (в душе?) под покровом угнетенного сознания.

«Оставь сомнения. Присоединись!»

Тау Кита вошло в фазу ежедневного затмения. Оно не было полным — из-под нижнего края Джуниора виднелся сверкающий плазменный язык, — но Северная Корона погрузилась в прозрачные янтарные сумерки. Из зенита на улицы города устремились десятки «змеекрылов». Оглашая полуденный вечер нетерпеливым клекотом, твари облепили каждую урну, каждый мусорный бак, словно сентябрьские осы — грозди перезревшего винограда; они принялись выбрасывать наружу несъедобные ошметки и хватать друг друга клацающими, как садовые ножницы, челюстями, ссорясь из-за редких съедобных кусков.

«Оставь сомнения. Вспомни — космический фактор! Ты нужен нам, а мы — тебе!»

«Хорошо, — сдался Раскин наконец и мысленно протянул руку запертому в клетке зверю, готовый при первом же резком движении хищника отдернуть ее обратно. — Что вы от меня хотите?..»

«Чувствую ли я грусть? Да, она во мне».

И он увидел себя, раздавленного горем. Маленького мальчика, сидящего на земле возле облепленного кольцами «змеекрылов» тела. Руки, которыми он в безвыходном, глухом отчаянии обхватил голову, были покрыты свежими ранами. В отличие от Раскина, мальчик не был ни сильным, ни смелым. Он не смог спасти отца, когда на их ферму напали те люди. О, напавшие боялись! Боялись так сильно, что поспешили убить всех, кого видят: и хозяев, и работников, даже собак и кошек; они знали, что может не хватить духа сделать это минутой позже, ведь «зомбаки» так походили на людей, которых они еще вчера называли «родней». Но мальчик боялся сильнее. За него боялась вся Всеобщность. И на следующее утро он, единственный, избежавший расправы человечек, не смог отбить отца от свалившихся на голову острозубых падальщиков. А ведь тот еще дышал!

Это происходило сейчас, в эти секунды, на теплом, лесистом севере.

И Раскин понял: куда его грусти до того черного чувства, что царит в душе ребенка. Всеобщность пассивно наблюдала за свежим, малообъемным кластером, не пропуская деструктивную боль в свою структурированную систему, — масса Грибницы в организме ребенка была еще недостаточной, чтобы забрать его в мир грез. Не сейчас, но, может, завтра или послезавтра… если успеет эвакуационная группа.

«Чувствую ли я боль? Да, она во мне».

Он оказался на безымянной планете, находящейся возле Сектора Веги. Совместный десант людей и ххта провалился: у дьяволов в сине-черной униформе оказалась поддержка с воздуха, — укрытые до определенного момента среди скал переоборудованные «транспортники» поднялись в небо. Металлические громады — на вид громоздкие и неповоротливые — ловко маневрировали, поворачивая нападающим то один борт, то другой. Тяжелые кинетические пушки корежили снарядами землю, бойцы Всеобщности гибли один за другим.

Он видел над собой три светлых луны: три светлых окна на темно-синем, беззвездном небе. Вероятно, они были красивы. Вероятно. Земля вновь содрогнулась, и на его лицо посыпался сухой грунт, смешанный с мелкой кварцитовой крошкой. Он потянулся, чтобы стряхнуть мусор с лица, и понял, что тянуться ему нечем.

Раскин поспешно разорвал контакт. Судорожно протер глаза: вот они — ладони, пальцы, все на месте. Но куда той боли, которую испытывал сейчас он, до предсмертных мук поглощенного Грибницей существа?

«Зачем?»

Он хлопком в ладоши погасил верхний свет в спальне и откинулся голой, усталой спиной на взбитую подушку. Комнату плавно затопило сиреневое свечение двух бра под плафонами в форме водяных лилий. Он прикрыл глаза и тут же почувствовал, как по его плотному, покрытому волнами густых волос животу нежно скользят тонкие пальцы. Сверху вниз, туда, где волосы еще гуще, а ощущения — острее и долгожданнее. Вслед за рукой ту же самую траекторию повторили теплые губы…

Раскин пошатнулся. Чужая слабость накрыла его горячей волной. Он оступился и упал, едва успев выставить перед собой руки. «Зомбаки», идущие следом за ним, остановились.

«Каждое живое существо заслуживает счастья в том понимании, которое дает оно себе».

Он мог быть кем захочет. Любые ощущения были доступны ему в равной степени.

«Оставь сомнения…»

Он играл на акустической гитаре. Белый «Фендер» звучал божественно. Но в его руках заиграл бы и любой другой, менее благородный инструмент. Потому что он был виртуозом. Восьмой в десятке лучших рок-гитаристов Земли. Сейчас он записывает свой очередной альбом. Подводит своеобразный итог пятнадцатилетней карьеры преподавателя и пятилетней работы в шоу-бизнесе. Эту четвертую по счету «флэшку» он пишет для себя и для своих друзей. Тех сотен тысяч молодых парней и девчонок, верных классическому року, которые и были его самыми близкими друзьями. Пусть через два месяца, когда «флэшку» можно будет купить в каждом магазине, критик, не отличающий дорийский лад от фригийского, в очередной рецензии заявит, что бывалого рокера никогда не научить играть на акустической гитаре, — пусть, сегодня белый «Фендер» в его руках звучал божественно.

«Понял ли я? Понял. Заблуждаюсь!»

Он оказался в окружении друзей. Это была какая-то вечеринка. Причем в равном количестве на ней присутствовали седовласые мужи и дамы (коллеги по Большому Космосу, понял он), а также молодые люди с жаждущими знаний, в хорошем смысле жадными глазами. Он вошел в украшенный воздушными шарами и мишурой зал, и все те, кто сидел, встали. Слева, справа послышались приветствия: «Федор! Ти-Рекс! Ушелец! Федор Семенович!» Каждый хотел выразить ему свое уважение, однако все делали это без подобострастия, без подхалимства, а так, будто они и в самом деле были его старыми, надежными друзьями.

«Здесь много людей, которым я интересен и нужен. Необходим. Они всегда будут рядом со мной, как бы ни сложилась моя судьба: окунусь ли я с головой в Большой Космос, стану ли я преподавателем-консультантом Всеобщности или же предпочту тихую старость вдали от цивилизации».

«Нашла! Нашла тебя! Федор! Я знала, что ты — на Земле или на Аркадии, на Александрии или на Бастионе, ты — реален. Я знала, что когда-нибудь!.. Федор, милый Федор… Я столько лет мечтала о тебе!»

Женщина, красивая и все еще молодая, тянулась к нему через Всеобщность. Ее томная красота распустившейся розы, естественная яркость губ и глаз отпугнула многих. Эти «многие» посчитали ее слишком цветущей, чтобы быть одинокой, и при встрече опускали глаза, не решаясь узнать, верно ли их предположение. Сделали вывод, что она слишком несерьезна в отношениях, не заводя с ней отношений. А тех, кого она не «отпугнула», женщина спровадила сама. И осталась наедине с мечтой, перерастающей в помешательство…

«Теперь я никогда не буду одинок!»

А он даже не смел подумать о Веронике, дабы не выдать ее неосторожной, «громкой» мыслью…

«Система Всеобщности пытается достичь гармонии. Строя новые взаимоотношения внутри человеческого общества, мы базируемся на следующих принципах: сочувствие, взаимопонимание, созидание. К сожалению, из-за недостаточного развития человеческого мозга постулаты Всеобщности зачастую претворяются в жизнь методом „кнута и пряника“. Очень жаль, но именно такая форма наиболее эффективна в построении взаимоотношений. Завтра мальчик, потерявший родителей, сможет примерить на себя триумф Нобелевского лауреата, наслаждение искушенного ловеласа или бесхитростное веселье простого сангвиника, — это будет зависеть от его желания. Он получит щедрую компенсацию за сегодняшние страдания. А пока он плачет, на мир его глазами взглянул скряга — рисовый монополист из Южного Китая. Краткого мига хватило черствому мужу, чтобы измениться. Теперь он никогда не поднимет руки на своих умственно отсталых сыновей, более того — возьмет под патронат детскую психиатрию в густонаселенном подпрезидентстве. Склонному к насилию юноше из Крыма десять секунд пришлось пробыть умирающим десантником, и он понял, что его мировоззрение заслуживает всестороннего пересмотра. Сегодня он твердо решил стать доктором, быть может, даже хирургом».

— Создавая столь бинарную систему, вы ускоряете естественную энтропию, — сказал Раскин возвышающимся вдоль улицы украшенным лепными завитками зданиям. «Зомбаки» за его спиной продолжали молчаливое шествие. — Пряник со временем потеряет сладость, а плеть — жесткость, потому что и то и другое будет равно доступным. Постепенно предельные эмоции внутри Всеобщности утратят силу, понятия «счастье» и «несчастье» размоются, смешаются в однородную пресную массу. И тогда — конец постулату «созидание». Какое, к черту, созидание, если всем все — фиолетово?

«Это утверждение верно для общества, запертого на одной планете, общества, развитие которого навсегда зашло в тупик. Всеобщность же ставит перед собой задачу охватить все расы Млечного Пути и галактик местной группы. А пока цель и средство — движение, всегда найдется место предельным эмоциям».

Раскин вздохнул:

— Эх, кажется, вы обо всем позаботились, верно?

«Всеобщность — есть разум. Разумность — это такое же измерение Вселенной, как время, плотность или напряжение поля. Так что можно утверждать, что Всеобщность существовала всегда…»

— Э-хе! — Раскин погрозил пустой улице пальцем. — Вот здесь вы заврались. Когда появилась Вселенная, возникло время, плотность, напряжение поля, о которых вы говорите; а также — длина, ширина и высота… а разумности никакой и в помине не было. Или я опять делаю неверные выводы?

«Время когда-то было равно нулю. Значения длины, ширины и высоты тоже нужно было искать в точке пересечения координат. Но когда сингулярность лопнула, все шкалы принялись заполняться, причем каждая — со своей скоростью. Шкала „разумности“ — не исключение. И подобно тому, как Вселенная ежесекундно увеличивает свой объем путем всеускоряющегося расширения, так и значение разумности становилось более и более весомым. Пока наконец не появились существа, способные мыслить в этом самом неучтенном измерении. И они смогли понять, что их способность — есть благо. Они оценили этот дар. Они наконец смогли услышать друг друга. А затем начать работу во имя сочувствия, взаимопонимания и созидания. Во имя будущего всех рас космоса… Вот только не все разумные обитатели иных планет смогли воспринять то, что несли им познавшие Всеобщность. Тогда был разработан биологический катализатор и план его внедрения в биосферы „слепых“ планет. Так появилось то, что люди называют Грибницей. Катализатор, Федор, позволяющий принять неучтенное измерение, увидеть себя частью целого. Определить свое место и свою роль в драме Вселенной».

— Грибница — это лишь катализатор? — от изумления Раскин остановился. — Средство?

Его ощутимо ткнули дулом пистолета между лопаток. Да, его зачем-то ждали на Земле. Его хотели доставить туда как можно скорее…

Не думать сейчас об этом! Истина так близка, что можно прикоснуться пальцами к ее эфирному тельцу. Грибница оказалась загадкой Полишинеля, и их всех водили за нос: верхушку Федерации, защитников Земли в форме десанта Колониального командования, лихую вольницу в сине-черной униформе и даже всезнающих кухуракуту.

— Если так, то кто тогда стоит за экспансией? — Раскин поймал себя на том, что он кричит. Однако тратить силы на самоконтроль не было времени. — Кто формирует из Земли новую Сердцевину? Чей мозг будет помещен внутрь нее?!

Ответ возник сам собой. Через Всеобщность, или, как хотелось надеяться Раскину, он сам дошел до него путем обобщения полученной информации, ее анализа и последующих логических изысканий. Какие существа могут трансформировать большую часть массы тела в мозг? Являясь мобильными колониями одноклеточных, они наверняка были способны создавать из своих простейших компонентов более сложные структуры, чем компактные каплевидные тела, в виде которых представали перед глазами землян. Каждая из разумных рас Большого Космоса была по-своему уникальна и даже — невероятна. С точки зрения консервативной науки. Почему бы не предположить, что создания, с удовольствием исполняющие на Земле и ее «теплых» колониях обязанности поваров и таксистов, первыми во Вселенной смогли постигнуть сакральное «измерение разума» — Всеобщность. Какой эволюционный путь должны были одолеть простейшие, чтобы в конце концов обрести вариант коллективного разума, универсальность и способность к скоротечным мутациям? О да! Раскин криво усмехнулся. На этой дороге был простор для удивительного. Внезапно перед его внутренним зрением возникла четкая картинка: огромная серая масса, объединяющая миллионы, если не миллиарды Обигуровских спор, такая же высокая, как горы, опутанная белесыми живыми лианами и слизистыми сетями, она пульсировала в свете четырех солнц (двух ближних, двух дальних; пара ночных пряталась за горизонтом). И эту пульсацию ощущала вся ячеистая Вселенная: галактики местной группы, скопления галактик в созвездии Волосы Вероники, Туманности Ориона и Андромеды, цефеиды, взрывающиеся галактики, радиогалактики и квазары…

Треугольник… Ему показали одну из вершин первого Треугольника. Дело было на планете, уничтоженной впоследствии флотом кухуракуту.

Раскин опустил руки. Теперь он понимал, что против этой силы не существовало оружия. Он давно не мальчик, успел пожить на свете и может реально оценить свои возможности. Пусть бросаются грудью на амбразуру молодые и горячие: Томас, Шнайдер, Вероника. Вероника… Всеобщность не баловала его альтернативами: он мог либо постараться на благо человечества, но внутри системы, либо в ближайшее же время окажется уничтоженным. Если его непредусмотренные функции, если его свойства свободного радикала не окажутся на службе Треугольника, он станет слишком опасным. Всеобщность знала, насколько он может быть серьезным противником. Репутация, черт возьми!

Космический фактор! Всеобщность — это не просто космический фактор, это часть Мироздания…

Польщенная Всеобщность удовлетворенно заклокотала.

…Тяжело схватить тот миг, когда «здесь» меняется на «там». Он с упорством маятника продолжал мерить бокс шагами, он считал, что все еще находится на Аркадии. Но вот раскрашенная в черные и желтые полосы заслонка поползла вдоль вертикальных пазов вверх, и в бокс втекли четыре споры. Они поприветствовали прибывшего через Всеобщность. Раскин ответил им тем же способом.

— Я знаю, зачем вы хотите попасть на Забвение, — сказал он, подмигивая ближайшему безликому сгустку протоплазмы. — Всеобщности не помеха пространство: если понадобится, кластер на Земле мгновенно обменяется информацией с кластером на Аркадии. Но время… Аномалия Забвения — это прекрасная возможность изучить темпоральные механизмы. Вы ищите способ покорить время.

Глава 3

Его прибытие на Землю походило на возвращение в проданную квартиру, где давно живут чужие люди, якобы для того, чтобы забрать позабытый на дне антресолей школьный альбом, а на самом деле… Раскин не знал, зачем он понадобился Всеобщности именно на этой планете. Он понятия не имел, что следует искать на своих старых антресолях среди пыльных коробок и дохлых тараканов. Находясь в Секторе Веги, планируя предстоящую операцию, он полагал, что именно на Земле отыщет способ прервать созревание новой Сердцевины; странно, что его намерения совпали с потребностью Всеобщности. Шпион недоделанный: обмеренный, взвешенный и отсканированный еще во время своего первого сражения с зараженными десантниками в Центре генетических модификаций на Александрии. В сером внепогоднике, в чужих шлепанцах на босую ногу и с комком влажных носков в оттопыренном кармане…

Новые хозяева шести континентов — Обигуровские споры — следовали за ним по пятам. Сколько Раскин ни всматривался в лица встречных людей, ему не попадался ни один стопроцентный «зомбак». Земля еще не была подключена к Всеобщности, и ее «светское» олицетворение — Треугольник — пыталось лишний раз не наводить страха на по-прежнему азартно отлавливающее и поколачивающее ушельцев добропорядочное население.

Раскина проводили к похожему на изящный броневичок закрытому автомобилю. Приказали сесть на заднее сиденье, тщательно проверили замки на глухих дверях.

Выяснилось, что вместо окон внутри салона установлены жидкокристаллические экраны. На них выводились данные с наружных камер, так что никто не препятствовал Раскину любоваться ночным городом. Ушелец вглядывался в пространство, освещенное яркими огнями фонарей, витрин, голографических реклам и встречных фар. Благопристойные улицы старинного европейского города. Лазеры строили объемные надписи на французском и немецком языках. Его занесло в Швейцарию? Раскин почесал лысину, то место, где темнели два синюшных пятна внешних проявлений Грибницы. Он вспоминал. Можно было, конечно, потревожить Всеобщность, но он решил обойтись собственным ресурсом. В Токио — дворец Президента Федерации, в Брюсселе — кабинет Подпрезидентства и Совет Федерации, штаб-квартира Службы Безопасности Федерации — традиционно в Петербурге… А в Женеве — Трибунал Федерации. Его передернуло от предчувствия.

Автомобиль выехал на набережную. Здесь было много людей. Парочки ворковали на скамьях под исполинскими елями. Раскин замотал головой — слишком нереальным был контраст: пахнущая пылью пустыня городских кварталов Северной Короны и промытая недавно затихшим дождем, многолюдная Женева. Там — звенящая от жары пустота постапокалипсиса, здесь — самодовольная наивность урбанистической утопии. Сквозь приоткрытый на крыше люк в салон проник пахнущий хвоей воздух. Раскин волей-неволей залюбовался лунными бликами на поверхности озера.

Вскоре свет фар выхватил из темноты двустворчатые ворота, которые поражали мастерством художественной ковки. Казалось, что такие должны преграждать путь на территорию особняка как минимум кинозвезды. Автомобиль медленно проехал через темный и сырой, скорее всего специально, для колорита, запущенный парк, — Раскин слышал, как об крышу трутся иглами раскидистые сосновые лапы, — и двинулся в сторону сияющих окон.

Дверной замок щелкнул, красноречиво давая понять, что теперь Раскин свободен. Ушелец выбрался наружу. Задрал голову, разглядывая потемневшее от времени трехэтажное строение с облупившейся местами штукатуркой. В проемах освещенных окон виднелись вполне домашние скромные занавески — это подкупало. У раскрытых дверей его ждала новая четверка Обигуровских спор — это угнетало.

За дверями оказался холл с барной стойкой и развернутым во всю стену головизором. «Ба! — мысленно воскликнул Раскин. — Да это же стилизованная под старину гостиница! Вполне возможно — для швейцарских ушельцев». Всеобщность тут же отозвалась утвердительным кваканьем.

Раскина привели к дверям номера на третьем этаже.

«Там я найду все, что мне может понадобиться, — сама собой родилась мысль-паразит. — Время до завтрашнего дня я могу посвятить отдыху. Затем за мною придут».

«Зачем?» — мысленно спросил Раскин.

Ближайшая к нему спора вылепила на желейной поверхности подобие человеческого лица.

«Пришло время доказать, что мое постижение Всеобщности — не увертка. Завтра должен быть готовым к встрече со старыми знакомыми. Я окажусь внутри „ловца сновидений“? А затем стану „зомбаком“? Быть спокойным — Всеобщность более нуждается в сознательных слугах, чем в безликих „кластерах“.»

Раскин моргнул. Этот диалог занял всего секунду объективного времени. Споры безмолвно ждали, когда он откроет номер. Птичка должна была сама войти в клетку и захлопнуть за собой дверцу. Раскин подчинился.

За дверями оказалась симпатичная комната с широкой кроватью, гардеробом, столиком и холодильником — гостиничной моделью с микроволновой печью вместо морозильной камеры. Из окна открывался вид на озеро и городские огни. Полюбовавшись минуту-другую ночным пейзажем (в это же время женевские воробьи-полуночники любовались на него, сбившись в плотную пернатую кучу на подоконнике), Раскин залез в холодильник. Мучаться выбором особенно не пришлось: он выудил из коробки с эмблемой популярного фастфуда многослойный бутерброд с основным компонентом — отбивной из клонированной говяжьей печени и тут же сунул его в микроволновку. Открыл бутылочку холодного пива — Всеобщность не скупилась для своих верных слуг. Ч-черт! Что же ожидает его завтра? Какой тест приготовила для него Всеобщность? Какой подвох?

Раскин механически сжевал бутерброд, запивая его мелкими глотками пива прямо из горлышка. Ему показалось, что этого мало. Снова порылся в холодильнике. На сей раз ему попался на глаза жареный цыпленок, горчица и запаянный судочек с каким-то овощным салатом.

Под столиком он обнаружил две журнальные подшивки. Первая оказалась стопкой с общественно-политической «Вселенной». Ее Раскин запихнул ногой обратно, к батарее и паукам. Вторую подшивку ушелец нашел более интересной. В ней были собраны все номера глянцевого мужского журнала «ГиперМакс» за последние два года. На обложке самого свежего красовалась зеленоволосая девица с лицом напроказившей школьницы и грудью, обнаженной сверх всяких приличий. Приспущенная ткань платья совершенно не закрывала узеньких сосков.

— Срамота! — прокомментировал с набитым ртом Раскин. Одно дело — это работать в Большом Космосе. Там, как и на войне, нельзя было тратить время на стеснение или жеманное хлопанье ресницами. Сказали: «Вакцинация!» — тут же оголяй зад, сказали: «Санобработка!» — будь добр, скидывай одежду… Однако на не знающей забот (кроме отлова ушельцев) Земле можно было бы вести себя и поскромнее… Раскин откинул верхний журнал. На обложке следующего было помещено фото молодого человека, с серьезным видом демонстрирующего гладкие ухоженные ягодицы. Под ним крупным шрифтом был размещен анонс: «По Первому Федеральному стартовал суперэротический марафон „Не покажешь — не докажешь!“, гость номера — Александр Bay!!!» Ушелец захохотал и едва не подавился пивом. Вернулся к верхнему номеру в подшивке. Под «школьницей» находилась не менее интригующая надпись: «Секс и Всеобщность. Когда „недобор“, когда „перебор“, а когда „очко“. Раскин присмотрелся к девице: так вот почему у нее волосы зеленые! Она, бедняга, заражена Грибницей!»

После ужина он пошел в душ и долго-долго тер пятна на лбу. То и дело очищая ладонью зеркало от конденсата, он убедился, что внешние проявления катализатора Всеобщности не берет ни мыло, ни шампунь, ни щетка, ни мочалка. Пятна вроде как посветлели, но не более того.

Затем Раскин решил покопаться в гардеробе. Очень хотелось, чтобы Всеобщность предусмотрела для него хотя бы чистое белье. Стирать носки и трусы в раковине умывальника и затем сушить их на холодной батарее (окно не открывалось, и стекла были, кажется, пуленепробиваемыми) не хотелось.

Вышло, как он и предполагал. Все было на месте, и даже размер не сильно отличался от необходимого. А в основном отделе гардероба он с изумлением увидел обтянутый полиэтиленовым чехлом парадный комбинезон штурмового колонизатора. К левой стороне груди был приколот сверкающий орден Героя Федерации, врученный ему господином президентом посмертно.

Раскин открыл еще бутылку пива и присел на край постели. Спать хотелось жутко. С тех пор, как его мысли стали переплетаться с ментальными посланиями Всеобщности, он не смыкал глаз. Да и сейчас он опасался оставлять свои разум и тело без контроля даже на толику времени. Кто знает, быть может, мозгу необходим сон в качестве своеобразной перезагрузки, и утром он, Раскин, проснется на все сто процентов подчиненным Всеобщностью? Раскин снова потянулся к «ГиперМаксам». В номере с Александром Bay он заметил объемную статью об ушельцах, хотелось почитать, «что же на самом деле движет этими на вид абсолютно здоровыми людьми, обменивающими свое законное место в жизненном пространстве Земли в пользу обитателей иных миров». Журнал заявлял себя оппозиционным по отношению к Треугольнику. Ушелец зашуршал страницами.

Через час Раскин начал сдаваться. Он то погружался в дремоту, то подскакивал, садясь на постели, а затем снова пристраивал голову на горячую подушку. Кошмары приходили, стоило только прикрыть глаза. Всеобщность — пульсирующая розовая трясина — затягивает в кисельную пучину… судорожный вдох — проснулся… Всеобщность — миллионы червей-нематод, стачивающих трепетную ткань мозга, заменяя его склизким дерьмом. Проснулся, рывком сел. Пощупал липкий от пота череп. Опять на подушку… Трудно было понять — шутки ли это угнетенного подсознания, или Всеобщность в самом деле пыталась переработать его разум по своему образу и подобию.

В итоге Всеобщности действительно пришлось вмешаться.

«Опасная психоэмоциональная перегрузка. Угроза мозговой активности».

— И что ты предлагаешь? — спросил Раскин, глядя в потолок воспаленными глазами.

«Что предлагаю я? Я должен сам найти необходимое лекарство. Воспользоваться возможностями Всеобщности, выйти за пределы своего тела. Найти то, что поможет нервной системе сбросить излишнее напряжение. Вспомни: для разума не существует границ».

Раскин, барахтаясь на рубеже сна и яви, позволил своей защите дать слабину, раскрыть то, что он до сих пор прятал в глубине себя.

«Вероника. Я хочу только увидеть Веронику».

И в тот же миг он, как наяву, оказался перед дочерью Гордона Элдриджа. Вероника стояла в узком пространстве каюты, которую они делили на «Небиро». Казалось — протяни руку, и сможешь прикоснуться к ее светлой коже, к едва заметным выпуклостям груди, замаскированным сине-черным комбинезоном. И он на самом деле потянулся к ней. Взял в ладонь маленький круглый подбородок. Вероника, вместо того чтобы двинуться ему навстречу, побледнела и почему-то отпрянула.

— Ловко тебе удалось завербовать землячка, ничего не скажешь — ловко! — проговорили губы Раскина.

— Павло, что тебе надо? — громким шепотом спросила Вероника.

— Недаром ребята прозвали тебя Циркулем — девочкой с раздвижными ножками… Вот только не пойму, зачем ты сказала этому еврейцу, будто я наврал, что спал с тобой?

— Потому что ты — наврал, — ответила Вероника и посмотрела ему за спину. Очевидно, надеялась, что запертая дверь откроется и кто-нибудь поспешит ей на выручку… Ну хоть кто-нибудь!

— Какой позор… — Раскин покачал головой. — Значит, придется по этому поводу что-то предпринять. Угадай что? Мы — националисты, искендеровцы — никогда не врем. Даже врагам своего народа.

Крепкие руки сжали плечи Вероники, толкнули ее на боковую переборку. Дочь Элдриджа замешкалась, судорожно пошарила у пояса, — но кобура с офицерским пистолетом осталась висеть в шкафчике. Раскин почувствовал, как на его молодом лице расцветает похотливая ухмылка. Вероника подняла голову, опалив взглядом серо-желто-голубых глаз. А затем ударила почти правильным боковым. Угодила в скулу. Раскин почувствовал, как его голова дернулась в сторону.

— Дура, — сказал он, — сколько можно повторять: я не чувствую боли!

…Раскин отбросил одеяло, вскочил на ноги. Заметался по комнате, сбивая оставленные на полу у стола пустые пивные бутылки.

— Павло! — крикнул в пустоту. — Я убью тебя!!!

«Может быть, убьешь, а может — нет, — тут же последовал ответ через Всеобщность. — Не хочу тебя расстраивать, но вряд ли мы когда-нибудь свидимся: Большой Космос на то и называют Большим».

— Отпусти ее немедленно! — вновь выкрикнул Раскин, прекрасно понимая, насколько нелепо что-либо требовать, находясь на расстоянии десятков световых лет от места действия. — Поверь, я отыщу тебя даже на том свете! Ты попадешь ко мне в руки, и я верну тебе, гнида, способность чувствовать боль!

«Ты еще скажешь мне спасибо, уродец! Пока, москаленок! Я, если ты не заметил, немного занят…»

Павло закрылся, напоследок послав ему сгусток эмоций. Странную смесь из страсти, ненависти и приближающегося экстаза.

Раскин ударом ноги сломал стол, перевернул кровать. Бросился к двери и забарабанил по ней кулаками. Естественно, ему никто не открыл.

«Всеобщность! — позвал Раскин. — Павло нужно взять под контроль. Немедленно, Всеобщность! Немедленно!!!»

«Кластер „Павло Трыщун“ не выходит за пределы своих функций, — прочитал он спокойный ответ. Его давала какая-то излишне официальная часть системы. — Любые действия, направленные против экстремистов, именующих себя Лендлордами, не являются предосудительными. Вся группа нелегального военного корабля „Небиро“ подлежит уничтожению… Ошибка! Двадцать секунд назад в Веронику Элдридж, — раса человек, пол женский, полный возраст двадцать девять лет, — посредством кластера „Павло Трыщун“ был введен ментальный катализатор ускоренного действия. Кластер „Вероника Элдридж“ будет инициирован в течение сидерических суток. Названный потенциальный элемент системы переходит под покровительство Всеобщности».

Раскин сел на пол, посреди разбросанного постельного белья, деревянных обломков и битого бутылочного стекла.

— Трыщун заражен… — пробормотал он. — Но когда? Когда эта мразь успела получить дозу катализатора?

«На Барнарде-1, — ответила из-за закрытых дверей спора. Черт возьми! Из Всеобщности вышло бы отличное средство связи, забрось она свои вселенские замашки. — Господин Трыщун упростил нам штурм гиперпространственной станции, ликвидировав остальных Лендлордов. За это он был поощрен подключением к Всеобщности».

— Но зачем?! Зачем он это сделал?

«На наш аналогичный запрос господин Трыщун ответил, что ему так будет „по приколу“.»

Гад! Раскин вскочил на ноги. Гад! Существо, рожденное для подлости и предательства. Чуждое ключевому постулату Всеобщности — созиданию. Однако система не отторгнет его прочь из своего лона, ибо любая система нуждается в услугах персональных иуд.

«Опасная психоэмоциональная перегрузка. Угроза мозговой активности».

— Всеобщность, отключи меня!

«Контроль над вегетативной и соматической нервными системами невозможен».

— Всеобщность, мне нужна помощь!

«Валиум в аптечке в ванной. Внимание: не превышай рекомендованную дозу и не употребляй вместе с таблетками алкоголь!»

К зданию Федерального Трибунала было не проехать. Ультрасовременный металлический тороид, место которому было не среди старинных женевских многоэтажек, а под лунным куполом одного из космополисов, темнел сквозь утренний туман. Многотысячная толпа заполонила все возможные пути подъезда и ближайшие стоянки малогабаритного транспорта. Изящный «броневичок» с помятым ушельцем в салоне и синеглазой спорой за рулем был зажат между двух полицейских спецмашин. Этот кортеж со скоростью сытой улитки продвигался вперед, по сантиметрам и миллиметрам внедряясь вглубь армии протестантов.

Жидкокристаллические экраны без прикрас показывали Раскину картину происходящего.

Люди. Много людей.

Часть из них — недовольна. Однако большинство просто ищет способ развеять скуку и депрессию, вызванную вступившей в права осенью.

Слева перед глухими дверями «броневичка» размахивали сооруженными из фанеры и картона транспарантами. На них с лаконичностью выполняющего халтурную работу художника-минималиста были изображены перечеркнутые треугольники. Справа трясли лозунгами иного толка, однако смежного содержания. Раскину сильнее всего запомнился чуть покореженный влагой кусок картона с изображенным на нем мозолистым кулаком и надписью: «Ушелец! Забодай дядю!»

Бодай сам, козел вонючий! — очень хотелось открыть дверцу и выкрикнуть в толпу. Однако дверцы было не открыть, к тому же Раскин прекрасно понимал, что этим гражданам в ближайшем будущем светит две перспективы: либо стать слюнявыми куклами Всеобщности, либо превратиться в пар во время атаки плазменных кораблей кухуракуту.

Чем ближе к Трибуналу, тем плотнее становилась толпа. Не менее двух дюжин деятелей одновременно из разных точек вещали в мегафоны что-то одиозное, но, к счастью, обшивка «броневичка» не пропускала ни единого звука из внешнего мира. Раскин улавливал надрывные вибрации, и на этом все. К чести пикетчиков, кроме перекрытия дорог и выкриков, исполненных праведного гнева, каких-либо иных агрессивных выпадов с их стороны не наблюдалось. Единственное, что попало под категорию «мелкое хулиганство», это когда какой-то юноша влез на крышу броневичка и собрался было что-то нарисовать при помощи баллончика с краской. Но свои же, не особенно церемонясь, стащили хулигана на асфальт и затем на руках унесли, трепыхающегося и потерявшего кеды, вглубь толпы. Неудивительно: ведь эта демонстрация была мирным, санкционированным городскими властями и Треугольником действом. Шоу, за которым наблюдала вся Земля, — почти полсотни голограмм-операторов с лазерными сканерами работали на установленных в ключевых точках высоких сборных площадках — партикаплях.

Через открывшиеся на минуту ворота, вниз по пандусу. К центру основания тороида. Здесь, в искусственной пещере, освещенной кварцевыми лампами, Раскину позволили выйти. В сопровождении двух спор и двух человек — не «зомбаков», но с пятнами Грибницы на лицах — он, казалось, бесконечно долго поднимался на лифте. Затем — по широкому, сверкающему стеклом и хромом коридору к прозрачным дверям, за которыми в лучах естественного света зеленело что-то живое.

Он оказался в зимнем саду, среди пальм и папоротников, под составной консолью солярия. Прозрачный свод не сиял солнечным светом — как то предполагала конструкция, — низкие тучи скользили над крышей Трибунала, роняя отвратительные, словно кошачья метка, брызги влаги. Поэтому, несмотря на экзотический контингент, сад был сер и безрадостен, как сквер, окруженный небоскребами большого города в середине ноября. Сопровождающие незаметно разбрелись по посыпанным розовым шуршащим бутом дорожкам, предлагая Раскину воспользоваться временной свободой. Но Раскин не смог сделать и шага: он увидел высокую женщину в парадной форме десантника. Женщина собиралась выбросить пустой пластиковый стаканчик в корзину утилизатора, но замерла с вытянутой рукой, глядя на ушельца.

Это была Скарлетт: смуглокожая, остролицая Скарлетт в узком коричневом кителе с погонами старшего лейтенанта, черных брюках, перчатках из кожзаменителя и фуражке с кокардой. С умело завязанным узлом галстука под мускулистой шеей и стянутыми в тонкий хвост, отросшими с момента их последней встречи волосами.

— Ушелец! — Скарлетт с хрустом смяла стаканчик и шагнула навстречу Раскину.

— Скарлетт! Чтоб тебя… Не ожидал.

Скарлетт подошла к нему едва ли не вплотную.

Застыла, всматриваясь в лицо ушельца. Ее ноздри широко раздувались, словно у полицейского, пытающегося без приборов уличить водителя в употреблении спиртного. А в глазах застыло выражение, будто она едва сдерживается, чтобы не плюнуть ему на лысину. На пятна Грибницы вверху лба.

— Скажи, Ушелец, если ты жив, то почему погиб Картер?

— А он умер? — по-дурацки переспросил Раскин. Он как-то мало думал о том, что произошло с командой Шнайдера после того, как он стараниями кухуракуту перенесся с Забвения на Барнард-1.

— Картер пошел следом за тобой, Ушелец. Шнайдер рвал и метал, — слишком уж ты явно залажал…

— Да? — Раскин почувствовал раздражение. — Его б туда!

— Шаттл, который должен был забрать тебя, разбился, — отрешенно проговорила женщина. — Его сбило «смещением». Затем отправили Пола и…

— Погоди! — Раскин схватил ее за локоть. — Идем, сядем! — он быстро взглянул в сторону своих сопровождающих — они, кажется, не возражали; Всеобщность молчала. Потянул Скарлетт в сторону скамейки, замаскированной среди фикусов. — Ты меня ненавидишь? — спросил он, когда декоративные заросли закрыли их от посторонних взглядов.

— Ненавижу? — удивилась былая валькирия. — Я — пилот десантного шаттла на службе Всеобщности. Все эмоции, связанные с прошлым, я отсекла от себя, так как они могли помешать выполнять возложенные на меня функции.

Раскин осекся. Вот оно что. Скарлетт угодила в лапы Треугольника. А что, интересно, Шнайдер? Он теперь, в противовес своей былой задаче, распределяет зараженных ушельцев на колонии, где Грибницу видели только по головизору?

— Как это произошло? — спросил Раскин, ловя себя на мысли, что его вопрос звучит так, будто он спрашивает о смерти их общей знакомой.

— Мы находились на орбите Забвения, — Скарлетт послушно начала рассказ, — когда из гиперпространства вышла «Гордость» — крейсер Солнечной Федерации. «Гордость» появилась невероятно точно по отношению к нам. И сразу же атаковала… «Ретивого» взрывом протонной торпеды распылило на кварки. А Козловский объявил, что его «Микадо» сдается, сразу после того, как компьютер зафиксировал облучение десантного корабля крейсерскими радарами наведения.

— Не успели уйти… — задумчиво констатировал Раскин.

— Даже не пытались. Капитан «Ретивого» Ирен Родригес находилась в тот момент на борту «Микадо». Очевидно, Козловский не пожелал рисковать здоровьем обожаемой, — заключила Скарлетт с горечью, не подобающей кластеру Всеобщности. — Чего им было бояться? Треугольнику нужны астрогаторы и пилоты, близко знакомые с технологиями людей.

Из-за завесы кожистых листьев послышался деликатный кашель.

— Свидетель обвинения Скарлетт Грей, просьба пройти в зал Трибунала, — объявил чей-то низкий голос.

— Ну, — Скарлет встала, одернула китель, — мне пора. Всеобщность требует подтверждения лояльности. Быть может, мы еще увидимся.

Раскин ничего не ответил. Нахмурив брови, проводил взглядом поджарую фигуру. Наверное, в некоторых случаях иметь купированные чувства — это благо. Женщина может спокойно обсуждать гибель любимого с человеком, который прямо (если подойти пристрастно) или косвенно (если посмотреть объективно) имеет отношение к случившемуся. А вот ему Всеобщность не выпишет рецепта сильнодействующего успокоительного. Счастлива «золотая середина», к которой относится большая часть человечества. Умеренные добродетели, умеренные пороки; две руки, две ноги, голова, которая время от времени думает о душе. А вот он… Как и среди людей, обладая необычными способностями, был одиноким калекой, так и во Всеобщности непредусмотренные функции делали его отщепенцем. Это при том, что он и в том, и другом случае имел над остальными несомненное преимущество.

«Боги в ответе за всех и за все. — Раскину показалось, что Всеобщность насмехается над ним. — Действия Скарлетт продиктованы потребностью системы. Мои показания — результат доброй воли, а значит, именно они сыграют решающую роль в процессе».

Он покосился на узкую, словно древнегреческая амфора, урну для окурков. Странно, но после того как Моисей привил ему паразита, курить совершенно не тянуло. Налицо еще одна польза от Грибницы. Будь эта тварь безмозглой, из нее можно было бы выжать прок.

По дорожке зашуршали быстрые, легкие ноги. В укромный уголок Раскина заглянула парочка головизионщиков: впереди — девчонка, один в один — модель с обложки «ГиперМакса», только волосы не откровенно зеленые, а умеренно-оливковые. За девчонкой следовал парень с отсутствующим выражением лица. В руках он держал сложенный штатив, на головке которого был закреплен массивный голограмм-визуализатор. Но девчонка была несомненно главной. Несмотря на то что самая тяжелая ноша приходилась на долю юноши.

— Я прошу прощения, вы — Федор Раскин? — с нажимом спросила девушка.

— Совершенно верно, — подтвердил Раскин.

— Мы представляем Новый Открытый Канал, — она так произнесла это название, что перед глазами Раскина сразу возникли три слова с большой буквы. И на этот раз Всеобщность была ни при чем — парочка не носила в себе Грибницы. Раскин не чувствовал, как от них исходило бы то, что он прозвал «внутренней вибрацией». Для него эти двое были темны, словно мертвецы на экране инфракрасного сканера. Странно, что им — не зараженным — удалось получить аккредитацию на шоу Всеобщности.

— Я бы хотела задать вам два-три вопроса. Вы не против? — девушка улыбнулась. Напрасно — на прожженных колонизаторов эти школьные трюки не действуют.

Раскин почесал затылок.

— Не уверен, что знаю нужные вам ответы.

— Господа! — окликнули головизионщиков из центра зимнего сада. — У вас же есть право присутствовать в зале! Вы можете «захватить» господина Раскина в то время, когда он будет давать показания.

— Мы бы все-таки хотели задать вопросы сейчас! — ответила девушка, повышая голос. Ее голограмм-оператор установил штатив и принялся деловито фиксировать световые маркеры «захвата» на Раскине.

Ушелец пожал плечами. Девушка предложила ему микрофон, стилизованный под пастуший рожок. Раскин протянул к нему пальцы, но девушка проворно увела руку в сторону.

— Не нужно, я подержу сама.

Раскин пожал плечами еще раз. Пусть оставит себе иллюзию контроля над беседой, если ей так будет приятней.

— «Захватываешь»? — не поворачивая головы, спросила оператора. Тот кивнул. Журналистка, словно почувствовав этот жест, обратилась к Раскину: — Не так давно мы с ног сбились, разыскивая на Земле колонизаторов первого поколения. Дело в том, что на нашем канале готовится расширенный сюжет… Как вы знаете, в планах развития Солнечной системы — создать на Земле всепланетный заповедник, а людей переместить на колонии. Кому как не вам — первопроходцам — известно, что таит в своих глубинах космос. Как вы относитесь к этому начинанию? — взглянув в глаза Раскина, она добавила: — Насколько это опасно или перспективно?

Раскин собрался и в третий раз пожать плечами, но решил, что это будет уже слишком. Интервью он не давал ни разу, лишь однажды видел вблизи живого работника массмедиа, когда позировал с ребятами для фотографии к статье о завершении первого этапа освоения Бастиона. Опасаясь сесть в калошу, он выпятил грудь. Орден «Героя Федерации» в свете головизионной аппаратуры заискрился, как маленькое звездное скопление.

— Здравствуйте, уважаемые голограмм-зрители! — начал после несущественной заминки Раскин (он даже вспомнил, что обращение «голозрители» многие считают оскорблением, чем-то вроде «голозадозрителей»), — Ну, во-первых, найти на Земле, — он для весомости ткнул пальцем себе под ноги, — колонизатора первого поколения почти невозможно, да, почти невозможно. Здесь — не наша, как говорится, экологическая ниша. Мы, по сути… э-э… не люди. Мы — биологические конструкции с иными возможностями и непредсказуемыми, с точки зрения обычного человека, рефлексами. Так как законы Треугольника и Солнечной Федерации не дают нам права использовать сверхнавыки на Земле, а зачастую именно к таким действиям нас подталкивает собственное естество… м-да…

По лицу девушки пробежала тень.

— Я поняла, что вы имеете в виду. И все-таки ответьте на вопрос!

— А какой был вопрос? — Раскин смутился. — Заповедник! — вспомнил он и смутился еще сильнее. — Ну, я даже не знаю, что и сказать… Может, этот вопрос мы вырежем?

— Вырежем-вырежем! Только сначала ответьте на него.

— Ну, заповедники — это всегда хорошо, — ответил Раскин, чувствуя себя болваном больше и больше. — Они помогают восстановить популяции видов, которые по каким-либо причинам оказались на грани вымирания…

— То есть, по-вашему, планета предназначена для того, чтобы Обигуровские споры смогли восстановить свою популяцию? — девушка свела брови, ожидая ответа.

— Ну, я не знаю, есть ли у меня полномочия делать какие-то заявления, — промычал Раскин, понимая, что полномочий у него нет никаких. Вообще — никаких и ни на что.

— Говорят, что многие колонизаторы первого поколения сотрудничают с Треугольником, не будучи зараженными Грибницей, а из собственных побуждений. Вам известно что-либо подобное?

Раскин потрогал вспотевший лоб, украшенный стигматами Грибницы. Почему-то захотелось начать оправдываться: «Нет! Ну что вы! Посмотрите: я заражен! И только поэтому сейчас нахожусь в здании Трибунала Федерации…»

— Кто вам такое сказал?

Секунду-другую девушка раздумывала, открывать ли перед респондентом карты.

— Гордон Элдридж. Вам знакомо это имя?

Этот ход застал Раскина врасплох.

— А Гордон Элдридж сотрудничал с Треугольником? — спросил он вкрадчиво.

— Простите, но мне бы хотелось задать вам еще несколько вопросов! — эта девушка, как и все журналисты, не любила, когда интервью трансформируется в беседу, причем — не по ее инициативе.

— Погодите! — Раскин выставил руку раскрытой ладонью вперед. Услышанное показалось ему важным. Быть может, не применимым в этой реальности, но несомненно важным. — Где и когда вы встречались с Элдриджем?

Журналистка опешила от этого напора. Очевидно, бывать в камере для допросов ей не приходилось. Пока не приходилось — жизнь щедра на сюрпризы.

— Где и когда вы встречались с Гордоном Элдриджем? — повторил вопрос Раскин с настойчивостью следователя из военной прокуратуры. Девушка захлопала длинными ресницами и подняла микрофон, будто собралась за ним спрятаться. — Выключи свою дребедень! — ушелец замахнулся на голограмм-визуализатор, светящийся мягкими огнями.

Оператор в ответ выругался с компетентностью пилота орбитального мусоровоза и выпрыгнул из-за не прерывающей «захват» установки, готовый пустить в ход кулаки, если «лысый урод» прикоснется хотя бы дыханием к его аппаратуре.

— Это важно! — не унимался Раскин. — Гораздо важнее ваших дурацких «расширенных сюжетов»! У вас есть информация, что Элдридж сотрудничал с Треугольником, не будучи зараженным Грибницей?

Быстрее! Быстрее!!! Пока не среагировала Всеобщность! Пока его провожатые сделали только первые шаги к нему и нерадивым работникам этого Нового Открытого Канала, о существовании которого Раскин впервые услышал минуту назад.

— Андрюша!!! — журналистка юркнула за спину своего оператора. — Не подпускай его ко мне! Пожалуйста!

— Стыдно, господа! Очень стыдно за вас! — сквозь псевдотропические заросли просочилась серо-стальная Обигуровская спора. — В последующем мы подумаем дважды, прежде чем соглашаться на сотрудничество с вашим каналом! — провибрировала она.

Голограмм-оператор по имени Андрюша тут же перевел «турель» визуализатора на инопланетянина. Спора от негодования покрылась пупырышками, крупными, словно ягоды винограда, но не проронила больше ни слова. Девушка фыркнула.

— Вернемся в зал, Андрей, — пробормотала она, пятясь. Бросила пламенный взгляд в сторону Раскина. — А о вас я скажу в сюжете, что вы от комментариев отказались!

Всеобщность попросила у Раскина прощения. Окатила его волной самых теплых эмоций, словно невнимательная мамаша, сначала уронившая свое чадо вниз головой, а затем покрывающая едва живое тельце хаотичными поцелуями.

— Да все в порядке! — отмахнулся ушелец. Ага! Испугались, что он свернет на полпути и откажется от роли в шоу. Опустился на скамью. — Принесите-ка мне лучше кофе…

Один из типов с пятнами на лице метнулся к автомату, что находился на другой стороне зимнего сада.

— Свидетель обвинения Федор Раскин! Пройдите и зал Трибунала! — вновь потребовал тот же низкий голос, который ранее призвал Скарлетт.

Вот и пришло время. Раскин встал, непроизвольно повторяя жест экс-валькирии, поправил униформу. Проверил, висит ли орден аверсом, или выставил всем на обозрение обратную сторону: надпись «Посмертно».

Промаршировал через центр сада, постепенно с боковых дорожек к нему стягивались люди и споры и пристраивались в кильватер, формируя конвой. Возможно — последний. Если бы — последний… Покинув пасмурные джунгли, Раскин оказался в неосвещенном коридоре, наполненном кондиционированной прохладой. Безошибочным ориентиром светил узкий прямоугольник открытых дверей — они напомнили Раскину «черный вход» в какой-то ресторан или кинотеатр. У дверей Раскин столкнулся с выходящей ему навстречу Скарлетт. Из-под козырька фуражки по нему скользнули безразличным взглядом глаза «зомбака»; с влажных губ женщины чуть слышно слетали бессмысленные обрывки фраз, будто она продолжала держать ответ перед Трибуналом Федерации. Раскин поспешно посторонился, освобождая дорогу этому существу. Затем сделал глубокий вдох и перешагнул через порог.

Ему предстояло пройти медицинскую процедуру. Очень неприятную, болезненную, но жизненно необходимую. Забыть о Гордоне Элдридже, побывавшем на Забвении по воле Треугольника, о его дочери и созревающих внутри нее клетках инопланетного паразита, о Павло — человеке, которого он поклялся убить. Сейчас он должен все это выбросить из головы. Сейчас…

Зал Трибунала Раскин представлял себе примерно раз в пять большим, чем он оказался на самом деле. Очень практичное, с мягкой мебелью и ароматным освежителем воздуха, в других обстоятельствах можно было даже сказать — уютное помещение. Что еще не позволяло говорить об уюте (кроме обстоятельств), — это отсутствие окон, система низких перегородок, разграничивающая сектора зала, а также — необычная восьмигранная форма помещения, она вызывала ассоциации с кристаллом, вернее, с проекцией кристалла в одну плоскость. Такую конфигурацию Раскин не считал приятной для своих глаз. А еще в зале горел слишком яркий свет. Такой был нужен голограмм-операторам, они стояли плотным строем в гостевом секторе, за батареей активных визуализаторов. Для Раскина было непонятно, зачем Всеобщности понадобилось на процессе непосредственное присутствие работников средств массовой информации, когда помещение накрывала сеть оптического сканера, — он прекрасно видел под потолком блеск искусственной паутины, — это устройство и без того фиксировало все происходящее в трех измерениях. Информацию со сканера, если Всеобщность так уж заботилась об открытости действа, можно было прямым потоком транслировать на ПТСы — наверняка, поблизости от Трибунала были развернуты мобильные передатчики всех основных каналов.

В секторе напротив двери, через которую вошел Раскин, находилось возвышение. На нем, словно на эшафоте, стоял, опустив плечи, Конрад Шнайдер. Эх, полковник, не посылать тебе больше людей на гибель… — не удержал унылую мысль Раскин. При появлении ушельца Шнайдер по-птичьи встрепенулся и, казалось, только сейчас стряхнул с себя дремоту, в которой находился, коротая время процесса. Полковник Грибницей заражен не был — Раскин это определил с первого взгляда, как опытный гинеколог определяет срок беременности своей пациентки. Слева — со стороны Раскина — находился сектор с представительством Треугольника. Его занимали три высокопоставленные споры темно-синего цвета.

— Свидетель, выйдите на середину зала! — потребовал голос немолодой и давно уставшей женщины.

Раскин подчинился. По ковровой дорожке, по пологим деревянным ступеням, вот и он оказался на помосте, круглой площадке на пересечении взглядов обвиняемого и Трибунала — пяти людей в мантиях золотого цвета.

— Ваше имя, свидетель, и статус? — вновь обратилась к нему женщина. Она сидела по правую руку от председателя, действительно пожилая особа со следами былой красоты на действительно усталом лице. В это же время председатель — крупный седовласый мужчина с сильно вьющимся (или завитым) волосом — благожелательно прищурился. Раскин посмотрел себе под ноги: подошвы утопали в ворсе новенького ковра.

— Федор Семенович Раскин, бывший штурмовой колонизатор категории А0, теперь — пенсионер, ушелец.

— Расскажите, где и при каких обстоятельствах вы впервые повстречались с подсудимым.

Все пятеро судей резонировали во Всеобщности. Моложавый темнокожий, судя по лежащим на крышке стола кулакам — весьма крепкий; пожилая полная женщина; седой председатель; два азиата — оба сморщенные и погруженные в себя, словно буддийские монахи. Интересно, куда они подевали свои стигматы? Раскин не смел пристально рассматривать их лица, но, насколько он знал, Грибница, словно печать Каина, метила своим носителям исключительно физиономии. Он прокашлялся и взглянул на Шнайдера. Тот держал себя в руках, но по лицу было прекрасно видно, какая буря гнет деревья в его душе. По обе стороны от него стояли двое в форме штабных координаторов Колониального командования. Защита и обвинение — понял Раскин. Время-то не было военным — в понимании землян, — значит, процесс должен был вестись по светским нормам. «Защита» носила погоны майора, «обвинение» — подполковника.

— Со Шнайдером я впервые повстречался в середине девяностых годов прошлого века… — и Раскин поведал всему миру историю о сражении с «зомбаками» в Центре генетических модификаций на Александрии. Без прикрас, но и ничего не скрывая. Время от времени он вставлял острое словцо — их употребление в эфире современными законами не возбранялось. Трибунал терпеливо внимал его рассказу.

— …это было, как говорят, первым контактом с Грибницей. К сожалению, он вышел… — Раскин развел руками, — слишком уж тесным…

Всеобщность глухо заклокотала от недовольства. Тысяча голосов сделали попытку заговорить с ним одновременно, но Раскин «закрылся» так плотно, насколько только мог, отсекая мысленной переборкой щупальца системы.

— Хорошо, — женщина-судья поджала губы. — Теперь расскажите о текущем этапе ваших взаимоотношений. И на этот раз — давайте без эпоса! Вашим словам внимает человечество.

Раскин потер лысину.

— Простите, я всего лишь колонизатор-первопроходец. Мой коэффициент изменений значительно превышает коэффициент интеллекта, — он закончил фразу глупым смешком, подтверждая ее содержание.

— Подполковник! — окликнул обвинителя председатель Трибунала неприятным голосом кастрата. Обвинитель с готовностью включился в процесс.

— По данным, предоставленным «Галаспейсом», 10 сентября этого года вы были перемещены порталом Сантьяго, подпрезидентство Куба, на федеральную колонию Бастион в составе группы ушельцев. Эта информация верна?

— Верна, господин подполковник.

— Тогда, как вы объясните, что оказались в системе Сириуса, удаленной от Бастиона, система Эпсилон Индейца, на десять световых лет?

Раскин изобразил на лице понимание.

— Я сразу догадался, что попал не туда, куда направлялся. Знаете ли, гравитация иная, да и конструкция базы… Но всем тут же объяснили, что у «Галаспейса» проблемы и что нас выкинуло через портал в аварийном порядке.

— Кто объяснил? Люди полковника Шнайдера?

— Да, господин подполковник.

Верно, Раскин подумал о Павло, система нуждается в иудах. И чем этих иуд больше, тем легче проворачиваться шестеренкам социального механизма. Когда же потребность в поцелуях предателей отпадет, петлю для каждой немытой шеи будет подыскать не сложно. Он все это прекрасно понимал. Тест на лояльность Всеобщности и не обещался стать пробежкой босиком по ромашковому полю.

…Но все-таки — ВОТ ТАК. На всю Землю. Ведь он уже не мальчик. Он герой Федерации, правда, третьей степени, но… Так низко. На весь Земной шар. Низко…

Или, может, испортить им шоу? Попытаться отбить Шнайдера? В конце концов, он, Раскин, — сам себе оружие. Обезвредить его можно, лишь лишив жизни. Их — его и Шнайдера, — конечно же, прикончат: вон сколько охраны стоит, замерев, вдоль стен. Или, что хуже, выбьют дух шоковыми дубинками и посадят в секторе для обвиняемых рядышком. И после перерыва на рекламу продолжат открытый и демократичный процесс, будто бы ничего и не произошло. Зато он сделает красивый жест. Покажет всем жителям Земли, что колонизатор Ти-Рекс, ака Ушелец, не продался Треугольнику, что до сих пор он водил инопланетных тварей за аморфные носы, чтобы здесь… Чтобы теперь…

Расслабь гузку, старик! В ближайшем будущем все это не будет иметь ни малейшего значения. Либо корабли кухуракуту сожгут планету, либо…

Нет! Не позволять мозгу синтезировать лишние мысли! Не позволять!

— Хорошо, — бросил обвинитель сухо. — Сколько человек прибыло вместе с вами?

— Человек десять в группе вместе со мной, — ответил Раскин после очередной заминки; он действительно не мог назвать точной цифры. — А вообще их было, конечно, больше.

— Хорошо. Что произошло дальше?

— Нас подвергли санобработке. Это обычная процедура, которая проводится по прибытии на колонию. А затем проводили в помещение для временного содержания.

— Помещение было предназначено для удержания ушельцев под замком?

Раскин поежился. Он непрерывно ощущал на себе взгляд покрытых черной поволокой глаз бывшего командира Восьмой станции.

— Да, господин подполковник.

— То есть, господин колонизатор, вы подтверждаете, что ушельцы удерживались людьми полковника Шнайдера насильственно?

— Я… у них ведь не было другого выбора… — забормотал Раскин. — Они ведь не могли пойти, куда глаза глядят…

— Говорите громче, господин свидетель! — прикрикнул на Раскина темнокожий судья. — И отвечайте по существу. Продолжайте.

— Спасибо, господин Экзекутор. Да или нет, Раскин? — обвинитель занял пространство между «эшафотом» Раскина и Трибуналом. Он заложил руки за спину и принялся раскачиваться, переминаясь с носка на пятку.

— Да.

— Что — да?

— Они содержались насильственно.

— Удерживались, — поправил подполковник, наклонившись при этом слегка вперед, как школьный учитель, принимающий ответ с места. — Хорошо, Раскин. Идем дальше. Зачем удерживались? Наверняка подсудимый проникся, гм… доверием к коллеге-мутанту и поделился с ним своими замыслами. Я правильно говорю, свидетель?

— Правильно. Он хотел найти лекарство, чтобы излечить людей от Грибницы.

— Но говорил ли вам полковник Шнайдер, каким образом организована работа его исследовательского отдела? Имелась ли у ученых культура Грибницы в свободном состоянии, без симбионта?

— Я не знаю. Полковник мне об этом ничего не говорил.

— Хорошо! — вновь потер руки обвинитель. — Согласно протоколу, во время обыска базы полковника Шнайдера — так называемой «Восьмой станции» — в ее лаборатории и в остальных помещениях Грибницы в свободном состоянии не обнаружено. Это позволяет сделать вывод — завербованные Шнайдером ученые проводили эксперименты над живыми людьми — носителями Грибницы. Что подтверждается и лабораторными паспортами, файлы которых удалось восстановить после стирания на компьютерах Восьмой станции. Собирался ли полковник Шнайдер вести боевые действия против Федерации или против Треугольника?

— Я не могу ответить, — поперхнулся Раскин, — но…

— Но?

— Он остерегался нападения военных кораблей Федерации.

— Он собирался отражать нападение, случись такое, используя силу?

— Не знаю.

— У полковника была возможность отразить атаку?

— Подтверждаю. И…

— И?

— Вероятно, средства для симметричного ответа. Полковник говорил о намерении отправить в пространство союзного государства — Треугольника — атомные бомбы на гипердрайве.

Раздался грохот. Кто-то из журналистов, сидящих за шеренгой голограмм-операторов, уронил на пол микрофон.

— У обвинения больше к свидетелю вопросов нет, — подполковник кивком выразил свидетелю свою признательность.

— Защита? — спросила еще более утомленным голосом женщина-судья.

— Склоняя вас к сотрудничеству, — начал майор с гаденькими интонациями, будто Шнайдер склонял Раскина не к сотрудничеству, а интимным связям. В их-то возрасте… — чем мотивировал свои действия полковник?

— Ну, он сказал, что выполняет приказы независимой ветви Колониального командования… — начал Раскин, подбирая слова.

— Мы выслушаем, чем мотивировал свои действия подсудимый, из его же уст, когда придет время для заключительного слова, — перебил Раскина темнокожий судья. — Домыслы свидетеля в этом аспекте существенной роли не играют.

— Если у защиты — всё, тогда мы перейдем к следующему этапу, — поддержала коллегу женщина-судья.

— У защиты — всё! — поспешно умыл руки майор.

— Вы свободны! — Раскину указали на дверь.

Он, не поднимая глаз, спустился с возвышения.

Закончилось. Все закончилось.

Его даже не спросили о том, что случилось на Забвении. О Лендлордах, о сражении на Барнарде-1 и путешествии через закрытый космос Сектора Веги.

Он не находился на месте обвиняемого только потому, что Всеобщность нуждалась в нем. Обо всех его приключениях проклятая тварь знала и так; как знает родитель, что его почти взрослое чадо курит, но до поры, до времени не заводит разговор, поскольку не считает этот грешок самым большим злом.

— Федор! — вдруг окликнул его Шнайдер. — Что произошло на Забвении? Что ты там видел? Это услышат все! Скажи!

Раскин от неожиданности остановился.

— Как убить Грибницу? Ты знаешь! Скажи это! Тебя услышит вся Земля!!!

Повернулся к полковнику: тот застыл, схватившись руками за перегородку своего сектора. «Венчик» серых волос, обрамляющий лысину, торчал в разные стороны, будто был наэлектролизован, на открывшейся худой шее полковника конвульсивно пульсировали жаберные щели. Раскин отрицательно покачал головой. Он не знал. Верь, полковник, или не верь, — но он не знал. В то же время зал наполнился движением, будто кто-то запустил механизм лототрона. Замешкавшегося ушельца схватил за локоть парень в черной униформе и солнцезащитных очках, под которыми скрывались глаза «зомбака», и потянул к выходу из зала. Застучал молоточек председателя по чему-то пустому и гулкому, воображение Раскина сразу нарисовало покрытый лаком человеческий череп. Голограмм-операторы задвигали турелями визуализаторов, спеша захватить всех участников внезапного действия. Подполковник-обвинитель и майор-защитник проворно отпрыгнули в разные стороны, освобождая пространство для охраны в серебристых футуристических комбинезонах и закрытых шлемах. Шнайдера оторвали от перегородки и бросили на выдвинутое из стенной ниши кресло. Зафиксировали на запястьях и лодыжках эластичные ремни.

— Что произошло на Забвении? Федор! Ответь! Что произошло? Как убить Грибницу? Как убить?..

Даже в коридоре он продолжал слышать крики полковника.

Жалкое трепыхание рыбы, требующей от рыбака объяснения, на что именно и каким способом ее поймали.

Что бы ни произошло на Забвении, тебе это не поможет. Поздно. Опоздал, полковник, потерялся в событиях. Тайны Забвения никому больше не помогут. Перед лицом сурового приговора не имеет смысла прятаться за иллюзии. Даже если эти иллюзии были мотивом всех твоих предыдущих действий. Как твоя жизнь не была определяющим фактором существования человечества, так и смерть ничего не изменит в этом мире. Прощай, генерал необъявленной войны.

«Валиум, — Раскин сжал виски. — Скорее в номер… Валиум — отличное лекарство от дурных мыслей».

Глава 4

Ночью Раскину приснилось, что ему откусил ногу грязевой червь. Эти твари водились на Хамелеоне, опасные, словно противопехотные мины. Похожий случай имел место в реальной жизни, только пострадал не он, а парень из отряда. Бедолага. Раскин пытался держать его за плечи, пока медик накладывал жгут, а тот, обезумев от боли, схватил зубами Раскина за руку. Прокусил перчатку и добрался до ладони. До сих пор с тыльной стороны шрам остается. Человеческие укусы заживают неохотно, не имеет значения, нанесены ли они зубами или же словом.

Раскин сполз с койки, в одном белье вышел в безлюдный коридор и поплелся в гальюн. За узкими смотровыми щелями светили звезды открытого космоса. Корабль снабжения, названия которого Раскин не знал, — было не интересно, — двигался на своей максимальной скорости в сторону Забвения. Над ночной стороной планеты-убийцы Обигуровские споры и люди, зараженные Грибницей, соорудили импровизированную станцию, модулями которой стали корабли разного назначения. В их числе был, как выяснил Раскин, и «десантник» «Микадо», который не покидал системы 61-й Лебедя с момента своего пленения.

Раскин стоя у зеркала, и ему показалось, что его стигматы стали прозрачнее, в глубине лиловых пятен проявились красные капиллярные сети. Хорошо это или плохо — он понятия не имел. В любой момент он, конечно, мог обратиться к Всеобщности, но… да черт с ней! Прикоснулся к внешним проявления Грибницы пальцем, и они ответили беспощадным зудом. Пытаясь избавиться от омерзительного ощущения, Раскин опустил голову над раковиной умывальника, подставил ее под холодную струю. А затем долго тер череп вафельным полотенцем. Когда он снова приблизился к зеркалу, то едва не потерял сознание. У него возникла иллюзия, что он смотрит на себя двумя парами глаз (первая пара — его собственные, вторая — лиловые пятна в верхней части лба). Кроме естественного при таком раскладе «расфокуса», смущали и чувства: казалось, что нижняя пара смотрит на свое отражение со смесью жалости и брезгливости, а верхняя — с восторгом младенца, узнавшего груди матери.

Угнетенные клетки Грибницы, привитые ему Моисеем, прижились и, похоже, неполноценными себя больше не считали. Пора было поставить инопланетного паразита на свое место. Слегка прижечь ему пятки.

Едва успела сформироваться последняя мысль, как все его естество завопило, протестуя. Раскин приник все еще зудящим лбом к зеркалу, собираясь форсировать метаболизм, но, поборовшись с собой и проиграв — проиграв! — лишь плюнул в раковину.

Потом. Он сделает это, обязательно сделает. Но позднее.

Раскин поплелся обратно — в каюту.

Конрада Шнайдера признали виновным по всем пунктам обвинения. Не нужно было быть семи пядей во лбу, чтобы догадаться, какой приговор вынесет ему Трибунал Федерации. Шоу закончилось хэппи-эндом, злодей наказан и справедливость торжествует. Информации о том, что приговор приведен в исполнение во Всеобщности не было, Раскин надеялся, что он успеет побывать на Забвении до того момента, как метафорическое копье пронзит метафорического дракона.

Он не должен думать об этом. Лишние мысли — прочь! Сконцентрироваться на предстоящей высадке…

Какое же это мучение: ежесекундно следить за тем, что происходит в твоих извилинах; пресекать опасные, могущие выдать тебя мысли до их зарождения. Он говорил с собой, затем обнаруживал, что с ним с доверительностью дорогостоящего психоаналитика беседует коллективное сознание Всеобщности. Попробуй не свихнись!

Раскин предполагал, что его отношение к Всеобщности невозможно укрыть от всезнающей системы. Закрывайся или не закрывайся, куй ментальные эгиды или укрывайся внутри панциря пустых, безобидных мыслей («вот — стакан, он граненый и сделан из стекла, сейчас я подойду и налью в него виски, виски — это алкогольный напиток…» — иногда ему казалось, что он готов писать оды пустому месту, лишь бы не выдать себя). Смесь из ненависти, брезгливости и страха просачивалась сквозь все мысленные кордоны, и Всеобщность шипела, словно разогретая фритюрница, но оставалась подчеркнуто дружелюбной и выходила на связь по малейшему требованию. Он был ей необходим. Всеобщность позволяла тешиться иллюзией свободы действий и свободы мышления, как домашнему хомячку — бегом внутри колеса, чтобы он, Раскин, не захирел и не издох в неволе раньше времени.

Вероника Элдридж во Всеобщности себя не проявляла. Может, ее перерождение еще не завершилось, а может, она уже движется от созвездия Голубя к созвездию Геркулеса в виде обезвоженной, ломкой статуи. Едва ли сорвиголовы «Небиро» оставят ее в живых, заподозри, что Вероника носит в себе Грибницу. Хотя проглядели же Павло, проглядели, будь они неладны!

Павло тоже не давал о себе знать. С одной стороны, у Раскина не было ни малейшего желания слышать его мыслишки в своей голове, с другой — хотелось бы подсмотреть хоть одним глазком, что предпринимает враг, дабы не позволить застать себя врасплох. Но Всеобщность не позволяла подобных манипуляций внутри системы. Она не допускала хакерства.

Грибница Раскина требовала протеины. Он понял это, открывая третью по счету банку с тушеной свининой. Есть абсолютно не хотелось, тем не менее он послушно счистил пластмассовой вилкой слой застывшего жирка.

Звезды в иллюминаторе пришли в движение, словно разноцветные частицы внутри калейдоскопа. Космос перевернулся «с ног на голову». На минуту в поле обозрения оказалась гирлянда сияющих навигационными огнями гиперпространственных модулей, находящихся в дрейфе, затем корабль накрыла тень. Обзор заполнила собой черная рифленая плита — утяжеленный броней борт другого корабля. Раскин понял, что грузовик, доставивший его в систему 61-й Лебедя, стыкуется с «Микадо».

Все возвращалось на круги своя.

«Надеюсь, мне не нужно будет повторно знакомиться с экипажем», — обратился Раскин к Всеобщности.

«Здесь Козловский, — рад продолжить с тобой работу».

«Здесь Ирен Родригес. Счастлива за вас с Вероникой. Бедняжка так нуждалась в сильном плече».

«Мы счастливы», — выделил первое слово Козловский.

«Мы, — согласилась Родригес. — У меня захватывает дух, когда я думаю о наших детях, ведь они родятся во Всеобщности. Им не понадобится катализатор, чтобы слиться с разумом Вселенной в одно целое…»

А ведь они правы: вскоре зараженные Грибницей начнут плодиться и множиться со скоростью, которую задаст им Всеобщность. Раскин до этого момента ни разу не задумывался о такой перспективе. Через полгода-год пространство Солнечной Федерации наводнят миллионы мутантов, у которых с представителями рода человеческого будет гораздо меньше общего, чем у нелюдя-колонизатора Раскина.

По-видимому, он и в этот раз не смог как следует замаскировать свое отвращение, и счастливая парочка звездных капитанов удрученно отпрянула. Их место заняла холодная, как мятная настойка, неперсонифицированная ипостась Всеобщности.

«Федор, можно начать работу, как только будешь готов».

— У меня есть вопрос, — сказал Раскин, приводя между делом каюту в порядок. Наверняка его переселят в один из модулей импровизированной станции. Корабль снабжения, лишившись груза, уползет через гиперпространство назад — к Солнцу.

«Разрешается задать любые вопросы».

За дверцей шкафчика оказалась початая бутылка виски. Выпивку Раскин успел прихватить, несмотря на то что из Женевы его увозили в срочном порядке. К алкоголю Грибница, живущая в его организме, относилась с пониманием. Кажется, она даже использовала метиловый спирт для синтеза каких-то необходимых ей веществ. Вот только лишний стаканчик мог породить в голове Раскина ненужные мысли. Опасные мысли.

— Меня интересует Гордон Элдридж, он работал на Забвении по вашей наводке? — Раскин сделал большой глоток из горлышка.

«По нашей».

— Но ведь он не был подключен к Всеобщности. Как это понимать? — теперь в руки попалась покрытая позолотой коробочка. Он приоткрыл крышку, полюбовался орденом, затем захлопнул ее и спрятал в карман. Снова приложился к бутылке.

«Это было мерой предосторожности. Мы не можем рисковать системой, внедряя ее элемент в эпицентр неизученной аномалии».

— И вы послали на заклание человека… Это было весьма конструктивное решение.

В дверь постучали. Раскин обернулся, посылая через Всеобщность приглашение войти. На пороге появилась Скарлетт — всю дорогу от Земли до Забвения она провела в соседней каюте. На Скарлетт была надета та же парадная форма, в которой он видел ее в Трибунале Федерации. Раскин вопросительно вскинул брови. Скарлетт изобразила обтянутыми черной перчаткой пальцами шагающего человечка. Пора было выдвигаться. Кивком указал на бутылку. Скарлетт отрицательно покачала головой.

«Это решение оказалось неверным, — продолжила диалог Всеобщность, — и результатов мы не получили. Человек высадился на Забвении, контакт с ним прервался. Миссия осталась невыполненной».

Раскин последовал за Скарлетт по коридору, к стыковочному шлюзу. От женщины пахло тяжелыми духами, такими, какими предпочитали пользоваться дамы преклонного возраста.

«Мы считаем, что у тебя шансов на успех больше, потому что ты имеешь связь с Всеобщностью, не являясь ее частью. На Забвении не окажешься глухим и немым, как Гордон Элдридж, сможешь поддерживать контакт с системой, получать консультации и передавать информацию. На данный момент ты — единственное существо в исследованном космосе, которое обладает совокупностью свойств, необходимых для успешного выполнения операции».

— Поэтому вы меня и терпите — Раскин улыбнулся.

— Здесь можно говорить мысленно. Не тратя энергию на речевой акт, — посоветовала Скарлетт.

— Нет уж, спасибо. В вашем пространстве и так слишком много тишины.

С Раскиным возился тот же майор, что готовил его и к предыдущей высадке на Забвение. Казалось, с тех пор прошло сто лет. Толстяк излучал искреннее радушие и готовность к сотрудничеству. Самого майора не смущало, что белое вдруг стало черным. И что недавно он с таким же рвением готовил человека для миссии, которая могла повлечь за собой перелом в необъявленной войне с Грибницей, а теперь делал то же самое во славу грядущих завоеваний Всеобщности. Он был узким специалистом и выполнял свои функции с самоотдачей и завидным удовольствием.

«Устройство называется „Кокон“. — Майор точно не собирался тратить энергию на „речевой акт“, несмотря на то что бока были сплошь покрыты ее излишками — в виде жировых складок. Раскин уже научился отличать свои мысли от мыслей, навеянных ему извне. Над ладонью толстяка возникла голограмма: объект, „Кокон“, вращался вокруг своей оси; внешне он напоминал вытянутую луковицу, зажатую между двух дисков. — Знакомься: глюонный реактор, в нем воплощены все достижения квантовой энергетики наших друзей — ххта».

Месяц назад майор знал только, что ххта — это раса восьмилапых существ, представители которой внешне напоминают огромных пауков. Теперь он давал инструкции относительно их технологии, будто сам родился и вырос под красным диском Арктура.

«Кокон» инсталлировали в Кратере три месяца назад, — рассказывал майор. — В сердечнике устройства находится «кварковый лабиринт» — пассивная гравимагнитная ловушка, повторяющая в миниатюре структуру и интенсивность магнитных полей нейтронной звезды. В качестве вещества для ядерного синтеза используются углерод, гелий, аргон — наиболее распространенные элементы в атмосфере Забвения. Волна темпорального смещения гасит реакцию, но…

— …после «отлива» все возвращается в норму, — устало договорил Раскин. Кто сказал, что ад — это вечное повторение одного и того же?

Голограмма «Кокона» растворилась в воздухе. Ушелец понял, что видит не стереопроекцию, а изображение, которое транслируется ему в сознание. Точно таким же способом на Аркадии Обигуровская спора внушила ему, что он отсек себе руку.

Над ладонью майора появилось изображение человеческого лица. Раскин мысленно вздрогнул: Гордон Элдридж выглядел не краше, чем он сам. Старики-разбойники…

«Этот человек высадился на Забвении, чтобы активировать механизм воздухозаборника По какой-то причине тот не запустился самостоятельно, вещество не попало в „кварковый лабиринт“, и все накрылось медным тазом».

Раскин почувствовал тяжелый вздох Всеобщности. Будто все три кита, несущие на спинах земной диск, тоскливо выпустили из легких воздух.

«Нужно выяснить, в чем проблема, и, по возможности, устранить все неполадки».

— Зачем нужен на Забвении глюонный реактор? Вы что, собираетесь взорвать этот чертов шарик?

Если бы майор ответил: «Да»… Видит бог, тогда он сотрудничал бы с Всеобщностью, не кривя душей. Иррациональная ненависть заставляла сжимать кулаки. Забвение стало его проклятием, Забвение следовало за ним по пятам, Забвение — персональный ад для тех девяти, которых когда-то забросили в каменистую пустыню с единственным заданием — выжить. С заданием, оказавшимся им не по зубам. Федор ненавидел Забвение так же, как и систему Всеобщности, будто и то и другое были одного поля ягодами.

«Если удастся заставить реактор функционировать, на следующем этапе Треугольник и Федерация разместят на Забвении „лабораторию вариантов контакта“.»

— Вы хотите сказать, что на Забвении существует разумная жизнь? — Раскин наигранно округлил глаза.

«Да, но это — государственная тайна!» — в тон ему ответил майор. И Всеобщность зашептала миллионом голосов, — какие могут быть тайны внутри коллективного разума? Раскин потер лысину: не могло укрыться, что Всеобщность, поглотив в себя множество человеческих сознаний, приобрела некоторые черты, свойственные людям. Например, сарказм.

«Сейчас на Марсе заканчивается монтаж „лаборатории вариантов“. Через месяц она будет доставлена на орбиту Забвения».

— И все-таки жаль, что мы не взорвем эту помойку… — Раскин усмехнулся. — Может, в следующий раз?

«Это будет зависеть от того, что мы обнаружим, Федор», — ответила Всеобщность.

«Когда ты собираешься приступить к высадке?» — спросил майор.

— Как только переварю эту проклятую тушенку, — Раскин похлопал себя по животу. Его альтерэго поспешило возмутиться. — Нет! — сказал сам себе ушелец. — Чревоугодие — грех. Запомни это хорошенько, малыш!

Майор пристально поглядел на Раскина. В его взгляде читалось неприкрытое подозрение. Подозрение, которое с новой силой охватило Всеобщность. Раскин позволил зонду чужого разума скользнуть внутрь его черепной коробки. Через миг напряжение Всеобщности спало.

— Я — свободный радикал, — сказал Раскин майору. И тот кивнул, соглашаясь.

Как и в прошлый раз, вслед за падением вниз головой наступила невесомость.

«Добро пожаловать в ад!»

Корпус шаттла вибрировал, двигатели ревели. Во всем этом Раскин слышал смех. Хохот существа, в пасть которого ему предстояло заглянуть. Ему и Скарлетт — за штурвалом шаттла вновь оказалась бывшая валькирия.

В глубине Кратера клубилась вечная тьма. Забвение ждало их, потирая лапы от предвкушения.

Молчала рация. Действиями Скарлетт управляла Всеобщность. Всеобщность контролировала состояние каждого процессора шаттла, каждой механической детали, рассчитывала траектории и выводила челнок на посадочную глиссаду. Всеобщность непрерывно посылала Раскину запросы о его самочувствии. Всеобщность беспокоилась.

«Ты идешь навстречу… Да, ты стал настоящим адептом. По окончании миссии мы планируем открыть для тебя ресурс ххта и Обигуровских спор. Новые знания и наслаждения, пусть они станут нашим свадебным подарком».

Какой такой свадебный подарок? Нужны ли ему мысли инопланетян, когда он и так носит в голове чертов улей? Улей…

Перегрузки на миг отключили сознание. Он даже не успел клюнуть носом, как снова пришел в себя.

Тик-тик-тик! — шелестел хронодатчик. Его ход заставил Раскина вспомнить капли дождя, барабанящие по покрытой жестью крыше.

У его отца была такая же — на гараже. Гараж стоял во дворе, окруженном с трех сторон многоквартирными домами. Дома были исполинскими, а он сам — микроскопическим существом, сидящим в простенке между гаражами, среди пожухлого пырея. Над вершинами зданий горели четыре солнца, две дневных пары, еще одна ночная пара пряталась за горизонтом. В недосягаемой высоте неба проявились темные линии, превращающие безоблачный свод в ячеистую структуру, вроде пчелиных сот…

Челнок изменил вектор движения.

— Что не так, Скарлетт? — спросил Раскин пилота.

Ему ответила Всеобщность:

«Миссия прервана. Челнок меняет курс».

— Причина? — потребовал ушелец.

«Теряешь свойства свободного радикала. Проблески активности во Всеобщности».

Вот это и случилось. Количество клеток Грибницы внутри его организма стало критическим. Через какое-то время, а быть может — даже сейчас, Всеобщность получит над ним полную власть. Вылепит из него «зомбака» — все, что ей будет угодно. Раскин усмехнулся:

— Не вы ли стремились попасть на Забвение? Я вас доставлю туда.

«Слишком опасно. Влияние через кластер на систему непредсказуемо. Челнок не приземлится на Забвении».

— Скарлетт! Скарлетт! — Раскин мысленно коснулся валькирии. «Либо ты — на высшей ступени иерархии, либо — головой на плахе», — так говаривал недавно Виктор. А еще он не сомневался, что Раскин, если приложит усилия, сможет контролировать «зомбаков».

Пришло время. Его время. Пора мобилизовать все, что он умеет, умел или умел бы… Способности врожденные и приобретенные. Запрограммированные генетиками Колониального командования, привитые вместе с клетками инопланетного паразита, перекраивающего в эти мгновения организм симбионта в соответствии со своим пониманием комфортной среды обитания.

Стиснуть зубы и собрать в ладони все призрачные нити, по которым он следовал через лабиринт минувших дней.

Раскин увидел приборную консоль глазами пилота. Нет, он не мог управлять действиями Скарлетт, но уже был в ее голове. Для начала — неплохо.

— Скарлетт! — позвал он, надрывая бесполезные голосовые связки.

Челнок приближался к освещенной белыми и синими навигационными огнями громаде. Скарлетт бесстрастно глядела на нее сквозь узкий иллюминатор. Всеобщность возвращала их не на станцию. На экране радара мигал зеленый (значит, «свой») широкий клин. Раскин узнал обводы крейсера Федерации. Всеобщность вела их к той самой «Гордости», что торпедировала «Ретивого» и взяла на абордаж десантный корабль «Микадо». К стражу системы 61-й Лебедя.

Сейчас он дремал на геостационарной орбите над местом предполагаемой высадки — укрывшимся под покровом вечной ночи Кратером.

Скарлетт беспрекословно подчинялась Всеобщности. Поэтому система совершала «откат», не проявляя беспокойства. На попытки Раскина она глядела как на трепыхание угодившего в капкан зверя. Без злобы, но и без сострадания.

«Чего ты пытаешься добиться, Ушелец?» — принял он снисходительную мысль.

— Мне нужно попасть на Забвение.

«Разве что пешком. Наша миссия закончена».

— Скарлетт, я найду способ освободить от Всеобщности нас всех. Всех! Помоги мне сейчас!

«Нет, Ушелец. Конечно, жаль, что наши планы придется отсрочить до тех пор, пока не будет выведено новое поколение автономных мутантов с функцией форсированного метаболизма. Ты же послужишь Всеобщности на других планетах. Забвение теперь навсегда закрыто для тебя. Успокойся и не пропусти момент вхождения в систему в качестве полноценного элемента. Я поздравляю тебя со вторым рождением».

Скарлетт активировала тормозные двигатели. Вокруг носа шаттла вспыхнул венец из призрачного голубоватого света.

— Скарлетт! Скарлетт… я каждую секунду ощущаю твою ненависть. Ты не упустила удобный момент и ударила в спину. Стерва!

«Всеобщность не знает, что такое ненависть».

— Но с ней хорошо знакома ты! — выкрикнул Раскин, и его дыхание расползлось туманным пятном на внутренней поверхности шлема. — Это из-за меня погиб Картер! Я убил его! Ты слышишь меня, сука? Я убил его!

«Ушелец…»

— Вы следили за моими действиями с мостика «Микадо». Вы видели, что я тянул время и заваливал задание. Единственный человек, способный выжить на Забвении, — как же так? — на ваших глазах он бессмысленно прожигал время!

И Раскин понял, что ему удалось подвинуть один из пластов. На экране коммуникатора появились слова. Он читал их глазами Скарлетт, понимая, что это сообщение пришло не из эфира, а из памяти бывшей валькирии.

«Или, быть может, у него — ранний маразм? Или он — сам по себе идиот? Помнишь, как ты пыталась вытрясти ответы из Шнайдера? Помнишь, что требовала отменить высадку Картера и умоляла Козловского включить лазеры и утопить проклятый разбитый „скаут“ вместе со мной, бестолково бродящим у его борта, в расплавленном камне?»

— Убей меня! Брось на Забвении! Твое существование внутри Всеобщности не имеет смысла! Будущее не имеет смысла! Я лишил тебя будущего!

Теперь он мог прикоснуться к клавишам коммуникатора. За каждой из них была закреплена эмоция или воспоминание. Как удобно! Боль, ненависть, страх, любовь — он включал их, вжимая в панель клавиши с причудливой маркировкой. Рука Скарлетт слушалась его, как секунду назад — гласа Всеобщности. Детские страхи и взрослые фобии, ужас от гибели любимого, безысходность существования внутри системы… Симпатии и страсть, любовь и обожание… Лица киногероев и реальных людей. Первый полет на шаттле; первое катание на коньках в заснеженном парке родного Глазго… Боль, невозможность принятия решения, тупик. Пропасть.

Раскин раскручивал Скарлетт, связанную пуповиной с Всеобщностью, вокруг себя, словно метатель ядра — снаряд. Словно атомное ядро — электрон. Электрон перескакивал с одного энергетического уровня на следующий, более удаленный…

Всеобщность зарегистрировала внутри системы появление нового свободного радикала.

«Ну и ублюдок ты, Ушелец!» — простонала Скарлетт. Разреженная ткань Всеобщности, соединяющая два независимых кластера, нехотя передавала их мысли друг другу.

«Ты думаешь, что победил? — бывшая валькирия усмехнулась. — Быть может. Но это не имеет никакого значения. Полет закончен; от „Гордости“ нам не уйти».

Приборная панель вспыхнула тревожными огнями. Шаттл приблизился к крейсеру настолько, что невооруженным глазом, глядя через иллюминатор, Скарлетт могла прочесть название бронированной громады.

Раскин уловил, как Всеобщность обратилась к пилоту. Потребовала следовать к такому-то шлюзу; при неподчинении грозила, что «Гордость» откроет огонь.

— Скарлетт, у нас есть какое-нибудь оружие? — спросил Раскин.

«Только грубые слова. Ты что — совсем больной? Кто на посадочном шаттле идет против крейсера?»

— Мы что-нибудь можем с этим сделать?

«Опомнился! Пророк-спаситель! Слышишь сигнал? Это сработал нейтринный датчик. На нас наведены два десятка готовых к бою лазерных турелей! И что, по-твоему, с этим можно сделать?..»

Раскин жадно всматривался в пространство глазами своего пилота. На корпусе «Гордости» проявлялось все больше и больше деталей, уже можно было различить не только каждую орудийную башню, мачту или антенну, но даже стыки бронированных плит. Крейсер закрыл собой звезды, надвигаясь залитой светом навигационных огней металлической стеной.

Должен же быть какой-то выход, должен!

— Попытаться оторваться… — начал было он.

«Шаттл превратится в газ до того как завершит разворот, — отсекла Скарлетт. Предложила: — Перед входом в шлюз мы попадем в слепую зону радаров наведения. Как только откроется заслонка, можно активировать маршевые двигатели и протаранить внутренность этой посудины».

Раскин поджал губы. Похоже, все-таки дело — табак!

«Если размышлять рационально, то тебя нельзя винить в гибели Картера, — сказала зачем-то Скарлетт. — И я благодарна тебе: я смогу погибнуть по собственной воле — человеком, а не „зомбаком“ Треугольника. Я не испытываю к тебе ненависти; виновный в том, что произошло на Забвении, был осужден Трибуналом».

— Ты прощаешься…

«Лучше погибнуть, чем снова оказаться в лапах Грибницы!»

Навигационные огни крейсера погасли. Сначала отключились синие маячки, а затем — белые. Потухли бесчисленные горизонтальные черточки-иллюминаторы. «Гордость» погрузилась во тьму. Одновременно заткнулся нейтринный детектор шаттла, определив, что лазерные орудия крейсера перестали представлять угрозу для челнока.

Жизнь покинула бронированную громаду. Внезапно, непредсказуемо, словно крепкого мужчину в расцвете сил, без вредных привычек, начинавшего каждый божий день с пробежки.

Раскин ощутил изумление Скарлетт. И через долю секунды Всеобщность вскипела цунами. Ментальная волна сбила поспешно возведенную ушельцем защиту. Он закричал, почувствовав силу ужаса, овладевшего сверхразумом. — В то же время понял, что его, пока еще свободного радикала, зацепило лишь отголоском происходящего внутри системы. Всеобщность отвернулась от челнока. Она перестраховывалась. Она судорожно отторгала сегмент самой себя, словно ящерица, жертвующая хвостом. «Хвостом» был крейсер, вернее, зараженный Грибницей и подключенный к Всеобщности экипаж «Гордости». Теперь уже мертвый экипаж.

— Протуберанец… — прошептал Раскин.

Кто бы мог предположить?

Один из его страхов обрел материальное воплощение.

То, что находилось в непроглядной кальдере, выбросило в космос протуберанец. Темпоральное смещение, сконцентрированное в луч. Забвение, вопреки бытовавшему до сих пор убеждению, оказывается, было способно достать любой объект за пределами двухкилометровой высоты. Даже в космосе — стоит этого пожелать невидимому обитателю покалеченной планеты. И создавать аномальные поля любой конфигурации и структуры.

— Скарлетт! — позвал Раскин. Он больше не видел кабины шаттла. Неужели его пилот без сознания? Едва ли Скарлетт стала бы закрывать от испуга глаза. Хотя в таких обстоятельствах возможно все.

Шаттл содрогнулся от удара. Уныло заскрежетал деформируемый корпус. Стон рвущегося металла слился с лающей трелью, — сигналом, предупреждающим о разгерметизации. Шипение, переходящее в свист, — вот оно! Шлюз мгновенно заволокло густым туманом, влага, содержащаяся в воздухе, поспешила осесть конденсатом на внутренней обшивке, на оборудовании и на керамическом скафандре Раскина. Переборки застонали, распираемые давлением внутри отсеков.

Рывок!

Ожили тормозные двигатели. Раскин понял, что шаттл отбросило от корпуса мертвого крейсера. И мгновением позже он снова смотрел сквозь иллюминатор: смятые фермы стыковочного узла, предназначенного для сцепки с тяжелыми кораблями, удалялись. Между поврежденной конструкцией и носом челнока кувыркались в невесомости мелкие обломки. Частицы светоотражающего покрытия блистали, словно быстрые снежинки в луче света.

«Ушелец! Что произошло?»

— Что с челноком? — Раскину показалось, что этот вопрос в данный момент более уместен. Он ослеп, — нужно было дотянуться до шлема и стереть с забрала конденсат. Однако скафандр был зафиксирован жестко, не пошевелить ни рукой, ни ногой. К счастью, зрение Скарлетт все еще работало на него.

«Челнок держится, Ушелец. Что произошло?»

— Похоже, кто-то желает, чтобы мы добрались до Забвения.

Всеобщность завопила миллионом голосов. Приказы, угрозы, просьбы, причитания, мольба… Раскин, зажатый тисками креплений, чувствовал себя словно на кресле у пыточного мастера, в башне инквизиции. От Всеобщности не спрятаться. Они со Скарлетт отделены от системы, однако им все равно приходится играть на поле противника и по правилам противника. А значит, их независимость — свойство сомнительное.

Грибница в его теле бесновалась. Стоило ему прикрыть глаза, как зрелище тончайших гифов, пронизывающих органы, сливающихся в одно целое с нервной тканью, представало во всей красе, со всеми анатомическими подробностями. Грибница тянула его во Всеобщность.

— Потерпи немного, милая… — прошептал Раскин, обращаясь к своему паразиту.

«Ушелец, я в норме, — отозвалась Скарлетт, принявшая его слова на свой счет. — Не раскисай — впереди десант!»

Зарокотали маршевые двигатели. Челнок описал «мертвую петлю» вокруг безжизненной «Гордости» и устремился к Забвению.

Раскин замер, скорчившись внутри скафандра. Перегрузка пробовала на прочность каждую косточку, выдавливала воздух из легких, — Скарлетт шла к планете жестко. Ну, ничего, не кисейная барышня, главное, чтобы шаттл не развалился…

«Помалкивай!» — тут же отозвалась валькирия.

Всеобщность продолжала свой штурм. Стремилась захватить контроль над Раскиным, будто он, находясь в десантном шлюзе, мог прервать полет. Нет, — тут же поправил себя ушелец, — когда я окажусь на Забвении, мне не позволят форсировать метаболизм, и я погибну, застигнутый «смещением», как простой смертный. Вот на что рассчитывает Всеобщность. Почему же Всеобщность не атакует Скарлетт? По-видимому, он надежно рассоединил ее с системой…

«Федор!»

Он узнал этот голос среди миллиона других. Черт, как некстати…

Вероника. Где? На «Небиро». В той же самой каюте. Руки лежат на коленях. В правой — пистолет, крошка «МТ», это его не оказалось под рукой, когда он был нужнее всего. Зачем понадобилось ей сейчас оружие? Она что, собралась порешить Павло? Обидно, если так, ведь Раскин хотел проделать это собственноручно. Почувствовать тепло крови предателя на своих шипах-имплантатах.

«Знаешь, Федор, — сказала Вероника в пустоту, — Всеобщность — это не самое большое зло, которое существует в нашем мире. Я поняла это… внезапно. Мы боролись против чего-то великого, обобщенного, во многом — абстрактного. Домысленного и дорисованного нашим страхом. На самом деле, зло внутри нас. Ни Обигуровские споры, ни ххта, ни кухуракуту не несут в себе такой багаж пороков, как люди. Мы можем сколько угодно кричать, мол, у нас — душа, у нас — Библия, у нас — Шекспир и Достоевский… А на самом деле, — Вероника подняла левую руку и принялась снимать с волос заколки, свои дешевые детские заколки, которые так смешно смотрелись на молодой женщине, — мы — убийцы, воры, клеветники, обманщики… насильники. Больше никто во Вселенной, только мы! Подумать жутко… — она тряхнула освобожденными волосами. — Даже не звери… Отбросы. Дерьмо космическое».

— Вероника, сейчас не время… — прохрипел Раскин, с трудом шевеля тяжелым языком, — поминать Достоевского…

Шаттл входил в атмосферу Забвения под прямым углом. Раскин надеялся, Скарлетт знает, что делает. Над черным зевом Кратера вьюжило — кристаллики замерзшего углекислого газа плясали вокруг рассекающего ночь челнока.

«Мне кажется, что смыслом всего должна быть любовь, — сказала Вероника. — Во Всеобщности или вне. Это потрясающее чувство, — она усмехнулась, — эффективный стимул. Как жаль, что понимаешь это в самом конце. Черт, будто и не жила никогда… — она решительным движением поднесла дуло пистолета к виску. Раскин отчетливо увидел глаза Вероники, светлые глаза серо-желто-неопределенного цвета. Они были спокойны и даже холодны. — В этой Всеобщности не будет нашей любви. Ты поймешь.»

Связь оборвалась.

Раскин рванул прочь крепления, пытаясь вскочить на ноги, чтобы добраться до «Небиро», сквозь корпус челнока, вопреки гравитации Забвения и 61-й Лебедя, через пространство, через время. Скорость мысли. Да, ему нужна была именно скорость мысли. И он преодолеет любые границы, доберется до этой светловолосой и светлокожей девушки, избавит ее от избранной участи; вернет все назад, заставит планеты и звезды передвинуться по своим орбитам обратно, в тот день и тот час, когда он мог принять иное решение. Он прекратит все это, он выйдет из игры. Вместе с ней.

Всеобщность взвыла, будто ветер в тысяче каминных труб, — она потеряла главного и последнего заложника в этой битве, — и в тот же момент шаттл завертело. Левый борт лишился куска обшивки, плоскость покосилась и, потеряв целостность, принялась складываться гармошкой…

…Красные огни. Приборная панель залита красным.

Навигационные системы, радар — красные огни. И черт с ними… Гравитроника — красная. Это — хуже. Но тоже не смертельно.

Темный летный шлем Скарлетт — в алых отблесках.

На борту невесомость, хотя облачный покров уже проколот. Падение. Склон чудовищной воронки виден, как днем, срез чистый, по породам и рудным жилам можно изучать геологию, писать диссертации по планетологии; и на периферии сознания Скарлет всплывает догадка: тьма, окутывающая Кратер, — всего лишь камуфляж. Внутри воронки много света. Его природа неизвестна.

Маршевые двигатели — красные. Теперь ей никогда не поднять шаттл с проклятой планеты. Подача топлива — зеленая. Преобразователь нейтрино — красный. Перекрываем топливные магистрали…

Она видела, как покончила с собой та девушка.

Подруга Ушельца была симпатичной. Не то, что она. И сильной. Для Скарлетт намерения Всеобщности были как на ладони: заставить девушку вставить ствол в рот и дать понять Ушельцу, что если он не подчинится… не подохнет на Забвении, девушка прострелит себе голову. Всеобщность была в силах провернуть такой трюк. Но ее опередили. Эта девчонка не позволила системе использовать ее в качестве рычага влияния…

Скарлетт тоже не тешила себя иллюзиями. Она знала, что ждет ее впереди. Через минуту или даже через полминуты. Ушелец займется тем, что должен сделать, — ему «смещения» не страшны, — а она… Быть может, это произойдет мгновенно, быть может — безболезненно. Но все равно… «Будто и не жила никогда», — сказала та девушка. Точно, черт возьми! Точно!

Высадить Ушельца.

А затем — хоть трава не расти. Хоть вся галактика — в пепел. На кварки.

Системы атмосферного маневрирования — красные. Критическая деформация по левому борту. Альтиметр словно сошел с ума…

Склон изменился. Теперь он уже не представлял собой гладкую стену. Превратился в череду террас, вызывающую ассоциацию с амфитеатром. Скарлетт показалось, что на одном из уступов она заметила металлический объект. Он походил на вытянутую луковицу, сжатую сверху и снизу дисками. Как он здесь оказался?

Миг, и странная конструкция исчезла из вида. Но шаттл продолжал падение. Казалось, что Забвение собирается втянуть его внутрь своего ядра.

Активировать аварийные контуры. Запустить посадочную последовательность. Каждый вольт, оставшийся в конвертере, — ради безопасности ее пассажира. Вся нагрузка на контрольные и тормозные двигатели… Найти горизонт. Выровнять тангаж…

Что это приближается? Серая плита, каменное поле, похожее на бетонную площадку наземного космодрома.

Последовательность не завершена…

Крепления вырвало из пазов и швырнуло к заслонке шлюза. Следом за ними, по той же траектории отправился и Раскин. Борта прогнулись, обшивка лопнула, обнажая скрытые в ней коммуникации и приборы. Палуба раскололась вдоль килевой линии, топливо шаттла — вода — хлынуло кипящей волной из разгерметизированных баков внутрь десантного отсека. Сбила на лету Раскина, не дав его скафандру соприкоснуться с заслонкой, бросила вниз. В условиях Забвения вода могла существовать лишь в виде пара или льда. Та масса, что не успела выкипеть, тут же стянула палубу молочно-белым панцирем. Пар в считаные секунды осел на покореженных переборках и на глазах расползся узорчатыми дорожками инея, покрыл металл гроздьями неприглядных кристаллов.

Раскин зарычал, вырываясь из цепких объятий льда. Прихватившая скафандр корка раскололась с тусклым дребезгом. Он отчаянно замолотил руками, будто дело происходило не внутри челночного корабля, а на каком-нибудь земном озере. Будто Раскин провалился под лед и из последних сил пытается выбраться на скользкую поверхность.

Наконец ему удалось подняться на ноги. Десантный отсек превратился в ледяную пещеру, морозильную камеру. Было темно, и ушельцу пришлось перевести глаза в ночной режим. Возвращались голоса.

Всеобщности. Система напрасно рассчитывала на его гибель. Он и его паразит пережили крушение.

Раскин ударил ногой в переборку, отделяющую шлюз от кабины пилота. Скарлетт могла быть еще живой. Что он будет с ней делать и как убережет от «смещения», которое может случиться в любую секунду, Раскин не представлял. Он просто с механической настойчивостью крушил смятую перегородку, зная, что не оставит свою единственную союзницу. Как раз сейчас она, быть может, ждет его помощи. Его присутствия.

Крушение нарушило их связь. В голове творился настоящий кавардак, но все же Раскин не сомневался, что Скарлетт жива.

Выломал к чертям покореженный металл. В шлем ударила тугая струя воздуха: в кабине челнока до этого момента сохранялась атмосфера.

Он увидел спинку пилотажного кресла. Висящие вдоль нее руки. Эх, валькирия!

На консоли управления все еще перемигивались огоньки, вообще кабина шаттла пострадала меньше всего: удар при крушении пришелся на корму. Раскин бросился к женщине, чья ненависть и любовь помогли им сбежать от Всеобщности.

— Скарлетт!

Она не ответила. На первый взгляд, легкий пилотажный скафандр не был поврежден. Сплошной черный шлем закрывал Скарлетт лицо, и невозможно было понять, в сознании ли она или нет. Раскин принялся неумело освобождать ее от ремней, одновременно пытаясь прозондировать через Всеобщность.

Безуспешно. Он словно пробирался сквозь густой туман, который поглощал не только зримые очертания, но и звуки. Раскин не знал, что эта ментальная беспомощность предшествует его вхождению во Всеобщность в качестве полноценного элемента.

Либо Скарлетт привели в чувство его манипуляции, либо она в конце концов смогла отреагировать на присутствие ушельца: вяло подняла руку и сжала его запястье.

— Вот и слава богу, — отозвался Раскин, — потерпи немного, мы что-нибудь придумаем… Да! Что-нибудь придумаем!

Вдруг он заметил, что над телом Скарлетт появился дымок необычного красно-коричневого цвета. Быть может, обгорает какая-нибудь электроника? Женщина не отпускала его руки. Раскин склонился, чтобы снять последний ремень. То, что он увидел, заставило покрыться гусиной кожей от пальцев на ногах до лысого темени. Оказалось, что дымок пробивается не из-под консоли, как он предположил вначале, а струится из правого бедра Скарлетт. И еще: из правой голени и правого бока, откуда-то из-под цельнолитой пластины нагрудника. Но из бедра — сильнее всего. Присмотревшись, разглядел крошечный, не более сантиметра толщиной, разрез. Вероятно, такие же, но меньших размеров, имели место на щиколотке и под нагрудником.

Эти проклятые современные пилотажные скафандры… Обтягивают тело, словно гидрокостюм, псевдомускулатура создает давление, кислород подается только внутрь шлема.

Герметик! Где-то должен находиться аварийный набор, а в нем — баллон с герметиком.

Красное марево становилось плотнее. Кровь Скарлетт выпаривалась сквозь прорывы в скафандре: Забвение вытягивало ее, словно Жан Батист Гренуй, мифический парфюмер, запах из своих жертв.

Пальцы валькирии не отпускали запястье Раскина; ушелец пришел бы в еще больший ужас, узнай о том, что, пытаясь совладать с неуправляемым шаттлом, Скарлетт рассчитывала погибнуть быстро. Да, доставить его на Забвение и умереть, попав под воздействие «смещения». Но, к счастью или к несчастью, Раскин не мог наладить со Скарлетт ментальную связь. Он действовал. Судорожно обыскивал кабину, одной рукой выламывал дверцы ящичков, попадал под дождь вываливающейся из них всякой-всячины: каких-то никому ненужных бумаг, бесполезной технической мелочовки. И никак не находил, что искал.

Тик-тик-тик — считал бесстрастный хронодатчик. Пришло время отчаяться.

— «Смещение»! — потребовал Раскин у безмолвной планеты. Пусть Забвение прекратит ее муки! — «Смещение»!!!

Обшивка кабины, пульт управления, скафандр Раскина: все обрастало мутными гранулами гранатового цвета. Он положил ладонь свободной руки на пальцы Скарлетт. Валькирия чуть заметно кивнула головой.

Через две минуты ушелец понял: Скарлетт больше нет.

На консоли шаттла погасли последние огоньки.

Освободиться от ее пальцев оказалось непросто. Битый час он возился, стараясь не повредить женщине руку. Наконец избавился от жесткой хватки, усиленной силовым контуром скафандра.

Вероника и Скарлетт. Он, покачиваясь, двинулся обратно — в десантный отсек. Вероника и Скарлетт… Проклятая война, проклятый космос, проклятое время!

Раскин легко нашел устройство, открывающее заслонку шлюза. Просунул руки сквозь дыру в обшивке и активировал сервопривод, замкнув цепи дедовским способом. Заслонка открылась наполовину, и Раскину пришлось несколько раз приложить ее ногой, прежде чем образовалось отверстие подходящих для него размеров.

Вероника была права в одном: любовь, если отвлечься от дурацких философских категорий, таких как «смысл» или «цель», — действительно эффективный стимул. Вот только у Вероники этот стимул был, а у него — уже нет. Теперь, овладеет ли Всеобщность Галактикой — плевать, сожгут ли кухуракуту Землю — плевать. Что станет с ним — плевать подавно.

Спрыгнул на гладкую каменную площадку, припорошенную, словно снегом, белесой пылью. Кроме этой пыли, здесь не было ничего, что напоминало бы Забвение. В шагах двадцати от себя увидел ровный край, за которым клубились черно-красные тени. Странное и одновременно страшное зрелище. Создавалось впечатление, что за этой гранью скрывается геенна огненная. Что среди полей клокочущей магмы непрерывно копошатся грешные души и демоны, отбрасывая на небо свои тени… А что небо? Выгнул спину и посмотрел вверх: над разбитым шаттлом возвышалась отвесная стена высотою примерно в полкилометра. Дальше — уступ и вновь подъем. Амфитеатр богов. Но небо высоко…

Угораздило ведь!

Неожиданно Раскин почувствовал себя в фокусе гигантской линзы. Понятно — Всеобщность все-таки нащупала его и на дне чужого мира.

Обошел шаттл по кругу: изувеченный корпус челнока серебрился кристаллами водяного льда. Здесь он останется на веки вечные. Быть может, лет через миллион, когда о Всеобщности и Грибнице будут помнить лишь камни на безлюдных планетах под умирающими солнцами, в космосе появится новая раса, которую заинтересует изучение временной аномалии и которая сможет покорить Забвение. На поверхности планеты обнаружатся многочисленные артефакты, оставшиеся от людей, и молодая раса поймет, что они здесь — не первые. Рискнут спуститься внутрь немыслимого Кратера и, к своему изумлению, обнаружат примитивное космическое средство со следами произошедшей катастрофы и заключенные в скафандры тела двух существ. Поймут, что и здесь их опередили первопроходцы с неизвестной (предположительно — давно уничтоженной) планеты…

«Ты ничего не добился, — говорила Всеобщность. — Как только произойдет инициация, ты будешь мгновенно отделен от системы. Провал, Ушелец, провал! Знаешь, сколько смертей окажется на твоей совести? Нет? Впрочем, прочувствовать эти муки как следует ты не успеешь, — погибнешь от „смещения“ либо от нехватки кислорода. Или же тебя сожрет изнутри собственная Грибница, ведь она будет крайне рассержена насильственным выходом из Всеобщности. Вспомни: ты когда-то пришел к выводу, что Всеобщность — не просто космический фактор, а часть Мироздания. Не имеет значения, что ты принял это, рассчитывая пустить пыль в глаза. Вывод был правильным. Против Мироздания — ты ничто!»

Тикитикитикитики!

«Смещение!»

Раскин привалился к борту челнока, одновременно разгоняя метаболизм. Войдя в одну фазу со «смещением», он понял, что возня теней за краем пропасти прекратилась, будто бы ее и не было. Над бездной поднимался серебристый туман.

Медленно, но неизбежно он поглотил площадку, разбитый шаттл и человека, вздумавшего сопротивляться природе Забвения и Мирозданию в лице многоликой Всеобщности.

Раскин закрыл глаза, когда по щитку шлема растеклась светлая взвесь. Открыв их, понял, что он не один. Сквозь однородное марево просматривались силуэты трех людей. Они стояли у края пропасти, словно только что поднялись из глубины. Раскин двинулся им навстречу.

— Существует ряд условий, определяющих возможность контакта двух цивилизаций, — сказал Гордон Элдридж, когда Раскин приблизился настолько, что мог бы при желании пожать ему руку. Элдридж был высоким молодым человеком в легком полускафандре без шлема. Зачем ему шлем? Полускафандр сиял, как доспехи архангела. Несуществующий ветер трепал аккуратно подстриженные светлые волосы. Элдриджу было комфортно внутри этого тумана, который, оказывается, превосходно проводил звук. Слева от Элдриджа стояла Скарлетт Грей — в парадной форме, но без кителя, почти такая же высокая, как молодой колонизатор, и мускулистая, словно древнегреческая Артемида. Скарлетт… Ее скрученное агонией тело он оставил в кабине шаттла. Справа… Вероника была одета в те же пятнистые брюки и куртку астрогатора, в которых он увидел ее, когда отлеживался в лазарете «Небиро». Перекладывала заколки из кулачка в кулачок, словно испытывала неловкость. Смотрела под ноги, будто не решалась поднять глаза на Раскина, будто чувствовала себя в чем-то виноватой.

Пережитое крушение и гибель Скарлетт как-то сгладили чувства, которые он испытал, когда понял, что Вероники больше нет. Теперь же, глядя на свою женщину, стоящую в компании двух покойников, он понял, что значит «безвозвратно».

Жестоко Забвение, заставившее пережить это чувство во второй раз.

Контрольный выстрел.

— Во-первых, вектор времени… — начал Элдридж.

Раскин неожиданно сделал шаг вперед и взмахнул перед лицом старого приятеля рукой. Элдридж не шелохнулся, продолжая говорить. Раскин понуро опустил голову. Они — все равно что голограммы, проецируемые рекламными роботами, — понял ушелец, — каких полным-полно на Земле. Электронные глотки, воспроизводящие чужое послание.

— …для этих двух видов вектор времени должен иметь одинаковое направление. Контакт не случится, если одна раса существует, перемещаясь во времени из прошлого в будущее, а вторая, наоборот, — из будущего в прошлое. Кроме того, их временные масштабы обязаны соотноситься, а единицы измерения — секунды, минуты, часы и так далее — иметь равные значения.

— Вероника… — позвал Раскин.

Запоминать! Запоминать каждую черту лица, каждый волосок, каждый жест, пока она здесь — как живая. Ему не выбраться с Забвения, но в свои последние минуты он будет думать о ней и ни о чем другом. Запоминать, черт возьми!

Вероника сжала кулаки. Раскин услышал хруст ломающейся пластмассы.

— Во-вторых, в жизненном пространстве наших условных цивилизаций должны действовать одни и те же физические законы. В-третьих, представители этих рас должны обладать телами сравнимых друг с другом размеров и одинаковой природы. Чрезвычайно сложно человеку, состоящему из органических молекул, не только наладить контакт с существом, плоть которого — поле и волны, но даже отличить его от элементов окружающей среды.

— А «в-четвертых» будет? — устало спросил Раскин. Похоже, Забвение, как и Всеобщность, навязывает ему свои правила. Что ж, придется играть. Скарлетт в ответ на его мысли широко улыбнулась.

— В-четвертых, — невозмутимо продолжил Элдридж, — они должны быть приблизительно равны в могуществе. Межзвездное путешествие — значит, необходимость в технических средствах и энергетических ресурсах, а не перемещение усилием мысли…

— Со скоростью мысли! — вставил Раскин.

— …и со скоростью мысли, — согласился Элдридж. — Исходя из сказанного, становится ясно, что человечество весьма ограничено в выборе союзников. И даже в некотором смысле слепо.

— Не переживай, — Раскин смог усмехнуться, — я привел тебе партнера сравнимых размеров, сопоставимого могущества и… чего еще там? А! Сходной природы!

— Всеобщность сообщала о себе искаженные факты, — сказала Скарлетт. Раскин заметил, что покойная валькирия смотрит мимо него — на разбитый шаттл, в кабине которого… Ушелец поспешно перекрестился. В руке внезапно появилось фантомное ощущение чужих пальцев, сжимающих запястье смертельной хваткой. — Подобно человеческой расе, которая в течение нескольких веков использовала радиотелескопы для поиска сигналов от внеземных цивилизаций, споры Обигура также были заинтересованы в познании Вселенной. Обладая иными чувствами и иными возможностями, они предприняли попытку исследовать чужие миры путем передачи через пространство своей информационной матрицы. Как все мы помним, Обигуровские споры, по сути, — мобильные колонии простейших. Одноклеточные чужих планет, по их расчетам, попав под воздействие излучения, несущего информационную матрицу, должны были принять их сущность, образовать схожие структуры и дать жизнь коллективному разуму идентичного принципа. Для передачи данных Обигуровские споры создали на своей планете три устройства, образовавшие первый Треугольник…

Раскин вспомнил: огромная серая масса, объединяющая миллионы, если не миллиарды Обигуровских спор, высокая, как гора, опутанная белесыми живыми лианами и слизистыми сетями. Видение одного из устройств, о которых говорила Скарлетт, явилось ему на Аркадии, перед тем как он согласился сотрудничать с Всеобщностью.

— Но Обигуровские споры не предугадали, что психократическая мощь их сооружения не только способна преодолеть пространство, но разорвать его: открыть вход в параллельную Вселенную. Что в конечном счете и произошло. Да, коллеги, Всеобщность пришла к нам из параллельного мира! — Скарлетт хитро прищурилась, обводя взглядом несуществующую аудиторию. — Но Всеобщность — не единственный пришелец извне в этой Вселенной. Исследователям всех рангов давно не дает покоя первая планета системы 61-й Лебедя, известная также как Забвение.

— И что с Забвением? — спросил Раскин, предчувствуя, что вот сейчас ему снизойдет откровение, достойное пера Иоанна Богослова. Планета дарила ему знание, потому что он не сможет унести его с пустынной поверхности.

— Всеобщность — поле разума, измерение жизни. То, что поселилось на Забвении (не по своей воле! — хочется отметить сразу, а по досадному стечению обстоятельств), является его полной противоположностью, — убежденно проговорила Скарлетт, и Гордон Элдридж деловито кивнул, соглашаясь.

— Смерть, — прошептал Раскин, — неужели действительно ад? Не может быть…

— Забвение взаимодействует с тем же информационным материалом, что и Всеобщность, однако перешедшим на иной уровень. — Скарлетт покачала головой. — В этом нет ничего общего с религиозными воззрениями людей.

— Забвение тщательно оберегало свою тайну, — сказал Элдридж. — Пока не решило, что имеет возможность вступить в контакт с сущностью, равной ему. При слиянии «поля жизни» и «поля смерти» велик шанс взаимоуничтожения этих двух структур, что полностью соответствует смыслу бытия «смерти». Вот почему Всеобщность не рисковала послать на Забвение частицу себя. И вот почему она не теряла интерес к этой планете: смерть всегда действует на жизнь гипнотически…

Гордон Элдридж говорил дальше. Что-то несомненно важное, что-то, позволяющее взглянуть на мир под иным углом, даже — космогоническое… Но его слова превратились в едва слышный шелест и стали звучать так, как и должны были на планете с крайне разреженной атмосферой. Свечение тумана померкло, лица его обитателей — Вероники, Гордона и Скарлетт — стали плоскими, бесцветными, а затем и вовсе рассыпались на шестигранные мозаичные фрагменты.

Все, что окружало Раскина, превратилось в соты. Склон кратера, площадка, отлетавший свое челнок.

Соты сверху и снизу. Он — небывалый пчелиный король, заключенный внутрь ячеистого шара…

Инициация произошла. Заключенная внутри него Грибница опутала мозг гифами, захватила измененную нервную систему и нащупала контакт с миллиардом ему подобных. Он вошел во Всеобщность вопреки Всеобщности.

…А затем его потащили вверх. Его и из него, — словно через глотку выдернули жесткий зонд, конец которого находился в желудке. Что тянул этот зонд за собой — душу или что иное, менее возвышенное, Раскину понять было тяжело. Он не мог дышать, он потерял не только «верх» и «низ», но и себя в этом пчелином царстве. И еще — ужас: с обреченностью абортируемого эмбриона Раскин наблюдал за скальпелем Всеобщности, который появился из небытия, чтобы отсечь его от системы. От мира, к которому он так тянулся…

Хватка Скарлетт не потеряла силы.

Всеобщность не учла, что Забвение, а вместе с ним — и Раскин опережают объективное время на полторы-две секунды.

Его успели перехватить и удержать.

Он лежал на боку, головой к обрыву. Вытянув руки к грани, за которой опять бесновались пугающие тени. Скарлетт сжимала его запястье. Хотя пальцы валькирии давили на керамический рукав скафандра, он чувствовал, как крепко стиснута его кость, как трещит имплантированный стилет и ранит своего же хозяина. Следом за Скарлетт к нему прикоснулся Гордон Элдридж, а затем протянула узкую ладонь и Вероника.

— Мне будет тебя не хватать… — сказал Раскин, в последний раз глядя в ее странные глаза серо-желто-голубого цвета. — Останься… — выдохнул он, зная, что Вероника не выполнит его просьбы. Она едва заметно улыбнулась, вздохнула и провела невесомой ладонью по округлости его шлема, прощаясь. Вероника уходила во второй раз. За грань, отделяющую мир живых от мира мертвых; за грань, которая с этого дня вновь станет незыблемой.

Безвозвратно.

…Через миг он опять был один. Лежал на краю пропасти, глядя в темное небо, с которого падал неспешный снежок из замерзшего углекислого газа. Одинокий человек в сердце зимы и ночи на безжизненной планете. Снова старый, снова лишенный всякого смысла. Биологическая конструкция с выработанным ресурсом. Он не слышал Всеобщность, Забвение молчало тоже. Никаких «смещений», никаких теней за чертой обрыва. Хронодатчик мерно отсчитывал секунды.

Неужели все закончилось?

Внутри скафандра было до дурноты жарко. Раскин хватал раскрытым ртом горячий, насыщенный испарениями собственного тела воздух.

Но долго это не продлится. К счастью, не продлится.

Вставай, триумфатор, пришла пора праздновать свою пиррову победу.

Раскин перевернулся на живот, заскрипел набившимися пылью сочленениями скафандра. Поднялся на ноги. Взору открылся пустой, уходящий вдаль котлован: дно Кратера. Гладкие стены играли сине-зелеными огнями, будто внутри них было заключено полярное сияние.

Он стоял, любуясь смертоносным блеском глубины, когда вдруг понял, что и вокруг стало светлее, словно над полушарием вечной ночи взошло солнце. Его тень, удлиняясь, поползла к краю пропасти.

Раскин обернулся: на площадку бесшумно опускался объект, состоящий из пламени, свернутого в тугое веретено. Плазменный корабль кухуракуту — Раскин никогда не видел таких, но с первого взгляда догадался, что это именно он.

Кухуракуту первыми пожаловали на мертвое Забвение.

Ушелец стоял, бесстрастно наблюдая, как к нему приближается пятерка пульсирующих бело-голубым спетом кристаллических обитателей Сектора Веги. Ему показалось, что теперь и он сможет понять их язык.

Декабрь 2007 — март 2008

Content

Максим Хорсун
УШЕЛЕЦ

Часть I КОЛОНИЗАТОР. ЗАБВЕНИЕ

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Часть II ЛЕНДЛОРДЫ. ИЛЛЮЗИИ

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Часть III ВСЕОБЩНОСТЬ. ОДИНОЧЕСТВО

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4