Неля Алексеевна Гульчук

Загадка Александра Македонского

Часть первая

I

После восьмого, самого жестокого ранения безжалостной стрелой, пронзившей грудь Александра, царь Македонии, царь Персии, царь царей, прозванный Великим, выступил из индийской земли.

Претерпев фиаско в Индии, на берегах Гифасиса, – позора доселе невиданного, – Великий царь хотел доказать всему миру, на что он еще способен.

Предводительствуемое им войско в конце 325 года до рождества Христова подошло к Гедросийской пустыне.

По этой пустыне возвращалась на родину из Индии царица Семирамида, и из сотни тысяч ее войска не возвратилось с нею в Вавилон даже двадцати человек; Кир Великий избрал себе здесь обратный путь и испытал подобную же участь.

Вглядываясь в цепи бескрайних песчаных барханов, которые непреступной преградой встали перед его армией, Александр внезапно остановил коня.

Первым поравнявшись с царем, Птолемей воскликнул:

– Ты снова хочешь идти навстречу опасности!

– Скорее навстречу судьбе, чтобы познавать неведомое! – поправил верный Гефестион.

Александр молчал, пристально оценивая, словно коварного врага, незнакомую грозную пустыню.

Предусмотрительный Птолемей предостерег:

– Гедросийскую пустыню не удалось покорить ни легендарной Семирамиде, ни Киру. Смотри, не переступи назначенной тебе божественным провидением границы! Не лучше ли, пока не поздно, пойти в обход?

Александр, не колеблясь, ответил:

– Я, АЛЕКСАНДР! И я не дам пустыне победить себя и мою армию!

– Слова, достойные великого Александра, – восхищенно проговорил Гефестион и, скользнув взглядом по озабоченному лицу Птолемея, процитировал Геродота: «Людям, решившим действовать, обыкновенно сопутствуют удачи, напротив, они редко удаются людям, которые только и занимаются тем, что взвешивают и медлят».

Друзья рассмеялись.

– Геродот – великий историк! И он, несомненно, был прав! – согласился осторожный Птолемей.

Александр с охватившим его вновь боевым азартом воскликнул:

– Вперед и только вперед! Наперекор реву ветра, зною солнца, блеску молний! За нами Зевс и победа!

И армия Александра вступила в пылающий ад песчаного моря. Песок, раскаленный, чудовищный в своей массе, песок, необозримый, тихий и зловещий, казалось, затопил всю вселенную душным, сыпучим пламенем.

Воины тащились, едва не падая от изнеможения. Покрытые ранами ноги глубоко утопали в раскаленном песке. Однажды воины стали свидетелями, как нескольких товарищей засосал песок. Но погибающим никто не попытался прийти на помощь.

С каждым днем зной становился нестерпимее, дорога труднее. Падали и не поднимались, тяжело хрипя, вьючные лошади. Короткие передышки под повозками в полуденное пекло не приносили желанного отдыха, усталые ноги не становились легкими.

Только страстное желание победить пустыню заставляло Александра неимоверным усилием воли поднимать воинов снова и снова, чтобы двигаться вперед за группой проводников-индусов, скачущих впереди войска на выносливых верблюдах, которым была не страшна пустыня. Они бежали впереди, выбирая путь между песчаными горами, которые становились все выше и выше.

И сотни песчаных барханов с трудом отступали назад, несмотря на то, что молящие стоны все чаще и чаще пробегали по цепочке воинов.

– Больше нет сил!

– Прикончите нас!

– Остановитесь!

– Зачем было испытывать судьбу?..

Обессиленные люди, отставшие от товарищей, падали на колени или прямо лицом в раскаленный песок…

– Помогите подняться!

– Не оставляйте на погибель в этом аду!

– Проклятие настигнет завтра и вас!

– Александр накликал на нас гнев богов!..

Но их никто не слышал.

Угрюмо отворачиваясь, воины, безмолвные, как призраки, ковыляли дальше мимо умирающих, и просьбы затихали сзади, за мягкими по очертаниям песчаными горами. Враждебное дыхание пустыни заставляло людей все ниже и ниже опускать головы и не замечать страданий других…

– Пустыня страшна для чужеземца! – прохрипел пересохшим горлом Гефестион.

Безлюдье, недостаток воды были здесь самыми малыми страданиями.

Слепящее солнце, жгучая пыль, вызывали воспаление глаз и стесняли дыхание – именно этот кошмар поднимал ропот в войске.

И глаза полководца почти перестали видеть. Он еле держался на лошади.

– Узнай, не кончаются ли пески? – хмуро обратился Александр к Гефестиону.

– Проводники сказали, что еще более двадцати дней пути. Еще далеко.

– Что это? – с тревогой воскликнул приблизившийся на лошади Птолемей, указав на закрытое свинцовым туманом небо.

Проводники с жалобными криками, соскочив с верблюдов, упали на колени. Простерли руки к небу, моля богов защитить от бедствия.

Один из гетайров соскочил с лошади, схватил за плечо проводника и яростно спросил:

– Что случилось?

– Идет песчаная буря, а вместе с ней прилетает смерть…

Гнетущее молчание повисло над войском, нарушаемое только звуками свирепо завывающего в песке ветра… Горячий, он несся с пронзительным свистом. Песчаная мгла разъединила людей. Каждый оказался предоставленным самому себе, одиноким перед лицом невиданного бедствия.

Воины закутывали лица плащами и падали ниц.

Иссушающая буря душила людей. Многие потеряли сознание.

Груды тел животных и людей покрывались толстым слоем песка, заглушающим кашель и стоны.

Песчаная буря бушевала с полудня до темноты. Затем внезапно стихла.

Александр открыл глаза и увидел звездное небо. Звезды были совсем близко, огромные, сверкающие.

В темноте возились воины, раскапывали занесенных песком товарищей. Погибших относили в сторону.

Вконец измученные, почти не различающие дороги, оставшиеся в живых пошли, держась друг за друга, вслед за проводниками.

Наутро многие воины недосчитались лошадей. Из повозок с больными спешно выпрягались оставшиеся в живых животные, а больные воины были предоставлены своей участи. Войско великого полководца с мрачной поспешностью двинулось вперед. Падали закаленные в боях воины, падали чудом оставшиеся в живых вьючные лошади.

Отсутствие дисциплины принимало угрожающие размеры. Александр мрачно, с тревогой наблюдал за происходящим, наконец, приняв решение, спрыгнул с коня, передал поводья телохранителю, пошел вместе с пешими…

По раскаленному песку невозможно было ступать, но Александр, а вслед за ним и воины продолжали путь, не останавливаясь, не оглядываясь. Только вперед, любыми путями вперед…

А впереди, закрывая горизонт, бесконечно повторялись похожие друг на друга песчаные холмы…

В голове Александра бешено стучала кровь, отдавалась невыносимой болью.

…Под палящими лучами солнца несколько воинов увидели небольшую лужу между барханами.

Лужа подернулась ряской, но это была вода! По отряду пронесся радостный хриплый шепот:

– Вода!

– Это вода!

– Хоть глоток, но влага!

Воин снял шлем, осторожно зачерпнул и, боясь расплескать, понес царю. Дрожащими руками протянул Александру шлем.

– Пей, царь!

Александр принял шлем обеими руками:

– Спасибо, друзья мои!

Подняв было воду к пересохшим губам, он оглянулся… Со всех сторон жадно смотрели на него воспаленные глаза…

Резким движением царь выплеснул в песок драгоценную влагу.

Песок мгновенно поглотил ее.

Птолемей воскликнул:

– Это достойно Александра!

Царь просто сказан:

– Я, полководец! Глоток воды мог стоить мне преданности войска.

Александр увидел, как преобразились воины. Исчезло тупое равнодушие, лежавшее одинаковой печатью на усталых, изможденных лицах… Глаза, прежде тусклые и безразличные, теперь внимательно, живо и с надеждой смотрели на своего кумира.

И снова тысячи окровавленных ног погружались и погружались в раскаленный песок…

Шатаясь, Александр брел вместе со всеми. Только страстное желание победить пустыню заставляло его передвигать ноги в такт с Птолемеем, Гефестионом, воинами…

Неожиданно царь остановился, приказал:

– Приведите коня!

Ему привели самого сильного из оставшихся в живых. Он с удивлением воскликнул:

– Почему рыжий? Букефала мне! Где Букефал?

Воин, растерявшись, ответил:

– Царь, Букефал остался в Индии!..

Со страхом и жалостью Гефестион сказал:

– Александр, там, где захоронен твой конь, стоит город Букефалы…

Александр бредил наяву. В обезумевшем мозгу стремительно мелькали видения… Он приложил руку ко лбу:

– Да… Да… что же это я говорю?..

И, тотчас овладев собой, вскочил на гнедого коня. Жестом приказал конному отряду следовать за ним. Он вспомнил, что его озарило:

– Впереди должно быть море!..

Усилием воли он заставлял себя держаться на коне, приникая к густой рыжей гриве… Всадники отставали один за другим. Лошади падали, воины не могли тащиться далее, только Александр и пятеро его неутомимых гетайров стремились вперед. Ближе всех были Гефестион и Птолемей.

Наконец они увидели море.

Вначале Александру показалось – он снова теряет рассудок. Но нет: морская синева выпукло поднялась над белым песчаным берегом.

Царь приказал:

– Копать песок! Нет ли воды?

Изможденные воины вместе с царем принялись мечами копать песок, ища пресный источник.

И вскоре из песка брызнул ключ. Вода была чистая, свежая, холодная! И так близко!

Александр набрал ее в ладони… поднялся с колен, сказал самому себе:

– Жизнь возвратилась!

Переход через Гедросийскую пустыню продолжался шестьдесят дней, страдания и потери на этом пути были значительнее, чем все прежние, вместе взятые.

II

Итак, ему удалось выбраться оттуда, откуда многим не было возврата, из Гедросийской пустыни.

Александр Великий возвращался дорогой побед, возвращался, однако, сомневаясь в себе самом.

Страшные случайности войны, благодаря которым была завоевана Азия, также легко могли изменить все в другую сторону: как одним ударом судьбы счастье царя достигло своего высшего предела, так же легко могло оно и рассеяться.

Возвращаясь, он провел некоторое время среди руин дворцов персидских царей в Персеполе. Теперь он не одобрял того, что содеял ранее.

Стоколонный зал, Ападана, Ворота всех стран, Сокровищница – от них остались лишь жалкие обломки. Он бродил в окружении своих близких военачальников. Многих из самых преданных соратников уже не было с ним.

Среди руин хозяйничали гадюки, раздавались крики сов, бурно разросся колючий шиповник, а в небе кружили вороны.

И он отчетливо вспомнил день разрушения Персеполя, день позора своего, когда он изменил самому себе.

Он вновь услышал шепот Таиды, сидевшей рядом с ним за пиршественным столом в тронном зале Дария…

– Персы за поругание Греции, ее унижение заслуживают мести, царь! И нет для них лучшего наказания, чем сжечь Персеполь…

– Да, да! Именно так! – раздались голоса со всех сторон.

Александр взял со стола золотой кубок с вином и посмотрел на Таиду:

– Не знаю, права ли ты, но пусть на сей раз будет по-твоему. Клит, подойди сюда!

Из-за стола поднялся рослый красавец Клит и направился к царю…

Стоя среди развалин Персеполя, Александр вновь увидел огни факелов, пылающие балки, разрушенные колонны, вновь услышал крики, свист пламени, пьяные крики, хохот, топот множества ног. И среди этой вакханалии огня перед ним вновь предстала красавица Таида, которая поджигала все, что могло гореть.

В глазах ее бушевала жажда мести. Она напоминала богиню мщения Эринию.

Пламя разрасталось, охватив весь дворец.

Их пути скрестились у поверженной статуи нечестивого Ксеркса, заключенной в замкнутый круг огня.

Протрезвевший Александр грустно смотрел на разрушения. Рядом с ним стояла Таида. Она торжествующе улыбалась.

Царь в бешенстве воскликнул:

– Зачем эти руины? Что дает месть? Я сожалею о содеянном!..

– О, царь, ты неправ! Разрушив Персеполь, ты лишь восстановил справедливость. Вспомни, сколько горя Ксеркс причинил грекам, когда сжег Акрополь. Мы должны были отомстить! И отомстили! Есть священная месть!

Александр с гневом взглянул на Таиду:

– Месть никогда не бывает священной. И еще меньше – плодотворной. Глупо разрушать то, что тебе же и принадлежит. Месть – удел слабых, удел глупцов. Но ты, Таида, не слаба и не глупа. Кто же ты?

Их взгляды встретились.

Он мечтал покорить весь мир, она – его, царя царей, Александра. И он впервые подчинился не собственной, но чужой воле! Воле женщины, гетеры, родом из Афин.

В вечерних сумерках промелькнул силуэт перса с кинжалом в руке. В тишине послышался топот ног и отчаянный крик женщины. И снова тишина.

Его слова больно хлестнули ее по лицу.

– Я не хочу больше видеть тебя, Таида! Уходи!

– Когда-то я слышала от тебя другую речь…

Александр молчал, задумчиво глядя перед собой.

Таида повернулась и пошла неуверенной походкой. Вскоре фигура ее растаяла в сумерках…

Неожиданно взор царя натолкнулся на печальное лицо Птолемея.

– Ты все еще любишь Таиду? – пристально глядя в глаза Птолемея, спросил Александр.

– Да, даже мудрость прожитых лет и другие увлечения не смогли защитить меня от ее чар.

– Безумец! Она едва не отняла у нас славу, добытую в бесчисленных битвах. Какой же я глупец! Разве истинно великий человек поддастся уловкам женщины! И это я, Александр, одно слово которого изменило ход истории! Теперь я знаю, что вылеплен из того же теста, что и все смертные, что был ничтожен и слаб.

Птолемей внимательно посмотрел на Александра:

– Не суди так поспешно! Таида – само совершенство. И нет силы более могущественной, чем женщина во всей ее слабости. Тем более, когда она так прекрасна. Как для талантливого полководца нет неприступной крепости, так для нее нет сердца, которое она бы не покорила.

– Ты хочешь сказать, что женщина правит миром?

– Да. Ради нее ведутся войны, ради нее мужчина расточает свои силы, чтобы одарить ее богатствами, ради нее он совершает подвиги и преступления, ради нее добивается славы и власти…

Александр расхохотался:

– Как вдохновенно ты говоришь, Птолемей. Ты, за которым пойдет любая из самых достойных женщин. Ты, покоритель женских сердец. Я не желаю больше видеть Таиду. Мне не страшны больше все женщины мира с их коварством. Если бы не твоя страсть к Таиде, я бы приказал спалить ее в горящем Персеполе.

Птолемей с горечью вскрикнул:

– Александр, умоляю, не искушай судьбу! Да сберегут боги твердость твоего духа и неуязвимость от женских чар, которыми ты гордишься. Моли богов, чтобы твое ледяное сердце никогда не растаяло.

– Ты волен в своих чувствах… А я… Я не желаю больше видеть Таиду. Никогда!.. – жестко бросил Александр своему ближайшему другу.

Да, по ее воле, воле прекраснейшей из женщин, он сжег Персеполь.

И он изгнал Таиду из своего сердца.

Он снова стоял среди руин, над которыми кружили вороны.

Не отсюда ли начался трагический поворот в его судьбе? Не она ли, этот вечный символ настроенных враждебно к Македонии Афин, эта знаменитая красавица, афинская гетера Таида, принесла ему поражения и несчастья? Измена ближайших соратников. Бесславная война в Бактрии со Спитаменом и скифами. Убийство верного Клита, неоднократно спасавшего ему жизнь. И, наконец, бесславный переход через Гедросийскую пустыню.

Войско столь гордо и пышно выступившее из Индии, равнялось теперь только четверти своего состава, и эти жалкие остатки завоевавшего полмира войска исхудали и сделались неузнаваемыми: в висевшей лохмотьями одежде, почти безоружны, немногочисленные лошади были изнурены и жалки, все это представляло собой картину глубокой нищеты и отчаяния.

Он был любимцем Тихе: казалось, он заключил с ней союз. Но непостоянная богиня счастья лишила его своей благосклонности и отсюда, из Персеполя, наметила ему путь навстречу поражениям и несчастьям.

В небе над Персеполем кружили и кружили вороны.

Свист пламени, как и в те далекие дни, отчетливо, будто наяву, преследовал Александра.

Снова и снова он ощущал рядом присутствие Таиды.

«Почему ты встала на моем пути, Таида? Почему я подчинился твоей воле? Так кто же ты?» – мысленно спрашивал себя Александр.

III

Морская синева окрасилась золотом первых солнечных лучей.

Купание в море перед восходом солнца было обязательным в школе гетер.

Таида, одна из самых талантливых учениц школы, любила эти утренние омовения. Соприкосновение с водой умиротворяло ее, и она неторопливо, с большим удовольствием плавала. Ей нравилось ощущать свое тело, плывущим по морю, которое в эти ранние предутренние часы заряжало ее волнующей энергией. Ее захлестывала волна азарта, наслаждения.

Но едва солнечный диск всплывал над морской гладью, море тут же взрывалось сверкающими брызгами.

Из воды, подобно пенорожденной Афродите, Таида появлялась первой. Мокрые волосы струились по ее совсем юному, но уже приобретающему совершенные формы телу. Следом за ней выбегали ее подруги, похожие на нимф, сопровождающих прекрасную богиню любви.

Девушки беззаботно смеялись, поддразнивая на бегу одна другую.

– О, приди ко мне, самый красивый!

– Нет, нет, нет! Пусть будет некрасив, но богат. Я хочу жить без забот и не засыхать от ревности!

– Все-таки красивый и богатый – это лучше…

– А по мне, пожалуй, пусть и похожий на Приапа, у которого вместо головы фаллос, и с избытком сил для любой женщины…

Белокурая Иола закатилась от смеха.

Таида стремительно остановилась и обернулась к девушкам:

– А я мечтаю встретить юношу, похожего на Ахилла, прожившего короткую жизнь, но полную славных подвигов!..

Перед Таидой возникло одно из ярких воспоминаний детства.

Родная сестра матери, после ее гибели от кинжала ненавистного перса, привезла Таиду в Коринф, чтобы посвятить храму Афродиты и отдать в школу гетер.

В зеленой роще они увидели обнаженных девушек, которые совершенствовали летящую грациозную походку Артемиды под неусыпным надзором наставницы.

Таида дерзко спросила красавицу-наставницу:

– А почему они голые?

Наставница ласково погладила ее по голове и, как взрослой, объяснила:

– Не голые, а обнаженные! Ты уже большая! Тебе скоро будет десять! Запомни: нагота на Крите была привилегией царей и высшей аристократии, в Элладе – богов и богинь. А ну-ка, повтори летящую походку Артемиды.

И она, Таида, мгновенно скинула с себя одежды, сбросила сандалии и грациозно прошлась перед наставницей.

Откровенно любуясь своей новой ученицей, наставница с улыбкой проговорила:

– До совершенства еще очень далеко, но я не сомневаюсь в тебе. Дерзай, Таида! Ты рождена, чтобы побеждать!

Вопрос Иолы вывел Таиду из задумчивости:

– Все достоинства редко сочетаются в одном мужчине… Или я неправа, Таида?

Таида обернулась к девушкам:

– Когда мужчина любим, все кажется в нем прекрасным.

Иола заметила:

– Говорят, что в юном царевиче Александре как раз соединились все достоинства.

Девушки, не торопясь, приближались к алтарю, обмениваясь последними новостями:

– Ты имеешь в виду сына царя Македонии Филиппа?

– Да, вы, наверное, слышали, что царь Филипп недавно убит и царевич стал царем Македонии, Александром Третьим, – пояснила Иола и повернулась к Таиде: – Он бы тебе, Таида, пришелся по вкусу.

– Боюсь, что нет. Македонцы, как правило, грубы и невежественны, не то что афиняне или критяне. Это не для меня.

– Между прочим, я слышала, что многие видят в юном Александре надежду на избавление от власти персов. Его мысли устремлены на Восток.

Лицо Таиды вдруг стало серьезным, глаза выразили волнение.

– Я буду иметь в виду сказанное тобой…

Таида смотрела куда-то вдаль. Губы ее были крепко сжаты. Воспоминания о страшных событиях детства хлестнули ее как бичом.

Мать Таиды Арсиноя стояла наверху, у лестницы их богатого афинского дома. Она смотрела на Таиду, улыбалась и звала к себе. Девочка быстро взбежала по лестнице и стала около матери.

Слабеющим голосом мать прошептала:

– Беги, Таида! Сейчас же беги! Спрячься, чтобы тебя никто не увидел!..

Прекрасная Арсиноя опустилась на пол. На ее белоснежном хитоне маленькое красное пятнышко быстро расползалось, окрашивая хитон в ало-красный цвет. Таида вцепилась в руку матери, спросила, не отрывая взгляда от расползавшегося кровавого пятна:

– Мама, мама, что это?

Арсиноя застонала, выдернула руку из рук дочери, строго приказала:

– Беги! Быстро беги! Родная!

И упала, распростершись на полу.

Таида побежала по темным длинным коридорам, где плясали тени от светильников. Из тени выступил перс. Девочка вскрикнула, кинулась обратно, но навстречу ей шел другой перс. Она бросилась в сторону, под лестницу и там увидела узкий лаз, мгновенно влезла и скрылась в нем. Перед лазом остановился перс – высокий, суровый. Постоял и повернул обратно.

Нежный голос Иолы вернул Таиду к действительности:

– Мне кажется, ты чем-то взволнована…

– Так… Печальные воспоминания детства… Мы говорили с тобой о любви… Любовь не приходит по заказу, но я отдам всю себя тому, кто избавит Элладу от ненавистных персов.

– Я не совсем понимаю тебя, Таида…

– Когда-нибудь поймешь…

Она грустно улыбнулась своей юной подруге.

Иола с удивлением посмотрела на Таиду:

– Я не совсем понимаю тебя… Нам, Таида, всего пятнадцать. К тому же политика, войны – дело мужчин!

– Не только, Иола. Не только… Ладно. Побежали!

Девушки подбежали к алтарю, постамент которого венчал фаллос, рождающее начало жизни.

У подножия алтаря один за другим появлялись дары: керамические изображения разных частей тела – изящные женские головки, торсы, венки из плюща, фиалок, лилий, гиацинтов, изображение уродца Приапа с двумя фаллосами, что символизировало его двойное отцовство – от Диониса и Адониса…

Обратившись к алтарю, вознеся руки к взошедшему солнцу, юные гетеры запели гимн бессмертной дочери Зевса, радужно-престольной Афродите, сложенный неповторимой Сапфо.

Закончив пение гимна, златокудрая Иола вышла из круга и заиграла на дудочке-сиринге, извлекая из нее нежные звуки. Она играла для божественного Приапа, скульптурное изображение которого находилось недалеко от алтаря.

Одна из гетер с мольбой обратилась к божеству:

– Великий и сладчайший, нежнейший Приап, пошли мне достойнейшего из достойных, научи дарить страсть и наслаждение!

В школе гетер начался обычный день занятий: хождение по узкой перекладине для совершенствования искусства равновесия, обучение стрельбе из лука – сложившись пополам, подобно искусным акробаткам, девушки кончиками пальцев ног натягивали тетиву лука и точно попадали в цель, стремительные скачки на лошадях… Гетеры, словно амазонки, неслись вперед, прыгая с одной лошади на другую… Самые отважные поднимались на лошадях во весь рост, опускались на колени и даже ложились…

Наставница, откровенно любуясь своими ученицами, приказала:

– Летящая походка Артемиды!

И девушки вслед за Таидой, идущей впереди, продемонстрировали грациозную походку с высоко поднятой головой и совершенной осанкой.

– Хорошо! Теперь хорошо! Можно отдохнуть, – с удовлетворением сказала наставница.

– Вы научились всему, чему мы хотели и смогли вас обучить. Скоро вы покинете стены школы. Вы войдете в мир, чтобы занять в нем свое место. Хочу спросить вас, какой должна быть гетера высшего круга? Что главное?

Одна из девушек ответила:

– Наверное, прежде всего пленять тем, чем одарили тебя Боги. Главное в женщине, а в гетере особенно, красота, женственность…

Наставница улыбнулась и объяснила:

– Справедливо. Красота пленяет мужчину. Но удержать его способен только ум. И тот, что дарован свыше, и тот, что воспитан. Поэтому не менее важно для вас хорошо знать искусство, историю, философию; чтобы овладеть вниманием собеседника, нужно к тому же уметь вести беседу.

Рыжеволосая Ксантиппа, грациозно вскинув изящную головку с точеным профилем, продолжила:

– В совершенстве танцевать и быть неповторимой в искусстве обольщения.

Наставница ненавязчиво настраивала своих учениц на серьезный лад. Ее слушали внимательно.

– Гетеры – спутницы мужчин. Они не только развлекают, но и учат. Учат умению видеть в жизни прекрасное и ценить его.

Таида, удобно устроившись на одной из раскидистых веток, задумчиво добавила:

– Мы призваны вдохновлять художников, поэтов, полководцев!..

– Достойный ответ! Молодец, Таида. Это высшая цель… А что для вас главное в любви? – обратилась наставница к ученицам.

Неугомонная Ксантиппа, недолго державшаяся серьезно, скорчила на хорошеньком личике гримасу и, лукаво взглянув на подружек, бесцеремонно заявила:

– Измены и коварство. А самое главное – всегда думать о своем удовольствии!

Весело рассмеявшись, наставница предостерегла:

– Ну что ж, тогда ты будешь достойна любви лишь портовых грузчиков.

Все беззлобно захихикали, и Ксантиппа вместе со всеми.

– А что думаешь ты, Таида? Как можно завоевать любовь мужчины, к которому стремится душа женщины?

– Боги создали людей разными. А потому нет, наверное, одного рецепта для всех мужчин.

– Пожалуй, ты права… А что для тебя любовь?

– Очень многое. Почти все. Но я не хотела бы в любви потерять рассудок…

– Любовь – это огонь, дорогая Таида, а пламя пожирает разум.

– Я не против борьбы и игры, но я хочу любить и не проигрывать.

– Каждый любящий к тому стремится, но не каждому это удается. Я желаю тебе удачи, Таида… Но все-таки боюсь за тебя…

Таида ничего не ответила. Только улыбнулась в ответ, уверенная в себе.

IV

Школа гетер раскинулась на вершине высокого холма, с которого открывался великолепный вид на оливковые рощи и сверкающие вдали яркой синевой морские просторы Коринфского залива.

Таида и Иола неспешно прогуливались по широкой длинной аллее, ведущей вверх к большому дому, наполовину скрытому листвой.

Они любовались растущими невдалеке олеандрами, вознесшими к небу свои жесткие ветви с кистями душистых цветов. Сорвав несколько цветков, Таида искусно украсила ими свои волосы.

Иола невольно залюбовалась прекрасным профилем и чудесными сапфировыми глазами подруги, в которых горел огонь неудовлетворенных желаний.

Обе подруги в совершенстве владели всеми видами искусств, – поэзией, музыкой и танцами; обе, одна черноволосая, другая золотоволосая, удивительно дополняли друг друга.

Большой дом школы стоял на склоне холма, и к нему вело несколько террас.

Террасы соединялись между собой извилистыми лестницами, их затеняли решетчатые своды, увитые розами. Росшие на террасах лабиринты кустов самшита, тщательно подрезанных, перемежались с бассейнами, в которых били фонтаны, и с цветочными клумбами.

Девушки прошли в боковую аллею, которая вывела их к садам, раскинувшимся позади дома. Здесь деревья были настолько частыми и высокими, что образовывали нечто вроде леса.

Различные породы пятнистых оленей и газелей прыгали по возвышенной части парка, множество редких птиц, перелетая с ветки на ветку, наполняло обширное пространство своими голосами.

Среди платанов, кипарисов, миртов прятались открытые беседки с коринфскими колоннами и маленькие портики.

Подруги любили этот полный жизни сад и проводили в нем после занятий большую часть дня.

– Иола! – обратилась Таида к подруге.

Иола внимательно посмотрела на Таиду.

– Мне скучно, – призналась та.

– Я знаю причину твоей грусти.

– Правда?

– Ты печальна потому, что сердце твое еще не знает любви и тоскует по ней.

– Ты так думаешь?

– Я уверена в этом. Любовь так прекрасна!

Щеки Иолы покрылись легким румянцем, глаза засветились, на устах заиграла очаровательная улыбка.

– За часы любви, которые я пережила, я отдала бы всю остальную жизнь.

– Правда?

– Без сомнения.

– А я не знала, что ты влюблена. Когда это случилось? Расскажи!..

Лицо Иолы залили лучи солнечного света. Она лукаво улыбнулась, думая о счастливом будущем.

– Однажды утром я стояла на берегу моря в полном одиночестве, держа в руках сочный, спелый персик. Раздумывая, съесть его или нет… Но решила повременить…

Таида улыбнулась:

– Персики – твоя слабость. Как это ты удержалась?

– Так решили боги, вернее Афродита, а она знает, что делает… На свое счастье, я положила прекрасный плод на камень, у самой кромки воды… И закружилась, репетируя танец Психеи. Закончив репетицию, я подошла к персику… Персик на половину был съеден…

Таида с интересом и все возрастающим любопытством слушала подругу…

– Да? Кто же это был? Почему я ничего не знаю?

– Ты в это время уезжала в Афины.

– Так это было совсем недавно?

– Конечно. Иначе бы ты давно уже обо всем знала.

Нетерпение Таиды все возрастало:

– И что? Что было дальше? Рассказывай скорее!..

– Я испугалась и бросилась бежать… Твердые шаги настигали меня. Но когда я внезапно оборачивалась, то никого не видела вокруг. Я решила спрятаться за струями водопада… И только я скрылась в прохладных струях, как крепкие руки схватили меня. Я чуть не умерла от ужаса…

– Ну, не томи… Кто он?

– В струях воды я увидела юношу знатного происхождения. Он весело улыбался, довольный своей победой.

– Кто же это был? – снова нетерпеливо перебила подругу Таида.

– Слушай дальше. Когда я отказалась назвать свое имя, он сказал, что тогда мы вместе замерзнем и погибнем под струями водопада. И скромно признался, что половину персика съел он, так как влюбился в меня с первого взгляда. Я вывернулась и бросилась бежать. Вдогонку я услышала, что ему очень холодно и что он непременно умрет под струями водопада, если не узнает, как меня зовут. Тогда я машинально крикнула: «Иола». И он мгновенно оказался рядом… Мокрый, счастливый… Мое сердце забилось сильнее обыкновенного, когда он вплотную приблизился ко мне и спросил меня с горящим взором: «Желаешь ли ты со мной принести жертву Афродите?» И я…

Иола замолчала, улыбаясь от счастья, снова переживая все случившееся с ней недавно.

– Что? Ну что?

Она с облегчением вздохнула:

– Я ответила утвердительно. О, Таида, как приятна и полна блаженства была эта жертва! И он, он предложил мне не разлучаться с ним более никогда… И я, я с радостью приняла его предложение… Теперь я могу умереть, ибо я любила!

– Ты так и не ответила, кто же он?

Иола с нежностью и трепетом произнесла:

– Неарх. Флотоводец царя македонян и его ближайший друг.

– Вот как!.. Это интересно! – задумчиво проговорила Таида.

– Неарх говорит, что и Александр скоро обязательно прибудет в Коринф, чтобы стать во главе всех эллинов и низвергнуть персов.

– Я чувствую, что юный царь – особенный человек, единственный среди всех.

Иола крепко обняла подругу:

– Но и ты единственная, тебе нет равных среди нас, женщин.

Решившись, Таида доверительно сказала Иоле:

– Я хочу принести свою невинность в жертву Афродите. Мне уже пятнадцать. Я могу вызвать гнев богини, если буду еще медлить.

За неспешной беседой подруги незаметно оказались в саду роз.

– Какой волшебный аромат! – воскликнула в восхищении Иола. Она наклонилась над кустом кроваво-красных роз поразительной красоты, с наслаждением вдыхая их аромат. Затем попыталась сорвать одну из роз и, уколовшись о шипы, вскрикнула от пронзившей ее боли… Листья сорванной розы окрасились несколькими капельками крови.

V

Таида с нетерпением ждала того часа, когда в первый раз изведает таинство любви.

В ночь накануне жертвоприношения ей приснилась мать. Ее белое, четко очерченное лицо совсем приблизилось к ней. Она даже почувствовала во сне запах ее умирающего тела. Таида пристально взглянула в глаза матери, полные страдания.

– Что ты пытаешься мне сказать? Мама, родная, я так рада, что ты пришла ко мне. Мне так не хватает тебя.

Долгое время мать лишь открывала рот, как рыба, и лишь потом слова вырвались из глубины ее сердца.

– Возвращайся в Афины, дочка. Уже пора… Ты рождена, чтобы прославить этот город. Жизнь коротка. А тебе предстоит многое совершить. Ты достойная дочь своего города. Ты украсишь его своим присутствием. Возвращайся…

Таида проснулась на рассвете.

Слова матери, услышанные во сне, взволновали и заинтриговали Таиду. Ее охватило чувство тревоги и любопытства.

Откинулся занавес, отделяющий комнату Таиды от комнат других учениц, и наставница, войдя к Таиде, ласково приветствовала ее. Присев на край ложа, она нежно погладила лицо любимой ученицы.

– Пусть этот день навсегда останется в твоей памяти, и пусть все мужчины, которые когда-либо увидят тебя, почувствуют к тебе любовное влечение, дорогое дитя. Запомни!.. Если женщина любит по-настоящему, она подчиняется велению своего сердца. Часто это заканчивается трагически, но пока она испытывает такую любовь, она подобна божеству, она прекрасна.

– Не знаю, смогу ли я ощутить такую любовь, – задумчиво проговорила девушка.

– Мне кажется, что ты – избранница судьбы.

– Что ты хочешь этим сказать, Гелиана?

Гелиана пристально разглядывала свою ученицу, пытаясь угадать ее судьбу.

– На свете нет такого мужчины, если, конечно, он нормален, который устоял бы перед тобой. Даже если это царь…

Сказанное наставницей перекликалось с услышанным во сне и соответствовало ее тайным мечтам. Она достойна любви царя!

– Ты должна одновременно очаровывать и повелевать. Все будет хорошо. Я провожу тебя.

И, сделав знак рабыне заняться туалетом Таиды, наставница вышла из ее комнаты.

Рабыня растерла Таиду смесью миндального и оливкового масел: умелые пальцы массировали каждую мышцу, каждый изгиб, не остались без внимания пальцы рук и ног. Таида закрыла глаза и полностью расслабилась. Закончив массаж, рабыня сняла остаток масла с тела девушки, накрыв его мокрой теплой простыней.

Из ящичка, сделанного из черепахового панциря, рабыня вынула набор алебастровых флакончиков и, расставив их вокруг себя, снова принялась за работу. Теперь настал черед благовоний, незаменимых помощников любви. Греческие красавицы достигли необычайного искусства в применении душистой косметики; каждая имела свои излюбленные ароматы, идеально соответствующие ее типу кожи, внешности и темпераменту.

На мочки ушей, шею и грудь рабыня с помощью костяных палочек нанесла настойку из фиалок, ладони и плечи смазала миррой, в кожу стоп втерла отвар с добавлением лепестков яблонь, внутреннюю сторону бедер растерла розовым маслом, волосы и веки смочила вытяжкой из цветов магнолии. Все запахи были изысканными.

Таида перевернулась на живот, нежась под пальцами рабыни.

Когда массаж и умащивания благовониями завершились, Таида уселась на высокий табурет с перекрещивающимися ножками, предоставив рабыне заниматься ее прической. Сняв с волос девушки ночную сетку из золотых шнурков, рабыня начала расчесывать густые вьющиеся волосы, изобретая прическу при помощи множества гребней и заколок. В конце концов получилось нечто замысловатое с волнами, локонами, обвитыми вокруг головы спиралью, и тяжелым узлом на затылке.

Затем дошла очередь до лица. Рабыня положила легкие тени на веки и провела штрихи темным мелком, удлиняя глаза. На щеки был нанесен легкий румянец, а во внутренних уголках глаз поставлены два красных пятнышка для большей выразительности, губы были покрашены охрой.

Лицо Таиды приобрело чарующий нежный оттенок.

Таида поднялась с табурета. Теперь оставалось нанести последние штрихи. Рабыня припудрила красноватой пудрой ее грудь, покрасила соски, чтобы они были заметны через тонкую одежду.

Рабыня принесла маленькие сандалии с позолоченными пряжками и прозрачный белоснежный хитон. Надев хитон, украсила руки и ноги девушки золотыми браслетами, мочки ушей – серьгами, похожими на падающую каплю, к которым прикрепила подвески из розового жемчуга и золотых кружочков. Но самым изящным было ожерелье из электрона, украшенное жемчужными подвесками. Закончив свою работу, рабыня поднесла к Таиде несколько тщательно отполированных бронзовых зеркал, на обратной стороне которых были выгравированы мифологические сцены из жизни Афродиты.

– Довольна ли ты, госпожа? – спросила рабыня Таиду, внимательно разглядывающую свое лицо и прическу.

– Как ты находишь меня, Иола? – обратилась Таида к Иоле, вбежавшей в комнату и принявшейся рассматривать подругу со всех сторон.

– Ты прекрасней всех. Боги лишат зрения того, кто увидит тебя и тотчас же не влюбится.

Глаза юной гетеры сияли. Изящная фигурка казалась одновременно и тонкой и гибкой. Таида была божественно хороша.

Раннее майское утро еще хранило ночную свежесть и прохладу.

Гелиана и Таида решили идти до храма Афродиты пешком в сопровождении двух рабов. По лестнице они спустились с холма, на котором располагалась школа гетер, и, миновав безлюдные богатые кварталы, виноградники и оливковые рощи, приблизились к обширным садам храма Афродиты Коринфской.

Всюду пролегали тщательно посыпанные песком дорожки, усаженные по бокам диким виноградом, лилиями, гиацинтами и множеством других цветов.

По дороге Гелиана, чтобы развеселить ученицу, рассказала Таиде забавную историю одного жертвоприношения:

– Добродетельная Ксанта, которая проводила дни и ночи за ткацким станком, принесла в жертву Афродите свою рабочую корзинку: веретенце, шерсть и все прочие принадлежности. Она сожгла их на алтаре богини, приговаривая: «Исчезните вы все, заставляющие увядать и блекнуть красоту бедных девушек!» Она украсила чело свое цветами, взяла в руки тамбурин и, пустившись в пляс, решила вести веселую, полную наслаждений жизнь. Затем она стала проводить время в пирах и праздниках.

– Никто не может избежать власти богини, даже боги, тем более смертные, – откликнулась Таида на слова наставницы.

Таида внезапно замолчала и остановилась. Она бывала здесь много раз и каждый раз останавливалась и замирала в восхищении.

Сквозь свежую зелень сверкнул белоснежный мраморный храм, ласкаемый утренними лучами солнца.

Храм стоял на высоком фундаменте выше окружающей его местности и был окаймлен высокой стеной.

Таида и Гелиана, оставив у входа рабов, прошли через врата и очутились на территории храма.

Легкое, изящное беломраморное здание в окружении дорических колонн с великолепной отделкой неизменно вызывало упоение и удивление.

Фронтон храма был роскошно украшен величественным скульптурным декором, посвященным Афродите. Богиня была изображена на колеснице, влекомой тритонами, напоминающими о рождении богини из волн. Здесь же были: голубь – символ любви, кролик – воплощение плодовитости и козел, символизирующий похоть.

Легкая раскраска оживляла мрамор. Красноватый фон подчеркивал белизну фигур, ярко сияла позолота.

На мраморной ленте, опоясывающей здание, богиня шла по лесу в окружении диких зверей, гордая своей лучезарной красотой. Львы, пантеры, барсы и медведи кротко ласкались к ней. Ее божественная красота притягивала к себе стаи птиц.

Богини красоты и грации, прислуживали ей. Они одевали богиню в роскошные одежды, причесывали ее волосы, венчали голову диадемой.

Оторвавшись от созерцания барельефов, Таида сделала несколько шагов по направлению к высокой сосне, прислонилась спиной к дереву и проникновенно проговорила:

– Люблю тебя, великая богиня!

– Да будет милостива к тебе Афродита! – как заклинание молвила наставница.

Они подошли к одной из колонн. Таида внимательно вглядывалась в дверь святилища. Ей не терпелось поскорее увидеть человека, который посвятит ее в таинства Афродиты.

Наконец, одна из створок отворилась, и из святилища появился жрец храма Иерон. Таида ощутила сильные толчки в груди. Она ожидала увидеть красивого, стройного, высокого юношу. Иерон же, напротив, был маленького роста, аскетического телосложения. Глубоко посаженные глаза придавали его облику суровость, а полные губы подчеркивали чувственность характера. Таида отметила про себя, что он до странности похож на изображение Приапа. Эта мысль придала ей уверенность, что ее жертва будет настоящей, ибо принесет не удовольствие, а разочарование и вместе с ним страдание. Она мысленно поблагодарила богиню за посланное ей свыше испытание.

С довольной улыбкой Иерон подошел к Гелиане и устремил на Таиду острый взгляд, отчего у нее по спине пробежала дрожь.

– Это Таида, моя ученица. Она желает принести в жертву Афродите свою невинность и приобщиться к божественным мистериям.

Иерон долгим взглядом испытывал Таиду. Она смело выдержала его тяжелый взгляд, не потупив взора. Наконец, жрец приказал:

– Войди в храм, чтобы пред образом Великой Богини проникнуться ее силой.

Переступив порог храма, она услышала чарующую музыку: звуки лир и кифар сливались со звонкими переливами флейт и сиринг.

В гиероне – святилище – возвышалась статуя Афродиты. Напротив статуи находился алтарь.

Взгляд богини был обращен к входящим, губы словно готовились принять поцелуй возлюбленного, совершенное тело, предмет страсти и поклонения, было обнажено.

Бронзовые светильники, подвешенные на длинных цепях к перекрытиям, имели вид крылатых фаллосов.

На алтаре, окруженном курильницами с благовониями, наполняющими зал пьянящими парами, стояла широкая чаша, на дне которой был изображен мужчина, стоя совершающий половой акт с женщиной, повернувшейся к нему спиной и наклонившейся; с внешней стороны чашу опоясывали изображения эротических сцен: совокупляющиеся друг с другом мужчины и целующиеся женщины.

В святилище, несмотря на утренние часы, было много народа.

Подойдя к статуе Афродиты, Иерон воскликнул:

– О, богиня наслаждения, Великая Афродита! Даруй поклоняющимся тебе все те радости, которые природа может предложить смертным!

Сосредоточенно помолчав, он звучным голосом приказал:

– Таида, предстань перед Богиней!

Оказавшись в центре внимания, Таида почувствовала, как краска заливает ее лицо, тем не менее она подошла к жрецу с гордо вскинутой головой.

– Смотри! – повелел Иерон.

Присутствующие с исступлением стали предаваться ласкам. Мужчины и женщины срывали с себя одежду и отдавались во власть любви. Они вели себя словно опьяненные.

Музыка, пение, стоны и вздохи сливались в едином вакхическом оркестре.

«Неужели Великая Богиня дает толчок такой распущенности?» – спрашивала себя Таида.

Иерон прочитал ее мысли и ответил:

– Любвеобильность – это могучая сила. Афродита дает возможность людям полностью обрести свободу, раскрыться.

Еще ребенком Таида видела, как мужчины и женщины предавались любви, не стесняясь посторонних. Разве не была священной эта любовь? Разве соитие не было наилучшим в человеческой жизни, как утверждали предания?

Изумленная и смущенная, она смотрела на обнаженные тела мужчин и женщин, погруженных во власть инстинкта.

Таида содрогнулась, поняв, что жрец должен овладеть ею у всех на глазах. Она встретилась с его огненным властным взором. Он подошел к ней и неотрывно всматривался в нее, словно змея, завораживающая жертву своим цепенящим взглядом. Она не могла сдержать горькой усмешки при мысли о том, что потратила столько времени на уход за своим телом, – и все для того, чтобы теперь отдать его мужчине столь невзрачному. Она разрывалась между чувством отвращения к жрецу и страстным желанием принести жертву Афродите.

Иерон поднес к губам Таиды чашу с вином и повелительным жестом заставил выпить.

Нежное тепло мгновенно разлилось по телу Таиды. Ее охватило острое желание делать то же, что и окружающие.

Опустившись перед ней на колени, Иерон развязал тесемки ее хитона и, отбросив в стороны полы одежды, раскрыл ее сияющую наготу.

Она была так прекрасна и так доступно близка!

Он пригласил ее сесть на ковер.

После долгого поцелуя приподнялся на локте и всмотрелся в бледное лицо девушки. Ее роскошные волосы разметались в беспорядке и окутали его щуплое тело.

Некоторые женщины рождаются на свет, чтобы искушать и иссушать мужчин. Инстинктивно Иерон почувствовал, что в его объятиях именно такая женщина. Он принялся умело ласкать ее. Очень скоро живот ее начал пылать, бедра двигались под властными опытными руками жреца. Она видела лишь неясные тени охваченных любовной оргией мужчин и женщин, которые светильники отбрасывали на стены и колонны храма. Таида закрыла глаза и вскоре ощутила в себе глубокую кровоточащую рану.

Таида открыла глаза. Она была взбудоражена и никак не могла найти ответа на вопрос, отчего ее душа была охвачена торжеством. Не потому ли, что и вокруг нее царило всеобщее ликование?

– Все мужчины, которых ты встретишь на своем пути, отныне будут твоими рабами, – прошептал Иерон.

Она поднялась во весь рост и, стоя перед алтарем Великой Богини, гордо ответила:

– Мне нужны не рабы, а повелители.

– Ответ, достойный истинной богини!.. – были слова жреца.

Жрец и наставница встретились у одной из колонн храма Афродиты.

– Таида обладает способностью подчинять себе окружающих. Она может влиять на ход исторических событий через властителей мира, так как обладает могучей силой Афродиты. Этот дар богини надо мудро использовать. Запомни это, Гелиана. Таида должна пройти обряд посвящения Великой Богине!..

– Я позабочусь об этом, – ответила согласием наставница.

VI

Посольство Александра ехало в Коринф.

Рядом с Александром – Гефестион, Птолемей, Неарх, Клит, чуть позади – Кратер, Гарпал, Филота… Верные, преданные друзья и соратники. Всегда рядом, всегда готовые защитить или помочь в минуту опасности.

В Азию! В Персию! Во время длинной дороги в Коринф это было главной темой их разговоров, их честолюбивых мечтаний о победах, о славе, о несметных богатствах персидских царей.

Птолемей, уже с юности отличавшийся дипломатичностью, тонко заметил:

– Уж если начинать войну, так надо непременно победить. Дарий – сильный противник. Войско у него неисчислимо. И Азия – чужая страна.

Взгляд Александра остановил Птолемея:

– Сейчас чужая, будет своя. Тем более там много греческих городов… И запомните, надо брать не численностью войска, а умением побеждать.

– Нам сначала в Коринфе необходимо склонить на сторону Македонии все греческие города-государства, – подхватил красавец Гефестион.

– Спарта ни за что не встанет на нашу сторону. Да и Афины всегда в противостоянии.

– Значит, обойдемся без Спарты и Афин, – резко оборвал Клита Александр, уверенно сидящий на широкой спине Букефала. – Перед нами один-единственный путь: завоевание Персии. Мы должны вернуться из похода в Азию людьми богатыми, людьми уважаемыми, о которых останется слава во веки. Если есть у кого-нибудь из вас другой путь – укажите мне его.

– В Коринфе надо добиться, чтобы тебе доверили командование объединенным войском. Надо быть осторожным. Надо обезоружить всех дружбой, подарками. Утвердиться, приобрести влияние в Элладе. Только тогда можно будет начинать поход в Азию, – не унимался Птолемей. – Помнишь, что любил повторять твой отец, царь Филипп? Любой город сдастся, если подойдешь к нему с ослом, нагруженным золотом.

Александр внимательно слушал все эти предупреждения, опасения. Но лицо его с крепко сжатым ртом и холодными властными глазами было замкнуто даже для друзей. В его упрямой голове шла напряженная работа, зрели свои, единственные решения. Угрожать будет он сам! Задабривать? Упрашивать? Да если враги почувствуют его слабость, они тотчас и покончат с ним.

Надо немедленно действовать!..

Надо перешагнуть через все – через предательства, через убийства.

Нелегко быть царем! Нелегко!

Попусту слов Александр не бросал. Он говорил «да» – и это было «да». Он говорил «нет» – и это означало «нет». Таким знали его друзья, и таким воспринимали многие.

В свои двадцать с небольшим Александр – хозяин своим словам, товарищ в бою, идущий смело впереди. Влекущий за собой! За его плечами союз с фессалийцами, победа над фракийцами, гетами, трибаллами и иллирийцами. В этих первых битвах он научился импровизировать в почти безвыходных ситуациях, неожиданно появляться там, где противник меньше всего ждет, действовать быстро и решительно, а также использовать психологическое воздействие для подавления врага.

Ему уже сопутствует счастье победителя всегда и везде, боги благоволят к нему.

Теперь Александру необходимо закрепить свою гегемонию в войне против персов – для этого, полный нетерпения, он и едет в Коринф на синедрион.

Они подъехали к Коринфу на пятый день пути.

На дороге царило большое оживление. Раздавались громкие крики погонщиков мулов, сплошными рядами двигавшихся из гавани к городу и обратно, тяжело нагруженных товарами. Прохладный ветерок, дувший с залива, шелестел листьями оливковых деревьев, с обеих сторон тянувшихся вдоль дороги.

Александр жадно всматривался в чистую утреннюю даль. На вершине высокого холма он увидел колонны храма Афродиты. Там у храма, где-то рядом, жил Диоген в своем пифосе. Он обязательно, завершив дела, поговорит со знаменитым философом, обязательно встретится с ним.

Птолемея занимали несколько другие мысли. Как Афины находились под покровительством богини Паллады, так же и Коринф имел свою покровительницу – Афродиту. Помещенный на высоком холме храм богини любви был виден далеко с моря и из долины. Жрицы богини, очаровательные дочери веселья, жили на вершине горы, которая спускалась к долине искусственными террасами, на которых помещались сады и жилища коринфян.

– Здесь, недалеко от храма Афродиты, находится знаменитая школа гетер. Говорят, лучшие красавицы Эллады обитают в ней, – мечтательно обратился он к Неарху. – Ты приплыл в Коринф раньше нас. Уверен, тебе уже что-нибудь известно об этом. А ну, признавайся!.. Ты же никогда не теряешь времени даром…

Неарх рассмеялся:

– Я поэтому и поспешил на рассвете встретить вас, чтобы поделиться впечатлениями о юных красотках… А их здесь не счесть… Но я отыскал самую очаровательную… и нежную…

– Счастливчик!

– Ничего, у тебя все еще впереди!.. Перед тобой не устоит ни одна из жриц богини!..

Собравшиеся вдоль дороги поселяне – мужчины, женщины и дети – с интересом разглядывали посольство царя Македонии.

– Смотрите, это Александр, сын недавно убитого царя Филиппа.

– Который разбил иллирийцев и трибаллов?

– Да, а также фракийцев и гетов…

– Он же совсем молодой…

– А уже полководец!..

– Талантливый полководец. Видно, весь в отца…

Александр изо всех сил старался сохранять величавое спокойствие. Он прибыл в Коринф! Прибыл, чтобы решить вопрос о походе в Персию.

Посольство проехало через городские ворота.

В узких улицах, среди безоконных стен одноэтажных домов теснился народ. Всюду шум, суета. Но приближались македоняне, и все умолкали, провожая взглядами царское посольство.

В Коринф собралось много народа. От всех эллинских городов-государств прибыли послы. От всех, кроме Спарты и Фив. Спартанцы, как всегда, подчинялись только своим законам, не желали идти за чужим полководцем.

На площади посольство македонян встретили коринфские правители, давние приверженцы македонского царя. Александр обрадовался, увидев знакомые улыбающиеся лица. Спрыгнул с коня. Первым к нему поспешил ученик Платона Делий. Молодой царь крепко обнял его.

Окруженный свитой, сопровождаемой государственными людьми Коринфа, Александр вступил в прохладный зал переговоров.

Александр предстал перед стратегами и архонтами в блестящих воинских доспехах, без шлема, с открытым лицом.

Он оглядел всех присутствующих в зале. На каждом задержал пронзительный взгляд своих синих глаз, точно спрашивал: «Со мною ли ты? Ну, а ты?» Он сделал стремительное движение головой и начал говорить:

– Эллада нуждается в единении, дабы устоять против набегов варваров и самых могущественных из них – персов.

Юношеский голос Александра, звонкий и чистый, был слышен далеко и отчетливо.

– Мнение мое такое: мы садимся на триеры и переплываем Геллеспонт. Оттуда лежит прямой путь в Персидское царство. Мы научим персов уважать греческий правопорядок. Мы победим персов, а воинов наших наградим. Мы дадим им все, что они заслужат в этом походе. Так сказал я, Александр, царь Македонский!

– Персам не скрыться от справедливого возмездия! – раздалось со всех концов.

– Я в это свято верю! – сказал Птолемей Гефестиону. Тот согласно кивнул.

Многие послы прибыли в Коринф готовыми к отпору, настроенными враждебно и настороженно. Но, слушая Александра, проникались расположением и уважением к юному царю.

Делий, ученик Платона, присланный на синедрион эллинами, живущими на азиатском берегу, горячо поддержал Александра, убеждая собрание поскорее начать войну против персов, потому что эллинам в Азии живется очень тяжело.

– Эллины в Азии обречены на погибель! – обращаясь к синедриону, закончил свою речь Делий.

И снова Александр обратился к синедриону:

– Вы уже решили, эллины, что необходимо наказать персов за все то зло, которое они причинили Элладе. Вы вручили моему отцу, царю Филиппу, командование нашими объединенными войсками, но царь Филипп умер. Теперь я, царь Македонский, прошу вас предоставить это командование мне, сыну Филиппа.

Александр сделал долгую паузу. Он скрестил руки на груди и словно бы задумался.

Стратеги зашевелились. Они поворачивались друг к другу, обменивались тайными знаками и взглядами. Выражение лиц изменилось. Их души смягчились.

И это не ускользнуло от острых глаз Александра. Он предугадывал, какое действие возымеют его слова. Стрелы его летели безошибочно. И попали в цель. Восторга еще не было. Но в воздухе уже витало нечто, что сулило успех.

Далее Александр перешел к ближайшим целям военной жизни.

– Разгром Дария неминуем. Необходимо повести войско на Восток в ближайшее время. Войско следует укомплектовать, экипировать должным образом и напутствовать добрым словом. Я, Александр, царь Македонский, не уроню чести эллинского оружия! Я клянусь вам, что войско, предводительствуемое мною, победит и останется верным Элладе!..

Александр закончил свою речь и направился к друзьям, которые взглядами приветствовали его.

При большом стечении народа, в присутствии представителей всех государств Эллады, кроме Спарты и Фив, был возобновлен союз Эллады и Македонии. Ведь самое главное, о чем думали с опаской, но о чем умалчивали, – непобедимая македонская фаланга уже стояла в Элладе.

На этом синедрионе в Коринфе Александру поручили верховное командование всеми военными силами эллинских государств. Он был признан гегемоном эллинов и стратегом-автократом войск эллинского союза. Александр хотел этого, и Александр этого добился!..

В Коринфе начались пиры и праздники. Со всех концов Эллады собрались художники, философы и политические деятели, чтобы посмотреть на царственного юношу, питомца Аристотеля; все теснились около него и ловили каждый его взгляд и каждое слово.

Только Диоген Синопский спокойно оставался в своей бочке-пифосе.

VII

Друзья предпочли собраться в македонском лагере, раскинувшемся на берегу Коринфского залива, в шатре полководца.

– Эта ночь наша, – с гордостью сказал Александр, довольный результатами коринфского синедриона. – И никто нам не помешает провести ее так, как мы хотим.

Кроме Гефестиона, Птолемея, Неарха и Клита на пиршество были приглашены скульптор Лисипп, Филота, Никанор и Гектор, сыновья Пармениона, а также Кратер и Гарпал.

Верный друг Гефестион провозгласил:

– О Александр, тебе благоволят боги, а ты благоволишь, словно бог, своим верным друзьям.

Александр обнял друга, громогласно объявил:

– Эта ночь принадлежит мне и вам, моим друзьям, собравшимся в этом шатре. Сегодня я не хочу ни о чем думать. Веселья, вина – вот чего жаждет моя душа.

В шатре легкий аромат, словно в храме Зевса. В бронзовую коринфскую курильницу были подсыпаны крупицы финикийского ладана.

Светильники освещали ровным желтоватым светом пиршественный стол.

Гефестион, тайный любитель яств, вина и азартных игр, закуску придумал отменную: мягкие сыры, маслины, копченая скумбрия, гусиный паштет. Ярко алели на столе фанаты. Но Гефестиону было мало и этого: жареные дрозды в окружении спелых слив привели в восторг македонских полуночников.

– Я лишаюсь дара речи! – воскликнул Неарх.

Птолемей трагическим голосом предупредил:

– Смертные не смеют прикасаться к пище богов!..

Александр же выразил пожелание поскорее испробовать еду, рекомендованную Гефестионом.

– Друзья мои, – сказал царь, – я не прочь поговорить об еде, но ведь еще лучше вкушать ее.

С этими словами он возлег на ложе и занял почетное место за столом. Раб-виночерпий принес чаши с вином.

– Воду – убрать, – приказал Гефестион. – Мы обойдемся сегодня чистым вином.

– Эвоэ! – хором воскликнули пирующие.

Попробовав паштет из гусиной печенки, царь закатил глаза и радостно завизжал. Это развлекло друзей, и они, сначала осушив кубки, набросились на еду.

Вскоре за столом стало весело, говорливо. Любвеобильный Птолемей вспомнил о женщинах, посетовал на их отсутствие. На что Гефестион заявил, что нынче пир мужской:

– Если на Лесбосе женщины предпочитали общество без мужчин, то почему бы и нам не остановить свой выбор на чисто мужской компании? Почему бы нам не предпочесть ее женской?

Птолемей не согласился:

– Женский смех облагораживает мужское собрание. А женские груди? Губы? Еще кое-что?..

– Есть нечто более прекрасное, – возразил Гефестион. – Разве красота мужчин не затмевает порою женскую красоту?

За столом поднялся шум. Одни кричали – да, другие – нет. Александр слушал и усмехался. Пил себе вино. Очень это интересно, к какому все-таки выводу придут спорщики.

Клит попросил Александра разрешить спор.

– Я не в состоянии, – резко бросил полководец. – И та и эта любовь имеют свои достоинства. За любовь! И пусть каждый придаст этому слову свое значение!..

Все подняли и осушили чаши с вином.

– Будет ли нынче музыка? – поинтересовался Птолемей.

– Всему свое время, – успокоил друга Гефестион. – До рассвета целая вечность.

Царь не спеша беседовал с Лисиппом. Речь шла о том, чтобы изваять бюст Александра. Это нужно во всех отношениях: для сегодняшнего дня и будущих времен. Скульптор приберег для этой работы уникальный кусок мрамора. Для Александра и только для Александра!..

Александр поблагодарил Лисиппа и поднял чашу:

– Я высоко ценю вашу любовь и дружбу и, в свою очередь, отплачу вам сторицей.

И выпил за друзей.

Вслед за царем полную чашу поднял Лисипп:

– О Александр! Нет в мире ничего выше великого сердца! Самое горячее мое желание, чтобы ты позировал мне!

– Да, конечно! Но лучше всего после похода!

– О, нет! – возразил Лисипп. – До! И только до!

– Я согласен, – дружески сказал Александр, пребывающий в благодушном настроении. – Но первое, что следует сделать на этом пути – выпить чашу.

Скульптор с величайшей готовностью исполнил просьбу царя.

– Ну, а теперь самые модные в Коринфе музыканты готовы усладить уши пирующих, – объявил Гефестион.

В шатер молча вошли музыканты в белоснежных хитонах, стали в отдалении от пирующих и поклонились. Один был с флейтой, второй держал лиру, а третий принес большой, тяжелый тригонон и поставил рядом с собой. Музыканты были красивы. Как на подбор.

По знаку Гефестиона они заиграли. Музыка отвлекала пирующих от яств. Мелодичные переборы тригонона сплетались с другими инструментами столь причудливо, что компания невольно заслушалась. Музыканты играли легко. Чувствовалась отличная сыгранность.

– Восток, – тихо заметил Лисипп.

– Да, – согласился чуткий Птолемей.

– Восток нас погубит, – неожиданно бросил Клит.

Александр удивленно поднял брови:

– Почему?

Клит не отвечал. Пил себе вино. Затем неохотно бросил:

– Я так думаю…

Музыка продолжала звучать вкрадчиво, дурманяще. Мелодия овладевала, захватывала в плен слушателей. Неожиданно Клита прорвало:

– Вначале мы ощущаем в этой музыке что-то глубоко чуждое нам. А спустя несколько минут, она покоряет, начинает нравиться.

– Очень нравиться, – согласился с Клитом Александр.

– Вот так всегда! – горько усмехнулся Клит. – Когда Восток учил нас есть лежа, наши предки сперва возмущались. Теперь же мы не мыслим, как это знатные мужчины могут есть сидя. Я боюсь, что в каждом из нас уже течет восточная кровь.

– Тебя это пугает? – поинтересовался Александр.

– Да. Я теряю частицу своей эллинской души…

Музыканты неожиданно возвысили голос. Из нежненькой, из мягко чарующей, обволакивающей музыка сделалась властной, напряженной, чуть ли не угрожающей. Будто налетела буря, все сметая на своем пути.

VIII

В этот день толпа на Агоре была особенно оживленной. Под временными навесами и портиками, защищающими от дождя и солнца, расположилось бесконечное множество лавок с разнообразием товаров греческого рынка.

Продавец венков с гордостью раскладывал свой товар: венки из мирт, из роз, из плюща, гиацинтов и фиалок. Со всех сторон раздавалось:

– Купите венок из гиацинтов… из фиалок…

– Обратите внимание на венок из роз…

На возвышающихся платформах-киклойях были выставлены гончарные изделия. Все, начиная от крошечной плоской без ножек фиалы и до громадного кратера, вмещающего в себя сто мер вина, было сделано с одинаковым изяществом. Даже посуда для ежедневного употребления, даже те сосуды, в которых греки держат свое вино, мед, масло, – прекрасны.

Стоявшие около киклойи горшечники яростно спорили, наперебой расхваливая свой товар:

– Мои килики, чаши, амфоры самые лучшие!..

– Разбиваки, трескуны, горшколомы, сыроглинники коварные, нападите на весь его товар…

– Посмотрите, какая роспись… Они легки, прочны, не пропускают воду…

– Чтоб демоны залезли в твою печку…

На рынке костюмов находили своих покупателей мегарские плащи, фессалийские шляпы, сикионские башмаки, фракийские охотничьи сапоги, изящные женские зонтики. Тут же рядом обувщик снимал со стопы мерку у покупателя, поставившего ногу на кусок кожи.

Продавцы старались превзойти друг друга, расхваливая прохожим свой товар:

– Не проходите. Загляните вот сюда!..

– Купите зонтик для жены!

– Купите масла!

– Отведайте меду!

Сидя за длинными деревянными столами, работали на Агоре менялы-трапезиты, обменивая деньги всех стран Ойкумены…

– Обменяйте серебряные статеры из Македонии…

– Вот вам серебряные монеты из Коринфа…

– Возвращаю долг с процентами…

– Обменяйте деньги из Катаны…

Около статуи победительницы в беге собрались люди, которым была нужна работа.

– Кому требуется превосходный повар?

– Рекомендую первоклассного портного!..

Среди этого шума раздались звуки труб… Это трубили трубачи, идущие впереди общественных глашатаев, которые заявили:

– Внемлите нам, граждане Коринфа! Вчера в нашем городе в присутствии всех государств Эллады возобновлен союз Эллады и Македонии!..

– Слушайте нас, люди Агоры! Александр, царь Македонский, провозглашен полновластным стратегом, предводителем всеэллинского войска!..

Вокруг глашатаев толпился народ: простолюдины, молодые евпетриды, философы с учениками, воины, рабы-эфиопы, скифские полицейские…

– Говорят, Александр очень образован и даже мудр, несмотря на молодость.

– Его учитель сам Аристотель.

– Он смел как лев…

– Да… Но и неудержим в гневе…

– Теперь-то, наконец, мы вступим в персидские земли…

– Оракулы говорят, что у молодого Александра великое будущее…

– Смотрите, смотрите, афинские красавицы идут!..

Головы всех посетителей Агоры повернулись в сторону идущих Таиды и Иолы… Они шли, словно не замечая восхищенных взглядов толпы.

– Прекрасны как сама Эллада!..

– Что и говорить, гармония во всем!..

Толпа расступалась, образуя коридор.

Ни один из мужчин не мог пройти мимо, не остановившись, хоть на мгновение, не проводив красавиц восхищенным взглядом. Мужчины, шедшие вдвоем или группами, прерывали разговор; скучающие лица вдруг оживлялись, нахмуренные лбы разглаживались, каждому становилось веселее. Причина этого заключалась в том, что молодые женщины были удивительной, необыкновенной красоты.

В числе людей, внимание которых было привлечено красотой незнакомок, были Птолемей и Гефестион, одетые в гражданские одежды, но при оружии, молча шедшие рядом.

Птолемей проводил изумленным взглядом черноволосую Таиду:

– Ради одного этого зрелища стоило прибыть в Коринф.

На лице Гефестиона блуждала усмешка:

– Я думаю, мой дорогой друг, важнее все-таки было приехать сюда, чтобы Александр был избран вождем эллинов в персидском походе.

Птолемей пропустил реплику друга мимо ушей, не отрывая взгляда от Таиды.

Таида заметила восхищенный взгляд Птолемея, устремленный на нее:

– Иола, ты не знаешь, кто эти двое, держащиеся с таким достоинством?

– Знаю, мне Неарх о них рассказывал… Тот, что не спускает с тебя глаз, – Птолемей, сводный брат царя, а другой – Гефестион, самый близкий его друг.

– Прекрасен, как молодой бог!

– Да, но говорят, что он на женщин не обращает внимания…

– За что же его так покарали боги?

Обе девушки в сопровождении вооруженных рабов и почитателей медленно двигались по рынку.

Внимание Таиды привлекли лошади, которыми торговал мужчина с брюшком. Особенно белая кобылица.

Кобылица перебирала ногами, ей не хватало терпения стоять на месте, мускулы играли под блестящей кожей.

К торговцу лошадьми подошел в сопровождении рабов богатый горожанин:

– Сколько же ты хочешь вон за ту белую кобылицу?

– Двенадцать талантов.

– Двенадцать – за одну кобылу?

– Да, за одну. Но такая и есть только одна.

– Посмотрим, какова она в беге.

Богатый горожанин сделал знак рабу. Молодой раб подошел к кобыле. Но, когда он захотел сесть на нее, она с диким ржанием встала на дыбы и отпрянула в сторону. Раб кричал на нее, старался усмирить, укорачивал повод. Но от этого кобыла только впадала в ярость. И каждый раз, как только раб намеревался вскочить на нее, взвивалась на дыбы.

Богач начал хмуриться, гневно бросил торговцу:

– Ах ты, плут! Она же совсем дикая. Двенадцать талантов за строптивую лошадь, которую надо держать на привязи.

– Пусть будет десять талантов – ни оболом меньше…

– Даю тебе шесть… Я сказал последнюю цену.

И богатый горожанин, давая торговцу возможность одуматься, очень медленно зашагал прочь.

К торговцу лошадьми подошла Таида. Рядом с ней встала златокудрая Иола.

– Даю десять талантов!

Как свойственно всем людям, уже пожалевшим, что покупка достанется другому, горожанин резко обернулся, вскричал:

– Нет, я раньше пришел!

Торговец возразил:

– Ты давал только шесть!..

Богач высокомерно спросил у Таиды:

– Зачем тебе эта лошадь? Все равно ведь с ней не справишься…

Таида сверкнула глазами:

– Может быть, ты сам хочешь справиться с ней? На вид ты очень смел!..

Стоявшие в толпе люди громко рассмеялись. Богатый горожанин отступил и стал в стороне.

Таида сделала знак Иоле, та взяла у стоящего сзади раба флейту и заиграла. Полилась нежная мелодия.

Подойдя к лошади, Таида ласково положила ей руку на морду и, заглянув в глаза, тихо сказала:

– Афра! Белоснежная красавица! Мы полюбим друг друга, правда?

Звуки флейты и ласковый женский голос успокоили лошадь. Гетера позволила ей бежать по кругу и сама побежала рядом, не выпуская из рук поводьев. И все это время ласково поглаживала лошадь.

– Афра, ты самая красивая кобылица в мире!

Гетера сделала знак служителю. Тот воткнул в землю дротик с привязанной в центре древка петлей. Таида поставила ногу в петлю и, держась за древко дротика, легко вскочила на лошадь. Та стояла смирно, не шелохнувшись.

Птолемей удивился:

– Она не только красива как богиня, но смела и находчива, как македонский воин!

Гефестион пренебрежительно произнес:

– Беда, если она столь же умна!

– Да ты просто женоненавистник, Гефестион.

Оба рассмеялись.

Белоснежная кобылица, вскинув голову, бежала красиво, легко, словно летела на невидимых крыльях, а красавица Таида сидела на ней как влитая – сияющая, гордая, торжествующая…

Восхищенный взгляд Птолемея неотрывно следил за всадницей:

– Какова?!. Вот женщина, достойная царя!..

Вплотную приблизившись к другу, Гефестион снова попытался остудить его пыл:

– Царя достойны лишь великие свершения…

Таида чувствовала, что Птолемей не сводит с нее глаз, и ее глаза сверкали от упоения своей победой. Соскочив с лошади, она подвела ее под уздцы торговцу:

– Пришлите за деньгами в дом Таиды!

Гетера передала поводья служителям, и те повели белоснежную кобылицу вслед за девушками – черноволосой и златокудрой.

Толпа расступилась перед Птолемеем и Гефестионом, пропуская красавиц.

Внезапно Таида встретилась взглядом с Птолемеем, сосредоточенно, затаив дыхание, следившим за ней. Не задерживаясь, она прошла мимо. На лице молодой женщины отразился неподдельный интерес, но Птолемей уже не увидел этого. Он не замечал и друга, говоря самому себе, как в бреду:

– Клянусь Афродитой, такой женщины я не встречал никогда. Я обязательно найду ее!

Красавицы уходили от Птолемея и Гефестиона все дальше и дальше. Толпа праздной золотой молодежи двигалась за ними.

Слова Гефестиона вернули Птолемея к действительности:

– Нет, мой друг, я вовсе не отрицаю женщин. Ты видишь лишь оболочку, которая и в самом деле прекрасна. Я же всегда пытаюсь увидеть, что за ней. Эта красавица внушает мне тревогу, когда я вижу твой влюбленный взгляд, устремленный на нее… Впрочем, моя тирада для твоих ушей звучит, по меньшей мере, глупо – сейчас ты все равно ничего не услышишь и не поймешь…

– Здесь ты попал в точку, Гефестион!

Друзья снова рассмеялись.

Стараясь успокоить друга, Гефестион подсказал:

– Знай: в златокудрой девушке я узнал Иолу, возлюбленную Неарха.

Птолемей повернулся к приятелю:

– Признаюсь тебе: ее подруга просто очаровала меня своим совершенством. Обязательно познакомлюсь с ней. Думаю, что Неарх поможет мне в этом.

На губах Гефестиона блуждала усмешка:

– Запомни: боги завидуют красоте смертных, а потому красота опасна. К тому же мудрец прав, утверждая: красивая возлюбленная – чужая возлюбленная.

Стена мужских спин скрыла грациозные фигуры девушек и белоснежную лошадь.

Птолемей подошел к торговцу лошадьми:

– Пошли за деньгами в лагерь македонян. Палатку Птолемея покажет каждый. И сообщи Таиде, что лошадь подарена мной.

Торговец наклонил голову в знак того, что все понял и исполнит.

IX

Древняя критская богиня, защищающая очаг, со змеями в руках стояла на краю стола, за которым удобно расположился на корме триеры под навесом Неарх. На плече молодого флотоводца удобно расположился разноцветный попугай.

На столе также лежали свитки… На лавке стояли модели военных кораблей, кораллы, диковинные раковины южный морей…

Неарх внимательно изучал карту, затем развернул один из свитков со сложными геометрическими фигурами и математическими расчетами… Погладил на ходу обезьянку, бегающую на длинной цепи, которая постоянно воровала со стола лакомства и виноградины. Оторвавшись от свитка, он подошел к незаконченной модели военного корабля. Снова вернулся к столу, начертил на глиняной дощечке несколько формул.

Услышав шаги, Неарх нехотя повернул голову и увидел буквально влетевшего по скрипящим сходням запыхавшегося от быстрого бега Птолемея. Вид друга был настолько нелеп и взбудоражен, что Неарх невольно рассмеялся.

– Ты быстроног, мой друг, как вестник богов! Я уже испугался, что ты опрокинешь триеру…

Еле переводя дыхание, Птолемей присел на край свернутого каната, чистосердечно признался:

– Не смейся, Неарх… Ты знаешь, я влюбился!.. Ты не поверишь, Эрот пронзил мое сердце!

– Опять влюбился? В который же это раз? Птолемей, пощади себя, а то ведь на серьезные дела сил не хватит…

Неарх продолжал улыбаться, глядя на возбужденного друга. Потом хлопнул в ладоши:

– Критий!.. Принеси холодного вина. Надо охладить пыл этого пленника Эрота.

Раб принес и поставил на стол кратер с вином и две чаши. Разлил вино.

Птолемей вылил немного вина за борт, произнес:

– Афродите!

Мгновенно осушил чашу. Не находя себе места, стал вышагивать по палубе. Наконец сел.

– Клянусь Зевсом, прежде мне была не знакома роковая страсть. Думал – от любви терзаются лишь в трагедиях Еврипида.

Смакуя вино, Неарх продолжал наблюдать за другом:

– Теперь успокойся. И не сердись, что я улыбаюсь, – влюбленные, тем более пылко, всегда вызывают улыбку, как у трезвого пьяный. Так кто твоя избранница на сей раз?

– Ты знаешь ее и только ты можешь мне помочь. Это подруга твоей Иолы.

Попугай пронзительно закричал:

– Иола! Иола! Красавица! Неарх любит Иолу! Красавица!

Обезьяна, внимательно следя за происходящим, стала стремительно уничтожать виноград.

Неарха озарило:

– Таида?

Птолемей с мольбой в голосе проговорил:

– Неарх, мне нужна твоя помощь…

– Ах вот оно что!.. И ты, смелый воин, талантливый военачальник, так неуверен в себе, что просишь о помощи? Впрочем, я могу понять тебя. Таида – подруга моей Иолы, и я знаю ее непростой, очень горделивый и независимой характер… Ее любви добиваются самые богатые и знатные афиняне…

С чувством собственного достоинства вскинув голову, Птолемей строго взглянул на Неарха:

– А я, по-твоему, кто?

– О, конечно, ты знатен и богат…

Неарх отошел от стола и, прислонившись к борту триеры, прищурившись, оглядел друга с ног до головы:

– …К тому же молод и недурен собой. Суховат, правда, но хороший петух всегда тощ!.. Это каждому известно…

– О боги! – простонал Птолемей. – Неарх, мне, право, не до смеха! Стрела Эрота впилась в меня, кажется, довольно глубоко.

– Раз ты просишь, познакомлю тебя с Таидой… – озабоченно сказал Неарх. – Достойнейшей из гетер!.. Но помни: в любви не бывает равенства… Кто-то конь, а кто-то всадник. А всадник, особенно если это женщина, обычно не знает ни жалости, ни сочувствия. Не выказывай, по возможности, свой любовный пыл…

И прибавил с особой серьезностью:

– И еще! Не окажись для женщины ступенькой, по которой она взбирается вверх. Клянусь Посейдоном, как бы ты не пожалел потом о своей просьбе.

Птолемей задумался над словами друга.

– Не сердись. Я просто предупредил тебя. Кстати, Таида срочно умчалась в Афины…

– Что же делать? – невольно воскликнул Птолемей.

– Я не узнаю не знающего поражений Птолемея. Мчаться на свидание. Не встретился сегодня – встретишься завтра. От тебя трудно ускакать. Кажется, она уехала с Лисиппом.

– Это не соперник…

– Не знаю, не знаю. Лисипп не красив, намного старше нас. Но он талантлив. Женщины любят выдающихся мужчин.

– Ты все сказал, Неарх?

– Пока все.

– Спасибо. Я готов скакать в Афины. Жду твоего сигнала.

X

Пристанище Диогена расположилось в кипарисовой роще Краний, в небольшой пещере, ведущей в Коринф. Эту пещеру философ облюбовал потому, что в нескольких стадиях на Акрокоринфе, перед храмом Афродиты, находилось любимое место отдыха и развлечения граждан, с которыми он любил вести долгие беседы. Диоген выстелил пещеру душистыми травами. Здесь же находился и знаменитый пифос, в котором жил мудрец.

Отряд гетайров по приказу Александра остановился. Молодой царь в сверкающем шлеме и латах, поверх которых развевалась красная мантия, соскочил с колесницы, друзья и телохранители – с коней.

Небольшая группа из приближенных царя направилась к пещере.

Неарх подошел к поваленной набок и наполовину врытой в землю бочке-пифосу, заглянул в нее и, увидев, что там никого нет, в недоумении обратился к Птолемею, что-то разглядывающему вдали:

– Где же может находиться обитатель этого дворца?

Птолемей указал на человека, сидевшего у самого края обрыва:

– Беседует с Вселенной!..

Философ, нагой, лишь в набедренной повязке, в полном одиночестве любовался первыми лучами восходящего солнца, обратив к нему свое лицо и мускулистое тело.

Александр со свитой подошел к Диогену.

Увидев перед собой роскошно одетых молодых воинов, Диоген обратил к ним свое горбоносое лицо, на котором можно было легко прочесть спокойствие и безмятежность мудреца.

Царь поздоровался с ним:

– Хайре! О, Диоген, царь Александр приветствует тебя!

Немного подумав, Диоген ответил на приветствие:

– А я Диоген – собака!

Гефестион удивился, наклонился к Птолемею, с подозрением спросил:

– Собака?

– Он же киник, – ответил тот.

Философ невозмутимо продолжал:

– Все собаки кусают своих врагов, а я кусаю своих друзей. Для их же спасения.

– Ты единственный из философов, кто не поздравил Александра, царя македонян, с избранием его вождем всех греков в персидском походе, – сурово напомнил Гефестион.

Диоген едва заметно усмехнулся:

– А… Ты и есть тот самый царь, про которого говорят, что он решил прибрать к рукам весь мир, все народы?

Нищий философ откровенно насмехался.

– Для их же блага, – встал на защиту царя-друга Гефестион.

Но Диоген не отреагировал на слова Гефестиона. Он разговаривал только с царем.

– И как же ты распорядишься покоренным тобой миром, если, конечно, боги позволят тебе сделать это?

Молодой царь спокойно дослушал вопрос философа, выдержал для вежливости паузу и ответил:

– Я создам совершенное государство, Диоген! Смешаю народы и дам им равные права.

Философ с сомнением произнес:

– Но возьмут ли? Человеческое существо противоречиво. Чернь безрассудна. Глупость предрассудков, верований безгранична. Их не искоренишь силой… Законы жизни людей надобно переписать при помощи разума… Может быть, воплотить твою мечту подвластно времени… Долгому времени, царь…

Военачальники, стоявшие позади Александра, молча; внимательно слушали философа. Ироничную улыбку Неарха, блуждавшую на его лице, когда он осматривал жилище Диогена, сменила задумчивая сосредоточенность, в которой читалось почтение к мудрецу.

Александр ответил:

– Я знаю, Диоген, что построить гармоничное государство в несовершенном мире – трудная задача. Но я попытаюсь это сделать… Не успею я, продолжат другие. Начало должно быть положено.

Диоген поднял руку вверх, указав на небеса:

– Совершенна, о царь, лишь гармония небесных сфер… – Подумал, потом закончил: – Я желаю тебе удачи… Но прежде обрети гармонию в собственной душе. Ты же сам, как огонь.

Птолемей, Гефестион, Неарх и Клит переглянулись, боясь, что вспыльчивый Александр разгневается, но он оставался спокойным.

– Мы оба, Диоген, лишь исполнители воли богов: тебе – проповедовать душевный покой и простоту, мне – действовать…

– Но, согласись, жизнь, полная опасностей, жертв, для тебя лично и людских, лишена гармонии, потому что итог ее предначертан роком, Ананкой…

С внутренним достоинством Александр возразил:

– Я по-другому читаю свиток своей судьбы. Мое прочтение созвучно с гекзаметрами божественного Гомера: слава, которую стяжает герой в этой краткой и лишенной гармонии жизни, переживет века. Благодарю тебя, Диоген, за мудрую беседу. Если бы я не был царем, то хотел бы стать философом.

– Хорошие слова… Наверное, идеальное государство родится тогда, когда цари будут философами и философы царями…

– Мы живем в своем времени и обязаны думать о нем… – возразил царь. – По-разному мы читаем знаки судьбы, и каждый идет своей дорогой. Но я с уважением отношусь к твоим взглядам. Проси, что хочешь!

С некоторым недоумением посмотрел Диоген на царя, отвернул лицо и спокойно произнес:

– Думаю, что моя просьба не обременит тебя…

Все ждали, что еще скажет философ, что попросит у царя.

– …Отступи немного в сторону и не заслоняй мне солнце, царь!

Постояв в раздумье, Александр с улыбкой ответил:

– Отступать – не в моих правилах, но я сделаю это из уважения к тебе…

Царь отступил в сторону, спросил:

– Это все?

И услышал поразивший его ответ:

– Да, и ничего более… Царю, чтобы царствовать, нужен, конечно, весь мир. А философу, чтобы мыслить, необходимо гораздо больше – вся Вселенная. И она у философа есть. А больше ему ничего не надо.

Александр пристально взглянул в глаза мудреца:

– Неужели ты и вправду хочешь, чтобы все люди на земле переселились из своих домов в пифосы? Чтобы все жили, как ты живешь?

– Я просто хочу доказать, что можно жить счастливо, довольствуясь малым. Заметь, животные живут без одежды, без огня, не делают больших запасов пищи, а всегда здоровы и доживают в бодрости до самой смерти. А люди? Они изобрели столько наслаждений, но часто не дотягивают до старости, болеют, едва волочат ноги. И роскошь, и теплая одежда, и добротные дома, и сладкая обильная еда, и дорогое питье не помогают, все это людям не на пользу. Знаешь почему?

– Почему?

Диоген вздохнул, пригладил обеими руками бороду, посмотрел в небо.

– Так почему же людям все не на пользу? – переспросил царь, любуясь атлетическим телом философа, его гордым горбоносым профилем.

– Потому что свою мудрость и знания они употребляют не на достижение правды и свободы, а лишь на то, чтобы изобретать все новые и новые наслаждения, которые разрушают тело и душу. Когда желаешь многого, то многого и боишься, многому завидуешь, на многое надеешься и от многого страдаешь. Только довольствуясь необходимым, становишься полностью свободен и счастлив и, ничего не боясь, смело вступаешь в борьбу со злом.

Диоген замолчал. Молчал и Александр.

– Ты ничего более не хочешь мне сказать? – спросил Диоген, когда молчание слишком затянулось.

– Я не хотел огорчать тебя, но так и быть. Отказаться от всего ради свободы – это говоришь ты. Познать все ради свободы – это говорю я. А какая свобода лучше – увидим.

– Нет, не увидим, – возразил философ. – Потому что я уже обрел свою свободу, а ты своей свободы не достигнешь никогда.

– Ты нравишься мне, Диоген. Будь моим другом, – предложил царь.

– Властителю и друг подозрителен.

Сделав знак свите об окончании беседы, Александр пошел к колеснице.

– Запомни изречение Платона, царь: «Если бы оказалось неизбежным либо творить несправедливость, либо переносить ее, я предпочел бы переносить!» – крикнул мудрец вдогонку удаляющемуся царю.

Но Александр не услышал напутствия пророка.

Отстав на несколько шагов, друзья шли вслед за царем.

Неарх спросил:

– Как ты думаешь, Гефестион, остался ли Александр доволен беседой с Диогеном?

– …Учитывая, что последнее слово как будто осталось за философом… – вмешался в разговор Птолемей.

Помедлив с ответом, Гефестион заметил:

– Думаю, что царь размышляет над тем, что сказал Диоген, а не о том, за кем осталось последнее слово.

В беседу друзей вторгся молчаливый Клит:

– Пока так, наверное, Гефестион!.. Пока! Все зависит от числа побед. С их увеличением желание выслушивать возражения уменьшается…

XI

В повозке, запряженной четверкой лошадей, Таида мчалась в Афины. Ее сопровождал Лисипп, философские беседы с которым все больше и больше захватывали ее ум. Напутствие матери о том, что дочь прославит Афины, город в котором она была рождена, постоянно вспоминалось.

Всякий раз, когда она ехала по Священной дороге, соединявшей Элевсин с Афинами, она с большим волнением ожидала очередного поворота.

Достигнув наивысшей точки перевала Айгалеос, Таида, как обычно, приказала рабу остановиться, легко соскочила с повозки и подошла к краю обрыва. Перед ней расстилалась равнина Афин.

Таида выросла у подножия Акрополя, под защитой Афины Паллады, в широкой долине, обрамленной лиловыми горами. Всякий раз, стоя на краю обрыва, она вспоминала богиню Афину, заставившую распуститься священное оливковое дерево. Она с наслаждением вдыхала знакомый с детства аромат: соленый морской воздух смешивался с горьковатым, душистым запахом циний, которые росли по краям дороги.

Над равниной господствовали три горы: Гиметт, Парнас и Пентеликон. Каждая из них имела собственные краски и свой собственный характер.

Вершина Гиметта, изрезанная расщелинами, славилась своими пчелами. Народ утверждал, что именно здесь родилось искусство строить ульи и приучать пчел к труду.

Более высокий Парнас имел дикий вид и был покрыт густыми лесами. Охотники очень любили его, потому что там встречались волки, медведи и свирепые кабаны.

Самая выразительная из гор, окружающих Афины, Пентеликон, славилась знаменитыми мраморными карьерами.

Раз в год по этой дороге Таида с подругами сопровождали наставницу в Элевсин на мистерии.

Элевсинские мистерии были в античном мире особо почитаемы. Они касались культа «великих богинь». В незапамятные времена одна из греческих колоний, переселившаяся из Египта, принесла с собой в тихий залив Элевсина культ великой Исиды под именем Деметры, или Вселенской матери. С тех пор Элевсин стал центром посвящения.

Небольшой храм с ионическими колоннами, великой девственницы Персефоны, притаился в глубине долины, среди священной рощи, между групп тисов и белых тополей. У входа в храм пришедших встречали иерофантиды, жрицы Персефоны, в белоснежных пеплумах, с венками из нарциссов на головах. Они пели священные мелодии дорийского напева, сопровождая свои речитативы ритмическими жестами.

«О, стремящиеся к мистериям! То, что вы увидите, изумит вас! Вы узнаете, что ваша настоящая жизнь – не более чем ткань смутных и лживых иллюзий. Сон, который окутывает вас мраком, уносит ваши дни в своем течении. Но позади этого круга темноты разливается вечный свет. Да будет Персефона благосклонна к вам, и да научит она вас переплывать этот поток темноты и проникать до самой небесной Деметры!»

Но самым запоминающимся для Таиды был последний день, когда вечером в священной роще жрицы храма под открытым небом разыгрывали сцену похищения Персефоны. Она улыбнулась, вспомнив слова Деметры, обращенные к Персефоне: «Не слушай голоса хитрого Эроса с чарующими взглядами и коварными речами».

– О чем ты задумалась, Таида? – услышала она голос Лисиппа.

– О переменчивости судьбы…

– Я слышал, ты происходишь из знатного царского рода по линии отца…

– Да, но персы истребили весь мой знатный род… И вот я… гетера…

– Гетера!.. Ты должна радоваться этому, а не печалиться… Ведь красота – дар богов, более могущественный, чем власть и богатство. Красота приносит радость людям, взирающим на вас…

– Талант – тоже дар богов, Лисипп! А произведения искусства приносят радость душе, – ответила она ему.

Таида и Лисипп подъезжали к Афинам. Оба жадно всматривались вдаль.

На пологом склоне холма уже отчетливо были видны стены города и красная черепица крыш… И вдруг они увидели над городом сверкающее, подобно звезде, копье…

– Богиня Афина! – с восторгом произнес Лисипп. – Это ее копье блестит… Оно светит золотой звездой морякам, плывущим домой… Фидий обессмертил себя на века…

– Афинское государство всегда славилось великими людьми… А теперь… небеса Афин покрыты тучами, – с грустью сказала Таида. И неожиданно спросила: – Лисипп, ты помнишь битву при Саламине?

– Меня тогда не было в живых…

– А я помню… Наставница так ярко рассказывала об этом. Это была самая славная для эллинов битва, потому что они защищали свою родину от персидских варваров…

– Золото персидского царя и сегодня сжирает души эллинов. Оно, подобно смертоносному яду, разлилось по рукам трибунов и городских властей.

– Ты прав, Лисипп. Внутри Афин мятежи и ссоры разнузданной демагогии.

Лисипп рассмеялся:

– Я никогда не предполагал, что красивую женщину так могут волновать политические события. Ты должна думать о любви, о поклонниках, об искусстве, в конце концов.

Таида оставила слова Лисиппа без ответа. Она подняла голову к Акрополю… Ей захотелось немедленно соскочить с повозки и побежать по тропе, огибающей холм Акрополя, и ступить на мраморные ступени, ведущие в прекрасный мир эллинской богини. Ей вспомнились врезавшиеся с детства в душу слова матери: «Персы ворвались в Аттику и опустошили Афины…»

Она услышала низкий, ласковый голос Лисиппа, который словно читал ее мысли:

– Трудно поверить, что этот город был когда-то опустошен.

– Да, – со вздохом ответила Таида, – я никогда не забываю об этом.

– Как могли афиняне допустить варваров в свой город? – задумчиво произнес Лисипп.

Таида отчетливо увидела торжествующего врага разнузданно танцующего на развалинах ее родины. Ее глаза наполнились гневом:

– Это были несметные полчища. Вот на этом холме, что против Акрополя, стояли персы. Отсюда они вели осаду. Они завертывали стрелы в паклю, зажигали, а потом стреляли ими из луков. Афины горели. Укрепления обрушились, и варвары вошли в Акрополь. Среди защитников были и мои предки. Они погибли…

По щекам Таиды текли слезы. Как будто все происходило с ней. Она живо представляла это опустошение, дым, пепел, горящие развалины родного города.

Лисипп ласково погладил ее по руке:

– Смотри, твой любимый город снова стоит во всей красоте!

Не сговариваясь, они сошли с повозки и пешком направились к Акрополю. Глядя в глаза Таиде, Лисипп с улыбкой проговорил:

– Хорошее дело надо начинать с утра!..

К Акрополю Таида и Лисипп поднимались по тропе, которая вела их по уступам холма вокруг Парфенона – большого храма Афины Паллады. Парферон был виден им то с одной стороны, то с другой. И наконец Таида, а следом за ней Лисипп ступили на белый мрамор священных ступеней Парфенона.

– Вот образ порядка, создание чистого разума, – воскликнул Лисипп.

Таида указала на Эрехтейон:

– А там растет священная олива Афины – прародительница всех олив, выросшая из камня.

Лисипп и Таида замолчали, залюбовавшись раскинувшимися внизу площадями и улицами Афин, освещенными утренними лучами. Отсюда хорошо была видна Агора, колоннады нижних храмов и портиков, театр Диониса, Одеон, Булевтерий, Толос, крыши жилых кварталов, башни Дипилона и Священных ворот. В той стороне, куда смотрела Афина Парфенос, возвышались два холма: ближний – Ареапагос, на котором находилось верховное судилище, и дальний – Пникс, на котором стояли храм Ареса и Литос, камень, с которого перед народным собранием выступали ораторы и стратеги. В пещерах под Пниксом томились узники, так же Сократ и Фидий, великий философ и великий скульптор.

Скульптор тихо произнес:

– Отсюда видна статуя Афины Парфенос, созданная вдохновенным Фидием, но не видна тюрьма под Пниксом, в которой он умер, не дождавшись суда.

– Говорят, что он был отравлен врагами Перикла.

– Его обвинили в хищении золота и слоновой кости, из которых он изваял Афину Парфенос, богиню-покровительницу этого города…

– Фидий принес Афинам вечную славу!..

– Афины же хотели обречь его на вечный позор. Смерть Фидия и Сократа отольется тщеславным афинянам слезами бесчестия.

Таида взглянула на скульптора и не узнала его: восторженное и добродушное лицо было искажено гневом, губы плотно сжаты, глаза сощурены.

– Но хватит о печальном, – весело встряхнула головой Таида и лукаво посмотрела на своего спутника, – лучше полюбуйся фронтоном храма.

– Прекрасный совет! – согласился Лисипп.

Величавые в своем спокойствии дорические колонны, окружая храм, словно оберегали его. Краски фронтона – красная, желтая, голубая – радостно и нарядно сияли среди благородной белизны мрамора. Скульптор с интересом разглядывал мраморный барельеф, который тянулся над колоннами. На фронтонах собрались боги Греции: громовержец Зевс, могучий властитель морей Посейдон, мудрая воительница Афина, крылатая Ника. Завершал скульптурный декор Парфенона фриз, на котором была представлена торжественная процессия во время праздника Великих Панафиней: всадники, девушки, погоняющие быков, шествие старцев, женщины с ветками пальмы – эмблемой мира.

Оставив Лисиппа любоваться барельефами, Таида с волнением вошла в мягкий полумрак храма, чтобы взглянуть на Афину Деву.

Афина стояла во весь свой огромный рост в сиянии золотых одежд и высокого золотого шлема. Она была чиста и величественна. Сверкала нежной белизной слоновой кости. Она олицетворяла собой постоянство и гармонию жизни под покровительством мудрой и прочной силы. Воплощение божественного разума и создание человеческого разума блистательно соединились в этом творении рук вдохновленного Фидия.

Таида подошла поближе к статуе, подняла глаза и встретилась со сверкающим в полутьме взглядом богини. Богиня смотрела на юную прекрасную женщину внимательно, испытующе…

И Таида опустила ресницы.

Затем, приняв решение, смело подняла глаза на богиню…

XII

Жрица храма Паная и Таида, не спеша беседуя, шли по аллее, ведущей к святилищу Афины, время от времени останавливаясь, чтобы вдохнуть аромат жимолости и горького лавра.

Речь Панаи была тихой и неторопливой:

– Персы продолжают жестоко мстить эллинам, натравляя одни города на другие. Междоусобные войны разорили нас, ослабили, ничего не осталось от прошлого величия Афин. И теперь, пожелай того персы, они могли бы покорить нас и превратить в рабов.

– Персы снова мечтают о мести, – тяжело вздохнув, сказала Таида.

Паная, само воплощение мудрости и простоты, согласно кивнув продолжала:

– Ни Спарта, ни Фивы, ни Коринф – не сильны. Все едва дышат… Наш город наполнен до краев ненавистью и завистью. Нам следует вспоминать слова Мальтиада, разгромившего персов при Марафоне…

– «От нас зависит станут ли афиняне рабами или укрепят свободу», – процитировала слова великого полководца Таида.

Жрица похвалила гетеру:

– Ты прекрасно образована!

Они шли вдоль вековых платанов, серебристых тополей, гигантских вязов, окруженные торжественной тишиной. Таида с жадностью ловила каждое слово жрицы, слова которой были созвучны ее мыслям.

– Все здесь наслышаны об уме и смелости Александра, царя Македонии. Многие пророчат ему славу объединителя эллинов.

Таида взглянула на жрицу, в глазах ее был вопрос и решимость:

– Чем я, служительница Афродиты, могу помочь Афинам?

– Ты молода, умна и прекрасна. А красота – великая сила, которая может управлять миром. Цари и стратеги ведут в бой войска. Впереди светлых надежд идет темная сила. Зло всегда впереди. Ты, Таида, должна указать царю Александру истинный путь, мудрое решение. Мудрость на троне принесет счастье всем.

– Александр Македонский объединит всех эллинов и отомстит персам за наши страдания и позор, – убежденно сказала Таида.

Остановившись и положив руки на плечи Таиды, жрица пристально посмотрела ей в глаза:

– Знай, в переплетении событий, из которых складывается история мира, бессмертные боги порой прибегают к помощи простых смертных. Ты – наследница знаменитой афинской династии, которую нечестивый Ксеркс жестоко истребил. Готова ли ты стать посвященной Великой Афины?

Таида, не задумавшись, ответила:

– Готова.

Жрица продолжала испытывать Таиду:

– Но ведь ты должна будешь восторжествовать над слабостями духа и плоти. Тебя не должны будут задевать оскорбления, привлекать земные соблазны, если они не служат главной цели, для которой боги избрали тебя. И горе тебе, если ты по слабодушию не выполнишь их предначертаний. За всеми посвященными строго следят, держат ли они обещание.

В глазах гетеры была непреклонная решимость. В жертву Афродите юная Таида принесла свою девственность, на жертвенный алтарь Афины она приносила свою судьбу.

Таида безмолвно вместе со жрицей вступила в святилище Афины. Зал был темен и пуст. Дрожащий огонек светильника лишь слабо освещал лицо жрицы, торжественное и суровое.

– В последний раз вопрошаю тебя, Таида, готова ли ты выполнить обет – отомстить персам за поругание Эллады?

– Да!.. Мне ненавистно само воспоминание о персах!..

Жрица больше ничего не сказала, отвела Таиду в центр святилища и, быстро дунув на светильник, погасила пламя.

Таида стала всматриваться в темноту.

Высоко в нише, где находилось изваяние Афины, раздались звуки, словно кто-то играл на лире. Дальний конец зала внезапно озарился – там появилась прекрасная богиня. Вслед за ней вырвалось отвратительное чудовище, которое, изрыгая проклятья, зверски терзало молодого бога, а затем уселось на трон. Множество человеческих теней носилось вокруг чудовища подобно тяжело раненным птицам.

Время от времени Таида чувствовала прикосновение к своему телу холодных крыльев невидимых мерзких тварей. Наконец она начала смутно различать двигавшиеся во мраке чудовищные формы кентавров, гидр и горгон.

В ее сознании быстро замелькали картины: менялись цари, гибли и веселились народы, землетрясения и наводнения сотрясали землю. Она испытывала ужас утопающего, задыхающегося под напором воды, и в страшной борьбе теряющего сознание.

Когда она пришла в себя, кромешная тьма окружала ее, тьма, в которую прокрадывался ползучий полусвет, мутный, призрачный, устрашающий. И в этом свете Владыка Добра сражался с Владыкой Зла. Победа склонялась то в сторону одного, то в сторону другого. Но ни один так и не одержат верх.

В темноте раздался голос жрицы:

– Проникла ли ты, Таида, в значение того, что тебе дано было увидеть?

– Проникла! Обряд посвящения завершен?

– Он только начался!

Все окутала тишина, глубокая и черная, как царящий в храме мрак. Вязкая, тягучая тишина проникла в самое сердце Таиды. Ей стало жутко, ведь голос полного безмолвия страшнее леденящего кровь вопля. Страх сковал гетеру, в сознании билась одна только мысль – бежать! Немедленно бежать! Нет, огромным усилием воли приказала она себе. Пусть я умру, но я выдержу все испытания.

Таида мысленно вызвала образ богини и начала молиться:

– Афина, великая богиня, поддержи меня. Вдохни в меня силы!

И вдруг все переменилось. В Таиду впились горящие глаза, послышались страшные шорохи. Тьму пронзили лучи света. Они мерцали и переливались, наплывали друг на друга, сплетались в мистические знаки. Лучи кружились и плясами все быстрее и быстрее. Наконец все слилось в бешеном вихре. Таида плыла по светозарному океану. Волны взлетали, низвергались, вознося ее то ввысь, то швыряя в бездну.

Таида почувствовала, что силы ее иссякают. Ее поглотило ничто. Она умерла!

Но жизнь внезапно вернулась к ней. Она снова стояла в темноте храма, в изумлении разглядывая сама себя…

Она услышала шелест листьев, шум прибоя, легкое дуновение ветра.

Неземной голос произнес:

– Велико было твое желание встретиться со мною здесь, в моем храме, и ты проявила великое мужество. И я тоже страстно желала увидеть тебя здесь. Ведь боги любят тех, кто любит их. Знай, Таида, я не творю будущее – его будешь творить ты. Тебе дана свобода выбирать! И победишь ты или потерпишь поражение, зависит от того, насколько ты сильна и чиста сердцем. Но я всегда буду охранять тебя, так как, подарив тебе свою любовь, я дарю ее навек, хотя порой тебе будет казаться, что я забыла тебя. Но помни: коль победишь – тебя ждет великая награда; проиграешь – страшная кара падет на тебя. Я надеюсь, что ты будешь служить мне верно.

Нежный голос умолк.

Над алтарем заклубилось облачко, которое стало менять очертания. Вот оно посветлело, засветилось, и перед Таидой вновь возникла статуя богини во всем ее величии.

Святилище озарил свет.

Перед Таидой предстала жрица Паная со светильником в руке:

– Уже день, Таида, – день твоего второго рождения… Ты прошла таинство посвящения и родилась заново.

Двери святилища распахнулись во всю ширь.

Превозмогая слабость, ошеломленная, потрясенная, Таида двинулась за жрицей на яркий утренний свет.

Она возвращалась в свой дом по аллее парка. Слова жрицы эхом отдавались в ее сознании:

– С помощью богов ты будешь плести паутину, в которую завлечешь молодого царя. Ты овладеешь его мыслями, покоришь его сердце и подчинишь его ум нашей воле. Но если ты изменишь своему долгу, тебя ждет кара богов и презрение эллинов.

XIII

Едва прибыв в Афины, Таида сразу оказалась в зените славы и поклонения – о ней говорил весь город, поэты и художники восхваляли ее красоту.

Никто из знатной молодежи Афин не отказывался от приглашения в ее дом, где Музы и Грации встречались в сообществе с Эросом.

На пир, который устраивала гетера в честь своего возвращения в родные Афины, стремились попасть все светила города.

Пир восходящей столичной звезды должен был поразить своим великолепием и изобретательностью. Однако действительность превзошла все ожидания. Таида и Иола, приехавшая из Коринфа помочь подруге и решившая остаться в Афинах, были непревзойденными мастерицами по устройству захватывающих зрелищ.

Ложа и столы были поставлены прямо в саду – в доме не нашлось такой комнаты, где могли бы разместиться все приглашенные гости. Да и ночь была теплая и тихая, даже пламя в многочисленных светильниках не колебалось. Звездное безлунное небо было прозрачным и чистым. Душно пахли розы, фиалки и жасмины, растущие в саду.

В разных концах сада группы музыкантов наигрывали приятную музыку.

Гости входили в дом через дверь, которая была завешена пологом из карфагенской ткани, расшитой причудливыми узорами из золотых и серебряных нитей.

Прибывающих гостей встречали рабы, сопровождали к скамьям, снимали с них сандалии и омывали ноги и руки из серебряных сосудов, затем окропляли благовониями и надевали на головы венки из живых цветов.

Большие и удобные ложа со множеством мягких подушек были расставлены по всему саду. Рядом с каждым из них стояли девушки. Самые известные из афинских гетер присутствовали на пиру. Лица их сияли приветливыми улыбками. Они все были словно на подбор. Все были поистине очаровательны в прозрачных нарядах светлых тонов.

Лисипп, прибывший на пир одним из первых, с удовольствием созерцал эту картину взглядом художника. Наконец, он подошел к Таиде, встречающей гостей у лестницы, ведущей из дома в сад.

Гетера была одета роскошнее, чем когда-либо: в хитон персикового цвета, ниспадающий грациозными складками к маленьким ножкам в позолоченных сандалиях. Одежду дополняли ослепительно сияющие ожерелье из драгоценных камней, серьги и браслеты.

– Я восхищен той гармонией, которую тебе удалось так искусно создать: божественные звуки, услаждающие слух, нежные ароматы цветов для обоняния и, наконец, прекраснейшие девы для глаз и наслаждения.

Таида наградила Лисиппа самой нежной из своих улыбок:

– Выбирай себе ложе, дорогой Лисипп, и ту, которая приглянулась тебе.

Взгляд Лисиппа встретился с сияющими глазами Таиды.

– Разнообразие красавиц не мешает мне сделать выбор. Я предпочитаю остаться с тобой.

Выбирать ложе было привилегией гостя, вместе с ним выбиралась и девушка, стоявшая рядом. Исключением было лишь ложе, возвышавшееся в центре сада, которое предназначалось для хозяйки дома. К нему и направился скульптор.

Несколько молодых людей уже играли в коттаб – плескали остаток вина из фиалов в чашечку, укрепленную на подвижном коромысле. Попавшие в цель радостно смеялись, довольные победой.

Другие гости поудобнее устраивались на своих ложах, принимая полулежачее положение, опираясь на левое предплечье и оставляя свободной правую руку. Взгляды всех были устремлены к центру сада.

Наконец Таида заняла свое место на центральном ложе рядом с Лисиппом.

Мальчики-виночерпии замелькали между ложами, разнося гостям первые чаши. По мере того как чаши пустели, беседа оживлялась. Угощение было обильным – от дичи, мяса, пряных колбас, сыров различных сортов и экзотических фруктов ломились столы.

Наконец, началось представление, которое открыла Иола.

Златокудрая дева в сопровождении молодых нарядных танцовщиц спустилась по лестнице в сад. Она поднесла к губам украшенную золотом и дорогими камнями флейту и извлекла из нее чудные, завораживающие звуки танца. Мелодию подхватили юные флейтистки в хитонах нежно-зеленого цвета.

Танцовщицы были в коротких нарядах, таких прозрачных, что они казались легкой дымкой на их совершенных фигурах. Грациозные тела соединялись, разъединялись, образовывали скульптурные группы и сплетались снова в подобие букетов цветов.

Гости замерли, не допив чаши, не договорив слова, не закончив жеста, очарованные музыкой и танцем.

– Хариты смягчают наши сердца и наполняют их дружелюбием и радостью, – сказал своей подруге один из гостей.

Внезапно, единым движением танцовщицы расстегнули фибулы, и их легкие одежды соскользнули на землю. Теперь обнаженные тела совершенных форм неистово двигались, словно охваченные лихорадкой страсти, наклонялись станы то в одну, то в другую сторону, напрягались и расслаблялись мышцы живота. Их груди колыхались, лица пылали, на них появилось выражение возбуждения.

Весь сад наполнился аурой лихорадочного желания.

Даже Лисипп, обычно сдержанный, почувствовал биение крови в висках и наклонился к Таиде:

– В твоем доме, прекрасная Таида, Музы и Грации встречаются с Эросом.

– Так же, как и в жизни, Лисипп.

Музыка оборвалась одним слитным аккордом. Юные танцовщицы, подхватив одежды, убежали.

Гости разразились возгласами удовольствия.

Вновь заиграла музыка, и вслед за танцами началась пантомима.

Лисипп оценил эту весьма искусную перемену: сначала пробудить чувственность гостей, доведя их почти до исступления, а затем дать пищу для ума.

Молитвенно вздымая руки к небесам, участники представления выражали свое восхищение красотой Психеи, которую изображала Иола. За происходящим, стоя в стороне, ревниво наблюдала Афродита. Когда Психея удостоилась почестей, предназначенных самой богине любви, и путь ее стали усыпать цветами, Афродита в гневе отвернулась.

Один из представителей золотой молодежи с придыханием произнес:

– Иола так хороша, словно и есть сама Психея!

Его подруга, возлежавшая рядом, ревниво глянула на молодого человека и с наигранной улыбкой, в пику ему, заявила:

– Сейчас должен появиться сын Афродиты Эрот. Его играет сам Ликон… И я должна заметить, что не только его игра, но и он сам великолепен.

Тот, для ушей которого все это было сказано, кажется, даже не заметил укола и продолжал следить за Психеей – сквозь тонкую ткань легко было разглядеть совершенную девичью фигуру.

Разгневанная Афродита повелительным жестом указала Эроту на Психею. Эрот согласно кивнул, извлек серебряную стрелу из золотого колчана и направил ее на Психею.

– Нельзя вообразить себе более трагической судьбы, – воскликнула Таида. – Психея – пленница плоти. Она живет, дышит и думает только о ней.

– Разве это не прекрасно? А что же, по-твоему, любовь? – поинтересовался скульптор. Его утонченный вкус угадывал в Таиде что-то особенное, отличающее ее от всех остальных женщин.

– Это высший экстаз!..

Лисипп улыбнулся:

– Своеобразная философия.

– Это моя собственная теория. Не забывай, что у гетер достаточно времени для размышлений о любви.

– Ну и к каким выводам ты еще пришла?

– Что большинство мужчин совершенно не способны к любви. Для них легче командовать целой армией, вершить судьбы мира, не в лучшую сторону, чем любить. И еще: по-моему, гораздо лучше быть любимой, чем любить самой.

– Как же так, если любовь – высший экстаз?

– Тот, кого любят, обладает таким могучим влиянием, что может изменить многое к лучшему в этом мире.

Лисиппу все больше и больше нравились смелые, не лишенные остроумия рассуждения гетеры. Внезапно он встал, сбросил гиматий, закрепил его на столе, достал из складок одежды кусок угля, который всегда носил с собой, и, усевшись поудобнее, стал рисовать Психею.

В это время Эрот склонился над спящей Психеей и поцеловал ее.

Ночная бабочка влетела в огонь светильника и упала, сгорев в нем. Заметив это, Лисипп оторвался от рисунка, наклонился к Таиде, также проследившей за печальной участью бабочки, и с затаенной грустью сказал:

– Бабочка летит на огонь, не зная, что обожжет крылья или сгорит в нем сама… Мы же знаем, что страсть способна погубить нас, и все же не противимся ей…

Таида усмехнулась:

– Дорогой Лисипп, твое сравнение само по себе, конечно, верно, но нельзя забывать, что человек наделен разумом и в его силах повести себя так, чтобы не сгореть, как эта несчастная бабочка.

– Наши представления о собственных возможностях часто являются нам такими, какими мы хотели бы их иметь… Жизнь сложнее, нередко печальнее… Впрочем, мир, в котором нет страсти и печали, неинтересен… Во всяком случае, мне. И я думаю, что многие готовы были бы сгореть в огне, если сквозь пламя видели бы твой лик, Таида…

Таида лукаво взглянула на Лисиппа:

– И ты тоже?

– Конечно!

– Спасибо, Лисипп. Я, как и всякая женщина, не могу не быть благодарна за такое признание. Но я слишком хорошо отношусь к тебе, чтобы желать талантливому скульптору Эллады участи бабочки.

– Отчего же? Быть бабочкой прекрасно. Это светлый символ. Ведь душа человека подобна крылатому насекомому, которое то ползет по земле червяком, то возносится к небу бабочкой. Сколько раз она была гусеницей и сколько раз – бабочкой? Она этого никогда не узнает, но она чувствует, что у нее есть крылья.

Психея с повязкой на глазах ощупывала лицо, шею, плечи Эрота. Порой она пыталась сорвать повязку, но тот не давал ей это сделать. И лишь когда Эрот разметался на ложе любви, Психее удалось приподнять ее. Взглянув в прекрасное лицо юноши, она замерла очарованная его красотой.

Грозный удар грома словно предупредил об опасности. Почувствовав угрозу, Психея закружилась, заметалась, пытаясь вырваться из заколдованного круга, но усилия ее были напрасны. Она напоминала опалившую крылья бабочку.

Лисипп задумчиво смотрел на Таиду, отложив в сторону рисунок.

– А ты, Таида, изведала муки любви?

– Нет, Лисипп!.. Пока нет…

Помолчав, она прибавила:

– Мне кажется, любовь для того, кто любит, с одной стороны – экстаз, а с другой – недуг.

– Любовь – не недуг, нелюбовь – недуг. Так считал Сократ, и я согласен с ним.

Лисипп снова продолжал рисовать.

Простирая руки к небесам, Психея молила вернуть ей возлюбленного, но руки ловили лишь пустоту. Она упала в изнеможении. Гости затихли, потрясенные талантом Иолы.

Молчание прервал Лисипп:

– Я решился – сделаю статую Эрота! До встречи, Таида!

Он накинул на плечи гиматий.

Таида встала, чтобы проводить дорогого гостя, засмеявшись, провела пальцем по скрещенным рукам, нарисованным на плаще…

Они направились к выходу.

По пути цепкий взгляд Лисиппа уже следил за рабынями, бесшумно скользившими между гостей… Дойдя до колонны, скульптор спросил у Таиды:

– Кстати, скажи откровенно, Таида, на что ты так богато живешь?

– У меня много друзей. Вот мое богатство.

Лисипп на секунду задумался, затем согласно кивнул:

– Верно, друзья большее богатство, нежели тучные стада коров и баранов… Но ведь богатого друга надо завлечь в свои сети…

– Быть может, Лисипп, ты станешь помогать мне в этом?

– С радостью, если сумеешь меня уговорить.

Таида засмеялась.

Вдруг Лисипп заметил Птолемея.

– Смотри, Таида, перед тобой еще одна жертва. Она возбуждена и не видит паутины…

Гетера усмехнулась, но не без довольства:

– Паутина во мне, Лисипп?

– Красота – та же паутина, клянусь Арахной.

Таида не успела ответить – к ним подходили Неарх и Птолемей.

Неарх приветствовал гостей, многие из которых были ему хорошо знакомы:

– Хайрете!

Гости, особенно женщины, радостно встретили Неарха:

– Хайре!

– О, Неарх! Мы рады видеть тебя!

– Я тоже рад!..

– Откуда ты?

– Из Коринфа. Решили заглянуть к прекрасным афинянкам по дороге в Пеллу.

Неарх замолчал, увидев Иолу, и тут же, извинившись, направился к ней. Еще не дойдя до возлюбленной, он весело приветствовал ее.

– О, моя несравненная! – Он рванулся к ней навстречу: – Будто вижу златокудрую Афродиту, выходящую из пены морской на песок Амафунта!

Иола остановила Неарха ослепительной улыбкой:

– Эти гимны поют мне мужчины с утра до вечера!

Неарх приблизился к Иоле, с лукавой усмешкой парировал… Так, чтобы слышала только она:

– Я предпочитаю с вечера до утра!

Иола ответила беззаботным смехом.

– Эгоизм моего возлюбленного беспримерен. Впрочем, не его одного…

– А что, есть и другие?

– А почему бы им не быть, Неарх?

Неарх нахмурился и серьезно взглянул на Иолу:

– Я бы посоветовал им именно не быть!

К влюбленным подошла Таида. Неарх взял обеих женщин за руки и подвел к Птолемею. Представил друга:

– А это сам Птолемей. Он, кажется, немного смущен. Однако это бывает с ним лишь в особых случаях… Сейчас, кажется, такой случай.

Птолемей не смел поднять на Таиду глаза, был не в состоянии произнести ни слова, он только смущенно улыбался.

Таида была поистине хороша, как богиня, и Птолемей испытывал такое же желание обладать ею, какое испытывал порой, глядя на вещи необычайной ценности, – такие, как драгоценные украшения или скульптуры, в которых он считал себя искушенным знатоком. Он мечтал обладать женщиной, вызывающей всеобщее восхищение.

Достав красивый платок, Таида с улыбкой протянула его Птолемею:

– Хочу отдать тебе этот платок на память… В знак благодарности за прекрасный дар – белоснежную Афру.

Птолемей взял платок:

– Благодарю тебя, Таида, за этот бесценный для меня подарок.

Он поднял на гетеру влюбленные глаза.

Неарх подошел к другу, шепнул на ухо:

– Смелее. Уверен, красавица не захочет отпустить столь красноречивого поклонника! Клянусь Зевсом, она готова ответить тебе взаимным чувством, счастливчик!

Птолемей продолжал, не отрываясь, смотреть на Таиду.

Она опустила глаза, как бы из скромности, на самом деле размышляя о том, как наиболее полно использовать свое влияние на этого человека.

Обернувшись к Таиде, Неарх спросил:

– Я изнемогаю от желания расцеловать мою Психею, покорившую своим талантом столь изысканную публику, и, если она не против, мы покинем вас.

На лице Иолы сияла ослепительная улыбка.

Таида и Птолемей возлежали друг перед другом у стола, уставленного яствами, фруктами и чашами с вином, ведя между собой тихую беседу.

В ночном саду были слышны только их голоса.

– Невероятно, Таида! Ты передо мной! Неужели это возможно? Просто сказка.

Таида улыбнулась:

– Ты преувеличиваешь… Но все равно это приятно слышать. Хотя… в каждой сказке есть крупица истины.

– Я знал многих женщин, но любовь узнал впервые… И понял…

Птолемей остановился, посмотрел в сторону.

– Что же, Птолемей, ты понял? – улыбка не сходила с ее уст.

Он повернул к ней лицо:

– То, что я люблю тебя… Надеюсь, что и ты меня полюбишь. И только это имеет для меня значение.

Таида не хотела углублять эту тему.

– Я подумала сейчас о любопытном совпадении…

– Что ты имеешь в виду?

– Мы встретились совсем недавно в Коринфе, в год, когда я окончила школу гетер, а вы, македонцы, были избраны именно в Коринфе возглавить поход на Восток.

– Для меня это, видимо, судьба.

– И для меня, – в раздумье ответила гетера.

Птолемей обнял и поцеловал Таиду.

– Я безумно рад, что встретил тебя… И никогда не буду счастлив больше, чем сегодня!

В паузах между поцелуями Птолемей повторял:

– Таида. Любимая. Моя Таида.

Она не пыталась высвободиться из его объятий. Но между тем проронила:

– Будущее сокрыто от смертных.

И снова улыбнулась.

Таида оказывала Птолемею знаки внимания, но без особого тепла, почти равнодушно. Она улыбалась ему, но он чувствовал, что не может постичь значения этой улыбки.

Лунный свет осветил гигантские деревья, затем беломраморную площадку. На высоком пьедестале стояло бронзовое изображение богини. Ее глаза из зеленых светящихся камней приковывали внимание.

Легкой рукой богиня – это была знаменитая Афродита Урания – протягивала розу, символ женской сущности.

Таида благоговейно подошла к богине, склонилась к ее стопам. Затем поднялась и прошла в середину мраморной площадки. Она запела гимн Афродите и под аккомпанемент собственного вокализа начала исполнять танец священных танцовщиц.

В мерном движении танца она опустилась со ступеней и подошла к Птолемею, восторженно наблюдавшему за ней. Птолемей заключил Таиду в объятия. Обвив руками его шею, она крепко прижалась к нему. Сквозь легкую ткань горячее тело Таиды стало совсем близким.

– Богиня любви благосклонна к терпеливым, мой милый, – шепотом произнесла Таида.

Птолемей нашел губы любимой, и оба замерли. Неожиданно Таида вырвалась и, слегка задыхаясь от охватившего волнения, прошептала:

– Пойдем… Всему свое время и… место.

Гетера лукаво улыбнулась трепетавшему от страсти Птолемею.

Птолемей и Таида возлежали на шелковом ложе – уставшие и счастливые. Среди подушек янтарного цвета, в облаке иссиня-черных волос девушка казалась звездой на золотом предрассветном небе.

Возле ложа стояли ее лира и столик, на котором были блюда с инжиром и виноградом, два кубка и кратер с красным вином.

– Моя радость от встречи с тобой смешивается с глубокой печалью… Ирония судьбы – встретиться, чтобы тут же расстаться, – с горечью произнес Птолемей.

Она с удивлением взглянула на него:

– Расстаться? Но почему?

– Завтра… Нет, уже сегодня я должен вернуться к Александру.

Таида мгновенно оживилась, с готовностью предложила:

– Хочешь, я поеду с тобой, любимый?

Птолемей с грустью смотрел перед собой:

– Об этом я мог только мечтать, но, к сожалению, сейчас это невозможно.

– Но почему? – она испытующе смотрела на возлюбленного.

– Войско уходит в поход… Впереди война.

Оба помолчали, каждый думая о своем. Потом Таида спросила:

– Какова конечная цель Александра? Ты посвящен в нее?

Взяв чашу с вином, Птолемей отпил несколько глотков:

– В планах Александра нет секретов. Он мечтает дойти до пределов мира, туда, где восходит солнце.

– И ты пойдешь с ним до конца? – задумчиво спросила Таида.

Птолемей взглянул на гетеру. Взгляд этот был уже не тот, которым он совсем недавно одаривал возлюбленную. Это был взгляд воина, мужественного и непреклонного.

– Да! Я верю в Александра и разделяю его цели. До него их не ставил перед собой никто!

Гетера пытливо спросила:

– Может быть, потому, что они недостижимы?

Македонец, не раздумывая, убежденно ответил:

– Я же сказал тебе, что верю в него. Он истинный стратег! Такие люди, Таида, рождаются раз в столетие… Если не реже…

Чувствовалось, что разговор об Александре прежде всего интересует Таиду. Она явно провоцировала Птолемея на откровенность.

– Ты так веришь в Александра?

– Да! Я готов отдать за него свою жизнь!

– За него или его цели?

– И за него, и за его цели!

Таида поднялась с ложа, присела на край, глядя на Птолемея, улыбнулась. И было неясно, что таила в себе эта улыбка.

– И я верю в него! Этой силе я готова подчиниться и служить!

Она встала. Птолемей поднялся с ложа вслед за ней, обнял ее. Его разгоряченное тело ощутило мягкую волнующую прохладу ее кожи.

Гетера мягко отстранила от себя возлюбленного. Он с изумлением посмотрел на нее.

– Разве ты принадлежишь не мне? – сдавленно и хрипло спросил он.

Таида опустила голову, затем подняла глаза. Наконец, нашлась, с явным вызовом проговорила:

– Но ведь ты готов отдать ему жизнь. А я – часть твоей жизни.

Птолемей нахмурился, не зная, что ответить. Помолчал, потом сказал:

– Хорошо, доверю тебе тайну моего рождения. Моя мать – знаменитая гетера Арсиноя.

– Мою мать тоже звали Арсиноей… – загадочно улыбнулась Таида.

– Одно время ее приблизил к себе Филипп. Я появился на свет раньше моего брата Александра. Потом Филипп выдал мою мать за Лага, человека знатного происхождения. Теперь ты можешь понять, что нас связывает с Александром.

– Родственные узы, связывающие тебя с Александром, не делают ли тебя пристрастным в суждениях о нем?

– Александр не нуждается в моих панегириках – он слышит их каждодневно. И, уверяю тебя, он стоит их.

– Я очень хочу, слушая тебя, познакомиться с царем… Могу ли я побывать в лагере Александра? Это возможно?

Птолемей снова притянул к себе Таиду, усадил на ложе.

– Так ко мне ты хочешь приехать или к Александру? – улыбнувшись, спросил он.

– К тебе… И к нему… – тоже улыбнувшись, ответила Таида.

– Хорошо. Я буду рад видеть тебя.

Она крепко поцеловала Птолемея:

– Спасибо!

Нежно прижав ее к себе, он сразу же почувствовал, как она ответила на объятие, с трепетом прильнув к нему. После долгого поцелуя, погрузив руки в ее роскошные темные волосы, Птолемей понял – того, что сейчас случится, он уже никогда не сможет забыть. Она была настоящей волшебницей, вечной Женщиной, которую мужчина никогда не постигнет до конца, и это давало ей магическую власть над ним.

XIV

Получив верховое командование объединенными войсками, Александр быстрой и твердой рукой взялся за бразды правления. Но на пути в Азию еще стояло много препятствий. Прежде всего необходимо было восстановить спокойствие внутри Эллады.

Персидский царь Дарий призывал эллинов к восстанию против Македонии, обещая много золота.

Спарта приняла персидских послов и согласилась помочь персам… Пускай лучше персы, чем македонцы!..

Почувствовав поддержку других городов, готовились к восстанию против Македонии могущественные Фивы…

Неприятные и оскорбительные вести приходили и из Афин: в народном собрании оратор Демосфен назвал Александра мальчишкой и дурачком.

Неподкупный оратор также принял золото Дария, боясь, что македонцы возьмут верховную власть над Афинами. Демосфену была непереносима мысль о подчинении его прославленной родины грубым и неотесанным македонцам, которых гордые афиняне не считали чистокровными эллинами.

Множество забот обрушилось на голову двадцатилетнего царя, закрывая путь к быстрому осуществлению его дерзких стремлений – низвергнуть персидское владычество. Он знал – ни Спарта, ни Фивы, ни Афины не готовы к войне.

Противники македонского царя не могли смириться с мыслью, что полисы – замкнутые города-государства – отживали свое время, как отживала свое время и рабовладельческая демократия Афин.

Молодой царь не хотел воевать с Элладой и не понимал упорной враждебности некоторых угасающих эллинских государств. Ведь македоняне открывали эллинам путь к мировым завоеваниям. А македонцам нужны были союзники.

Тщетно посылал Александр послов, уверяющих в его добром расположении к Элладе.

Терпению македонского царя пришел конец.

Яростно негодуя на упорное сопротивление Афин и Фив, Александр стал лагерем вблизи фиванской крепости Кадмеи.

Когда в Афинах узнали, что Фивы уже практически находятся в руках Александра и что двухдневного перехода достаточно, чтобы неприятель подошел к стенам города, даже самые ярые поборники свободы пали духом.

Афинские граждане были уже не те, как во времена нашествия персов, они стали изнеженны, болтливы, невоинственны.

В Афинах, как всегда, много говорили и мало делали.

Гнев Александра надо смягчить, необходимо отвести от Афин карающую руку македонцев – это понимали все в городе.

Святилище, окруженное тенистыми рощами, где безлюдные тропы приводили то к каменным скамьям, то к зеркальным запрудам, то к увитым плющом портикам, располагало к тихим беседам.

Жрице Панае казалось, что голос здесь звучит иначе, чем обычно, наполняясь покоем, величием и торжественностью.

Жрица поджидала Таиду, сидя на скамье, нагретой за день солнцем. Слушала предвечернюю перекличку птиц, любовалась неярким золотом спокойного заката, который отражался в зеркальном пруду, и думала о предстоящем разговоре.

Паная услышала шаги Таиды еще до того, как увидела ее. После короткого приветствия она предложила ей сесть рядом с собой на широкую скамью, стоявшую под сенью огромного дерева.

– Я пригласила тебя, чтобы сообщить нечто важное для тебя и для всех нас. Тебе предстоит встретиться с царем Македонии. И ты должна будешь сделать все, что требует данный тобою обет.

– Я жду приглашения от Птолемея.

Жрица продолжала, не отвлекаясь на подробности.

– …Но к ранее решенному я хочу добавить… Эллада должна отомстить персам за все пережитое. Это остается, но это не все… И даже не главное. Главное – это сделать так, чтобы положить предел персидскому владычеству… Боги послали нам Александра. Может быть, ему под силу окажется эта задача…

– Позор Эллады, чьи честь и достоинство оскорблены персами, позор, взывающий к отмщению!.. – Таида задумалась. – Но многим ли я могу помочь царю в этом?

– Да, дорогая! Ты можешь сделать многое. Александр молод, он мечтает о славе и бессмертии. Он честолюбив. И это хороший стимул для успеха его планов. Но власть – тяжелая ноша, а успехи кружат голову, и мало кому удается не поддаться соблазнам и не сойти с избранного пути… Я хочу попросить тебя: внуши македонскому царю мысль беречь Афины. Здесь корни всего разумного и прекрасного на земле. Царь глубоко почитает Гомера, напомни ему: только юному Диомеду было позволено сражаться непосредственно с богами. На это не могли решиться ни Ахилл, ни Патрокл, ни Гектор, да и никто другой. Лишь Диомед нанес удар мечом Аресу, заставляя его рычать от боли.

– Конечно, ведь сама Афина дружила с Диомедом, – воскликнула Таида. – Она стояла рядом с ним на колеснице и, увлекая в гущу битвы, наполняла его сердце отвагой.

– Ты достойная дочь своего города, – с одобрением и нежностью посмотрев на Таиду, проговорила жрица. – Умна, образованна. Правильно оцениваешь сегодняшние события. Я думаю, в рассказе о Диомеде и богине заключена очень важная мысль: ныне для победы над варварами Александру нужно быть в союзе с Афинами, которым покровительствует всесильная богиня, дочь Зевса.

Жрица замолчала…

Молчала и Таида. В глазах ее читалась некоторая растерянность…

Паная прервала молчание первой:

– Я знаю, о чем ты думаешь сейчас: по силам ли тебе столь важная и столь трудная роль… Знай: женщина, завладевшая сердцем мужчины, способна заставить его взглянуть на многое ее глазами, проникнуться ее мыслями. Для этого ей нужны красота и ум. Боги наделили тебя тем и другим. Поэтому завоюй сердце Александра и сделай так, чтобы он достиг главной цели – покончил с империей персов. И свободная Эллада вовек будет благодарна не только ему, но и тебе.

– Я сделаю все, что окажется возможным.

– Нет, Таида! Ты должна сделать все возможное и невозможное. Помни об этом!

XV

Царь Александр мертв! Погиб под Пелионом… Погиб вместе со всем своим войском.

Эта весть с быстротою ветра распространилась по всем эллинским городам. Многие эллины с радостью встретили это известие. Желаемое охотно принималось за действительность.

Демосфен был счастлив. Он надел белые праздничные одежды, покрыл голову венком из ярких живых цветов, взял свой лучший посох и вышел из дому на залитую солнцем улицу любимых Афин.

Встречные в изумлении останавливались, видя его в белоснежном гиматии и пышном венке. Но самое удивительное было в том, что вечно суровое, неприветливое лицо оратора, про которое злословили, что его поразила глубокая печаль, озаряла улыбка. А постоянно сутулая худая спина неожиданно выпрямилась. Весь облик Демосфена являл собой ярчайший пример того, как в слабом теле может уживаться могучий дух.

Демосфен поднялся в здание Булевтерия, где заседал Совет пятисот. Увидев оратора, булевты мгновенно замолчали: никто не ждал его появления, никто не мог догадаться, почему он надел праздничные одежды.

– Я принес вам весть, которая стоит многих, – торжественно произнес Демосфен. – Убит Александр, царь Македонский!

Внезапно возникшая в Булевтерии тишина взорвалась хором противоречивых возгласов.

– Настало время освободиться от македонского ига.

– Афины больше не будут признавать власти Македонии!..

Голоса немногочисленных сторонников Македонии тонули в гуле голосов ее противников.

– Но ведь совсем недавно в Коринфе мы преклонялись перед молодым царем, признав его гегемонию!..

– Теперь клятва верности утратила свою силу! – противоречили недоброжелатели. – Александр убит – долой македонян!

– Надо действовать немедленно. Нельзя терять время! – вторили многочисленные голоса в зале.

Радость большинства была безмерна.

Но среди собравшихся присутствовали и те, кто считал, что торопиться незачем.

– Надо выждать. Посмотреть, как обернутся события.

Булевты долго не могли успокоиться.

Голос Демосфена перекрыл шум голосов в зале:

– Эллада может считать себя свободной от всех договоров и обязательств, которые были заключены с македонским царем в Коринфе! Мы должны помочь и другим эллинским государствам освободиться от ига Македонии!.. Прежде всего надо помочь Фивам срочно изгнать македонский гарнизон из Кадмеи.

– Фиванцы и сами справятся, – раздались единичные выкрики.

Только один из булевтов засомневался:

– Я только тогда поверю, что Александр убит, когда увижу его мертвым.

Зал вспыхнул гневом возгласов, как взбесившийся огонь.

– Александр мертв!

– Он убит.

– Вместе со своим войском!

– В этом нет сомнений, – пытались убедить сами себя враги Македонии. Они, как и Демосфен, не желали слышать робкий голос разума.

Демосфена переполняла радость, и он хотел поделиться этим состоянием своей души со всеми находящимися в зале Совета.

Когда шум голосов утих, Демосфен торжественно заявил:

– Мы свободны, афиняне! Мы свободны!

Но это была преждевременная радость…

После блистательной и трудной, казалось, почти невозможной победы при Пелионе Александр, царь Македонский, стремительно мчался впереди своего войска к Афинам.

Царь быстро выздоровел после тяжелой болезни – он получил увесистый удар по голове камнем, пушенным из пращи. Ранена была и его шея – ударили палицей. Но от предательства и непокорности союзников быстро восстановить душевное равновесие было труднее. Привезенные гонцами известия из Афин глубоко ранили душу молодого царя.

Едва встав на ноги, Александр тут же потребовал доспехи. Болеть ему было некогда.

Греков стоило еще раз урезонить.

Царь Македонский покажет всей Элладе силу своего войска. Победив, оно сохранилось почти невредимым. Отныне и навсегда испытанные в боях македонские воины поверили в военный талант своего молодого военачальника. Это главное!.. С таким преданным войском он многих заставит замолчать на веки вечные!..

– Договоры заключаются для того, чтобы их выполнять, – гневно бросил Александр скачущему рядом с ним Гефестиону. – Под стенами Афин я покажу Демосфену, что я не дурачок и не мальчишка.

– Под стенами? Или за стенами? – пытался уточнить Гефестион.

– Я не знаю, что я сделаю, когда увижу этот город… – в сердцах воскликнул Александр. Затем пристально посмотрел на друга, ища оправдания.

Гефестион всякий раз, когда встречался с ним взглядом, поражался глубокой, почти небесной голубизне его глаз – словно вдруг упирался взглядом в небесную синь. Но сейчас глаза царя были почти черными от расширенных в гневе зрачков.

– Нет в мире цели, которая бы оправдала разрушение Афин, – предостерег Александра Гефестион.

– А уничтожение персидского владычества? А единство и могущество Эллады? Нам, македонцам, выпала на долю особая миссия – построить новую столицу мира!

– Все решит случай, – предостерег скачущий рядом Птолемей.

И случай спас Афины. Гонец принес весть: восстали Фивы. Фиванцы хотят уничтожить македонский гарнизон в Кадмее. На помощь фиванцам спешат афиняне и аркадяне.

Услышав тревожную новость, Александр соскочил с коня, прижал руки к груди и рассмеялся, Птолемей от неожиданности вздрогнул, тоже спешился и внимательно посмотрел на царя.

Темное и грозное пробивалось сквозь разум, смеялось в Александре:

– Предатели дела эллинов. Я покончу с ними одним ударом. Затем велю казнить.

– Всех? – тихо спросил Птолемей.

– Всех. В договоре есть пункт: за измену союзу – смерть.

– Нельзя, Александр. Ты справедлив и образован – таково о тебе мнение, которое распространилось по всему эллинскому миру. И если ты всех казнишь… – предчувствуя непоправимую беду, Птолемей пытался успокоить царя.

– Я – царь! – твердо сказал Александр. – Никто не должен мне мешать. Я служу великой цели. Мое войско уничтожит заговорщиков и открытых врагов. Я восстановлю прежний порядок в отношениях с союзниками и возглавлю великий поход на Восток.

Александр замолчал. Затем, приняв решение, доверительно сказал Птолемею и Гефестиону:

– Казнить фиванцев, если они не сдадутся и не покорятся моей воле, буду не я, а их противники. У славного города Фивы противников достаточно!.. Вспомните, как жестоко фиванцы угнетали феспийцев, фокидян, платейцев. Все эти народы ненавидят Фивы. Они предъявят фиванцам свой счет, если те вовремя не одумаются.

Македонское войско шло почти без отдыха.

Сто пятьдесят стадий в день преодолевали воины за время этого беспримерного марша. Шла конница. Шли фаланги. Громыхали осадные машины.

Александр шагал вместе с пехотинцами своим стремительным шагом, не отставая от испытанных воинов, закаленных в трудных походах, показывая пример выносливости и неутомимости.

И только перед Фивами царь вскочил на Букефала, подвел войско к стенам города.

Царь Македонии предложил фиванцам сохранить и жизнь, и имущество всех жителей, если ему выдадут смутьянов. Однако, как только фиванцы пришли в себя от шока, вызванного появлением у стен города царя-мертвеца, они, помня о своем славном прошлом, призвали всех жителей города к восстанию.

Глашатаи под звуки труб кричали с крепостных стен:

– Пробил час освобождения Эллады от македонских нелюдей!..

Фиванцы не предполагали, что сами ввергают себя в пучину бедствий, подобных которым еще не знал их город за всю свою кровавую историю.

Снова Тихе, богиня судьбы, протянула руку помощи своему избраннику царю Александру.

Противники сражались упорно и беспощадно. Раненые и с той и с другой стороны валились под ноги дерущихся.

Когда Александр двинул на неприятеля фалангу, фиванцы были опрокинуты и бежали так поспешно, что македоняне вместе с ними ворвались в открытые ворота, тесня защитников.

Александр стремительно продвигался со своим войском по улицам Фив. Всех, кто встречал их с мечом, уничтожали. На площадях завязывались кровопролитные бои. Сопротивление восставших было единодушным.

– Злодеи!.. – кричали горожане.

– Изверги!.. – грозили кулаками женщины с крыш домов.

– Действовать без пощады! – отдал приказ Александр.

И жители Фив увидели и испытали на своей шкуре, сколь дисциплинированно и сколь беспощадно македонское воинство.

Горожане убедились, что значит армия, возглавляемая полководцем, который не видит перед собой ничего, кроме своей цели, и глух к мольбам.

Женские крики, детский плач, проклятия мужчин смешались с густым дымом, который стлался по улицам Фив.

Александр продолжал отдавать приказы:

– Не жалеть никого! Двигаться вперед! Только вперед!

Дома горели. Рушились. Македонцы продвигались вперед по городу, оставляя позади смерть, разрушение, пожары.

Взошедшее солнце осветило лежащие на улицах и площадях шесть тысяч трупов.

Утром Александр созвал военачальников и гетайров.

– Какое наказание должны понести Фивы? – обратился царь к собравшимся.

Фокидяне и платейцы закричали:

– Разорить! Чтобы их не было на земле!..

В торжественной тишине царь сказал:

– Здесь собрались военачальники многих народов, а также члены Коринфского союза, на котором был провозглашен всеэллинский мир. Я предоставляю вам решать судьбу Фив.

Царь отдавал фиванцев на суд народов, некогда порабощенных и разоренных Фивами. Александр знал, что их вердикт будет беспощаднее его собственного.

Месть диктовала жестокие решения: «Фивы сравнять с землей, разрушить дома, снести стены, разделить земельные угодья, продать в рабство всех жителей».

Дом Пиндара, великого греческого поэта, а также храмы и жилища жрецов исключили из черного списка по приказу Александра. Пощадили и потомков Пиндара.

На следующий день в чистое поле выгнали тридцать тысяч мужчин, женщин и детей. Торговцы рабами, как стервятники, сортировали их по полу, возрасту, внешности, работоспособности и оценивали.

Здесь, в поле, плененные фиванцы отчетливо слышали гулкие равномерные удары таранов, которые разбивали стены города.

Стены великих Фив рушились с грохотом, сотрясая землю, поднимая высоко в небо желтую и красную пыль.

Нагруженные добром повозки потянулись в лагерь победителей.

К вечеру Александр пришел взглянуть на развалины. Груды камня и битого кирпича лежали перед ним. А вокруг стояла страшная, глухая тишина.

Александр добился того, чего хотел, но не обрел покоя. Хотя приговор об уничтожении города выносил не он, но он был в ответе за то, что больше не существовало легендарного города, где Софокл нашел своего Эдипа, откуда был родом великий полководец Эпаминонд.

«Зевс сорвал месяц с небес», – говорили по всей стране.

Фивы считались месяцем Греции, а Афины – солнцем.

Участь Фив потрясла всех: только поколение тому назад им принадлежала гегемония в Элладе, теперь они были стерты с лица земли.

Ужас объял Элладу. Жестокость молодого царя повергла всех в оцепенение.

А воины-победители праздновали свою победу шумными кутежами, на которых вино – македоняне, в отличие от греков, пили его не разбавленным – подносили в громадных кубках.

XVI

Таида сидела на открытой баллюстраде своего дома, любуясь последними лучами заходящего солнца и рассеянно перебирала струны кифары.

Как легкий ветерок, впорхнула Иола.

– Отчего ты печальна, душа моя?

– Так, вспомнилось кое-что…

Иола внимательно посмотрела на подругу.

– Ты думаешь о молодом царе? Его образ смущает твое сердце?

– Да, Иола. Ты догадалась… – улыбнулась Таида. И невольно воскликнула. – Слава Тихе!.. Александр жив. Александр снова одержал победу.

– Но какой ценой! Все в Афинах говорят о его жестокости.

– Да… это, к сожалению, так… Но я слышала и другое мнение, что молодой царь не лишен и чувства милосердия. К нему привели связанную фивянку, благородного происхождения. Она была обесчещена его воинами. Они жестоко пытали ее, заставляя сознаться, где она спрятала сокровища своей семьи. Женщина повела своих мучителей к скрытому в кустах колодцу; здесь, сказала она, на самом дне погружены ее сокровища. Воины поверили ей и спустились в колодец, и она забросала их камнями. А когда ее привели на суд к царю, сказала, что она Тимоклея, сестра того Феогена, который, будучи стратегом при Херонее, пал, сражаясь против Филиппа, царя Македонского, за свободу греков. Александр простил мужественную женщину и даровал свободу ей и ее родным.

– Ты говоришь о молодом царе так, как будто любишь его. А ты ведь даже еще не знакома с ним?

– Разве для женских мечтаний это преграда?.. Ты знаешь, я была у прорицателя…

– И что же поведал тебе тот, кто видит невидимое?

В глазах Таиды затаилась печаль.

– Он увидел длинную дорогу… На этой дороге предстоит мне встретиться с Александром… Только его путь намного короче моего. Не знаю, что бы это значило?

Иола нежно обняла подругу.

– Над судьбами людей властны боги. Зачем думать о том, что не дано нам изменить?.. К тому же у меня хорошие вести от Неарха. Царь устраивает пир в честь победы над Фивами. Неарх зовет меня.

– От Птолемея у меня нет вестей… Хотя он говорил, что рад будет видеть меня.

– Я уверена в этом! – тут же поддержала подругу Иола.

Таида серьезно посмотрела на нее:

– Хочу, чтобы ты знала: мне нужно воспользоваться вниманием Птолемея, чтобы встретиться в Александром.

– Но это ведь не совсем честно по отношению к Птолемею…

– Почему же? Я ведь гетера… Он мне понравился, и я одарю его лаской, если он будет нуждаться в ней… – И добавила после паузы. – То, что я сказала тебе, Иола, только для твоих ушей!

– Это я обещаю тебе… Но согласиться с тобой мне трудно.

Таида ненадолго задумалась, затем взглянула на подругу, улыбнулась ей.

– Хорошо! Едем!

Полная луна осветила трехликую Гекату, покровительницу волшебства и заклинаний.

Скульптура богини стояла на перекрестке трех дорог…

Таида совершила жертвоприношение… Заколола черного петуха, собрала кровь в сосуд… Окропила землю перед алтарем богини, чья власть распространялась на небо, землю и ад…

Затем встала на колени… Страстно молила:

– О, неназываемая по имени! Пошли мне любовь величайшего и доблестнейшего из мужчин…

Богиня будто пристально вглядывалась в смертную женщину… Внезапно бесстрастный лунный свет озарил лицо Таиды, стоящей перед Гекатой на коленях.

Это был знак благословения!..

В своем огромном шатре царь устроил пир для победителей, которые удобно расположились на пиршественных ложах.

Победителям раздали золотые сосуды, серебряные чаши, дорогое оружие, поместья и рабов, рабов, рабов… Эта щедрость стала возможной благодаря богатым трофеям. То, что щедрые подарки сохраняют дружбу и укрепляют доверие, цари знали слишком хорошо. Эту истину еще с детства усвоил и Александр.

После раздачи подарков в шатер вошла Таида.

Она сбросила плащ, и в белоснежном хитоне – безрукавном и длинном – предстала красавица, о которой можно было сказать языком греческих поэтов: воистину пенорожденная.

Ей надлежало открыть пир.

Гости замерли, пораженные ее совершенной красотой.

На глазах у воинов Таида сбросила и хитон. Лишь шкура леопарда прикрывала великолепные формы ее тела… Золотой шлем с маленьким козырьком подчеркивал совершенные линии ее профиля…

Призывно зазвучали трубы…

Застучала барабанная дробь, отбивая ритм воинственного марша.

Таида танцевала в шатре Александра воинственный танец с оружием – периху.

Маршируя, она высоко вскидывала ноги…

…Демонстрировала высочайшее искусство владения мечом…

Воины, не отрываясь, следили за властными и темпераментными движениями гетеры… Она заворожила даже царя… Восторженными глазами он смотрел на Таиду.

И вдруг Таида ясно и отчетливо стала похожей на его мать – Олимпиаду. Под звуки марша царь услышал голос матери:

– Твой отец – Зевс. Знай и всегда помни об этом. Филипп, этот коварный циклоп, которому один глаз выжег Зевс, потому что он подглядывал за ним, когда тот опустился на мое ложе, хочет объявить младенца своей новой жены Клеопатры наследником престола. Но этому не бывать! Царем Македонии будешь ты, мой сын Александр.

– Конечно, я буду царем! – согласился Александр.

– Филипп будет принесен в жертву богам, ради победы, которая достанется тебе…

Ритм марша усиливался.

Таида, выхватив из рук одного из телохранителей факел, продолжала свой воинственный танец.

А царь снова увидел мать. Глаза матери светились счастьем.

– Мне одной ты можешь довериться до конца.

– Конечно. Даже Филипп, родной отец, изменил мне!

– За это он наказан сполна!..

– Убийство отца – твоих рук дело?

– Да!..

– И оседланных лошадей для Павсания, когда тот пошел с обнаженным мечом на царя, в своей конюшне держала ты?

– Да!.. И черную змею во время похорон Филиппа в его могилу бросила я, чтобы она проглотила его сердце и уползла с ним в мрачные бездны Аида.

– Что же случилось теперь?

– Клеопатра умерла.

В пламени факела, с которым танцевала Таида, снова появились глаза матери. Их озарял глубокий, зловещий огонь.

– Ты убила Клеопатру, жену отца?

– Она повесилась.

– Ты заставила?

– Да, я!..

– Зачем? Зачем эта ненужная кровь?

– Я не трогала ее. Я просто посоветовала ей удавиться на ее собственном поясе.

Александр резко наклонился вперед и встретился с прекрасными глазами Таиды.

Высоко поднимаясь на кончиках пальцев, Таида раскачивалась как колеблющееся пламя, готовая вот-вот взлететь в экстатическом порыве.

Смолкла музыка. Таида погасила факел в кратере с вином и бросила его телохранителю.

После секундной паузы шатер взорвался криками восторга:

– Таида, ты само совершенство!

– Нет на земле прекраснее тебя!

– Богиня!

– Несравненная…

– Не танец – огонь!..

Иола протянула руку навстречу подруге, глаза ее выражали неподдельное восхищение, смешанное с испугом…

– Тебе нет равных! Но я так боюсь за тебя!..

Победно улыбающаяся Таида скользнула к Птолемею.

Он с восторгом принял ее в свои объятия. Погрузил руки в ее волосы… Черные блестящие волосы, черные тонкие брови, черные длинные ресницы, сверкающие ярко-синие глаза, пухлые красные губы, розовые щеки, белая шея… Кто, какой краской, какой кистью писал ее? Такой образ под силу только великим богам. Она смотрела на Птолемея с любопытством, и дрожь пробежала у него по спине… Потом взгляд ее стал лукавым, и Птолемей, при всем желании, не мог прочесть в нем ничего определенного. Птолемей все еще не верил, что существо это находится здесь, совсем рядом, и не разгадано им.

Александр внимательно наблюдал за Птолемеем и Таидой.

Птолемей перехватил взгляд царя и, чтобы отвлечь его внимание, обернулся к Александру, поднял чашу с вином, торжественно произнес:

– Ты покорил Фивы, царь! Слава тебе! Твоя победа достойна Зевса!

Разом поднялись со своих мест военачальники.

Приветствовали царя:

– С тобой мы непобедимы!

– Слава Александру!

– Веди нас, мы готовы умереть за тебя!

Александр задумчиво потягивал из кубка вино, не отрываясь, любовался точеным профилем Таиды, которая сидела рядом с Птолемеем.

Улыбка как бы застыла на лице царя.

Неарх заметил особое состояние царя, тихо спросил Гефестиона.

– Не ослепнет ли он от света афинского солнца, горящего в глазах афинянки?

Гефестион спокойно ответил:

– Не думаю!..

Александр поднял чашу с вином:

– За тебя, прекрасная Таида!

Таида подняла на царя восторженные глаза… Их взгляды встретились. И они уже не могли отвести их друг от друга.

Повисла тишина.

Нервно дернулось лицо Птолемея.

Стремясь снять возникшую неловкость, встал Лисипп. С трудом оторвав взгляд от лица Таиды, Александр неохотно повернул к нему голову.

Лисипп торжественно произнес:

– Позволь, о царь, принести тебе в дар изображение великого греческого героя Геракла, сына Зевса, от которого ты ведешь свой род.

Царь принял подарок:

– Славный дар. Благодарю тебя, Лисипп!

Бросив взгляд на Александра, как бы предвидя будущее, Гефестион наклонился к нему, тихо сказал:

– Это твой жребий, Александр: пройти, как это сделал Геракл, по Европе и Азии, повторив его подвиги.

– Меня влечет, Гефестион, не Европа, а Азия. Там ключ и к спокойствию Европы.

Александр залюбовался работой Лисиппа – Геракл восседал на шкуре побежденного им немейского льва.

– Этот подарок переживет века. Им будут восхищаться наши потомки, – поблагодарил царь скульптора.

Задумчиво рассматривая фигуру Геракла, который одержал победу в неравном бою, молодой царь спросил:

– Кто может предсказать грядущее?

Прорицатель Аристандр будто прочитал мысли молодого царя:

– Стремишься к славе – уведи войну из пределов эллинской земли на восход!..

Мысли царя витали где-то далеко, видели что-то только одному ему известное.

– Но я сам хочу этого же. И я скоро пойду в Азию! – как бы решившись, проговорил Александр.

Таида скользнула к ногам царя, страстно обвила их руками:

– Иди и будь победителем!

Александра словно магнитом притягивало к себе прекрасное лицо Таиды. Он коснулся ее подбородка левой рукой.

Таида с восхищением смотрела на царя:

– Я рада слышать, что твой взор, царь, обращен на Восток. Хотя не мне судить о делах царей и полководцев. Персы разорили Афины, унизили Элладу, наши жертвы неисчислимы. Персы должны поплатиться за них.

Держа в правой руке чашу, а в левой – лицо Таиды, царь как бы взвешивал на мысленных весах две драгоценности: прекрасную женщину и полную царскую чашу.

В глубоком раздумье царь отвел волосы рукой со своего влажного лба и поднес к губам кубок.

– Я понимаю твои чувства, прекрасная афинянка! Но, глядя на тебя, я думаю не о войне, не о мщении, а о красоте, об этом вдохновляющем даре богов. И ты, Таида, именно та, которую я хотел бы всегда видеть рядом с собой, не избери боги для меня иной судьбы.

…Царь выпил чашу до дна.

Потупив глаза, Таида тихо произнесла:

– Вдохновение рождает победы над врагом…

Она вновь подняла глаза на царя. В них горел тот огонь, который, быть может, впервые зажег в ней мужчина. Так она никогда не смотрела на Птолемея. И он заметил это и отвернул лицо, чтобы не видеть ее глаз.

– Человеческий век короток, Таида, а великая цель требует всей энергии и всего времени… Любовь прекраснейшее из земных безумств, но цена ее для меня слишком высока.

Царь и гетера говорили между собой, забыв о присутствии других людей в шатре.

Посмотрев на Птолемея, Лисипп опять решил повернуть разговор в другое русло:

– Какова все же твоя конечная цель, Александр?

Александр убежденно заявил:

– Создание единого государства, в котором свободные люди будут уравнены в своих правах.

В шатер вошел один из военачальников и подошел к Александру:

– Финикийцы разорили и подожгли храм Диониса, царь!

– Храм Диониса разрушен? – побледнев, переспросил Александр.

Гефестион вопросительно посмотрел на принесших страшную весть. Те молчали, опустив глаза.

Царь в ужасе продолжал:

– Боги мстительны! А гнев Диониса страшен!

Таида прильнула к ногам царя, подняла на него глаза, убежденно прошептала, чтобы слышал один Александр:

– Он не простит тебе бездействия и страха, но будет с тобой в твоем пути к пределам мира.

Александр резко встал, гневно взглянул на принесшего эту весть, с силой поставил чашу, вновь наполненную вином, на стол, да так, что вино выплеснулось и, словно кровь, потекло по рукам полководца.

– Необузданная чернь! Остановить глумление!

– Поздно, царь!

– На площадь зачинщиков!..

В центре разрушенной площади среди выстроившихся отрядов воинов стояли со связанными руками три зачинщика поджога храма Диониса.

Царь Александр говорил негромко, но в полной тишине, висевшей над площадью, ясно слышно было каждое его слово:

– Я привел вас в Фивы и поведу дальше. Впереди долгий путь. И я хочу, чтобы вы знали: отмщение – не цель, а средство устрашения врагов… Оно – возмездие.

Внимательным взглядом царь оглядел ряды суровых воинов. И, убедившись, что они внимательно внемлют словам своего полководца, продолжал:

– …Я приказал снести стены, разрушить дома непокорных, разделить земельные угодья… Это справедливая кара за былые бесчинства и сопротивление… И это урок на будущее. Но я не призывал вас разорять то, что создано талантом художников и зодчих, усердием тысяч мастеров!.. Там, куда мы пришли и придем, – наша земля. А свою землю разорять глупо и преступно! Как могла подняться рука на храм Диониса!

Среди воинов послышались одобрительные возгласы.

Зачинщики стояли потупив головы.

– Армия должна подчиняться закону, единому для всех! А этих…

Он протянул руку, указав на связанных финикийцев…

Александр не успел закончить, как оттуда, где стояла свита царя, выступила вперед Таида.

Все головы повернулись в ее сторону. С недоумением смотрел на нее и царь.

– Если ты разрешишь мне, царь, я хочу сказать слово в защиту тех, кто не сумел обуздать своих чувств…

Александр холодно смотрел на эту красивую, необычную девушку, столь дерзко вмешавшуюся в его разговор с солдатами. Будучи умным психологом, Александр понимал, что надо дать ей слово. Ситуация диктовала эту необходимость. Царь помолчал, потом спокойно сказал:

– Если у тебя есть что сказать, говори.

– Твоя речь была справедливой, царь!.. Но когда ты говорил, я вспомнила о разоренных городах, униженных, распятых людях, о гибели матерей и отцов на глазах у детей и детей на глазах родителей… Это не может, царь, вмиг исчезнуть из сознания, уменьшить боль и по приказу заставить забыть о море пролитой крови… Бывает, что чувство побеждает разум… Это можно понять.

В рядах воинов послышался легкий шум. Александр почувствовал перемену в их настроении. Поняла это и Таида. И продолжила:

– Они нарушили приказ, и в этом их вина. Но они заслуживают снисхождения, царь! Заслуживают потому, что клокочущая в душе святая, справедливая ненависть к врагу заставила их в тот час забыть обо всем, кроме мести!..

Таида сделала паузу. Головы зачинщиков поднялись. Они не сводили глаз со своей защитницы.

– Мудрость присуща великим. Прояви ее, Александр!

Александр понял, что возникла ситуация, когда он должен отступить. Он помолчал, потом без прежнего пафоса, даже как будто немного устало, но вместе с тем жестко, произнес:

– Хорошо!.. Пусть сказанное мной будет предупреждением на будущее.

Он повернулся и пошел к своему шатру. Свита за ним.

Царь бросил Гефестиону:

– Умна! И смела!

– В уме ей нельзя отказать. И красива… И умна… Тем и опасна…

Александр улыбнулся:

– Не преувеличивай, Гефестион!..

Воины смотрели в сторону уходящей Таиды. Один из военачальников тихо сказал другому:

– Красота покоряет, но и ум тоже!..

Ярким солнечным утром Таида и Птолемей скакали навстречу друг другу. Они договорились встретиться вдали от разрушенного города. Встретившись, они не спеша побрели по дорожке, устланной резной тенью деревьев и солнечными пятнами.

Птолемей обнял Таиду и почувствовал в ней незнакомую ранее скованность.

– Что-нибудь случилось?

– Нет. Пока нет, Птолемей.

– Ты говоришь загадками, Таида.

– Вся жизнь – загадка. Просто мне грустно. Через несколько часов снова разлука… Вы возвращаетесь в Македонию… Я – в Афины! Впереди вас ждет поход на Восток!.. А меня?..

Птолемей обрадовался, уловив печаль в голосе любимой, крепко сжал ее в объятиях:

– Если тебя так тревожит разлука, то я постараюсь, чтобы она была недолгой.

– Правда? – искренне обрадовалась Таида.

– Да, правда. Но ты должна быть более осторожной.

– Что ты имеешь в виду?

– Я восхищен твоим вчерашним поступком на площади, Таида. Ты поступила смело… Но слишком смело. Это могло тебе стоить жизни.

– Разве ты не защитил бы меня, если бы я оказалась рядом с обреченными на казнь?

– Конечно, защитил бы. Но меня могло не быть рядом.

Она победоносно улыбнулась:

– Иногда цель стоит риска.

Птолемей внимательно посмотрел прямо в глаза Таиды.

– Цель была защитить несчастных или… показать себя Александру?

Таида не ожидала такой проницательности, которая проявилась в словах Птолемея. Она покраснела и на какой-то миг даже немного растерялась. Возлюбленный на сей раз проник в глубину ее замысла. Однако она быстро справилась с внутренним волнением и решила, что лукавство не лучший выход из положения:

– Скажу тебе откровенно, Птолемей: обе задачи были равновелики.

Он удовлетворенно усмехнулся:

– Я так и думал… Таида, в кого из нас ты влюблена, в Александра или в меня? Или это слово здесь вообще неприменимо?

Птолемей так смотрел на Таиду, что было ясно, сколь велико его желание проникнуть в чувства и мысли афинской красавицы. Но та продолжала оставаться для него загадкой. Она была спокойна и серьезна, когда отвечала ему:

– Что ты имеешь в виду?.. Любовь не часто посещает нас. Иногда как драгоценный подарок свыше… иногда как горькая расплата за неведомые порой грехи… Чаще боги даруют нам влюбленность, которая приносит радость и не требует жертв. Разве это так плохо?.. Александр интересует меня – он действительно необыкновенный человек. Это странно?

– Ты все время говоришь о нем, – сжав плечи девушки, гневно проговорил Птолемей.

– Не ревнуй, дорогой… Разве мои ласки не приносят тебе сладостного волнения?

– Твои ласки даруют мне многие сладостные минуты, но кто в мыслях твоих, кто в сердце?

– Над сердцем властны только боги… И хватит об этом, Птолемей.

Что-то подавив в себе, внешне спокойно он спросил:

– Когда я увижу тебя снова?

Таида опустила голову, чтобы не видно было радостного блеска ее глаз – вновь вернуться в армию Александра было главной ее целью.

– Это зависит от тебя. Я мечтаю увидеть Восток. Позови меня, и я приеду в армию Александра. – Она одарила Птолемея светлой улыбкой. – И мы продолжим наш разговор… Ты нравишься мне, Птолемей, и я желаю тебе удачи… Всем вам удачи в отмщении персам и уничтожении их тирании.

Таида подошла к Птолемею, обняла его и поцеловала:

– До встречи! И пусть берегут вас боги!

Гетера легко вскочила на лошадь и умчалась. Птолемей еще долго стоял неподвижно, глядя вдаль и ничего не видя перед собой.

«Боги создали женщин не менее доблестными, чем мужчин», – подумал вдруг Птолемей и решил, что в самое ближайшее время сделает все, чтобы встретиться с Таидой и больше никогда не разлучаться с ней.

Таида стремительно мчалась на белоснежной красавице Афре навстречу набирающему силу солнечному дню. Она была счастлива от одержанной первой победы: дорога к сердцу Александра была открыта и обещала впереди много неожиданных и прекрасных мгновений. Она чувствовала, что сможет подчинить царя своей воле.

Царю нужен весь мир, ей – Александр!..

Часть вторая

I

– Доблестные македонские солдаты! – обратился Александр перед началом похода к войску. С виду он был спокоен. Жесты скупые, уверенные. Глаза светились голубизной. – Персидское царство должно подвергнуться жесточайшему испытанию македонским оружием. Завтра мы пойдем добывать славу для Эллады и золото для себя. Мы должны вернуться из похода в Азию людьми богатыми. Мы должны вернуться победителями!!!

Слова царя пришлись по душе воинам.

– Завтра в поход! Приказываю: объявить сигнал к выступлению! – обратился царь к закаленному в боях Пармениону.

Опытный полководец Парменион был верный соратник царя Филиппа. Именно Парменион, когда был убит царь Филипп и вокруг царского престола шла кровавая борьба, помог Александру захватить царскую власть.

Даже самый критический смотр войску свидетельствовал о том, что в маленькой Македонии действительно собрана отборная и хорошо вооруженная армия.

Весной 334 года до Рождества Христова македонская армия выступила в поход и направилось к Геллеспонту.

Войско вышло из городских ворот и двинулось по широкой равнине, окружавшей Пеллу.

Зрелище было внушительным. Скопление тысяч и тысяч людей, идущих в общем строю, одним своим видом способно было обратить в бегство довольно многочисленное вражеское войско. Никто бы не ошибся, если бы, взглянув на эту армию, сказал, что она непобедима.

Царь скакал во главе войска на Букефале. Черный жеребец с белой звездой на лбу родился от скрещивания берберийского жеребца с фессалийской кобылой.

Филипп купил Букефала за тридцать талантов – огромные деньги, но из-за его дикости не мог оседлать. Александр, напротив, укротил коня в первый же день и примчался галопом к отцу. Отец в восхищении воскликнул: «Сын мой, ищи царство по себе, потому что Македония слишком мала для тебя».

Теперь самой обученной, дисциплинированной и опытной армией командовал Александр. Ее боеспособностью он был обязан отцу.

Вслед за царем двигалась кавалерия, состоявшая из гетайров – македонской знати. Эти боевые соратники царя, вооруженные копьями, кривыми мечами, одетые в металлические шлемы, кованые панцири и поножи, должны были навести на персов ужас. За ними следовали пешие воины с пятиметровыми, изготовленными из критской вишни копьями, сариссами; сражаясь плечом к плечу, образовывали фаланги, похожие на движущиеся крепости. Между конницей и тяжелой пехотой, налегке, быстро шагали гипасписты, царские «щитоносцы», которые составляли отборные войска, предназначенные для стремительной атаки.

Македонская пехота была лучшей, какую знал античный мир!..

Вслед за пехотой следовал обоз из тяжелых катапульт, вьючных животных, конюхов, слуг, поваров, ремесленников, гонцов, шагомеров, врачей, жрецов, ясновидящих, инженеров, строителей, казначеев, писарей, цирюльников, и в самом конце в самых удобных повозках ехали литераторы, поэты, философы, историки, актеры, музыканты, танцоры. Среди них были и знаменитости: художник Апеллес, скульптор Лисипп, историк Каллисфен.

Александр был в курсе всего, что делалось в войске. Он ехал внешне спокойный, даже улыбающийся. Легким жестом ободрял случайно сбившегося с шага бывалого воина.

К началу похода Александр сбрил бороду. Его примеру последовали и военачальники. Легкий наклон головы царя влево и несколько томный взгляд отличали его среди приближенных.

Войско неумолимо двигалось вперед. Навстречу своей судьбе.

Тридцать тысяч воинов…

Жители городов, через которые они шли, бряцая оружием, с удивлением следили за этой ощетинившейся нескончаемой колонной-змеей.

После двадцатидневного марша армия дошла до Сеста.

Александр долго прощался с матерью, которая сопровождала его. Их последняя беседа была довольно долгой.

Они стояли на берегу моря.

Олимпиада хотела опуститься перед сыном на колени, но он удержал ее за руку:

– Не подобает тебе, мать, преклонять передо мной колени.

Она возразила:

– Нет, подобает. Я должна отдать почести своему повелителю… Но если ты не хочешь, я исполню твою волю.

Огромные, черные глаза матери были усталыми и печальными:

– Итак, Александр, ты отплываешь… Трудно провожать на войну сына, – тихо проговорила она.

– Для тебя это не впервые! Мужайся! – подбодрил мать Александр.

Затем, собравшись с силами, Олимпиада твердым голосом напутствовала:

– Иди и побеждай!.. Помни, когда ты родился, у нас на крыше сидели два орла. Ты победишь!.. И завоюешь весь мир.

Олимпиада крепко обняла сына:

– Да пребудет с тобою мое благословение, сын мой!

Затем отошла на шаг, пристально посмотрела на Александра:

– Я много потрудилась, пытаясь прочесть грядущее, узнать, что тебя ждет… Ты должен знать, что на пути тебя подстерегает опасность, и эта опасность – женщина! Знай, во всем мире нет равных тебе… Да, ты поистине царь!.. Сила и молодость как раз и могут завлечь тебя в западню. Поэтому держись дальше от обольстительниц – кто-то из них может вползти в твое сердце и выведать все твои тайны.

Александр с досадой ответил:

– Ты зря тревожишься. Томные взгляды меня не занимают… Главное для меня – долг.

– Достойный ответ. Да будет так и впредь! – с удовлетворением сказала Олимпиада и крепко обняла сына. – А теперь прощай! Пусть боги даруют мне счастье увидеть тебя на троне персидских царей!

Мать и сын крепко расцеловались, и каждый порывисто направился в свою сторону.

Царь взошел на триеру.

Олимпиада зашагала к повозке, которая должна была увезти ее в Македонию.

Когда через южные ворота мать покидала Сест, Александр еще раз кивнул ей. Ему не суждено было больше увидеть ни ее, ни родины.

Под мерные всплески весел царская триера первой отчалила от берега навстречу Азии.

Пролив был спокоен.

Александр сам стоял у руля, сам командовал ста сорока четырьмя гребцами, сидящими по трое по обеим сторонам триеры.

Друзья и гетайры царя стояли за его спиной. Всех ближе Гефестион, Птолемей, Неарх, Клит. Самые верные, самые близкие друзья. Едва отчалив от берега Эллады, они улыбнулись друг другу. Это были отношения равных.

Самым старшим был Клит, по прозвищу Черный, брат царской кормилицы, всегда готовый защитить Александра, всегда готовый указать царю на ошибки, если они случались.

Птолемей был для царя и сводным братом, и советчиком. Они любили задавать друг другу бесконечные, интересующие обоих вопросы. Отвечали на них. Выясняли отношения. Спор всегда выигрывал правый, а не сильный. Александр мог не посчитаться с мнением старшего брата – на то он и был царь. Однако в споре он должен был признать себя побежденным, если проиграл его. Таков был обычай у этих двух людей. Они были достойны друг друга.

Гефестион и Неарх были ровесниками Александра.

Александр любил Гефестиона с детства. Преклонялся перед его совершенной красотой и безграничной преданностью. Был глубоко привязан к нему всей душой.

Неарха царь глубоко уважал за смелость и быстроту решений поставленных перед ним задач. Рано угадал в нем талант флотоводца.

Все были готовы к грядущим испытаниям…

Глаза Александра влажно светились от волнения. Он снова и снова возвращался к мыслям о походе. Властное желание совершить то, на что никто не отваживался, всецело владело им. Птолемей первым прервал затянувшееся молчание:

– Азия! Персидское царство… Как жаль, что наследники великого Кира ничего не восприняли из мудрости его правления и его заветов…

– Под луной ничего нового, мой друг. Тирания плодит рабское сознание и лишает людей мужества. Им ли противостоять свободным людям, – подхватил разговор Клит.

– Это так. Свобода свободой, но Персидское царство в тридцать раз больше Македонии, а армия персов исчисляется не десятками, а сотнями тысяч воинов. И ты, царь, все-таки уверен в быстрой победе и на этот раз? – обратился к царю Филота, старший сын Пермениона.

Гефестион гневно посмотрел на Филоту и осадил его:

– Мы идем за победами. Запомни это раз и навсегда! Вспомни битву при Херонее! Вспомни Фивы! Александр не знает поражений!

Филота выдержал взгляд ближайшего друга царя и отвернулся, дав понять, что он предпочитает говорить только с Александром. Пусть знает Гефестион, который недолюбливает его, сына Пармениона. Он, Филота, уже не раз доказал Александру свою преданность, и тот доверил именно ему командование конницей.

Берег Азии медленно и неумолимо приближался.

Александра волновала неизвестность.

– Посмотрите, друзья, персы оставили пролив незащищенным! Что это воинская уловка? Ведь у них четыреста боевых кораблей!

– Против наших ста шестидесяти… – воскликнул Неарх, но вовремя спохватился и ободрил друга. – Вспомни Саламин. У персов тоже было тогда значительное превосходство. Да его рыбы съели.

Друзья рассмеялись.

Гарпал, назначенный казначеем, проворчал:

– В казне тоже не густо. Всего семьдесят талантов.

– И тысяча триста талантов долгу, которые я занял на поход, – уточнил Александр. – Действительно, весело! Поэтому мы и переплывем Геллеспонт. Но не тревожьтесь. Армией командую я!.. И мы вернемся победителями!..

На середине пролива царская триера остановилась. Остановилась и вся флотилия.

На палубу вышел прорицатель Аристандр в белой одежде, в зеленом венке на седых волосах, торжественно произнес молитвы.

Затем несколько воинов вывели грозно ревущего и упирающегося молодого быка. Александр вознес молитвы богам и одним ударом кинжала заколол животное в честь Посейдона, своенравного бога морей. Вслед за жертвоприношением царь совершил возлияние из золотых кубков пятидесяти дочерям Нерея – нереидам.

Войско со всех кораблей внимательно следило, как приносит жертву богам их полководец. Это вселяло уверенность, что боги позволят благополучно высадиться на берег.

Едва последняя капля вина упала в синие воды пролива, Александр высоко поднял золотую чашу над головой и бросил ее в воду.

– Посейдон! Прими мой дар!

Теперь можно было спокойно продолжать намеченный путь. Когда вдали показался берег Азии с извилистой линией вершин горной цепи, где когда-то поднимались могучие стены богатой Трои, Александр лично направил триеру к бухте, которая со времен Ахилла и Агамемнона называлась «гаванью ахейцев» и над которой высились надгробные курганы Аякса, Ахилла и Патрокла.

Приближаясь к берегам легендарной Трои, воспетой Гомером, Александр с благодарностью и нежностью вспомнил последнюю встречу и разговор со своим учителем Аристотелем.

Аристотель шагнул навстречу царю с тяжелым ларцом в руках, открыл его и показал уложенные папирусные свитки.

Вручая ларец Александру, учитель пояснил:

«Здесь собственноручно переписанный мною весь Гомер. Это мой дар тебе, Александр. Если в этом мире без войн не обойдешься, то покажи себя в сражениях таким же доблестным, как гомеровский Ахилл… Доблесть – это дар богов всем достойным».

Александр считал себя потомком Ахилла и, благодаря стараниям Аристотеля, взял себе Ахилла за образец. Это Аристотель внушил Александру мысль о том, что Ахилл ставил честь выше жизни и выше воли богов.

Приложив к груди ладонь, Александр низко склонил голову:

«Я не расстанусь с Гомером так же, как не расстанусь с мыслями о тебе, учитель!.. И с желанием объединить весь мир в одно целое, в одно царство, где бы перемешались все народы, все языки, все верования. Если мир один, то он должен быть и един».

Заглянув в глаза Александра, учитель задал вопрос, с которым уже не раз обращался к нему:

«Дозволь спросить тебя, царь, не изменилось ли главное твое убеждение, что спасти мир от варварства возможно единственным путем – культурой эллинов?»

«Нет, учитель, не изменилось. Благодаря тебе, я вынес убеждение: достичь неба можно, лишь поднявшись на вершины эллинской культуры. – Александр неожиданно громко рассмеялся. – А на себя я взваливаю роль посредника между небом и землей, между Востоком и Западом».

Аристотель снова обратился к Александру с вопросом:

«Как же ты объединишь Восток и Запад? У тебя ведь одно средство – оружие. А с помощью оружия не объединяют, а покоряют».

Голос Птолемея прервал воспоминания:

– Смотри нас встречают!..

На берегу нарядная толпа радостным ликованием приветствовала флотилию македонцев. Старейшины города Абидоса стояли с золотыми венками в руках, чтобы встретить с высшей почестью Эллады македонского царя.

Когда нос триеры врезался в песок бухты, где, по преданию, Агамемнон вытащил на песок свой черный корабль, царь с недюжинной силой метнул свое копье в землю Азии, прыгнул в воду и первым добрался до берега.

Копье вонзилось в землю и встало как вкопанное. Только подрагивало древко.

– Боги вручают мне Азию! – громко крикнул Александр.

Крики ликования, раздавшиеся со всех триер, были лучшим ответом царю.

Для греческих воинов сам факт того, что копье так глубоко вошло в землю врага, явился важнейшим символом – ведь здесь, на этой земле говорили боги, а удар копья был подобен приговору богов.

По старинному обычаю эта земля была теперь «завоеванная копьем».

II

Отряд Александра первым высадился на берег Илиона. Царь ощущал торжественность момента. Поэтому, когда он обратился к окружившим его военачальникам, в словах его звучала патетика:

– Боги предназначили мне войти в пределы Азии. В священном месте легендарной Трои мы должны почтить память Ахилла, ахейских и троянских героев.

Прорицатель Аристандр поддержал царя:

– Ты молод, но мудр, царь!

Перед македонцами раскинулись троянские курганы – курганы героев.

Начало похода по земле Азии Александр решил ознаменовать состязаниями.

Первым было состязание в беге вокруг кургана Ахилла. Нагие военачальники во главе с царем побежали с веселыми криками, раздававшимися все громче по мере приближения к цели. Первым к цели прибежал Неарх.

В числе многочисленных зрителей был Лисипп. Он невольно любовался красивыми, сильными фигурами совсем еще молодых предводителей похода.

После бега начались прыжки вперед и вверх…

Среди всеобщих криков одобрения Неарх в прыжках, также как и в беге, превзошел всех состязавшихся.

Затем участники состязаний были намазаны маслом для борьбы. Чтобы уменьшить скользкость, в масло втерли пыль.

Военачальники попеременно вступали в борьбу.

– Послушай, Гефестион, – обратился Александр к Другу, – не побороться ли нам с тобой, как бывало в детстве? Какими геркулесами были мы тогда!..

И оба друга с боевым азартом начали бороться по всем правилам спортивного искусства.

Лисипп, стоящий в густой толпе зрителей, не спускал глаз с Гефестиона, внимательно рассматривая сильно развитые мускулы его красивого гармоничного тела.

Из состязания в борьбе с Гефестионом победителем вышел Александр.

Затем все искупались в море, после чего состязания продолжились метанием дисков.

Диск Клита опередил диски всех других. Тогда счастья решил попытать Гефестион и выступил вперед. Гефестион отличался особенным искусством в метании диска. И хотя его диск и не опередил диска Клита, но и не остался позади: оба диска лежали совершенно рядом.

После состязаний Александр возложил венок на могилу Ахилла. На могиле же Патрокла то же сделал Гефестион – и тем Александр с Гефестионом освятили свою нерушимую дружбу, подобную дружбе Ахилла и Патрокла.

С нежностью посмотрев на Гефестиона, Александр обратился к друзьям:

– Ахилл был счастливейшим из смертных: при жизни у него был преданный друг Патрокл. А после смерти славу его воспел Гомер.

Оторвав взгляд от троянских курганов, Птолемей обратился к Александру:

– Не потому ли великий поход в Азию ты начинаешь от стен древнего Илиона, воспетого Гомером…

Птолемей не спрашивал. Он утверждал.

Александр уверенно и твердо заявил:

– Азия падет перед предводителями Эллады, как в древние времена перед ахейцами пала неприступная Троя…

Вслед за царем Гефестион торжественно, прочувствованно процитировал великого Гомера:

– «Бог войны испустил крик, подобный реву десяти тысяч сражающихся воинов…»

Александр продолжил вслед за другом:

– «…и греки, и троянцы охвачены ужасом, до того громок и могуч голос ненасытного бога войны».

Вдруг почувствовав себя мальчишкой, Александр гордо вскинул голову, крикнул:

– Я – Ахилл, сын Пелея!

Гефестион подхватил:

– Я – Патрокл, сын Метения…

Неарх с азартом воскликнул:

– А я Одиссей – сын Лаэрта!..

Один из гетайров, внимательно следивший за игрой, спросил:

– Ахейцы есть. А где троянцы?

Все оцепенели.

Птолемей быстро нашелся, сделал широкий жест рукой в направлении троянских курганов:

– Троянцев нет. Все они лежат в этой земле.

На лице Александра промелькнула легкая тень огорчения.

Никто не хотел продолжать игру.

И тогда вперед выступил Клит:

– Тогда быть мне Гектором, сыном царя Трои Приама.

На сторону Гектора встало еще несколько воинов. И началась яростная схватка…

Направо и налево «ахейцы» и «троянцы» разили мечами пустоту, издавали победные крики…

Внезапно Ахилл-Александр копьем поразил Гектора-Клита…

Все мгновенно протрезвели…

Александр подошел к Клиту и крепко обнял его…

Для македонян участники Троянской войны были отнюдь не эпическими образами, а людьми из плоти и крови, незримо присутствовавшими здесь на этой земле.

Вечером Александр в сопровождении друзей отправился в храм Афины, где жрецы хранили щит, с которым ходил в бой Ахилл.

Когда друзья подошли к храму, их уже встречали жрецы. Верховный жрец с глубоким почтением приветствовал молодого царя:

– Хвала и слава тебе, царь Александр, дерзнувший освободить покоренные персами народы Эллады. Запомни, эллинские города, расположенные на азиатском берегу, будут с радостью встречать македонскую армию. Ради нашей Эллады, ради наших очагов, ради всего, что мы любим и чтим, царь, будь победителем!

Войдя в храм, Александр долго рассматривал щит Ахилла.

Прекрасно отделанный с внутренней и внешней стороны, окаймленный трехгранным выступом из блестящего металла, держащийся на пряжке, покрытой пятью слоями серебра, украшенный изображением героя – таким он предстал взору царя.

Александр, как завороженный, рассматривал доспехи Ахилла, затем обратился к верховному жрецу:

– Если я буду владеть доспехами своего предка Ахилла, то буду непобедим!..

В полной тишине македонский царь положил на алтарь Афины свой собственный щит как жертвенный дар.

Посоветовавшись со жрецами, верховный жрец торжественно вручил доспехи Ахилла Александру:

– Вручаем тебе доспехи великого Ахилла. Будь достоин их, Александр!

Приняв их, Александр спросил верховного жреца:

– Будет ли моя судьба равной судьбе Ахилла?

– Она превзойдет судьбу Ахилла, если ты сделаешь тот же самый выбор между короткой жизнью, исполненной славы, и жизнью долгой, но бесславной, – ответил верховный жрец.

Царь надел на голову шлем Ахилла:

– Я сделал выбор! И впредь сделаю все, чтобы достичь поставленной цели, и победы оправдали бы понесенные жертвы, как оправдали их победы Ахилла.

Окинув долгим взглядом царя, верховный жрец торжественно изрек:

– Таков и выбор богов. То, что называют свободой, заключается в возможности, предоставляемой нам богами, среди деяний выбрать то, что мы должны совершить.

Взяв в руки щит и копье великого Ахилла, Александр, как священную клятву, торжественно произнес:

– «Будет некогда день и погибнет великая Троя, старец погибнет Приам и народ копьеносца Приама!»

На протяжении всего похода перед каждой битвой телохранители приносили Александру щит Ахилла.

III

По возвращении в Афины Таида неожиданно почувствовала душевную пустоту, а в родном городе – настороженность и даже некоторую враждебность к себе. Большинство знатных афинян продолжало ненавидеть македонцев, и эта ненависть невольно коснулась и ее.

Все в городе знали о выступлении Таиды в шатре македонского царя в побежденных Фивах. И даже защита заговорщиков, которой многие в Афинах восхищались, и одержанная ею победа над Александром не могли сдержать гнева афинян.

Неясная тревога закралась в душу Таиды.

Дни проходили за днями, а вестей от Птолемея не было. Уверенность в том, что скоро она будет сопровождать блистательных молодых полководцев по землям Персидского царства постепенно таяла.

В ближайшие дни Таида решила снова посетить жрицу Панаю.

Но в первую очередь она задумала осуществить дерзкий план, который начинал складываться у нее в голове.

– Сегодня все должно измениться, – твердо внушила она себе.

Живой ум Таиды никогда не бездействовал. Она была решительна, изобретательна и всегда находила выход из любой ситуации. Вместе с Иолой они неожиданно появятся в армии Александра. Таида уже выбрала, кто их будет сопровождать.

У женщины очень мало шансов утвердиться в жизни, настоящие хозяева жизни – мужчины, – эту истину гетера постигла еще в детстве. Но она ясно осознавала свою особенность. И для себя твердо решила, что никогда не будет игрушкой в руках мужчины. Мужчина, который хоть раз познает ее любовь, никогда не захочет расстаться с нею. В любви она всегда будет выходить победительницей, и триумф ее женственности даст ей ощущение могущества.

Таида еще нежилась на ложе, когда вошла рабыня и подала ей дощечки. Любовные записки, которые она получала каждое утро, окончательно разбудили ее.

– Ну и бестолковый! Требует, чтобы я принадлежала только ему и никому больше! Чего он ждет от гетеры? Пусть купит себе рабыню. А я люблю свободу!..

– Госпожа права, – сказала ей в тон рабыня.

– Военачальники, торговцы, философы, поэты, художники, – все они одинаковы. О боги, как много я получаю посланий, в которых мужчины собираются умереть из-за меня! И хоть бы один сдержал обещание!

Рассмеявшись над своими словами, Таида очень медленно села на ложе, потом потянулась и вскочила. Обнаженной она направилась в купальню в сопровождении рабыни, которая несла благовония, притирания и свежие простыни ярко-желтого цвета.

В доме Таиды гостила Иола. Когда Таида вошла в ванную комнату, Иола лежала на массажной скамье. Рабыня занималась ее спиной.

Таиду восхитил контраст между бледно-розовым мраморным телом Иолы и склонившимся над ней эбеново-черным мускулистым телом рабыни. Черная кожа рабыни блестела, груди раскачивались в так каждому движению.

Зеленые глаза Иолы были печальны.

«Она не перестает думать о Неархе, – подумала Таида и ей стало жаль подругу. – Сегодня за завтраком надо будет ее развеселить!»

– Наконец-то! – вскричала Иола. – Я думала, что ты проспишь сегодня весь день.

– О, нет! Хватит грустить! Сегодня я кое-что расскажу тебе, а завтра…

– Что завтра?

– Что завтра – расскажу за завтраком…

Таида с наслаждением погрузилась в теплую ароматную воду.

Заботы о красоте собственного тела были одной из основных обязанностей человека в древней Греции. И гетеры свято соблюдали эту обязанность.

Когда массаж и умащивание благовониями завершились, гетеры, накинув на плечи тонкие шелковые накидки, сели в саду завтракать.

Отрезая фрукты маленькими ломтиками, Иола машинально макала их в вино. Глаза ее были по-прежнему грустны.

– Ты до сих пор не можешь прийти в себя от разлуки с Неархом? – с участием спросила Таида.

– Это ужасно! – прошептала Иола и разрыдалась. – Только богам известно, кто вернется из этого похода… Арес, бог войны, беспощаден… А все мы смертны… Я люблю, люблю его. Но это был только сон. Таида, прочти по звездам нашу судьбу!..

С минуту Таида молчала, потом проговорила:

– Сегодня ночью я изучала расположение звезд… И увидела путь, на который мы обе вступим… Он труден и прекрасен и озарен блеском благоприятных звезд. Мы с тобой уже стоим на нем. Но скоро он разделится: одна дорога – моя, другая – твоя. Одна направляется в беззвездную часть неба, другая идет среди красноватых звезд, которые предвещают опасности, войны, пылающие города. Над этой дорогой горит небесный залог победы; она кончается у подножия трона. – Голос Таиды становился все тише и тише. – Я не знаю, которая из дорог моя, которая – твоя. Я еще только учусь… плохо читаю линию судьбы по звездам.

Таида замолчала и вдруг весело тряхнула гривой своих волос:

– Но хватит о печальном.

Ослепительная улыбка преобразила лицо Таиды.

– Давай больше не будем ждать вестей от Птолемея и Неарха. Давай сами будем вершить наши судьбы. Знаменитый художник Апеллес сейчас находится в армии Александра. Он задумал нарисовать фреску «Битва Александра с персидским царем Дарием». Апеллес зовет к себе своего любимого ученика Ореста.

– И что ты задумала на этот раз? – без всякого интереса равнодушно поинтересовалась Иола.

– Завтра вечером один очень богатый афинян Эвклид устраивает у себя пир, на котором будет много интересных и нужных людей. Там будет и Орест. Я постараюсь все устроить так, чтобы Орест влюбился в одну из нас и взял нас с собой.

– Я сейчас не нуждаюсь ни в чьей любви. А если этот несчастный влюбится в тебя, то, конечно, он ни на секунду не захочет с тобой расстаться, – в словах Иолы прозвучала горечь, так как, кроме Неарха, она никого сейчас не хотела видеть, но обидеть подругу ей тоже не хотелось.

– Хорошо, я пойду с тобой! Хотя мне бы хотелось поскорее получить приглашение от Неарха.

– А вдруг это будет счастливый случай! – настаивала Таида.

Без всякого воодушевления Иола дала согласие сопровождать подругу.

Дворец Эвклида был одноэтажный, как большинство домов в Афинах. Роскошь дворца ослепляла.

В столовой, имеющий величественный вид, весь пол был устлан дорогими сидонскими коврами. Ложа отдохновения были из черного дерева с многочисленными подушками. Всюду были расставлены статуэтки и скульптурные группы из мрамора, бронзы, слоновой кости и золота. Потолок, стены и двери расписаны сценами любви.

Окна выходили в громадный сад, полный распустившихся редких цветов.

Эвклид представил гетер своим гостям. И скоро они оказались в центре внимания.

– Таида! – воскликнули разом несколько гостей.

Один знатный афинянин сказал другому:

– Клянусь богами, я не думал встретить ее так близко и так неожиданно.

– Вы знакомы с Таидой?

– Я несколько раз встречал ее на знатных пирах, но она ни разу не удостоила меня своим вниманием.

– А мне нравится золотоволосая.

– Они дополняют друг друга, как день и ночь.

Девушки шли среди гостей, рассматривая их и беседуя между собой.

– Твой Эвклид плоский, как золотая монета, – тихо заметила Иола.

– На то он и богач, и ты, несомненно, права! – шепнула в ответ Таида.

На пиру у Эвклида собрались представители афинской знати. Эти отпрыски знаменитых людей, все изнеженные и испорченные, прожигали жизнь в оргиях.

Многие старались понравиться гетерам, расспрашивали их, что они собираются делать в Афинах, надолго ли задержатся здесь.

– Это зависит прежде всего от того, найдем ли мы достойных покровителей.

Окружившие гетер представители золотой молодежи разом воскликнули:

– О-о-о! Мы перед вами!

– Вы уверены, что вы достойные? – смеясь, обратилась к молодым людям Таида.

– Они уродливы, как низменные пороки, – недовольно проворчала Иола.

– Подожди, вечер только начинается.

– Они напыщенны, как павлины, – не унималась Иола.

– Главное – найти покровителя, у которого много золота, – подсказывал девушкам Эвклид.

– Без сомнения… но… все же… Сердце женщины не всегда покупается! – засмеялась Таида.

Гетеры переглянулись между собой.

Внезапно перед ними возник высокий красивый юноша.

– Она! Это она! – воскликнул он, обращаясь к Таиде.

Таиду, Иолу и юношу обступили со всех сторон любопытные, но юноша не обращал на них никакого внимания.

Он взял Таиду за плечи, поворачивал во все стороны и говорил отрывистыми фразами сам себе, ни к кому не обращаясь.

– Какая линия… блеск глаз…

Иола переводила взгляд с юноши на удивленную подругу.

– Какой-то сумасшедший! – шепнула она Таиде.

– Склони голову на плечо!.. Сними пеплум!.. Покажи всем свою красоту!..

Таида, схватив Иолу за руку, попыталась ускользнуть из рук юноши… Девушки быстро отошли в глубь комнаты. Толпа молодежи последовала за ними.

– Оставь меня в покое!.. Эвклид, что происходит?

Но Эвклид лишь улыбался, явно наслаждаясь происходящим.

– Я вам запрещаю приближаться ко мне! – гневно крикнула Таида.

– Ты сердишься? – удивился юноша. – Если боги создали тебя совершенной, то это для того, чтобы ты радовала своей красотой человеческие взоры… Сними одежды!.. Покажись во всей красоте!..

Таида, наслышавшись о нравах молодых афинян, подумала, что этот – один из наиболее опасных. Она потащила Иолу к выходу. Но по знаку хозяина дома рабы преградили им дорогу.

– Выпустите нас сейчас же! – приказала Таида.

Эвклид, рассмеявшись, решил представить гетерам молодого безумца:

– Не бойтесь его! Он художник! Это Орест!..

– Орест! – воскликнула Таида и неожиданно ослепительная улыбка осветила ее лицо.

Взгляд Ореста остановился на больших прекрасных глазах Таиды.

– Понятно. Ты приняла меня за очередного поклонника, – невнятно пробормотал он. – Запомни, мой культ – красота и божественные формы. Я изображу тебя на своей фреске в образе Афродиты.

Таида с благодарностью протянула Оресту свои изящные руки. Он задержал ее руки в своих.

– Красивая рука, счастливая рука!

– Предскажи ей ее судьбу по линиям руки, как тебя учили недавно, – сказал наблюдавший за ними Эвклид.

– Ты хочешь этого? – спросил Орест у Таиды.

Гетера кивнула в знак согласия.

Орест стал внимательно рассматривать строение и линии руки Таиды.

– Красноречие, слава, талант танцовщицы и любовь сделают тебя царицей.

– Царицей! – повторили все.

Иола впервые за все последние дни улыбнулась.

– Это невозможно! – смущенно прошептала Таида.

– Да здравствует царица! – смеясь, воскликнули гости.

Эвклид попытался объяснить гостям двойной смысл предсказания:

– Это значит, что у нее будет много поклонников.

– Очень богатых и знаменитых, – добавил один из гостей.

– Не все богатые знамениты, не все знаменитые богаты, – поправил его Орест.

Пир протекал с возлияниями богам, с песнями, смешанными с поцелуями и объятиями. Иола отказывалась выбрать себе поклонника.

Орест, возлежащий рядом с Таидой, не сводил с нее восторженных глаз.

– Только художники и поэты возвратят когда-нибудь Афинам их блеск и гордость. Политики и военачальники обрушили наш город в пучину зла. Даже великий Апеллес ударился в политику. Зачем ему война? Художники должны воспевать красоту!..

– Разве ты не собираешься последовать за ним? Я слышала, он зовет тебя…

– Если все художники покинут Афины, то что станется с нашим великим городом?

– Но ведь царь Александр хочет отомстить персам за поругание афинских святынь… Он уже переплыл Геллеспонт…

– Ненавижу македонцев. Они грубы и невежественны. Их удел – насилие и войны… Одна тирания сменит другую… Священная красота не должна думать о безумии. Красота должна думать о красоте…

– Значит, ты не поедешь вслед за своим учителем?

– Только если ты последуешь вместе со мной, – осушив очередной кубок, смеясь, сказал художник.

Таида почувствовала, как его губы слегка коснулись ее губ.

– О богиня моей жизни!

Сердце Таиды учащенно забилось. В ее сознании зазвучал голос, жесткий и осуждающий. Но она осталась глуха к нему. Сейчас ничто не было важным, только одно – уговорить Ореста уехать вместе с ней в армию Александра.

Скучающая Иола подошла к подруге:

– Ты не обидишься, если я покину тебя?

– Сейчас поздно. Тебя кто-нибудь проводит?

– Желающих меня проводить достаточно.

– Тогда до встречи! – кивнула подруге Таида.

– Желаю хорошо повеселиться и одержать победу!

Таида рассмеялась:

– Непременно постараюсь воспользоваться твоим советом.

Ночь вступила в свои права. Яркая луна освещала улицы Афин. Орест и. Таида решили пройтись по ночному городу до дома Таиды.

Серп нарождающегося месяца, выскользнув из-под серебристого облачка, освещал мягким светом безлюдную улицу.

– Не могу понять тебя, Таида, почему ты так стремишься попасть в армию Александра? Македонцы живут только убийством и кровью. Неужели ты не боишься войны?

– Я не боюсь, – сказала она после недолгого молчания. – Я только предвижу будущее. Мы должны отомстить персам…

– Месть – это низменное чувство. Оно недостойно женщины. Ты должна служить красоте. В этом твое призвание.

Таида страстно воскликнула:

– Неужели ты остался бы равнодушным, если бы увидел сыновей Эллады униженными, голодными, потерявшими образ человеческий?

Она опустила голову, затем взволнованно продолжила:

– Наступит день, когда царь Александр воссядет на троне персидских царей, и мир преклонит колени перед его мощью!

Но Орест мало вникал в смысл слов Таиды. Он наслаждался музыкой ее голоса.

– Я люблю тебя, божественная эллинка! – воскликнул художник.

Прежде чем Таида успела ответить на его порыв, на улице раздался взрыв смеха.

Таида и Орест, растерянно, ничего не понимая, вглядывались в темноту. Навстречу им бежало двое молодых людей. Один бросился на Ореста, другой хотел схватить Таиду.

Орест ударом ноги свалил нападавшего, но тот тут же вскочил на ноги.

Раздались крики неизвестно откуда появившихся молодых людей:

– Смерть изменнице!

– Она предала Афины!

– Продалась неотесанным македонцам.

– Замолчите, Таида – гордость Афин, – пытался защитить Таиду Орест.

Но его крик утонул в хоре голосов.

– Убейте ее!

– Не трогайте ее, не прикасайтесь к ней! – исступленно кричал Орест. – Безумцы! Вы уничтожаете лучшее украшение Афин!..

И вдруг массивный камень обрушился на голову Ореста.

Крик ужаса вырвался из груди Таиды.

– Орест! Орест! Это из-за меня. Целились в меня!..

Таида склонилась над Орестом.

Он был мертв.

Снова посыпались градом камни. Один камень попал Таиде в плечо. Затем появилось красное пятно на лбу, кровь показалась у нее на лице и потекла по хитону. Гетера слабо вскрикнула и упала.

– Остановитесь! – приказал властный мужской голос.

Нападавшие мгновенно убежали от ночной стражи.

Но Таида уже не слышала мерных, удаляющихся шагов своих спасителей, которые уносили бездыханное тело Ореста.

Стража прошла мимо, не заметив распростертую на земле женщину.

Не известно, сколько она пролежала без сознания. К жизни Таиду вернула предрассветная прохлада.

Дрожа всем телом, Таида поднялась на ноги. Оказывается, она лежала у нижних ступеней высокой лестницы, ведущей на вершину холма. Она стала карабкаться наверх. Лишь инстинктивная жажда выжить заставляла ее передвигаться с одной ступеньки на другую. Время от времени ступени начинали бешено вращаться перед глазами. Вдруг ноги ее подкосились и она стала падать лицом вниз. Но ожидаемого удара о камни не последовало. Раздался крик: «Это же Таида!», и чьи-то руки подхватили девушку, не давая ей упасть. И сразу же Таида провалилась в темную бездну небытия.

В течение дня и последующей ночи она несколько раз на короткое время выныривала из забытья, но не давала себе труда даже сообразить, где она находиться. Рано утром сознание ненадолго вернулось к ней. Осторожно ощупав под простыней свое тело, Таида поняла, что лежит голая, грязь с нее смыта, на раны наложены повязки. Даже слегка коснувшись одной из ран, Таида громко застонала от пронзительной боли.

Стон этот, по-видимому, послужил сигналом, и на пороге возникла темная фигура, которая, странно раскачиваясь из одной стороны в другую, направилась к ее ложу. Таида попыталась пошевелить головой, чтобы прогнать кошмар, но через мгновение радость ворвалась в ее сознание. К ней подходила жрица Паная. Таида внезапно ощутила жар и стала сбрасывать с себя покрывало.

– Нет, нет, ты должна лежать в тепле, – мягко проговорила жрица, укрывая ее снова, и пальцы ее нежно коснулись девушки.

Немного погодя, Паная отошла и сразу вернулась, держа в руках чашу:

– Вот, выпей, сколько можешь.

Таида жадно глотала приятную на вкус жидкость, пока не выпила все до капли.

– Очень хорошо, – довольная улыбка осветила лицо Панаи, – а теперь поспи, тебе нужен отдых.

Внезапно вспомнив Ореста, Таида заплакала:

– Он погиб из-за меня. Путь к Александру закрыт.

– Успокойся. Тебе нельзя сейчас нервничать. Все обсудим, когда поправишься. А теперь поспи, тебе нужен отдых.

Нежный голос Панаи и целебный отвар постепенно стали успокаивать Таиду. Погружаясь в сон, она прошептала:

– Благодарю!..

На двадцатый день Таида проснулась и почувствовала себя совершенно здоровой. Хотя у нее ничего не болело, она еще долго лежала на ложе, наслаждаясь часами выздоровления. Она встала лишь к вечеру. Тщательно вымылась, волосы причесала по моде, забрав их в тугой узел.

Когда жрица Паная появилась на пороге, Таида стояла посреди зала.

Теплый звездный вечер навис над садом. Жрица Паная сидела на мраморной скамье, прижав к груди тихо плачущую Таиду.

– Сознание выполненного перед богами Эллады долга скоро подавит в твоем сердце тоску утраты Ореста, – мягким голосом говорила Паная.

Таида подняла на жрицу мокрые от слез глаза:

– Моя ли в том вина, что воспоминания об убийстве Ореста преследуют меня днем и лишают покоя ночью? Напрасно я повторяю себе твои мудрые советы. Если путь к Александру начинается с таких жертв, как сожжение Фив, убийство Ореста, ненависть ко мне афинян, выдержу ли я посланные мне свыше испытания?

Паная ласково погладила гетеру по голове:

– Жертва не была бы жертвой, если бы не отнимала у человека счастья. Потом, кто знает, может быть, Александр и есть твое счастье… Когда-нибудь ты узнаешь, что такое любовь. Любовь дарят и берут одновременно.

– Но ведь ты никогда не знала мужчин. Откуда тебе знать о любви.

– У любви много оттенков… Есть вещи, которые могут наполнить жизнь любого человека. Для меня это служение богине Афине. Для других – искусство, науки… Для тебя – завоевание сердца македонского царя, чтобы вернуть величие Элладе.

Таида прижалась лицом к плечу жрицы:

– Да, ты права. Персы надругались над моим родом. Я стараюсь забыть об этом и не вспоминать день убийства матери… Но… это невозможно!.. Посвятить свою жизнь уничтожению персидского владычества – этой цели я согласна служить до конца. Только нельзя медлить!.. Надо скорее встретиться с македонским царем…

Жрица с нежностью заглянула в глаза Таиде:

– Запомни, твое стремление может и не принести ожидаемого счастья. Каждый хочет найти счастье, но искать надо с умом. Послушай, Таида, трудно изменить себя, но можно научиться управлять своими мыслями. Можно начать думать над своими поступками и сделать так, чтобы обстоятельства работали на нас, а не против нас. Случай с Орестом – это предупреждение богов. Не торопись. Ты прекрасна и полна жизни, у тебя впереди еще много времени. Александр должен сам позвать тебя. И Птолемей тоже.

– Ты уверена в этом?

– Я это знаю. Иначе не может быть. Только надо просчитывать и предугадывать ход событий, научиться ждать. Ты не должна быть игрушкой в чужих руках. Такие мужчины, как Александр, любят наслаждаться в обществе женщины тонкой беседой, игрою ума. Таких, как ты, великие должны принимать как равных себе. Намерения богов скрыты от глаз людей. Должно быть, ты родилась на свет с достоинствами царицы, если выбор жрецов пал на тебя. Только жертва ради чужого благоденствия – священная обязанность гражданина, приближает нас к бессмертным богам.

И снова перед глазами Таиды предстал Александр с лаврами победителя на челе. Густые рыжие волосы кудрями падали на плечи, ярко-синие глаза пристально смотрели на нее.

«Александр победит Дария! И я скоро увижу его!» – Таида уже не сомневалась ни в победах Александра, ни в своих победах.

IV

В Вавилоне наступило утро. И первые лучи солнца осветили обелиски перед дворцами вельмож и колонну, где были высечены слова законов Хаммурапи. Осветились крыши построек. Ворота храма богини Иштар, самого красивого здания в Вавилоне, излучали голубоватый свет дорогих изразцовых плит, которыми были выложены наружные стены.

У входа в зимнюю резиденцию царского дворца и в самом дворце, который выстроил себе на берегу Евфрата Набопаласар, отец Навуходоносора, с самого утра началась суматоха.

Наружный дворцовый двор был окружен отрядами отборных солдат в парадной форме.

Персидский царь Дарий Третий Кодоман вызвал на военный совет в одну из своих столиц персидских полководцев и начальников наемных греческих войск.

Баснословная роскошь дворца ослепляла: величественные порталы были отделаны хитроумным орнаментом работы старых халдейских мастеров; исполинские фигуры крылатых львов охраняли входы; гранитные, бронзовые, медные, каменные статуи высокомерно застыли у стен; просторные входы во внутренние покои были завешены тяжелыми портьерами из плотных дорогих тканей; полы были устланы коврами работы самых искусных ковровщиков, такими пушистыми, словно человек ступал по травянистым лугам Месопотамии; лабиринты коридоров и внутренних дворов были обсажены пальмами, ароматным кустарником, завезенными из далеких стран; поражали воображение фонтаны самых причудливых форм.

Цветы из золота украшали необычайных силуэтов вазы, с золотой отделкой; из золота была мебель для сидения; золотые чаши для напитков; золотые светильники при входе; золото на сандалиях и поясах; из золота рукоятки кинжалов и ножны для мечей; золотом затканы одежды; золотой пудрой посыпаны волосы – и вся жизнь оправлена в золото.

Нервное ожидание царило в это утро и во дворцах высших сановников и военачальников, которые облачались в парадные одежды, в самое дорогое и красивое, что у них было. К одеждам прикалывались знаки царских отличий, полученные за собственные дела или унаследованные от предков. Затверживались речи, заготовленные к военному совету и заблаговременно нанесенные на восковые таблички.

Каждый втайне надеялся, что именно его слово произведет на всех самое сильное впечатление. Каждый уповал только на собственное могущество, основанное на золоте, на свой разум, ослепленный блеском золота.

Дворец постепенно заполняли высшие сановники, военачальники. У входа то и дело останавливались паланкины, один роскошнее другого. По всем внутренним дворикам и галереям распространялось благоухание нарда, которым были умащены тела придворных. Одежды сверкали драгоценными камнями.

А в это время слуги начали облачать царя в тяжелые царские одежды. На пурпурного цвета нижнее одеяние с рукавами до запястий, во всю длину которого, от шеи до подола, тянулась широкая белая полоса, был накинут кандис. Под цвет одежды были и штаны. Массивные золотые оплечья, пояс, украшенный многочисленными драгоценными камнями, браслеты дополняли наряд. Отделанные золотыми пластинами башмаки на толстой подошве увеличивали рост царя.

Наконец на голову воздвигли высокую тиару с диадемой.

В таком облачении, с золотым скипетром в виде посоха в руке и с завитой по ассирийской моде бородой, посыпанной золотой пудрой, персидский царь Дарий Третий Кодоман и отправился на военный совет в тронный зал в сопровождении опахалоносцев и телохранителей.

Едва царь со свитой вступил в тронный зал, военачальники и члены государственного совета низко поклонились царю, скрестив руки на груди. Из благоговения к царскому сану руки всех присутствующих были закрыты рукавами одежды.

Среди придворных особо выделялись маги, одетые в белые одежды. Только верховный маг, подобно царю, был облачен в пурпурную мантию.

Царь поднялся по золотым ступеням к трону, около которого с обеих сторон возлежали любимцы царя – гепарды. Телохранители и опахалоносцы расположились на площадке рядом с троном. Самый трон покоился на золотых львиных лапах, а золотой лев, вытянутый во весь рост, передними лапами обхватывал сзади очень высокую спинку трона, который, несмотря на свою высоту, был установлен еще и на подставке.

Дарий Третий Кодоман сел, поставив ноги на ножную скамейку в виде черепахового панциря, отделанную золотом и перламутром, за ним сели и все присутствующие в зале: сын царя Дария – Арбупал, зять царя Дария – Мифридат, сатрап Ионии и Лидии – Спифридат, брат Спифридата – полководец Ресак… Было здесь и еще много полководцев персидского войска, все знатные, богатые люди, уверенные в собственной власти, привыкшие к безопасности в своей огромной стране.

Немного в стороне сидел начальник наемных войск Хоридем, который изредка скользил взглядом по самодовольным лицам персидских вельмож.

Персидский царь возвышался над всеми во всем блеске царственного величия. Одежда и украшения только дополняли общее впечатление царственности, которой веяло от всей его фигуры, от надменного, красивого, с правильными чертами, гордого, орлиного профиля Дария.

В тронном зале наступила тишина.

Дарий, восседая на троне, обводил присутствующих сверху долгим взглядом: недалеко от трона, на ступенях лестницы, располагались атравины – носители священного знания из племени магов, у подножия лестницы, опираясь на шелковые подушки, сидели на пушистых коврах персидские полководцы.

Царь поднял руку. Это был знак начинать военный совет, его согласие выслушать вступительную речь.

Правитель Фригии у Геллеспонта, надменный Арсит поднялся со своего места, подошел к подножию трона, прикрыл рот рукой, так как дыхание говорившего не смело коснуться царя царей, и осторожно и льстиво открыл военный совет следующими словами:

– О, великий царь царей Дарий, носитель света Ахурамазды, владыка мира, искупитель народа, защитник границ, сын правды, дозволь сообщить тебе…

Дарий, невозмутимый, с абсолютно спокойным лицом, опустил вниз глаза, разрешив придворному говорить.

– В священные пределы твоего государства вторгся македонянин Александр. Он перешел через Геллеспонт, имея тридцать тысяч пеших воинов и две тысячи всадников.

Царь царей жестом остановил придворного. С высоты трона раздался его бесстрастный голос:

– Я, Дарий, царь царей, царь Персии, царь четырех стран света, царь всего, преемник великого Кира, сын Артаксеркса, Ахеминид, говорю так: «Дерзкого македонца, сына лжи, растоптать копытами коней наших».

Один из шести, стоявших недалеко от трона особо приближенных к царю, воскликнул:

– О, великий царь, о свет Ахурамазды, царь македонцев будет ползать на животе перед твоим троном, прося пощады…

Подобострастные голоса слились в ровный рокот склонившихся в нижайших поклонах придворных:

– Все подвластно воле твоей!

– Будет именно так, царь царей!

– Так! Именно так! – выкрикнул со своего места сын Дария Арбупал. – При первом же сражении мы убьем Александра. Война кончится за один день.

Арбупал был еще совсем юн. Это была его первая война. И он ждал своего первого сражения с жадным нетерпением юности.

– Пусть идет! – дерзко выкрикнул он.

Сидящий в стороне военачальник афинских наемников Хоридем с презрением посмотрел на персидских царедворцев. Они ослепли и не видят, что неисчислимая персидская армия давно уже не так воинственна, как была при великом Кире и даже еще не так давно – при нечестивом Ксерксе. Они не хотят понять, что эллинские города, расположенные на азиатском берегу, будут с радостью встречать македонского царя, чтобы освободиться от персидского гнета.

Молодой Александр умен и талантлив как полководец. Решив завоевать Азию, он все учел: и разрозненность народов Персидского царства, праздность и лень полководцев, а главное, бездеятельность царя.

Хоридем решительно встал, вышел вперед, повернулся лицом к царю:

– О, Дарий, царь великий, царь Персии, царь четырех стран света, владыка мира, защитник границ, позволь мне донести до тебя мои слова…

Дарий сидел неподвижно, как статуя. Только сдвинул брови и пошевелил указательным пальцем, унизанным перстнями.

– Этот македонец уничтожил непобедимых фиванцев и разрушил Фивы… Он смел и хитер! Битва с македонским царем будет трудной!

Царь коротким жестом, ударом ладони по подлокотнику трона, прервал Хоридема:

– Говорит Дарий! Царь! Запомни, афинянин: и Фивы, и Афины, и страна его Македония, как и все другие страны, – лишь пыль под колесами моих колесниц.

Гул одобрения вторил словам царя царей.

Неприязненно, с негодованием смотрели персидские военачальники на Хоридема, осмелившегося раньше них обратиться к Дарию. Но Хоридем, на беду свою, не замечал этих взглядов:

– О, великий царь! Прикажи – и я с моими воинами остановлю проклятого Македонца!

Забывшись, Хоридем подошел к шести особо приближенным царя, которым было разрешено стоять в присутствии повелителя, лишь приложив руку к сердцу. Они угрожающе двинулись навстречу, преградив эллину дорогу к царю.

Все замерли.

Один из шестерых, повернувшись к царю, попросил разрешения говорить:

– О, Дарий, царь царей, дай слово и мне.

Дарий коротко приказал:

– Говори, Нифат!

– Войско Александра, царя Македонии, как и флот, многократно уступают твоей армии и флоту. У тебя, о великий царь, достаточно верных полководцев и воинов, чтобы сбросить в море нечестивых македонцев! Не этому дерзкому наемнику и чужеземцу должна принадлежать честь уничтожения врага персов!

Хоридем, не забыв о своем свободном происхождении, а потому, не испросив разрешения царя, перебил Нифата и, возвысив голос, вскричал:

– Великий царь, греческие воины доказали верность тебе во многих битвах и ни разу не показали спины врагу! Да будет тебе известно, о Дарий, единственная сила, способная остановить царя Александра – мы, эллинские наемники!

Хоридем и не помышлял оскорбить персов. В пылу честолюбивой страсти он не подумал, что его слова могут вызвать взрыв возмущения.

– Нечестивец!

– Своими речами он унижает персов!

– Наемник должен знать свое место!

Особо приближенные к царю, схватившись за рукоятки кинжалов, торчащие у них за поясом, подступили к Хоридему.

По знаку Мифридата стража схватила Хоридема с двух сторон за руки. Профессиональным движением мастера рукопашного боя, которому он научился у Панкратиона, Хоридем сбросил на пол стражу. Персидские вельможи отступили вверх по ступеням ближе к царю, выхватив из ножен кинжалы-акинаки.

Гепарды с горящими глазами рвались с золотых цепей.

Дарий ожил. Лицо его выразило изумление и гнев. Он понял, что, простив Хоридему его намек на персов, уступающих в храбрости греческим наемникам, он совершит ошибку.

Царь дал знак страже, и та тут же подбежала к греку, заломила ему руки за спину и бросила на колени перед ступенями ведущими к трону.

– Запечатайте навечно эти презренные уста, изрыгающие хулу и ложь, – бесстрастным голосом молвил Дарий.

Стража потащила Хоридема из зала. Он, сопротивляясь, остановил движение волокущих его стражников и, повернувшись к царю вполоборота, гневно прокричал:

– В моих словах нет лжи. Твоя смерть, Дарий, на твоем пороге. Имя ей – Александр!

Стража уволокла Хоридема из тронного зала.

Все онемели.

Видя общее оцепенение и растерянность, Дарий принял решение:

– Говорит Дарий! Царь! Мы поступим так, как и пристало полководцам великой державы. Мы двинемся навстречу македонцам, дадим бой и сразу покончим с Александром!

Бог добра, света, жизни и правды Ахурамазда взирал с одной из стен зала на восседающего на троне царя царей Дария Третьего Кодомана.

V

Александр, царь Македонский, вел свои войска по равнине Адрастея. Они были в пути уже четыре дня, но не обнаружили даже следов врага.

Царь, скачущий на Букефале рядом с Птолемеем и Парменионом, решил поделиться с ними тревожащими его мыслями:

– Персы уклоняются от встречи с нами.

– Да, это и страшит. Они явно избрали стратегию изматывания врага и лишения его возможности пополнить запасы продовольствия, – озабоченно вторил царю опытный Парменион.

Александр резко вскинул голову, синие глаза его гневно блеснули:

– Они увлекают нас все дальше в глубь безлюдного пространства, чтобы потом отрезать путь к отступлению. Надо срочно вызвать их на сражение.

Парменион задумался. Любимый полководец царя Филиппа, он был уже не молод, седина тронула его виски. Слушая высказывания Александра, тревожащие и его, он все больше жмурился, и морщины все резче проступали между седыми бровями. Как опытному полководцу, выигравшему не одну битву, ему была чужда поспешность молодого царя, но его смелость и находчивость восхищали. Зная, как в таких трудных случаях необходимо слово одобрения, Парменион обратился к царю:

– Наша пехота, хоть и малочисленней, но гораздо сильнее персидской.

Дальновидный и осторожный Птолемей задумчиво произнес:

– Я думаю, план разбить нас без битвы, уморить голодом принадлежит родосцу Мемнону, подлому предателю и наемнику.

– Если это так, то он жестоко поплатится. Не за родную землю рискуют жизнью греческие наемники, а за жалкую плату, – с ненавистью бросил Александр.

Если бы Александр знал, как глубоко прав был проницательный Птолемей, часто умеющий все рассчитать наперед. Именно Мемнон, грек с Родоса, предложил простой и эффективный план уничтожения македонской армии. Но на военном совете план Мемнона подвергся всеобщему осуждению. Ведь та земля, которую предлагал сжечь ненавистный чужак, втершийся в доверие к Дарию, размышляли персидские сатрапы, была их землей, покрытой плодородными полями, цветущими садами, богатыми городами. Они, персы, одним ударом победят этого глупого самоуверенного выскочку Александра, не жертвуя ни своими богатствами, ни подданными.

Но ни Дарий, ни персидские военачальники не ведали, что богиня Тихе зорко оберегала своего избранника Александра.

На одной из стоянок самые близкие к царю военачальники собрались в походном шатре Александра. Среди приглашенных был и племянник Аристотеля философ Каллисфен, которому царь поручил описание похода.

Чтобы нечаянно не проронить слово, считающееся у персов дурным, а также избежать какого-либо предосудительного поступка или жеста, Каллисфен много читал и подробно расспрашивал знающих людей о верованиях варваров и о богах, которым они поклоняются. На стоянках он делился своими познаниями с Александром и его окружением, так как Александр с самого начала похода строго приказал уважать обычаи и верования тех стран и народов, которые он собирался покорить.

Подобно Каллисфену, историю похода Александра начал писать и Птолемей, который с жадностью ловил каждое слово племянника Аристотеля.

– «И в начале было два духа, которые подобны были близнецам, и каждый из них был тогда сам по себе. И когда оба духа встретились, тогда они создали прежде всего жизнь и смерть, чтобы, в конце концов, преисподняя служила для злых, а небо для праведных. Из этих духов неверный дух избрал себе злое дело, а святой дух выбрал для себя справедливость, и он избрал себе тех, которые чистыми поступками угождают Ахурамазде», – рассказывал Каллисфен.

– Значит, у персов Ахурамазда – мудрый дух, а Ариман – злой? – поинтересовался Гефестион.

– Да, Ариман – создатель змей, жаб и насекомых, виновник всех земных бед и несчастий.

– В одной хвалебной песне песры поют: «Я назначаю эту жертву творцу Ахурамазде, лучезарному, величественнейшему, высочайшему, непоколебимому, мудрейшему, великолепнейшему телом, высшему по чистоте», – поделился своими познаниями Птолемей. – Да, кстати, я узнал, что в пределах Маргианы и Бактрии во времена Кира Великого объявился новый пророк по имени Зороастр. Ты слышал о нем что-нибудь, Каллисфен?

– О, это был очень интересный пророк. Зороастр наверняка наслушался проезжих иудейских торговцев, потому что убеждал народ, будто весь мир некогда сгорит во вселенском пламени, а все души умерших людей будут подвергнуты суду, который будет вершить Ахурамазда, единственный бог на небесах. Праведные души будут поселены в прекрасных садах, а все грешные – сгорят в очистительном огне. Этот Зороастр проповедовал, что вся земля станет полем великой битвы, которую ведут Ахурамазда и его добрые духи, язаты, против сил тьмы, возглавляемых Ариманом и его дэвами. Кстати, Ариман и его слуги тоже были созданы Ахурамаздой, но предали своего создателя и объявили ему вечную войну. Но самое интересное заключается в том, что Зороастр пытался убедить своих слушателей, что нет никаких богов и богинь, вершащих судьбу человека. Никто в небесах или в подземном царстве не вьет нитей жизни. Нет и всесильного случая, а человек является полным хозяином своей судьбы и сам своими поступками выпрямляет или запутывает свои пути.

– Ты хочешь сказать, что персы не верили и до сих пор не верят в судьбу и предопределение? – явно удивленный рассказом Каллисфена, с интересом спросил Александр.

– Да ведь это психология варваров. Они считают, что человек сам волен выбирать себе сторону в великой битве между злыми и добрыми духами и тем самым решать и судьбу всего мира, и судьбу своей собственной души.

Все невольно рассмеялись. Смеялся и прорицатель Аристандр, однако заметил:

– Кстати, я слышал, что сам Зороастр окончил свои дни так: его племя повздорило с другим племенем, и он был убит ударом копья.

– Это невежество, неверие в богов, в судьбу, достойно неискушенного народа, – задумчиво сказал Птолемей.

– Любой человек с ясным рассудком может почувствовать на себе власть судьбы! – воскликнул Гефестион.

– Разве мой отец Филипп сам определил срок своей жизни и способ, когда и как ему умереть? Разве Зороастр знал, из-за чего примет смерть? – спросил Александр.

Александр неожиданно про себя подумал: «Ты еще ничего не знаешь, Дарий, может быть, строишь великие замыслы, а в тебя уже нацелена губительная стрела. Я, Александр, и есть доказательство того, что от судьбы тебе никуда не уйти».

Мысль о том, что в нем воплощена вся губительная и неотвратимая сила мойр, наполнила царя гордостью.

Как бы в подтверждение его мыслей в шатер внезапно вошел воин из македонского отряда разведчиков.

– Царь, персы стоят на Гранике!

Александр от неожиданности вскочил:

– Боги услышали мою молитву. Именно на Гранике я задумал дать первое сражение. Клянусь Зевсом, персам не долго придется нас ждать!..

Закрыв глаза, Птолемей мысленно обратился к Таиде: «Помолись за нас, Таида, Афине Палладе. Молитвы возлюбленных доходят до богов»!

Персы выстроились на западном берегу Граника – стремительно мчащейся реки, которая спускаясь с горы Ида впадала в Мраморное море. Казалось, они заняли отличную позицию. С их стороны круто поднимался скользкий глинистый берег, с фланга защищало озеро.

На высоком обрывистом берегу реки неподвижно стояла кавалерия персов. За ней, в долине, – пехота, греческие наемники.

На шестые сутки после полудня появился Александр и тут же перестроил свои войска для наступления.

Когда подъехали к реке, Александр спросил у сариссофора:

– Много их?

– Более ста тысяч. Все войско стоит в долине.

Осторожный Гефестион, глядя на бурное течение реки, заметил:

– Персам удобно бить сверху, с крутого берега. Течение реки быстрое, а глубина неизвестна.

Александр сделал знак рукой, и несколько всадников медленно вошли в реку. Стали копьями промерять глубину.

Командир отряда подъехал к Александру:

– Кони пройдут, царь!

Но тут вмешался Парменион, командовавший македонской пехотой:

– Царь, надо дать отдых воинам после трудного перехода… Бой потребует слишком много сил…

– Я сгорю от стыда, если задержусь у этого ручья! Это недостойно славы македонян!

Сказано было громко, так чтобы услышали стоявшие за спиной царя, и слова его передавались из уст в уста и услышаны были всем войском.

Но, встретив молчаливую настороженность военачальников, разделявших мнение пользовавшегося популярностью в войске Пармениона, негромко добавил:

– Персы тактически неверно построили войско. Их тяжелая конница не сможет использовать свою мощь, прижавшись к обрывистому берегу.

Царь с первого взгляда оценил, как неверно с тактической точки зрения построились персы. Он повел рукой в сторону противника:

– Стоящие за ней греческие наемники будут скованы – слишком велика дистанция между ними и конницей. Ждать нельзя! И помните: теряя командиров, армия ослабляет сопротивление!..

Александр повернулся к Пармениону:

– Македонскую фалангу пустишь только в решающий момент. Следи! Не раньше и не позже!

– Будет исполнено, царь!

Какое-то время обе армии стояли друг против друга, содрогаясь при мысли о том, что им предстоит.

И глубокая тишина царила на обоих берегах.

Александр был сосредоточен. Ему доверили главное командование объединенными войсками. Первая битва решит многое. Македонцы должны ее выиграть. Должны!..

Способность Александра мгновенно принимать нужное решение не изменила ему и сейчас. Он уже знал, что победит, потому что ясно видел, как пойдет сражение. Боги посылали ему лучший момент, чтобы немедленно напасть на врага и выиграть битву.

Царь Македонский первым дал знак наступать:

– Зевс и победа! За мной, воины!

Персы были изумлены, увидев, что Александр, несмотря на свою невыгодную, с их точки зрения, позицию, все-таки идет на них! Они были уверены в победе. Как только македонцы вступят в реку, они обрушатся на них с крутого берега, со своей выгодной позиции, и разобьют все их войско.

Македонская кавалерия молча подошла к реке. И только у самого берега грянули боевые трубы, зазвучала боевая песня.

Вслед за своим царем тяжелая кавалерия гетайров ринулась в бурлящую воду Граника.

Право произвести первыми нападение принадлежало в этот день конному отряду Птолемея.

Черные тучи дротиков и стрел обрушились с персидского берега на головной отряд македонян.

Парменион в сердцах воскликнул:

– Зачем царь всегда впереди, будто простой всадник?!

Стоящий рядом с Парменионом воин заметил:

– Зевс хранит его!

Македонцы мужественно пробивались вперед, презирая смерть. Ноги коней вязли в размокшей глине, ливень стрел и дротиков становился все гуще. Падали лошади, всадники. Течение реки подхватывало убитых и раненых и относило в сторону от закипавшей битвы.

Наконец Александр со своими гетайрами выскочил на высокий берег. За головным отрядом потянулась основная часть кавалерии. Битва разгоралась все сильней. Сошлись элитные части. Сражалась знать с обеих сторон. Сражались, не страшась смерти, достойные друг друга в храбрости.

Всадники, обливаясь кровью, валились под копыта лошадей.

Закаленные в боях македонские воины, которых было во много раз меньше, дрались молча. Стаскивали с коней персидских воинов и часто вместе с ними падали с обрыва.

Персы узнали Александра по блестящему панцирю и белым перьям на шлеме. Несколько всадников бросилось к нему, расчищая путь мечами.

Один из персов крикнул:

– Царь македонян! Смерть ему!

Александр неистово сражался копьем. Когда копье сломалось, выхватил меч.

Персидский военачальник Мифридат и Александр встретились лицом к лицу. Александр ударил Мифридата мечом в лицо, и тот рухнул с коня.

Воин из окружения Мифридата взревел:

– Мифридат убит!

На Александра бросились Спифридат и его брат Ресак.

От сабли Спифридата Александр увернулся, но Ресак успел ударить его мечом по голове. К счастью, удар прошел по касательной. Шлем слетел с головы царя, белое перо отлетело в сторону. Перед взором Александра все поплыло…

Над головой македонского царя взвилась кривая сабля Спифридата:

– Смерть тебе, проклятый македонец!

Но, словно молния, взметнулся меч Клита и отсек руку перса.

Македонская фаланга стояла неподвижно, ожидая приказа.

Парменион выжидал, всматриваясь в противоположный берег, и слушал донесения агентов. Наконец наступил момент, которого ждали.

– Пехота персов подходит к месту боя!

– Пора! – взмахнул рукой Парменион. Затем тихо сказал самому себе. – Да помогут нам боги!

Македонская фаланга двинулась к вражескому берегу. Через короткое время она вступила в бой. Грозный сплоченный четырехугольник, наглухо защищенное щитами, на ходу превратился в уступ, врезавшись клином в пехоту греческих наемников.

Первыми дрогнули персидские всадники, оттесненные в сторону. За ними, окруженные македонцами, – греческие наемники, запросившие мира.

Александр, бледный, с перевязанной головой, стоял, опершись на меч. К нему подскочил всадник:

– Царь, греческие наемники сдаются!

– Сколько их? – очень тихо спросил Александр.

– Пять тысяч.

Громко, так чтобы было слышно всем, кто его окружал, Александр крикнул:

– Эти наемники предали родину, пойдя в услужение к персам. А предателей я не прощаю! Смерть им!

И битва снова закипела. Неистовая, беспощадная, кровавая. Битва ненависти. Тысячи персов не погубили столько македонского войска, сколько этот эллинский отряд наемников под предводительством Мемнона. Наемники защищались с жестокостью отчаяния, потому что спасения им все равно уже не было.

Наконец все было кончено. Конница под командованием Птолемея и Аминты продолжала преследовать персов и греческих наемников, бросавших лошадей, вооружение, ценности.

Македонская фаланга снова стояла выстроившись, словно ожидала нового приказа, будто и не было позади жаркого сражения с превосходившим ее во много раз противником.

С разных сторон раздавалось:

– Победа! Победа!

Воины поднимали вверх свои многометровые сариссы.

Александр радостно, но устало повторил:

– Победа! Первая победа на земле персов! Почти невозможная!

Гефестион спросил Александра:

– Что, по-твоему, Александр, решило успех дела?

– То, что я не послушал опытного и умного Пармениона и не отсрочил атаку… Нельзя никогда исключать того, что противник, обнаружив ошибку, поспешит исправить ее. Нельзя оставлять ему такой шанс.

В покинутых шатрах персидских вельмож македоняне нашли большие богатства – дорогие ковры, расшитые золотом попоны, золотые чаши, щиты, мечи и кинжалы-акинаки, украшенные драгоценными камнями.

Александр делил захваченные богатства, как и обещал, поровну. Свою царскую долю он отправил в Пеллу матери.

Самые драгоценные персидские воинские снаряжения царь приказал отослать в Афины, в храм Афины Паллады, чтобы положить к ногам богини.

В конце этого кровавого дня Александр прошел со своими врачами по полю битвы мимо множества трупов и стонавших тяжелораненых, просивших прикончить их. Он утешал несчастных и подавал им воды.

Из Граника извлекли сотни тел убитых, попросив бога рек Океана о прощении за осквернение вод.

Погибшие на другой день были торжественно сожжены со всем их снаряжением на большом погребальном костре.

Царь продиктовал послание Лисиппу, своему придворному скульптору, с распоряжением отлить бронзовые статуи павших военачальников – в точном соответствии с их обликами, пока он хранит их в своей памяти.

VI

Александр в окружении телохранителей отдыхал после битвы при Гранике на берегу горной реки.

– Жарко! Пожалуй, стоит искупаться…

Царь бросился в реку, но отплыл совсем недалеко и повернул назад – вода была почти ледяной. Быстро вышел на берег, оделся и пошел к уже установленному для него походному шатру.

К вечеру Александр заболел. Он лежал на походной кровати. Голова его горела.

Дни проходили за днями, а царю становилось все хуже и хуже.

Телохранители, стоящие около шатра, тихо переговаривались друг с другом:

– Уже третий день, а ему все хуже… В бою словно завороженный, а тут… Из-за купания… Надо же!

– А что же врачи?

– Все делали… Кровь пускали. Ничто не помогает… Говорят, за самим греком Филиппом послали… Он всю царскую семью лечил.

В это время в шатер вошел гонец царя и передал ему письмо.

– От Пармениона, царь!

Александр с трудом поднял руку, чтобы взять послание.

Гонец вышел.

Царь стал читать письмо. Парменион сообщал: «Мои агенты доносят до твоего сведения, что врач Филипп, который должен вскоре прибыть к тебе, подкуплен персами и намерен отравить тебя, царь…»

Дочитав письмо, Александр положил его под подушку и закрыл глаза.

Когда на следующий день в шатер вошел грек Филипп, врачи беспомощно толпились около царя, самочувствие которого резко ухудшилось.

Филипп попросил всех удалиться.

Врачи молча вышли из шатра, недовольные, как обычно, более почитаемым конкурентом.

Филипп осмотрел Александра, потом достал лекарства, смешал их в чаше и подал царю.

– Выпей, царь.

Александр взял чашу в левую руку, правой достал из-под подушки письмо Пармениона и подал его Филиппу.

– Читай!

Пока врач читал письмо, Александр медленно, маленькими глотками пил из чаши, внимательно следя за выражением лица Филиппа, которое все больше бледнело. Врач ощущал на себе пристальный взгляд царя.

Царь допил лекарство, отдал Филиппу чашу. Вдруг его начало мучить удушье. Вскоре Александр впал в беспамятство.

Филипп стоял ни жив ни мертв.

Почуяв неладное, врачи и телохранители, толпившиеся вокруг шатра, вошли внутрь. Увидев состояние царя, они повернули головы и молча, нахмурясь, пристально посмотрели на Филиппа.

Грек стоял с опущенной головой. Он знал, что его ждет в случае смерти Александра.

На следующее утро Александр встал на ноги… Болезнь отступила.

В этот же день Александр обходил строй воинов. Сзади на полшага шел за ним Птолемей.

– Почему ты не поверил Пармениону, царь?

– Не в этом дело, Птолемей… Я подумал, что лучше пасть жертвой преступления, чем собственного постыдного страха.

Птолемей ничего не ответил, и они продолжали обходить строй воинов.

Первым нарушил молчание Птолемей. Он тактично и дружески попрекал Александра:

– Я разделяю, царь, мнение многих командиров, что появление полководца в гуще боя, когда любая случайность может нанести непоправимый урон армии и стране, вряд ли оправдано.

– Я знаю, Птолемей, обо всем, что говорится за моей спиной. Знаю и о том, что говоришь ты… сейчас.

Александр улыбнулся. Потом посерьезнел:

– Не отрицаю, что и ты, и другие командиры правы. Но нет правил без исключений.

Царь замолчал и было видно, что думает он совсем о другом. Птолемей снова решил прервать затянувшееся молчание:

– Что ты имеешь в виду, царь?

Взглянув на Птолемея и, вспомнив, о чем шла речь, Александр продолжил свою мысль:

– В решающие минуты решающего сражения воины должны видеть своего полководца. Это придает им решимость и лишает возможности думать о том, что противник сильнее и может одержать победу… Битва при Гранике, когда персы многократно превосходили наши силы, была именно такой битвой. Мы должны были победить в ней во что бы то ни стало. У армии не должно быть сомнений в том, что она способна победить врага… Порой это важнее самой победы.

Птолемей не возражал, доводы Александра были убедительными… Стоящие в строю воины преданно смотрели на своего царя.

Взглянув на Александра, по-царски уверенно шагающего вдоль строя воинов, Птолемей неожиданно подумал: «Македонцы пока не так многочисленны, чтобы удержать весь мир. Боюсь, как бы они не рассыпались горстью ячменя по широкому полю…»

Эти мыли промелькнули в сознании дальновидного Птолемея после блестящей победы, в самом начале великого похода. Но он успокоил себя, вспомнив удивительное предсказание, которое было получено из Дельф за месяц до выступления в Персию: «Если царь Македонии начнет войну с царем на Востоке, то сокрушит великое царство».

Как истинный эллин, Птолемей верил в Судьбу. Его мысли неожиданно прервал Александр:

– Враг уходит, чтобы собрать новые силы. Нам нельзя отдыхать!

После победы при Гранике имя Александра вызывало изумление и страх. Персидские гарнизоны, стоявшие в близлежащих эллинских городах, со страхом ждали македонцев. Но и жители эллинских городов, захваченных персами, ждали Александра с нетерпением.

И снова, подняв сариссы, двинулись македонские фаланги. Снова загудела земля под копытами конницы. Снова упорно и неотступно продвигалась вперед по персидской земле македонская армия.

Войско Александра приближалось к Сардам, древнему городу лидийских царей. Когда-то здесь жил мудрый и богатый Крёз, и даже Кир Великий пощадил этот город. Глубоко почитая выдающегося персидского полководца, Александр тоже хотел сохранить Сарды. Но Александру сейчас были необходимы три вещи: деньги, деньги и деньги. Воины могли сколько угодно клясться в верности своему полководцу, но без выплаченного вовремя жалованья даже лучший из них ни на что не годился.

Именно в этом городе Дарий хранил свои сокровища, значит, город, раскинувшийся на круто обрывающейся вниз скале, почти неприступный, будут отчаянно защищать.

– Захват города может стоить большой крови, – предупредил Птолемей.

– Да… А мне сейчас необходимо сберечь каждого воина. Мы только в начале пути, – задумчиво сказал Александр, изучая издали подступы к акрополю.

Акрополь Сард был поистине неприступной гранитной горой. Наверх вели всего две узкие лесенки, вырубленные на крутых гранитных склонах. Эти лесенки легко простреливались защитниками города. При любом развитии событий Александра ожидали здесь большие трудности, если заранее отправленные разведчики не выведают хотя бы одну тайную тропу на акрополь.

Александр напряженно думал, как сберечь своих доблестных воинов. Он понимал, что здесь, на чужой земле, большие потери втройне опасны, и нужна не просто победа, а безусловное превосходство над врагом, достигнутое любой ценой, хотя бы и хитростью.

Когда войско приблизилось к персидскому городу на расстояние пяти стадий, открылись ворота и из них вышла длинная вереница жителей. Даже издали были видны их богатые, расшитые золотом одежды.

От неожиданности Александр приостановил Букефала и с удивлением посмотрел на Птолемея, который отдал приказ гетайрам теснее сомкнуться вокруг царя.

Александр не двигался с места, молча, напряженно ждал.

Низко кланяясь, персы приближались к царю. Судя по одеждам, это были самые уважаемые и богатые люди города. Шествие возглавлял персидский наместник Мифрен.

Льстивый перс понимал, что у него нет выхода, нужно сдаваться или бежать. И он решил сдаться, передав македонянам ключи от города.

Александр тотчас спрыгнул с коня.

Мифрен торжественно вручил ему ключи от города.

Царь обнял Мифрена и принял его в свою свиту, демонстрируя всем, как высоко он ценит покорность.

Птолемей и Клит переглянулись.

Клит недовольно проворчал:

– Кто предает сегодня, может предать и завтра. Проклятые варвары.

А Александр радостно вздохнул. Сарды со всем их богатством и цветущей землей отныне будут украшением его будущего государства.

В жаркий полдень македонское войско вошло в город. Жители торопились на акрополь, переговариваясь между собой:

– Говорят, молодой Александр – самый справедливый из всех царей.

– Может, боги и посылают его нам вовсе не на горе?

Александр отечески приветствовал встречающих его жителей города, затем вместе со свитой удалился в царский дворец, некогда принадлежавший Крёзу.

Царский дворец, скромный снаружи, поражал своим великолепием внутри.

В сопровождении свиты Александр задумчиво бродил по роскошным покоям дворца, внимательно слушая рассказ Каллисфена.

– Здесь, в Сардах, в своем дворце Крёз встречался с Солоном.

Александр оживился:

– Именно здесь великий эллинский мудрец предсказал Крёзу его судьбу?

– Не судьбу, нет. Великий мудрец и законодатель Солон указал лидийскому царю, в чем истинное счастье.

– Так в чем же истинное счастье? – с нетерпением вопросил Александр, приняв непроизвольно величественную позу, подобающую его сану. – Может быть, предсказание Солона когда-нибудь пригодится и мне?

Каллисфен пристально посмотрел в глаза Александра:

– Истинное счастье – только в счастливой смерти. Это он сказал молодому Крёзу в самый счастливый период его жизни, когда он только-только получил от своего отца Алиатта в наследство самую богатую золотом страну.

Александр неожиданно громко расхохотался. Каллисфену не понравился этот смех. В этом смехе было веселье испуга и боли.

Верный Гефестион попытался сгладить внезапно возникшую неловкую ситуацию, зная повышенную чувствительность царя:

– Могу я узнать, что тебя так развеселило?

Царь вдруг погрустнел, опустил глаза, потом снова поднял их на Гефестиона, теперь печальные, и очень тихо и устало сказал:

– Мое предчувствие иногда разрывает мне душу.

– Какое предчувствие? – поинтересовался Гефестион.

– Предчувствие вечной борьбы, от которой я либо выбьюсь из сил, либо рано погибну.

Но, быстро овладев собой, Александр снова нетерпеливо обратился к Каллисфену:

– А что ответил мудрецу Крёз?

– Он разгневался на старого, повидавшего жизнь Солона. «Гость из Афин! – воскликнул он. – Я и не знал, что мудрецы бывают горькими завистниками!» – «Знаю, что имею много недостатков, – с улыбкой отвечал Солон. – Но и божества бывают завистливы. Многим божества даровали блаженство, а затем окончательно погубили. Тебе, царь, никоим образом не желаю такой судьбы и в подтверждение этого с радостью принесу обильные жертвы богам ради твоего благополучия. Ибо, иметь знакомство с истинно благополучным человеком, считаю доброй приметой и для своей собственной судьбы. Однако всегда надо помнить, Крёз, человек – лишь игралище случая. Только тот царь, который счастливо окончит жизнь, вправе называться счастливым».

Птолемей и Гефестион с беспокойством следили за настроением Александра.

Тот снова рассмеялся, на этот раз добродушно:

– Мы живы. Нам сопутствует удача. Значит, еще можем надеяться на истинное счастье!.. Эллинская Судьба сильнее персидской воли!..

Противоречивое настроение Александра, его неспокойность бросились в глаза чуткому Птолемею. И он прочитал мысли царя. Александр не считал захват Сард действительной победой. Он боялся, что македонцы начнут кичиться легким успехом, ослабнут, быстро привыкнут к губительной для истинных воинов роскоши и им труднее будет противостоять более сильному врагу, если тот нападет при более неблагоприятных обстоятельствах.

Почувствовав понимание во взгляде Птолемея, Александр сказал:

– Надо сначала укрепиться здесь на Востоке и подчинить себе более мелкие народы.

Птолемей поддержал царя:

– Волею богов, мы победили. Но многие народы, живущие здесь, будут смотреть на нас недобрыми глазами, пока мы не одержим еще одну крупную победу, подобную той, что при Гранике. И тогда в новый поход все пойдут за тобой, царь, с гораздо большей охотой.

Александр входил в тронный зал. Идущий за ним следом Птолемей невольно воскликнул:

– Именно в этом зале Крёз пытался принести самого себя в жертву богам, взойдя на жертвенный костер, когда узнал о победе Кира и скором захвате дворца.

Идущий в свите царя Мифрен, склонившись в низком поклоне, подобострастно пояснил:

– Огонь должен был возгореться прямо посреди тронного зала. Царь Крёз облачился по такому торжественному случаю в багряные одежды.

– И Кир спас Крёза. Поступок, достойный великого правителя, – в задумчивости произнес царь.

– Но главное было потом. Уроки истории поучительны. И о них надо почаще вспоминать, – снова вступил в разговор Каллисфен.

– Рассказывай, – попросил царь.

– Когда Кир в роскошных золотых одеждах приблизился к Крёзу, тот потерял дар речи. Кир же широко улыбнулся и протянул лидийскому царю руку дружбы.

– Этого желали боги. От Судьбы никуда не уйдешь, – промолвил Александр. – Продолжай, Каллисфен.

– В ту же ночь Крёз проявил мудрость, которая сразу приблизила его к царю персов. Он привел Кира в свою великую сокровищницу. Столько золота, сколько имел Крёз персидскому царю и не снилось.

Мифрен по-своему понял рассказ Каллисфена и попытался жестами показать царю, что путь в царскую сокровищницу для него открыт.

Но Александр взглядом остановил Мифрена, чтобы не прерывать заинтересовавшую его историю.

Каллисфен продолжал:

– Кир принял во владение такое несметное богатство с завидным спокойствием, чем крайне удивил Крёза. Однако воины Кира стали беспрепятственно грабить город. Увидев, как персы грабят Сарды, Крёз обратился к Киру: «Это не мой город грабят твои воины, Кир, они грабят твое достояние. И это не к добру».

История, которую рассказывал Каллисфен, все больше захватывала внимание Александра.

– «Богатств у твоих воинов стало непомерно много. Ненасытность может привести к тому, что тот, кто больше всего награбит, станет считать, что он богаче самого царя. Когда-нибудь, Кир, этот человек поднимет против тебя заговор, помяни мое слово».

Александр вздрогнул.

Состояние царя тут же передалось Гефестиону и Птолемею. Гефестион жестом предложил прервать рассказ, но Александр остановил его. Пристально глядя на Каллисфена, царь продолжал внимательно слушать, незаметно обводя взглядом всех присутствующих. Сам не зная почему, задержал взор на сыне Пармениона Филоте, – тот слишком любил роскошь.

Филота выдержал взгляд царя.

– Как же Крёз посоветовал Киру избежать такого страшного бедствия? – сдавленным голосом спросил Александр.

– Крёз посоветовал отбирать у всех награбленную добычу, говоря, что ее следует принести божеству, великому Митре. Воины отдавали добро с радостью и восхваляли Кира как самого справедливого царя.

Каллисфен замолчал и широко улыбнулся.

А Мифрен пригласил Александра следовать за ним в сокровищницу персидских царей.

Птолемей занял один из богатых домов с крепкими стенами и очень маленькими окнами, который стоял рядом с царским дворцом. После долгой, изнурительной походной жизни он оказался среди мягких ковров, роскошной мебели, золотых сосудов и диковинных блюд, окруженный крохотными огоньками светильников. Но эта внезапная роскошь не могла разогнать тоску чужой бескрайней ночи.

Он вспомнил Таиду, и ему страстно захотелось скорее увидеть ее.

Каждая встреча с новой незнакомой красивой женщиной всегда вызывала в нем жажду близости, обещала неведомые новые оттенки страсти, тайны красоты тела открывали целый мир ярких и новых ощущений. Но все встреченные им ранее женщины не умели навсегда привязать его к себе, их очарование быстро исчезало, сети, расставленные ими, разрывались, и скучающий Птолемей снова хватался за меч и, наскоро простившись с красавицей, мчался к новым знакомствам и приключениям.

Но очарование Таиды не только не исчезало, а со временем все сильнее и сильнее напоминало о себе.

Птолемей ощутил почти физическую боль от нахлынувших воспоминаний и со стоном опустился на мягкое ложе.

Неожиданный приход Гефестиона несказанно обрадовал его, ведь именно с ним Птолемей впервые увидел прекрасную гетеру.

Предложив Гефестиону занять самое почетное и уютное место, Птолемей опустился на ковер.

На золотом подносе стояли золотые кубки, украшенные изумрудами и рубинами, и два кувшина: один большой, серебряный, с водой, другой поменьше, золотой, с хиосским вином. Птолемей сам разлил вино в кубки и разбавил водой.

– Выпьем, – предложил он Гефестиону, – жизнь сразу станет гораздо приятней.

Птолемей первым сделал глоток.

Гефестион, заметив на столе женские украшения, догадался о причине печали друга:

– Вспомнил Таиду?

– Да, – чистосердечно признался Птолемей.

– Между прочим, – как всегда насмешливо, начал Гефестион, не спеша потягивая вино из кубка, – в преданиях и историях всех времен и народов достаточно рассказывается о доблестных героях, которым ты, уверяю тебя, не уступаешь ни в красоте, ни в доблести, ни в знаменитости, и которые, подобно тебе, на долгое или короткое время попадали во власть женщин: стремившийся на родину Одиссей целые годы провел в гроте у прелестной нимфы Калипсо; даже сам Геркулес прял на прялке у хитрой Омфалы. И что же? Вскоре скучающие герои снова спускали в море забытый корабль.

– Ты смеешься? – уже сильно охмелев, воскликнул Птолемей.

– Нет. Я только хочу убедить тебя, что твоя болезнь тут же излечится, как только ты насладишься прелестями Таиды.

– Это было бы именно так, если бы Таида не имела ничего, кроме физической красоты, – возразил другу Птолемей и мгновенно выпил до дна еще один кубок. – Но запомни, истинный женоненавистник, существуют избранные женские натуры. Мне кажется, что это тот дар, который Афродита скрывает в своем золотом поясе. Я знаю женщин и знаю, насколько редка, насколько единственная в своем роде та особенность, которой обладает Таида.

– Ну что ж, желаю тебе удачи в поиске клада, заключенного в золотом поясе Афродиты. Но помни, твой корабль всегда ждет тебя в гавани.

И Гефестион вслед за другом до дна осушил кубок.

Афродита Книдская, созданная Праксителем, стояла в алтаре, светясь желтовато-розовым мрамором своего тела. Отполированная поверхность статуи придавала ей особое сияние, окружая богиню почти мистическим ореолом.

Лисипп, восхищенно взирая на статую, пояснял Александру:

– Славу Праксителя разделила его модель – гетера Фрина.

– Она похожа на Таиду, – заметил Птолемей.

Александр с чуть заметной усмешкой спросил:

– Скучаешь по ней?..

Птолемей, явно ревнуя, впервые увидел Александра столь увлеченным и не ответил на вопрос.

– Так почему бы не позвать ее к нам?.. – предложил царь.

Лисипп невольно воскликнул:

– Прекрасная мысль!..

Царь снова обратился к Птолемею:

– Она не посылает тебе вестей?

– Редко, царь… Редко и скупо…

– Тогда пригласи ее…

Почувствовав в этих словах желание Александра увидеть Таиду, Птолемей солгал:

– Не уверен, что она меня послушает.

– Скажи, что я прошу ее.

Птолемей нахмурился:

– Ты сам, царь, хочешь видеть ее?

– Да! Я сам хочу видеть ее!

Это уже звучало почти как приказ. Но состояние Птолемея не позволяло ему вовремя отступить.

– Может быть, ты влюблен в нее, царь?

– Нет, я лишен пока этой слабости. Таида действительно очень красива, прекрасно сложена, умна. Ее оригинальный ум делает красоту Таиды совершенной. А наш поход только начинается. Я хочу, чтобы она следовала за нами в мирной половине войска, с художниками, философами, артистами, чтобы она украшала наши пиры, которые мы будем устраивать, если боги даруют нам победы.

Лицо Птолемея выразило недоумение:

– Неужели, Александр, ты зовешь Таиду только для этого?

Александру явно не понравились слова Птолемея:

– Не ревнуй, Птолемей… Это может тебя далеко завести…

– Тогда, царь, может быть, и не стоит звать ее…

Глаза Александра стали холодными, а тон жестким.

Сказал как хлестнул:

– Я сказал: позови!

Птолемей склонил голову в знак того, что приказ будет исполнен.

VII

Письма пришли в один день: Иоле – утром, от Неарха, Таиде – вечером, от Птолемея.

Устремив на Таиду блестевшие радостью глаза Иола воскликнула:

– Неарх зовет меня к себе. Куда, он сообщит позднее. Скорее всего в Египет.

– В Египет, – мечтательно повторила Таида, – за поиском мудрости. А меня Птолемей зовет в Книд.

– Когда?

– Он будет меня встречать через десять дней. Поедем?

– Мне грустно расставаться с тобой, но я буду ждать нового приглашения Неарха.

Неожиданно выражение лица Иолы стало грустным.

– Нет ни одной молодой девушки, у которой не было бы на триерах брата, жениха или возлюбленного… Нет ни одной семьи, которую не затронула бы эта ужасная война.

– Ужасная? – с удивлением спросила Таида. – Разве война, которая снова восстановит былое величие Эллады может быть ужасной? Мы должны отомстить персам за те унижения, которые они нам причинили. И боги послали нам Александра!

– О, Таида. Ты сильная и мужественная. Мне кажется, не стоит слишком усердствовать в поисках счастья в чужих странах. Пусть судьба благополучно возвратит их всех поскорее домой.

– Пусть она сперва добудет им победы над персами. Пусть Судьба обессмертит их имена.

– Я прежде всего женщина. Для меня счастье – это жизнь, которую я смогу прожить рядом с Неархом. Только с ним, потому что я его люблю всем моим сердцем и всеми моими чувствами.

Таида с огромной нежностью обняла Иолу:

– Твоя душа еще прекраснее, чем твое лицо.

Иола слегка улыбнулась. Она знала, что хороша собой и что мужчины искренне восхищаются ею. Но в последнее время для нее, кроме Неарха, не существовало никого.

– Ты согласна заключить себя в четыре стены гинекея и быть прекрасной немой птичкой?.

– С Неархом, да! Я подарю ему, и только ему одному, настоящую любовь, счастье и утешение. Поверь, роль гетеры, после того как мы познакомились, перестала интересовать меня. С той минуты, как мы узнали друг друга, я не перестаю думать о нем.

– Эрос поразил вас одной и той же стрелой, – задумчиво проговорила Таида.

Иола утвердительно кивнула.

Они сидели в комнате Таиды за столиком, искривленные ножки которого заканчивались козьими копытцами. Комната была полна вещей, приятных для глаз. Около столика стоял большой светильник из бронзы, изображающий дерево, обвитое вьюном, на концах ветвей которого висели маленькие светильники тонкой чеканной работы, мягко освещающие лица подруг и отполированную поверхность стола со стоящими на нем кинфарами для вина и блюдами с виноградом и фруктами.

Вдоль стен стояли громадные сундуки, в которых хранились наряды хозяйки.

А в самом темном углу комнаты на мраморной консоли высилась золоченая статуэтка Афродиты.

Здесь, как и в других комнатах этого старинного, пропитанного духом традиций и любовно ухоженного дома, царила удивительная атмосфера спокойствия. Здесь пахло ароматическими травами. Здесь было тихо и казалось невозможным, что в этот самый час где-то отважные мужи готовились убивать – или принимать смерть, пусть даже за свои идеалы, стремления или иные соображения, о которых лучше не размышлять.

Таида сама наполнила кубки вином и, обратившись к Иоле, сказала:

– Я хочу совершить возлияние за наше счастье.

Она пролила на пол несколько капель золотистого вина и обратилась к богине:

– Афродите, великой богине любви, высшей богине жизни, вечной и неизменной.

Таида до дна осушила кубок. Затем сняла с себя цепочку с золотым амулетом, который носила с младенческих лет. И подошла к Иоле:

– Это тебе, дорогая! Пусть твоя дорога к Неарху будет счастливой!..

Когда руки Иолы прикоснулись к амулету, Таиду внезапно охватила щемящая боль и тоска: «Теперь с Иолой ничего не случится. Но когда же мы встретимся вновь?» Таида с трудом представляла себе мир, в котором не было бы рядом Иолы. Она нежно улыбнулась подруге. Но тут же вспомнила, что и ей самой, вероятно, предстоит дальний путь, и, несмотря на жаркий вечер, по ее телу пробежала легкая дрожь.

В эту ночь Таиде во сне снова явилась Афродита, которая часто посещала ее в сновидениях. У них удивительным образом сложились личные отношения. Как только в жизни Таиды случались важные события и она не могла решить, как ей поступить, она молилась богине, чтобы та предстала перед ней. И богиня в самом деле являлась, если не в эту же ночь, так в следующую.

Эти видения Таида часто обсуждала с Иолой, которая всегда с интересом слушала рассказы подруги.

«Ну, а как выглядит богиня, когда она является тебе?» – с любопытством спрашивала Иола.

«Очень похожа на свой образ в Коринфском храме».

«А на чем она передвигается?»

«Летит по воздуху на колеснице, запряженной голубями».

«А где происходят эти встречи?»

«У источника».

«Есть ли, кроме тебя, рядом еще кто-нибудь?» – восклицала потрясенная подруга.

«Нет. Я всегда с ней наедине. Мы просто беседуем. Но близко подойти невозможно. Она – сияние».

Во время последнего видения, на следующий день после убийства Ореста, когда Таиду настиг тяжелый недуг, Афродита спросила:

«Тебе страшно?»

«Да».

«Смерти?»

«Нет».

«Жизни?»

«Да».

«Самой себя?»

«Я всегда боюсь себя».

«Почему?»

«Не знаю. Вероятно, потому, что могу причинять страдания другим».

«Хочешь остаться такой, как есть?»

«Хочу».

В то же мгновение Таида почувствовала, что она стала частью богини, такой же невесомой, закружилась и взлетела ввысь.

Вскоре она выздоровела и получила долгожданное приглашение от Птолемея.

В эту ночь Таида увидела Афродиту – златокудрую, девственную, бессмертную, плывущую на раковине по гребням пены, из которой богиня была рождена.

На смену этому видению пришло другое. Женщины, одетые в черное, с распущенными волосами, серыми от пепла, надрывно стонали: «Адонис умер! Адонис умер!» Их вопли оглашали вершины гор, в которых от кабаньих клыков погиб Адонис, возлюбленный Афродиты.

Афродита сама пошла в горы искать тело любимого. Острые камни и шипы терновника изранили тело богини. Горько плакала она над погибшим юношей. Там, где из пораненных ног богини падали на землю капли крови, всюду выросли пышные алые розы.

«Это любовь!» – вскрикнула во сне Таида, ясно осознав смысл увиденного.

Глаза богини, казалось, смотрели прямо в глаза Таиде; мягкая, загадочная улыбка играла на ее божественных устах.

«Да, любовь!.. В земной любви есть что-то пугающее, и нам есть отчего бояться ее. Но страхом мы отрицаем любовь – силу, которая соединяет наш многогранный мир: звезды, землю, морские глубины. Если мы отвергаем любовь, мы отвергаем самих себя, становясь никем. Ты, Таида, должна познать силу любви».

Таида металась на ложе во власти фантастического видения.

«Что я должна делать?» – обратилась она во сне к богине.

«Плыть навстречу к любимому».

«Кто он?»

«Не торопись с выбором».

«Что я должна делать?» – настойчиво повторила свой вопрос Таида.

«Ждать. И торопиться навстречу. Но помни – путь твой труден».

Таида проснулась рано. Вся в поту. И вдруг ощутила нахлынувшую на нее радость. Она решилась – послезавтра она отправится в дальнюю дорогу на встречу с Александром, Птолемеем и Судьбой.

Тихие безмятежные воды Саронического залива сверкали в солнечных лучах, когда триера, на которой в одной из кают расположилась Таида в сопровождении рабыни и двух своих верных рабов, отчалила от берега.

Многовесельная парусная триера отошла от причала Пирея движимая тяжелыми веслами, по три ряда с каждого борта, вставленными в длинные, обитые по краям металлическими полосами прорези. Двигались сначала очень медленно.

Таида, стоя на корме триеры, долго всматривалась в хрупкую фигурку Иолы, стоящей на берегу, пока та не превратилась в еле различимую точку.

На прощание Иола с нежной и кроткой улыбкой сказала:

– Пусть боги даруют твоему кораблю спокойное плавание, надежный причал, а тебе – все, что твое сердце более всего пожелает.

С внезапным порывом Таида обняла Иолу:

– Не забывай меня, когда я буду вдалеке.

Когда Иола совсем исчезла из виду, снова повидать ее, и как можно быстрее, вдруг сделалось для Таиды важнее всего на свете – ведь это была ниточка к тем безмятежным, залитым солнцем, давно минувшим дням в садах школы гетер.

Триера постепенно наполнялась ритмичными звуками – скрипом уключин, хриплым голосом человека, отсчитывающего ритм для гребцов, всплесками рассекающих воду весел.

Таида долго разглядывала тающие вдали очертания родного берега, который постепенно превращался в еле различимое пятно, сливающееся с небом и морем. Она попыталась представить себе встречу с Птолемеем и Александром и неожиданно разволновалась. Что-то ждет ее впереди? Будет ли это путешествие удачным? Сможет ли она убедить Александра в необходимости священной мести?

«Я должна оставить по себе память в Афинах! Только очищающий огонь восстановит справедливость!..»

Внезапно Таида увидела вдали сверкнувшее ей золотой звездой копье богини. Афина с еле различимого вдали берега приветствовала ее. На сердце сразу стало легко, она задышала полной грудью, как бывает в счастливые дни, так как теперь была уверена в точности своего предназначения.

«Александр, меня посылает к тебе богиня Афина», – мысленно обратилась она к молодому царю.

Настроение мгновенно стало приподнятым. Было так интересно жить на свете, вдыхать полной грудью соленый морской воздух.

Закутавшись в гиматий, Таида смотрела, как триера шла к открытому морю.

Вдруг судно будто проснулось. Ветер наполнил огромный парус. Весла втянулись внутрь. Триера рванулась вперед. Ее путь лежач на Милет.

Когда Таида спустилась в каюту, Феба распаковывала сундук. Убежденная, что хозяйка плывет к очень богатому и влиятельному покровителю, рабыня была благодарно судьбе, так как верила, что и к ней она повернется лучшей стороной. Феба показала Таиде великолепную красную накидку, сверкающую золотыми цветами и листьями.

– Ты наверняка захочешь, чтобы встречающие в Милете увидели тебя красивой.

Таида подошла к сундуку, выбрала себе самое нарядное платье, стала примерять его, когда наверху послышалась песня.

Голос певца был не только поразительно красив, но завораживал, проникал в самую глубину души.

В нарядном, только что одетом хитоне Таида поспешила выйти из каюты и увидела узкую лесенку, ведущую наверх к открытому люку на плоскую палубу, куда имели доступ только лица, пользующиеся благосклонностью владельца триеры.

На палубе на раскладном кресле, как самый уважаемый путник, в синем, усыпанном маленькими золотыми солнцами хитоне, сидел рапсод. Торжественным, низким голосом он ритмично декламировал песнь об Ахилле, герое, о котором Таида постоянно думала, так как Александр и Ахилл были для нее как бы единым целым. Рапсод, придерживая лиру коленями, ударял по струнам палочкой из слоновой кости, прикрепленной к лире золотым шнурком.

Это был полный достоинства человек средних лет, сухощавый и смуглый, с пронзительными синими глазами и чувственным ртом.

Видно было, что это человек чести.

Рядом, на подушках, разложенных на палубе, восседал, скрестив ноги Диокл, владелец судна.

Когда рапсод закончил песнь, Диокл надменно сказал:

– Пока, чтобы ты жил сообразно своим достоинствам, возьми.

И Диокл протянул рапсоду кошелек, но тот отстранил руку богача и громким голосом произнес:

– Я никогда не унижал себя сбором милостыни.

– Это серебро!..

– Никогда.

Таиду, наблюдающую со стороны эту сцену, все больше и больше восхищал этот гордый, независимый человек. Беседующие не замечали ее, и она стала невольной свидетельницей интересного разговора.

Богач, который и ее согласился доставить на своей триере, везущей товары в Милет, продолжал:

– Разве ты не продаешь свое искусство?

– Я не продаю, я пою. А благодарные души вознаграждают меня, что справедливо.

– Хорошо. Ты пел мне по моей просьбе, и я тебе плачу.

– Нет. Я пел тебе, как человек человеку. А, следовательно, мы должны обмениваться взаимной симпатией, а не металлом.

Диокл, не торопясь, поднялся, подошел к рапсоду и положил руку на его плечо.

– Я никогда в жизни не слышал столь талантливого рапсода. Я твой друг, Агафон. А серебро, пожалуйста, забери себе. Оно пригодится тебе в твоем новом путешествии. Главные в жизни удовольствия: изысканная пища, роскошь и женщины. А без денег им не бывать. Не ради же страданий живет человек!

И тут оба заметили Таиду.

– Приветствую тебя, прекрасная афинянка! – воскликнул Диокл.

Увидев Таиду, Агафон осторожно опустил лиру на лежащие рядом с креслом подушки.

– Хайре! – поздоровалась Таида.

Рапсод приветствовал ее улыбкой.

Прекрасное лицо гетеры мгновенно заставило все вокруг светиться и ликовать.

При виде этой необычайной красавицы у рапсода так забилось сердце, что он невольно прижал руку к груди, будто боялся, как бы оно не выскочило. О богиня! Внезапно охватившая певца нежность стала переливаться через край и дурманить разум. Он любовался ею, потому что любоваться – это самое верное чувство, обращенное к женщине.

– О Афродита! Я снова убеждаюсь, что все лучшие женщины Афин произошли от богинь… Один миг, проведенный с тобой, я взял бы взамен бессмертия.

Таида тут же вспомнила Александра и очень серьезно предупредила:

– Бессмертие – самое ценное из всего, что можно пожелать, потому что оно уравнивает человека с богами и приобщает к сонму героев.

– Посиди с нами, – предложил Диокл.

Она согласно кивнула и опустилась рядом с мужчинами на мягкие подушки.

Рабы по знаку Диокла поставили на стол блюда с ячменными и пшеничными лепешками, пирогами, жареными перепелами. Принесли добрую амфору молодого вина.

– Выпьем за любовь! – вдруг предложил певец.

– Любовь – земной дар. И она нуждается в поющей душе, – мягко проговорила гетера и ослепила мужчин своей неповторимой улыбкой.

Все до дна осушили кубки.

– Откуда ты родом? – поинтересовался у Агафона Диокл.

– Мое ремесло водит меня по всему свету, но родом я из Афин. А в Ионию плыву впервые. Хочу увидеть места, где пел Гомер свои бессмертные песни, где родилась великая Сапфо, а лирик Анакреонт прославлял вино и любовь. Говорят, города Ионии почти добровольно сдались царю македонян? – неожиданно спросил певец у Диокла.

Диокл, будучи ярым приверженцем македонского царя, усмехнулся:

– Эх, Агафон, все не так просто. Милет ведь афинская колония. Вам лучше персы, чем македонцы, которые для вас, афинян, почти варвары.

– Ну уж, нет! – воскликнула Таида. Синие глаза ее гневно сверкнули. – Большая часть афинян признала македонцев, поняла, что справедливее воевать вместе с эллинами за счастье Эллады, чем служить персам. Расскажи, Диокл, прошу тебя, как покорил Милет царь Александр?

– Царь Александр – гениальный полководец, хоть и молод. Его флот, войдя в Латмийский залив, первым занял гавань у острова Лада, первым отрезал Милет от меря. Персидские навархи опоздали.

– Ему всюду будет сопутствовать удача! – не удержалась Таида, не сумев скрыть своих чувств. – И что было дальше?

– Парменион, один из самых опытных полководцев, настаивал на военном совете, чтобы сто шестьдесят триер выступили против трехсот персидских военных кораблей, и предлагал принять на себя командование флотом. Он также рассказал, что недавно орел опустился перед одним из македонских кораблей. Появление орла оживленно обсуждалось в кругу военачальников. Выяснилось, что птица села не на корабельную мачту, а на стоящее на берегу дерево. Тогда царь воскликнул: «Мы победим не на море, а на суше». На рассвете начался штурм Милета.

Таида, затаив дыхание, слушала рассказ, стараясь не пропустить ни одного слова, живо рисуя в своем воображении недавно произошедшие события.

– Македонские тараны ударили в крепкие стены города. Когда персидские корабли приблизились к гавани, на глазах моряков с грохотом разрушились и повалились стены Милета. Персы стояли, не зная что делать. А потом повернули свои корабли и ушли в море.

– Совсем? – спросила Таида.

– Совсем. И македонцы с криками ворвались в город. Но битва была короткой, воины персидского гарнизона бежали. Они пытались уйти на лодках в море, но гавань была заперта. И македонские триеры тут же топили их.

– Персидского царя ждет постыдное будущее, – с облегчением выдохнула гетера.

Все ненадолго замолчали, устремив взгляды на морские просторы.

Таида никогда еще не бывала в открытом море, чтобы не видно было берегов. Она внезапно почувствовала себя песчинкой на божьей ладони.

Когда солнце готовилось упасть в море, Таида взяла в руки лиру и запела. О боги, что это был за голос! Слаще, чем у сирен! Хотя пела она о войне, о горе, о девушках, принесенных в жертву накануне свадьбы, о женщинах спаленных городов, плачущих над павшими мужьями.

– Твоим голосом наверняка заслушиваются боги! – только и молвил Агафон.

Таида подошла к борту, огляделась вокруг.

Солнце опускалось в море, пустынное, дикое, непостижимое. Она ощутила исходящую извне неведомую силу – тайную, могущую раздавить.

Мимо пролетели две чайки… Одна гналась за другой с диким криком, а первая – будто стонала в скорби.

Гетера похолодела и, ухватившись за руку Агафона, чтобы не упасть, поспешила спуститься в каюту.

Закутавшись с головой в одеяло, она крепко уснула.

К вечеру следующего дня вдали на горизонте показались гористые очертания островов Киклады.

Диокл решил высадиться на одном из островов на ночевку.

Таида и Агафон, стоя на палубе, любовались постепенно приближающимися к ним пейзажами острова. Уже отчетливо были видны горы, поросшие дикими деревьями.

– Это Миконос – красивейший из Кикладских островов, – пояснил Агафон.

Умные, проницательные глаза его словно заглядывали в душу.

– Отсюда можно представить, что видишь начало мира. Не так ли?

– Возможно, но почему ты спрашиваешь об этом меня? Я гетера, а не философ.

– Гетера, которая умеет читать и говорить на разных языках, знает историю, ориентируется в политике, владеет в совершенстве музыкальными инструментами, а кроме того, судя по твоим движениям, наверняка великолепная танцовщица… Я уже не говорю о том, что твое пение достойно наивысших похвал. Тобой, Таида, движет то же, что движет и мной.

Она внимательно посмотрела на него:

– Что же?

– Стремление познать мир!..

На лице своего нового почитателя Таида увидела понимание, и оно нашло отклик в ее душе. Они были знакомы всего сутки, а казалось, что всю жизнь.

– Может ли твой разум вообразить Вселенную? – неожиданно спросил он.

– Ни один человеческий разум не в силах вообразить Вселенную.

Рапсод улыбнулся:

– Разве каждый мужчина и каждая женщина не представляют собой отдельный мир? Мы видим не всего человека, а лишь его оболочку. Мы считаем, что понимаем его, а на самом деле понимаем в нем лишь самую малую часть. Человека невозможно познать, как и Вселенную.

– Я запомню это.

Певец вдруг остро ощутил, что их встреча мимолетна. Далекие города и страны ждали его и ее. Но дороги их были в разные стороны.

– Есть в жизни встречи… Они хоть и мгновенны, но остаются в памяти на всю жизнь, – он попытался улыбнуться, но улыбка лишь промелькнула на его лице и исчезла. – Мне очень тяжело будет сказать тебе «прощай».

– Но у нас впереди еще несколько дней, – успокоила его Таида.

Метаморфоза Таиды началась сразу после болезни, хотя она сама пока еще не сознавала этого. Ее душа отгородилась, замкнулась. Она верила, что однажды она снова откроется, но лишь для того единственного мужчины, которого она полюбит безраздельно и целиком. Может быть, это будет Александр. Пока в ее жизни не было такого человека. Даже Птолемей узнал лишь крохотную часть ее души. Правду сказал Агафон. Никто не может узнать до конца любого человека.

Она вспомнила слова жрицы Панаи во время их последней встречи перед ее отъездом:

– Научись отдавать больше, чем брать, и тогда, может быть, ты найдешь то, что ищешь.

За беседой они не заметили, как убрали большой парус и гребцы сели на весла.

Триера обогнула мыс и подошла к острову.

Громадные желтые скалы вздымались отвесно, из-за них не было видно земли. Остров выглядел сурово и безлюдно. Береговые утесы прорезало устье быстрой реки.

Все высадились на берег.

Диокл приказал рабам пополнить запасы воды. Вода на острове сбегала по валунам, блестевшим как черный мрамор.

В лесу было много дичи.

Вскоре запылал костер, и все с удовольствием отведали свежего мяса, добытого опытными охотниками.

Рано утром перед отплытием Таида и Агафон решили осмотреть остров.

Проснувшись перед восходом солнца, прежде чем углубиться в скалы, они слушали пение пробуждающихся птиц, крики чаек и глубокую тишину впереди.

Дорога вилась по дну ущелья, где бежала быстрая речка, зеленая от папоротников снизу и листвы сверху.

Они перешли речку по громадному камню, что положили там еще до памяти людской. Затем свернули от потока вверх.

Таида шла чуть позади, приподняв спереди подол, чтобы не мешал подниматься по склону. В утренних лучах блестели золотые пряжки на ее сандалиях. Она была очень красива. Высокий лоб, широко посаженные сапфировые глаза, гордый прямой нос. Рапсод незаметно бросал на нее свои взгляды, когда помогал преодолеть очередное препятствие.

Было так тихо, что даже хруст сучка казался громким.

Они взобрались на плоскую площадку и от неожиданности остановились, внезапно наткнувшись на священное место.

Отсюда в обе стороны видно было море, а вдали – гористые пики островов.

Перед ними громоздилась высокая серая скала, на которой был высечен огромный открытый глаз – древний, тронутый разрушением.

– Это священное место богини Матери! Оно запретно для мужчин. Тайная Мать никогда не показывает себя мужчинам, – проговорил в раздумье Агафон.

Тропа уходила за скалу…

– Я поброжу здесь, а ты подожди меня. Не волнуйся, богиня добра.

Они говорили очень тихо, но в окружающей тишине их слова разносились громоподобным криком.

Углубившись в лес, рапсод сел на замшелый камень и стал поджидать Таиду.

Оставшись одна, Таида взглянула на скалу. Глаз внимательно рассматривал ее. Она обернулась. И весь лес был, казалось, одним внимательно следившим за ней глазом.

Обойдя скалу, она наткнулась на русло высохшего ручья. По скользким, отшлифованным временем камням трудно было идти. Отвесные скалы в четыре человеческих роста обступили ее. Наконец Таида выбралась на поляну. По краям ее росли деревья, в дальней скале был вход в пещеру, к которой вела еле заметная тропинка.

Таида направилась к пещере.

В пещере было сумрачно, а в глубине совсем темно. На тусклых стенах висели какие-то непонятные очень ветхие предметы – не то куски тканей, не то шкуры убитых животных, не то одежды…

В глубине пещеры кто-то неподвижно сидел.

По спине Таиды пробежали мурашки.

На потолке послышался трепет чьих-то крыльев.

Сердце бешено заколотилось, все тело покрылось холодным потом.

С уст Таиды сорвался крик ужаса. Ей навстречу летела летучая мышь, которая зависнув над оцепеневшей от страха женщиной, снова возвратилась в глубь пещеры.

И вдруг Таиду озарило. Она, преодолев боязнь, двинулась навстречу сидящей.

На троне из крашеного дерева сидела каменная богиня Мать. Талии у нее не было – она была беременна, – маленькие ручки сложены на большом животе под тяжелыми грудями, а громадные бедра сужались к крошечным ступням. Грубо высеченные из камня локоны обрамляли лицо. На ней не было ни красок, ни одежд, ни драгоценностей, просто серый камень.

Богиня была такая старая, такая древняя. Казалось, сама природа сотворила ее, прежде чем руки людей научились ваять.

– Что я могу пожертвовать богине? – подумала Таида.

Рассудив, что каждый бог бывает тронут жертвой, предназначенной ему, она, глубоко вздохнув, наклонилась, подняла с земли камень и резко провела острым концом по ладони.

На алтарь закапала кровь.

Таида начала обряд умиротворения. Сначала запятнала себя кровью, потом стала мыть водой из текущего в пещере ручья голову, лицо, правую руку, потом левую. Очистив себя, она сняла с талии серебряный пояс и положила на алтарь Богини.

Лик богини Матери был суров.

Вдруг Таида отчетливо услышала голос:

– С помощью богов ты будешь плести паутину, в которую завлечешь молодого царя. Ты овладеешь его мыслями, покоришь его сердце и подчинишь его ум нашей воле. Но если ты изменишь своему долгу, тебя ждет кара богов!

От неожиданности она не заметила, что стоит в ручье, красный ил которого обволок ей ноги, как кровь, а когда заметила, ей стало слегка не по себе.

– Что таит в себе это знамение? – воскликнула она.

Агафон ждал ее на лесной тропинке.

Возвращались на корабль в полном молчании.

Спускаясь вниз по склону, Таида твердо решила:

«Я ни на миг не должна забывать о главной цели своего путешествия».

На море был мертвый штиль, триера снова шла на веслах на восток. Руки гребцов двигались уверенно, а хриплый голос задавал им хороший темп.

К вечеру на небе появились облака.

Внезапно обрушился свирепый шквал.

Ветер гнал триеру, громадные черно-зеленые волны швыряли и захлестывали за борт воду так, что на черпаках было занято больше людей, чем на веслах.

А среди ночи шторм вдруг утих также внезапно, как и начался.

Триера слегка покачивалась на спокойной гладкой волне под небом, полным ярких звезд.

И снова Таида, выйдя на палубу, искала свою звезду. Она не слышала, как приблизился Агафон:

– Если верить Гомеру, боги подобны озорным детям: обладая безграничной властью, они обладают и безответственной тягой испытывать ее на нас, простых смертных.

Таида порывисто обернулась и, взглянув в глаза певца, спросила:

– А ты, Агафон, каким хотел бы видеть современный мир?

– Мир, полный покоя, процветающий, с открытыми границами; мир, в котором обмен идеями так же свободен, как торговля вином и маслинами; мир, в котором нет места войнам и немыслимы никчемные национальные предрассудки. Мир, в котором художники, поэты и производители почитаются выше полководцев.

– А если один народ жестоко унизил другой? – сурово спросила гетера.

– Ты, совершеннейшее создание природы, думаешь о несовершенном мире! – укоризненно воскликнул певец. – А я мечтаю о совершенном мире. И если все народы будут о нем мечтать, мир придет в конце концов к взаимопониманию. – Затем засмеялся и напомнил: – Ведь ты гетера, а не философ. Но если красота станет главным символом философии, мир скорее придет к гармонии.

Жажда новых впечатлений рано утром поднимала певца и гетеру, и они, боясь что-нибудь упустить из встречающегося им на пути, поднимались на нос триеры едва занимался рассвет.

Стремительно взлетали вверх и опускались, взметая сверкающие брызги, весла. О скорости можно было судить лишь по силе бьющего в лицо ветра и изменениям панорамы острова, очертания которого показались утром на пятый день пути. Остров разворачивался перед ними зубчатой стеной кипарисов.

– Самос! Родина великого Пифагора! Здесь он беседовал с выдающимся поэтом Эллады Анакреонтом, – указав на остров, рассказывал Агафон. – Как жаль, что мы проплываем мимо и нам не удастся его осмотреть.

– Пифагор считал, что все, нами видимое, есть выражение числа, невидимого и вечного. Все сущее – воздух, вода, земля – вторично по отношению к числу.

– Ты великолепно образована, афинянка! – в восхищении воскликнул рапсод. – Кстати, именно благодаря Пифагору в язык ионян вошло слово «философия» – страсть к мудрости.

Они помолчали.

Вскоре корабль, обогнув остров, вошел в широкий пролив, отделяющий Самос от материка.

– По своим очертаниям остров Самос напоминает барашка, обращенного головою к Азии, – рассказывал Агафон. – Очертания острова совпали с направлением переселения ионийцев, бежавших на материк от бедствия, погубившего Трою – землетрясения. Так на азиатском побережье появились ионийские города, от которых Самос отделен проливом.

Справа по борту в легкой дымке показались едва различимые очертания Ионии.

Таида искоса посмотрела на Агафона. За все время их путешествия он ни разу не прикоснулся к ней и не позволил себе ни одного многозначительного взгляда, намека или нескромного замечания.

Он перехватил ее взгляд и, догадавшись, о чем она думает, сказал:

– В моем возрасте достаточно радоваться твоей красоте. Тебе никто никогда не говорил, что некоторые мужчины предпочитают умную беседу плотской любви?

Таида только улыбнулась в ответ и почему-то, вспомнив Александра, спросила:

– А что ты думаешь об Александре, царе Македонском?

– Ему слишком везет. Счастье недолговечно, – после недолгого раздумья начал Агафон. – Вавилонские мудрецы полагают, что счастье и несчастье – это две гири, колеблющие чаши весов. Если счастье сильно перевешивает, то это может привести к такому резкому повороту, что человек летит в пропасть и ничто его не в силах удержать.

Таиду оглушила мысль, слетевшая с уст Агафона.

Триера вошла в гавань Милета.

Среди встречающих на пристани Таида не увидела Птолемея, и в сердце ее невольно закралась тревога.

Но, как только она ступила на берег, крепкие руки обхватили ее сзади и подняли вверх, а когда опустили, то перед ней стоял довольный улыбающийся Лисипп.

– Мне приказано встретить тебя!

На лице Таиды было удивление, которое не укрылось от скульптора.

– Птолемей и Александр направились навстречу Дарию! Да сопутствует им удача! – пояснил Лисипп.

Таида подошла к Агафону, чтобы попрощаться. Он вытащил из-под своего гиматия свиток и подал ей в руки.

– Это тебе прощальный подарок. Тексты моих пеанов.

И он на прощание улыбнулся ей в последний раз.

– Я отправлюсь далеко. На край света. И мне будет приятно знать, что на свете есть ты. Я благодарен тебе за все.

– Спасибо за подарок. Но я не сделала для тебя ничего…

– Ты была добра ко мне, за эти несколько дней поделилась со мной своими знаниями и молодостью. Я не мог бы просить большего. Мне остается лишь сожалеть, что я слишком стар для тебя и не смог одарить тем счастьем, которое ты заслуживаешь.

Он стремительно растворился в толпе, а когда обернулся, гордая голова афинянки, мелькнув в последний раз, исчезла. Ни одно из многочисленных расставаний не было для рапсода тяжелее, чем это.

Пока Таида прощалась со своим попутчиком, Лисипп издали внимательно рассматривал ее.

Она была в розовой полупрозрачной накидке, наброшенной на одно плечо и свисающей чуть ниже колен. Ее темные блестящие волосы были искусно зачесаны наверх и перехвачены расшитой жемчугом золотой лентой.

Когда, наконец, Таида стала приближаться к Лисиппу, чудный аромат, источаемый гетерой, опередил ее самое и окутал Лисиппа, опьяняя. Таида приближалась и была так очаровательна, что у скульптора перехватило дыхание.

Остановившись от него в нескольких шагах, гетера приказала:

– Подойди!

Но Лисипп стоял неподвижно, застыв, как большое и неуклюжее изваяние.

– Придется, видно, мне подойти к тебе, – засмеялась Таида.

Она остановилась перед ним и обожгла своим дыханием:

– Очнись, Лисипп! Я так рада, что именно ты встретил меня.

Внезапно Лисиппа озарило: «Она будет моей моделью, как только станет чуть-чуть постарше…»

И именно в этот миг гетера приблизила к нему свое лицо и нежно поцеловала в губы.

– Очнись!

Сердце скульптора неожиданно для него самого затрепетало и полетело в бездну.

Наконец, опомнившись, он взял ее за руку и повел к повозке, постепенно приходя в себя.

Они подъехали к дому, стоявшему недалеко от моря. Дом среди дневной жары утопал в зелени и цветах. Крытое красной черепицей одноэтажное здание широко раскинулось в тени платанов и кипарисов.

Маленький ручеек струился под зарослями ирисов. Дикий шиповник цвел по его берегам.

Главный вход в дом приходился как раз против аллеи из кипарисов.

Лисипп провел Таиду во внутренний дворик дома, в центре которого находился высокий мраморный алтарь, а рядом с ним – обложенный камнями колодец, кувшины с водой. По колоннам, подпирающим небольшой балкон, вился зеленый плющ. У стен стояли скамьи и пиршественные ложа. На алтаре Таида увидела гирлянду цветов. Она с благодарностью посмотрела на Лисиппа и подумала: «Как хорошо, что меня встретил именно он. У меня будет достаточно времени освоиться и собраться с мыслями».

Феба и двое рабов Таиды вошли в дом вслед за рабами, которые встретили их у входа и забрали сундуки с вещами.

Таида и Лисипп, прежде чем войти во внутренние покои, присев на скамьи, вели неспешную беседу.

– Птолемей просил поселить тебя в этом доме и ждать вестей от него. К сожалению, он не смог дождаться тебя. Им с Александром в ближайшее время предстоит грандиозная битва с Дарием.

– Далеко ли отсюда? Когда? – мгновенно отреагировала на слова скульптора Таида.

– Я слышал, что на Иссе. А когда – ведомо только богам. Птолемей просил передать, что постоянно думает о тебе. В доме есть все необходимое, чтобы ты чувствовала себя здесь уютно.

Лисипп пытливо взглянул на Таиду. Казалось, упоминание о Птолемее совсем не заинтересовало ее. Она даже не спросила ничего о нем.

Зато, немного помолчав, в раздумье поинтересовалась:

– Пленницами Александра стали самые прекрасные женщины Лидии, Фригии, Ионии. Ну и как?

Ответ поразил ее:

– Он мог бы выбрать любую из женщин, но – нет…

Неожиданно весело гетера произнесла:

– Покажи мне дом и давай выпьем вина за встречу! И за победу македонцев!..

Когда Таида и Лисипп удобно расположились у стола, на котором рабыни успели уже расставить изысканные яства и фрукты, скульптор, любуясь гетерой, вспомнил:

– Когда Александр увидел обнаженную Афродиту Книдскую, он тут же предложил Птолемею позвать тебя. И все, в том числе и я, поддержали царя.

– Так меня позвал Александр? – с удивлением воскликнула гетера. – Птолемей ничего не написал мне об этом.

– Это говорит о его любви к тебе. Значит, он боится потерять тебя, боится более могущественного соперника.

От внимания Лисиппа не укрылось, что его слова явно взбудоражили Таиду. Она тут же замкнулась в себе.

На следующий день Лисипп сопровождал Таиду в Эфес. Она пожелала посетить развалины храма Артемиды, которые были расположены в долине недалеко от города.

По дороге к храму скульптор рассказывал:

– Храм Артемиды считался одним из чудес света. Когда у ворот Эфеса появился лидийский царь Крёз, властителю города Пиндару пришла в голову спасительная мысль – протянуть от городских ворот веревку к храму Артемиды и провозгласить Эфес «неприкосновенной территорией богини». Так жителям удалось спасти город от кровопролития.

Мысли, волновавшие Таиду, помимо ее воли вырвались наружу:

– Но после поражения Крёза Эфес на долгие годы попал под власть персов. И только Александр, царь Македонии, освободил этот город.

– Не слишком ли много ты думаешь о молодом царе? – неожиданно спросил Лисипп.

И вдруг предчувствие подсказало ему, что Таиду надо уберечь от чего-то очень рискованного, и он невольно проговорил:

– Политические игры опасны. Будь осторожна. Царь Александр во многих своих поступках непредсказуем.

И мгновенно перевел разговор на другую тему:

– Статуя Артемиды сверху была сплошь покрыта золотыми украшениями и драгоценностями.

Вскоре они увидели руины некогда прекрасного храма, от которого остался лишь ряд колонн да глубоко ушедшие в землю головы мраморных быков гигантских размеров.

– А как погиб этот храм? – поинтересовалась Таида.

– Храм Артемиды поджег житель Эфеса Герострат, возмечтавший таким образом увековечить свое имя в истории. И что самое интересное, это произошло в ночь рождения Александра Македонского!..

– В ночь рождения Александра? – пораженная услышанным, переспросила Таида.

– Да.

– И что было дальше с Геростратом? – с волнением в голосе поинтересовалась она, сама еще не понимая, почему этот рассказ так встревожил ее.

– Решением собрания, в котором участвовали все жители Эфеса, его имя должно было навесно исчезнуть из памяти людской. Имя Герострата с тех пор стало нарицательным.

Таида снова встревожилась, затем вздохнула и замолчала.

Лисипп с удивлением посмотрел на нее:

– Мой рассказ так взволновал тебя, будто ты сама собираешься устроить грандиозный пожар!

Услышав эти слова, Таида невольно вздрогнула.

Когда они снова удобно на мягких подушках расположились в повозке и тронулись в путь, Лисипп предложил:

– Мой друг художник Апеллес, кстати он родом из Эфеса, сейчас в своей мастерской заканчивает портрет царя Александра. Навестим его? Он будет рад.

Воспоминания об Оресте болью отозвались в сердце Таиды, она хотела решительно отказаться, но желание увидеть портрет царя одержало верх, и она согласилась.

Из окон повозки Таида любовалась широкими улицами, роскошными дворцами, величественными храмами города.

По дороге Таида снова стала расспрашивать Лисиппа об Александре:

– Царь сам позировал Апеллесу или он рисовал по памяти?

– Апеллес задержал Александра на несколько дней. Царь сам наблюдал, как под кистью художника возникают его черты, его облик полководца. А когда портрет был окончен, царь приказал выступить в новый поход. Его путь после Эфеса лежал на Милет. Сейчас Апеллес слегка правит картину. Я сам еще не видел законченный вариант.

Апеллес радушно встретил гостей и тут же провел их в мастерскую, большую комнату, заставленную картинами.

Известие о смерти Ореста потрясло художника. После долгих расспросов о подробностях гибели любимого ученика, художник, наконец, подвел гостей к портрету царя.

На портрете Александр был изображен с молнией в правой руке. Молния являлась атрибутом Зевса, высшего из богов.

Таида невольно подумала про себя: «Кто сможет победить сына Зевса? Никто!..»

VIII

Царь царей Дарий Третий Кодоман возлежал на ложе из павлиньих перьев. За плотными шторами уже вовсю светило солнце. Накануне он получил сразившее его известие о смерти эллинского наемника Мемнона, своего лучшего полководца. С болью в сердце он вспомнил и о том, что уже пало много и знатных персидских полководцев.

Дарий не торопился вставать, продолжал нежиться на ложе, разглядывая высокий потолок из ливанского кедра, испещренный замысловатой резьбой. Его рассеянный взор блуждал в хитросплетениях орнамента из роз, волнистых линий, завитков, фантастических листьев и симметричных цветочных лепестков.

Сознание опасности, пробужденное в нем Александром, изменило привычный ход его мыслей. С каждым днем он все отчетливее убеждался, что персы за долгие годы благополучия духовно оскудели и обленились, как и он сам. Привычка к праздности, разъедавшая государство изнутри, была не менее опасна, чем опытная и сильная армия Александра. К сожалению, он, царь царей, спохватился слишком поздно, одним из последних, а его царедворцы вместе с ним дремали, убаюканные в золотых колыбелях. Сможет ли он поднять и увлечь их за собой? Он отчетливо осознавал, что это будет крайне трудно. Никто из придворных, привыкших уже к безмятежной, благополучной жизни, не спешит защищать границы могучего обширнейшего государства. Куда приятнее нежиться на ложе, одурманивая себя вином.

«Трусы, бежавшие из-под Граника от горстки македонян!» – с тоской подумал Дарий.

Царь царей попытался представить картину столкновения двух армий. И тут же крупные капли пота покрыли его лик. Он представил, как отдает приказ пустить по полю битвы колесницы с крутящимися серпами, подрезающими ноги мчащейся коннице и движущейся пехоте противника. Услышал дикое предсмертное ржание лошадей и стоны многих тысяч умирающих македонцев.

– Так-то, Александр! – И добавил со вздохом облегчения: – Вот так встретит тебя мое войско!..

Необходимо было принять единственно правильное решение, которое позволило бы навсегда изгнать из пределов Персидского царства македонцев.

Дарий решил немедленно вызвать опытного царедворца Бесса.

«Но и с ним, – подумал он, – надо быть крайне осторожным».

Предшественник Дария Артаксеркс доверял Багою, а тот отравил царя царей. И никто не узнал, отчего умер Артаксеркс, а Дарий это знал. Знал и выжидал. И Багоя не стало. Нельзя держать при себе убийц царей, даже если они расчищают тебе путь к трону. Он вспомнил о Багое, так как внутреннее предчувствие подсказывало, что и на Бесса нельзя положиться. Царедворцы лживы и опасны.

Дарий с надеждой подумал, что золото решает все. В Персии много золота. И он победит. Подкупы и клевета – одно из самых надежных оружий.

Как только слуги одели его, Дарий направился в зал приемов и приказал позвать Бесса, военачальника Реомифра и своего брата Оксафра, чтобы решить, правильно ли будет, если он сам, царь царей Дарий Третий Кодоман, возьмет на себя командование армией. После битвы при Гранике Дарий узнал истинную цену своим полководцам. Внезапно осознал, что огромное государство создано было великим Киром тогда, когда персы были действительно непобедимым войском.

Реомифр и Оксафр уже были в зале приемов, когда туда вошел Дарий.

– Живи вечно, царь царей и повелитель мира, – произнесли они обычное приветствие, склонившись в нижайших поклонах.

Царь в окружении телохранителей прошел к своему трону, у которого, приложив руку к сердцу, уже стоял маг в белой одежде.

– Приветствую тебя, верховный представитель Ахурамазды, – прикрыв рот широким рукавом, почтительно поздоровался маг.

Едва Дарий расположился на троне, вошел Бесс:

– О великий царь царей Дарий, о носитель света Ахурамазды, по твоему приказу я срочно прискакал из своего дворца. Какие распоряжения имеет царь для своего слуги?

Дарий дал знак рукой, что Бесс может занять одно из свободных кресел.

– Мы рады видеть тебя, Бесс, – бесстрастным голосом сказал Дарий, затем добавил: – Равно как и всех присутствующих.

Низко кланяясь царю царей, Бесс занял указанное ему кресло.

Подняв глаза, Дарий ровным тихим голосом произнес:

– Бессмертный Кир превратил Персию в великую державу мира.

Писец на металлической табличке, покрытой слоем воска, записывал речь повелителя мира.

Царь в упор посмотрел на присутствующих:

– Может ли чья-нибудь армия мериться силою с персидской?

Мгновенно уловив смысл, заложенный в вопросе царя, льстивый царедворец Бесс, не задумываясь, поспешил ответить первым:

– Мы проглотим нечестивого Македонца, как лев свою жертву.

– И все-таки, – вмешался Оксафр, – и все-таки царь Македонский разбил наше войско при Гранике, захватил самые богатые города Ионии.

Слова Оксафра неприятно задели Дария.

– Так Македония, по-твоему, сильнее Персидской державы, богатства которой неисчислимы? – сурово спросил царь, похолодев от жестокой реальности слов брата.

– Сила не только в золоте, но и в мудрости, – не сдавался Оксафр.

– А разве кому-нибудь удалось превзойти персов мудростью? – впервые возвысил голос Дарий.

Он ожидал, как обычно, изъявлений восторга. Он сейчас как никогда нуждался в уверениях, что великая персидская армия вознесет его на такие высоты славы, каких не удостаивался еще никто. Но напрасно. Царедворцы, лишь прижав к груди скрещенные руки, низко склонились перед царем.

Дарий упорно продолжал добиваться ответа:

– Неужели мы не можем в своих победах превзойти великого Кира?

– Надо превзойти живых, а не мертвых, – мрачно ответил Оксафр.

Слова эти обожгли царя. Он надменно выпрямился на троне:

– Что ты этим хочешь сказать?

– Что впереди нас ожидает суровая битва и сильный противник, – не сдавался военачальник.

Царь, внутренне содрогнувшись, с тоской подумал: «Почему боги не желают даровать покой дням моего правления?»

Вкрадчивый голос мага вывел царя из задумчивости.

– Царь царей, боги милостивы к тебе. Положись на богов. Боги благоволят к тебе. Вчера, свершая обряд богослужения, я воззвал к таинственному будущему. Ты победишь!..

Присутствующие с облегчением воскликнули:

– Благословенны боги, указующие стезю властелину мира!

Бесс добавил:

– Тебе суждено победить, и нам вместе с тобою.

На губах Дария мелькнула усмешка, царь недоверчиво посмотрел на мага. Сколько раз за последнее время его заклинания и пророчества оборачивались ложью.

– Не следует переоценивать ни себя, ни могущество богов, – сдержанно заметил царь и, обратившись к Бессу, поинтересовался. – Сколько теперь войска у македонцев?

– Не более тридцати тысяч, я полагаю. У нас в десятки раз больше.

– Хорошо ли они вооружены? Одеты?

Бесс задумался, что ответить.

Оксафр, хорошо осведомленный о состоянии вражеской армии, поспешил сообщить царю:

– Да, они прекрасно снаряжены. Армия Александра на славу вооружена и одета, блестяще обучена.

Дарий, вспомнив наставления великого Кира, одобрил брата:

– Интересоваться неприятельской армией столь же необходимо, как заботиться о своей собственной.

Словно предвкушая схватку с Александром, персидский властелин вперил взор в царедворцев, как бы пронзив их.

Все с напряжением ждали, какое решение примет царь.

Явно испытывая терпение присутствующих, Дарий решил все подчинить своей твердой воле, действуя обдуманно.

Наконец царь изрек:

– Нас ждет жестокое и упорное сражение. Помните это. Александр – полководец, равный своему отцу Филиппу, талантливый как Фемистокл. Не будь на то воля богов, судивших персам владеть и править миром, я избрал бы Александра своим ближайшим сподвижником. Но боги начертали властвовать нам, так как только мы правим справедливо и каждому воздаем по заслугам.

Дарий снова о чем-то задумался, но вскоре морщины на лбу и у глаз разгладились, царь расправил плечи, обвел присутствующих зорким взглядом и молвил:

– Вы не должны забывать, что перс должен дорожить своим государством, как собственной жизнью, и не запятнать себя изменой.

Сидящий на троне Дарий внезапно преобразился, он излучал здоровье и силу. Обратившись к Бессу, царь, тоном не терпящим возражений, сказал:

– Я не пожалею золота, чтобы одним ударом покончить с македонцами.

Дарий резко поднялся с трона:

– Александр, царь Македонский, дал мне понять, как важно царю быть доблестным полководцем. Я желаю затмить великого Кира. Поэтому персидская армия на днях выступит в поход под моим предводительством. Меч против меча!..

По древнему обычаю персы приветствовали восход солнца, воссылая ему молитвы. Только после этого можно было приступать к претворению в жизнь задуманного.

Едва лишь божественное светило показало свой лик над бескрайними равнинами Месопотамии, персидские воины с молитвами пали на землю.

Вскоре военные трубы возвестили сигнал к выступлению.

В третий год сто десятой Олимпиады в конце метагейтниона персидская армия, исчисляемая сотнями тысяч воинов, выступила в поход. Дарий покинул царскую резиденцию в Вавилоне, чтобы лично повести войска на решающую битву. С такой многочисленной армией персидский царь на этот раз был полон решимости уничтожить македонцев. Это было торжественное шествие, ведь с войском шел сам царь царей, бог на земле, окруженный всеми почестями и роскошью, без которых он не мог показаться народу.

Первыми, все в белых одеждах, шли маги, неся в серебряных чашах священных огонь. Древние персидские гимны, исполняемые магами, воодушевляли воинов.

Вслед за белыми рядами магов в алых плащах шли юноши. Их было триста шестьдесят пять, столько, сколько дней в году.

Золоченая колесница, сверкающая под лучами солнца, влекомая белыми конями, предназначалась для самого бога света и добра Ахурамазды, который сопровождал царя, чтобы ему сопутствовала победа.

За колесницей воины вели «коня Солнца», коня божества.

Ровным шагом, красуясь безупречной военной выправкой, шли «бессмертные», две тысячи личных телохранителей царя.

Сохраняя необходимый ритуалом интервал, шли, сверкая золотом одежд, придворные царя. Их было двадцать тысяч.

За дорифорами, придворными, везущими царскую одежду, ехал сам властелин мира Дарий Третий Кодоман.

Стоя в боевой колеснице, возвышаясь над всем войском, Дарий правил четверкой холеных гнедых жеребцов. Дышло, отделанное драгоценными камнями, борта колесницы, обшитые золотыми пластинами с изображением боевых сцен, золоченая сбруя, золотые, усыпанные жемчугом сетки на лбу у коней – все это сверкало под лучами солнца.

Справа от Дария стоял воин с позолоченным щитом, на котором был выбит царский герб. Воин, стоящий слева, держал в руках золоченый лук и стрелы.

Царь, крепко сжимая вожжи, покачивался в такт размеренному шагу коней. Он был красив и статен. Благородством светилось его продолговатое лицо, обрамленное посыпанной золотой пудрой курчавой бородой. Усы были сбриты, чтобы не скрывать безукоризненные очертания самоуверенно сжатого рта. Высокий лоб прикрывал кидарис. Грудь царя была надежно защищена чешуйчатым панцирем. На плечи был накинут пурпурный плащ, расшитый золотыми ястребами.

С обеих сторон царскую колесницу сопровождали всадники.

Следом за ними шли копьеносцы.

За копьеносцами в закрытых повозках – гармамаксах – ехали мать царя и его жена, царские дети, их воспитатели, слуги, евнухи, жены родственников царя, жены его придворных.

За ними следовали триста шестьдесят пять наложниц царя со своими детьми, гаремные красавицы приближенных царя, евнухи, слуги, рабы, триста верблюдов с драгоценностями состоятельных персов, шестьсот мулов с сокровищами царя царей.

А в самом конце этого помпезного шествия шагало разноплеменное, плохо обученное, собранное со всех концов Азии войско.

У подножия горы Аман, на широкой равнине, словно созданной для его неисчислимой армии, Дарий приказал разбить лагерь и дожидаться Александра.

Проходили дни. Дарий настойчиво ждал. Но Александр не появлялся.

Льстивые царедворцы во главе с Бессом советовали настигнуть нечестивого Македонца, который, по их убеждениям, испугался персидской армии, в Киликийских горах, пока он не скрылся.

Великий царь, хорошо зная, что утомительные недели ожидания противника приведут к истощению запасов армейского продовольствия, вторгся через перевал в Киликию и вышел на морское побережье к городу Исс, где вместо войска врага увидел лишь несколько сотен оставленных здесь больных македонян.

Македоняне, которые даже не могли защитить себя, были подвергнуты жесточайшим мучениям: одним вырвали языки, отрезали уши, носы, другим ударами мечей отсекли кисти рук и ступни.

Персы смеялись над исступленными стонами истязаемых.

Вскоре обезображенные головы казненных уже валялись в чахлой траве, а из сотен шей ключом била кровь.

– Точно так же дождется своей очереди и проклятый Македонец, – бросил на ходу Дарий следующему за ним Бессу.

Неожиданно солнце перекрыли чьи-то широкие крылья. Громадный черный ворон завис над Дарием и его свитой так низко, что был виден пурпурный отсвет на его груди.

Что таит в себе это знамение? Дарию стало слегка не по себе.

Александр со своим войском шел навстречу Дарию, но Дарий не знал об этом, не знал и не подозревал о пути следования македонцев, хотя их армии прошли совсем рядом, параллельно друг другу, но в разных направлениях.

Наконец, узнав о пути следования македонской армии, Дарий обрадовался внезапно открывшейся перед ним прекрасной возможности перекрыть врагу дорогу к отступлению.

Персидская армия вышла в тыл врага, окружив македонскую армию.

– Это конец! – в сердцах воскликнул Парменион. – Мы отрезаны от побережья! Отрезаны от всех путей на родину!

В шатре Александра воцарилось молчание. Даже Гефестиону, который лучше всех чувствовал настроение друга, показалось, что Александр внутренне содрогнулся.

Но Александр поднял глаза, и все увидели, что взор его был сосредоточен, спокоен, непоколебим. Быстрая ясная мысль молодого полководца тут же извлекла выгоду из создавшейся ситуации.

– Это конец для Дария, а не для Александра! – осадил он многоопытного Пармениона. – Персы покинули выгодную для них Ассирийскую равнину и загнали себя в тесный угол, где их неповоротливой армии теперь негде развернуться. Медлить нельзя. Нельзя дать врагу время осознать свою непоправимую ошибку, вернее глупость. Надо успеть. Надо не позволить Дарию уйти из этой гористой ловушки. Мы немедленно выступаем навстречу персам к Иссу.

Прежде чем выступить в путь, Александр обратился к войску:

– Вы не должны бояться тех, над кем уже однажды одержали победу. Македоняне – это свободные люди, поседевшие в битвах мужи; персы же – рабы, воины, давно отвыкшие от оружия, ведомые испорченными роскошью и пороком командирами. Вы не должны бояться также и греков, сражающихся в их рядах. Они предали свою родину за деньги и столь же презренны, сколь и бессильны.

Суровый и торжественный, царь в сверкающих боевых доспехах шел вдоль армейского строя и обращался к воинам, за плечами которых было уже немало боевых заслуг.

– Завтра предстоит сразиться с персидским царем. Если вы одержите победу, то Азия с ее несметными богатствами будет лежать у ваших ног. И думайте о том, кто будет идти впереди ваших рядов, как вы это уже не раз видели, поставив на карту свою жизнь: это буду я, Александр!..

Александр подошел к отрядам эллинских городов:

– Помните, эллины, война против Эллады была начата персами по приказу Дария Первого. Дважды были сожжены эллинские храмы, дважды были уничтожены эллинские города. Помните, мы пришли отомстить за поруганную честь Эллады.

– Отомстим за Элладу! – пронеслось над стройными рядами воинов.

– Не посрамим славу Македонии! – вторили в ответ македоняне.

Воины воспряли духом. Они верили в счастливую звезду своего полководца. Александр нашел путь к сердцу каждого воина и воодушевил на ратный подвиг всю армию. Войско было готово немедленно идти в сражение.

– Кому из богов мы принесем жертву? – стремительно обернувшись к Птолемею, спросил Александр.

Птолемей указал на простирающееся перед ними море:

– Нереиде Федите, матери Ахилла, который по материнской линии считается твоим предком.

В присутствии военачальников в боевую колесницу были впряжены четыре белых коня, и раб плетью погнал их навстречу прибою.

Стоя, по персидскому обычаю, на высокой боевой колеснице, Дарий одним из первых увидел приближающуюся армию Александра.

Армия Александра шла широким фронтом по побережью от подножия гор до самой кромки моря. Она была невелика, но представляла единый сплоченный организм. Фаланги македонцев, как что-то неотвратимое, надвигались на Дария. На узкой прибрежной полосе у Исского залива две армии встали друг против друга.

Александр сел на Букефала и во главе отборного отряда своих боевых соратников повел войско в бой.

Между персидским царем и Александром стояли многотысячные ряды персидских воинов.

Дарий махнул рукой.

Персидская конница медленно двинулась на македонцев.

Началась битва.

Тяжелая кавалерия персов обратила фессалийскую конницу Александра в бегство к морю, а вслед за ним греческие наемники стремительно врезались в лес сарисс и, возбуждаемые извечной ненавистью эллинов к македонским невеждам, начали совершать опустошение в фаланге.

Войска смешались в тесноте узкой прибрежной долины.

В сверкающей драгоценными камнями тиаре Дарий, стоя в безопасном месте в тесном кольце телохранителей, повелительными, исполненными величия жестами отдавал приказания военачальникам.

Эллинские наемники старались спихнуть македонцев в воды реки Пинар. Битва эллинских наемников с македонскими воинами была яростной, исполненной лютой ненависти. Воинам Александра все-таки удалось смять наемников, после чего Александр со своей непобедимой фалангой врезался в самую гущу конницы Оксафра.

Персидские всадники не могли быстро уйти от преследований фессалийской конницы: движения персов были скованы тяжестью панцирей, и в бегстве они были также медлительны и неповоротливы, как и в битве.

Македонцы стремительно опрокинули тяжелую кавалерию и пехоту противника, затем круто повернули свою легкую конницу влево, внезапно ударили во вражеский центр, где, по обычаям персов, располагался царь.

Александр, расчищая мечом кровавый путь, рвался к персидскому царю. Он приблизился к его боевой колеснице на длину копья. Взгляд Александра, пронизанный жаждой уничтожения, сковал движения царя царей.

Дарий с ужасом, растерянно оглядывался по сторонам, ища спасения. Но только видел, как падали один за другим его полководцы и телохранители, как горы трупов вырастали вокруг его боевой колесницы.

Еще держался на коне Реомифр, отчаянно отражая нападения со всех сторон.

Персидский царь с тоской подумал, зачем он привел сюда в этот капкан свою армию, вопреки всякому здравому смыслу, ведь здесь воинам даже негде развернуться. Это был совет льстивого Бесса.

Когда Дарий воочию увидел стремительно падающую окровавленную голову Реомифра, он оцепенел от страха.

Александр неотвратимо приближался.

Взгляды двух царей скрестились.

В этот момент решалась судьба сражения.

Персы еще могли победить.

Но нервы Дария сдали, как только он встретился с жестокими глазами македонского царя.

Забыв о своем царском достоинстве, Дарий сам повернул вставших на дыбы коней и, пересекая поле боя, позорно помчался прочь.

Лишившись большинства своих военачальников, увидев бегство царя, персидские воины дрогнули и поспешили вслед за беглецом.

Битва у Исса в этот пасмурный осенний день была недолгой. Александру снова улыбнулась удача в войне отмщения за честь и свободу Эллады. Он снова одержал победу на поле боя.

Молодой македонский царь, которому шел всего двадцать четвертый год, видел, как стремительно, сверкая золотом, удаляется боевая колесница персидского царя и ринулся за ним в погоню, яростно шепча:

– Если бы не твои трусость и леность, ты, Дарий, мог бы победить!

Когда горы преградили колеснице Дария путь к бегству, он вскочил на коня и вместе со своей свитой исчез в горах.

Лишь вечерняя мгла остановила преследование в горах персидского царя. Александр повернул назад. Он был измотан. Из раны на правом бедре сочилась кровь. Обычное дело на войне.

Македонцы решили заночевать в шатрах побежденных.

Александр вошел в шатер Дария и остановился как вкопанный. Он попал в золотую клетку, где все предметы были из чистого золота. Только ложе царя царей было покрыто тигровыми шкурами.

Вдохнув пропитанный изысканными ароматами воздух, царь, усмехнувшись, обратился к стоящим рядом с ним Клиту и Птолемею:

– Вот что значит быть царем!

– И это говоришь ты, Александр! – упрекнул друга Клит.

– Такая роскошь достойна победителя! – вмешался в разговор Гефестион.

– Смотри, Александр, какая изысканная работа, – Птолемей протянул царю шкатулку из слоновой кости, украшенную рубинами.

Александр долго любовался тонкой работой, затем открыл шкатулку. Она была пуста.

– Что ты будешь хранить в ней? – поинтересовался Каллисфен.

– Только то, что наиболее ценно: «Илиаду» великого Гомера с пояснениями великого Аристотеля.

Царь положил в шкатулку драгоценный свиток, затем внимательно посмотрел на окружающих его друзей, задержал взгляд на Филоте, сыне Пармениона и очень тихо сказал:

– Дарий потерпел поражение с такой огромной армией! Запомните, ни одно государство не сможет наслаждаться покоем, если его подданные будут считать, что деньги, жизнь, время, здоровье нужно тратить только на чрезмерную роскошь, и при этом ни к чему не прилагать усилий, разве только к обжорству и любовным утехам.

– Ты прав, Александр! – с восхищением глядя на молодого царя, согласился Каллисфен.

IX

Живя уже больше месяца в Милете в ожидании писем от Птолемея, Таида сблизилась с Лисиппом. Они стали неразлучны. Вместе выходили рука об руку подышать морским воздухом, вместе ужинали друг у друга, а затем целыми вечерами увлеченно беседовали. Часы, отданные дружеским беседам с этим мудрым, независимым, талантливым скульптором, всегда успокаивали Таиду. Она меньше ощущала свое одиночество, которое особенно усугублялось отсутствием Иолы.

Каждое утро в сопровождении рабов Таида после утреннего плавания, к которому она была приучена в школе гетер, любила бродить по берегу моря.

Не сознавая отчетливо, куда она идет, Таида неожиданно оказалась перед мастерской Лисиппа, расположенной среди обширного сада на берегу моря. Она часто приходила сюда, так как ходьбы до мастерской было всего несколько минут.

Дверь в мастерскую была открыта. Ученики скульптора еще спали. Не было видно и хозяина.

Оставив своих рабов в саду, Таида вошла в мастерскую. Из угла мастерской в нее, смеясь, целился Эрот. Скульптура еще не была завершена. Она тут же вспомнила вечер в Афинах, танец Психеи в исполнении Иолы и решение Лисиппа создать скульптуру Эрота. Ей стало грустно, захотелось снова скорее вернуться в Афины, увидеть Иолу, Птолемея, Александра… Но чувство долга обязывало ее постоянно держать себя в руках, не расслабляться.

Переходя от статуи к статуе, Таида рассматривала то отдыхающего Гермеса, то Геракла. И все время с нежностью думала о тех, полных горячей дружбы, беседах, которыми они ежедневно обменивались с Лисиппом.

Вдруг Таида вскрикнула от удивления и восхищения. На нее смотрел Александр… Когда Лисипп успел закончить мраморный бюст царя? Они виделись почти ежедневно. Александр, с характерным наклоном головы влево, обладал красотой, могуществом, отвагой, мудростью, верой в себя, внутренней силой, способной перестроить мир по-своему. Это был Аполлон, но гораздо значительней; Геракл, но более могучий; Ахилл, но гораздо сокрушительней. И при всей неуловимой схожести с любимыми богами и героями это был Александр царь Македонский.

Александр Лисиппа был молодым, но он твердо знал, что одолеет самые трудные преграды и добьется всего, чего захочет.

Таида услышала шаги за спиной, повернула голову…

– Я рад встретить с тобой утро, – приветствовал ее Лисипп.

Они шагнули навстречу друг другу и крепко обнялись. Лисипп заметил, что глаза у Таиды стали более темными, обретя почти кобальтовую синеву, а черты лица казались отточенней и выразительней, чем прежде.

– Отрицать чудеса невозможно. Я вошла в твою мастерскую с грустью на сердце… Взглянула на твои работы и снова поверила в чудо… Они вернули меня к жизни!..

– Как хорошо, что пожилой мужчина может вдохнуть жизнь в юную деву!..

– Не зови себя пожилым, – возразила Таида. – Возраст человека определяется тем, сколько в нем осталось творческой силы.

Широкая улыбка осветила лицо Лисиппа.

– Твой Александр великолепен. Когда ты успел завершить его бюст?

– Я закончил его несколько дней назад, в день его победы при Иссе.

Чтобы скрыть нахлынувшие на нее чувства, Таида отвернулась от Лисиппа и молча стояла, проводя кончиками пальцев по чудесно изваянным кудрям царя. Затем, повернувшись к скульптору, сказала:

– Ничьей дружбы я не желаю горячей, чем твоей.

– Мне бесконечно жаль, что я не в состоянии отдать тебе все свое прошлое, как я могу отдать тебе будущее.

– А мне жаль, что я не могу ничем одарить тебя в ответ.

– Тут ты заблуждаешься, – мягко проговорил Лисипп. – Когда я смотрю на тебя, я не чувствую, что мне скоро будет сорок пять. Это самое драгоценное из всего, что человек может дать другому человеку.

Лисипп часто задумывался, как он мог бы назвать свое чувство к Таиде? Несомненно, это было прежде всего поклонение красоте. Физическое обаяние Таиды действовало на него с огромной силой, вызывая ощущение щемящей пустоты где-то под сердцем. Он понимал, то, что он чувствовал к Таиде, можно было определить только словом «любовь», но не хотел признаваться себе в этом. Если припомнить все увлечения, какие он испытывал в своей жизни, то как можно назвать эту привязанность? С какой было любовью сравнить эту любовь? Быть может, эта любовь, пришедшая в его жизнь так поздно, вообще не поддавалась определению словом.

Лисипп пригласил Таиду позавтракать вместе с ним в саду.

– Я угощу тебя персидскими яблоками. Они очень вкусные.

Когда они удобно расположились вокруг стола на ложах, Таида увидела ярко желтые плоды, которые заставили ее снова вспомнить Иолу.

– Это же персики! – воскликнула она.

– Ты уже ела их?

– Меня впервые угостила ими Иола. Она очень любит персики. Однажды Неарх, когда мы еще учились в школе гетер, прислал ей целую корзину персиков. Иола и познакомилась с Неархом благодаря этим замечательным фруктам. Где-то сейчас Иола? – с грустью проговорила Таида. – Я давно не получала от нее вестей.

– Значит, скоро получишь. А, кстати, я получил весьма занятное послание от Апеллеса. Закончив портрет Александра, он умчался вслед за ним, видел последнее сражение и решил создать большую фреску «Битва при Иссе». На ней будет изображена встреча на поле боя Александра и Дария. Апеллес хочет изобразить смертельный страх на лице персидского царя и беспомощное движение его руки, протянутой в сторону смертельно раненного командира его телохранителей. Взгляд же Александра, как он сообщает мне, должен быть полон царского достоинства и ненависти к врагам Эллады.

– А что еще пишет Апеллес? – поинтересовалась Таида.

– Он описывает встречу Александра с матерью и супругой царя царей.

– Расскажи, расскажи, – с нетерпением попросила Таида.

– Александр вошел в шатер обеих цариц вместе с Гефестионом.

– А как зовут цариц, он написал?

– Мать зовут Сизигамбис, а жену – Статира. Апеллес пишет, что Статира очень хороша собой.

Лицо Таиды внезапно стало грустным.

– Не волнуйся, – успокоил Таиду Лисипп, – красивее тебя нет ни одной женщины на этом свете.

Таида с благодарностью одарила скульптора лучезарной улыбкой.

– Рассказывай дальше.

– Так вот мать Дария приняла за царя красавца Гефестиона. И приветствовала его по персидскому обычаю, с плачем упав на землю.

Презрительно усмехнувшись, Таида заметила:

– Варварский обычай! Неужели даже цари следуют ему?

– Как видишь! Слушай дальше. Гефестион отступил назад и жестом дал понять, что царь – Александр. Сизигамбис и Статира страшно перепугались. Тогда Александр с улыбкой сказал: «Ты не ошиблась, он тоже Александр».

– Царь так предан Гефестиону?

– Да, – ответил Лисипп, – Гефестион для Александра больше чем друг и ближе всех на свете.

– А что было потом?

– Потом Александр сообщил царицам, что Дарий жив, что он не считает их пленницами и будет с должным почтением относиться к их высокому положению, ибо не ведет войну с женщинами. Увидев шестилетнего сына Дария, царь взял его на руки и крепко расцеловал.

– Поступок, достойный великого царя, – с гордостью за Александра произнесла Таида. Глаза ее заблестели. – Победа при Иссе принесет истинную славу македонцам, так как в ней повержено много врагов Эллады. – Внезапно повеселев, Таида предложила: – Лисипп, а почему бы нам не отметить победу при Иссе поездкой в Галикарнас?

– Прекрасная идея. Я сам не видел Мавсолея царя Мавсола. Говорят, это одно из чудес света.

Повозка, запряженная четверкой лошадей, стремительно катилась по дороге. За интересной беседой время летело незаметно. Лисипп рассказывал Таиде о карийской царице Аде, которая усыновила Александра, а он, будучи ее сыном, вернул ей Галикарнас и царский трон, который был отнят у законной царицы ее младшим братом.

– Разве у него нет своей матери? – удивилась Таида. – Олимпиада еще жива и очень любит Александра.

– Будучи сыном царицы Ады, он получает законные права на Карийское царство и ему не придется воевать с карийцами.

Таида пришла в восторг.

– Царь Александр молод и хитроумен. Но так он может оказаться заложником в материнском гареме.

Лисипп рассмеялся:

– В этом нет ничего плохого. Царица Ада баловала Александра самыми изысканными яствами. После одного из пиршеств она предложила ему своего повара, чтобы он готовил Александру блюда, достойные царя.

– И Александр согласился с ее предложением?

– Конечно, нет! Он ответил ей, что воздержанность в пище – самый лучший повар.

– Лисипп, Галикарнас ведь тоже эллинский город, захваченный персами?

– Да, и, кстати, это родина отца истории Геродота, который очень интересно описал, как галикарнасская царица Артемисия воевала на стороне Ксеркса против греков. К счастью, это редкий случай. Карийцы ненавидят персов.

Вдали на склонах холмов показался Галикарнас. Отчетливо были видны разрушенные стены и башни.

– Да, здесь совсем недавно была большая битва! – воскликнул Лисипп. – Рассказывают, персы отчаянно сопротивлялись.

– А победил Александр!

Они вышли из повозки на площадь, посреди которой стоял Мавсолей.

На высоком пьедестале возвышался храм-гробница. Гробницу охраняли ионические колонны, которые венчала многоступенчатая пирамида.

Лисипп в восхищении воскликнул:

– Гимн любви, воспетый в камне!

– Гимн любви? Я ничего не слышала об этом. Расскажи, Лисипп!

Лисипп обратил внимание Таиды на вершину пирамиды. Там возвышалась скульптурная группа – Мавсол с Артемисией на колеснице, запряженной четверкой лошадей.

– Кто это? – поинтересовалась Таида.

– Царь Мавсол, при котором Галикарнас достиг своего наивысшего расцвета, и его жена Артемисия. Рассказывают, что любовь Артемисии к своему мужу Мавсолу была сильнее всех человеческих страстей. Когда Мавсол умер, Артемисия устроила ему пышные похороны. Терзаясь скорбью по мужу, она приказала превратить его кости в прах, смешала прах с духами и, добавив воды, выпила полную чашу.

Таида стояла потрясенная услышанным.

– Это счастье – познать такую любовь.

– Да, ты права. Любовь – это высший дар богов. Артемисия приказала построить эту гробницу, посвятив ее духу любимого мужа.

Лисипп и Таида не спеша осматривали Мавсолей, любуясь барельефами, освещенными лучами предзакатного солнца. Богатые скульптурные украшения располагались по бокам гробницы.

Радостно восклицая, Лисипп ходил около барельефов, гладил рукой великолепные мраморные фигуры:

– Величайшие художники соревновались между собой, чтобы украсить Мавсолей. Это были Леохар, Бриаксий, Скопас, Пракситель. Каждому досталось по одной стороне гробницы.

Таида с интересом наблюдала, как Лисипп ласково и любовно смотрит на скульптуры.

– Это великий Леохар. Ему нет равных. Ты видела его Аполлона в Афинах?

– Пока нет.

– Я обязательно покажу его тебе, когда вернемся в Афины.

Лисипп боготворил красоту, и в эти минуты сам был необыкновенно красив. Мрамор был его возлюбленной, его судьбой.

– Ты только посмотри, – не переставал восклицать он, – какая благородная красота. Они обращались с мрамором как с человеком – нежно, с любовью. Ты знаешь, что означает слово «мрамор»?

– Нет, – ответила Таида.

– Сияющий камень.

Удивительная красота и пластика барельефа буквально заворожили Лисиппа: он благоговейно рассматривал каждую фигуру, каждую деталь. Скульптурные группы, созданные его великими предшественниками были для него живыми, одухотворенными существами.

– Это битва греков с амазонками Скопаса. Ты только полюбуйся этими фигурами. Они как живые. Вот-вот заговорят, начнут двигаться.

Таида поняла, что эта любовь к творчеству, к созиданию для Лисиппа самая важная. Только к одной любви стремился он все эти прожитые годы: ваять, быть скульптором.

– Смотри, битва кентавров с лапифами, – услышала Таида восхищенный возглас Лисиппа.

И ответила:

– Как надо было любить, чтобы оставить такую память о любимом человеке.

На обратном пути, возлежа на мягких подушках в повозке, они долго молчали, каждый думал о своем. Первой молчание прервала Таида:

– Лисипп, а что еще ты знаешь об Артемисии. Какая она была?

– О, в ней кипели поистине бурные страсти, достойные трагедий Софокла. Нежность души сочеталась в ней с крайней жестокостью.

– Жестокостью? Что ты имеешь в виду?

– Когда после смерти Мавсола на трон вступила Артемисия, жители Родоса возмутились, что всеми городами Карии правит женщина, и послали весь свой военный флот завоевать ее царство. Спрятав свой флот в тайной гавани, Артемисия приказала жителям сдать город. Родосцы покинули свои корабли и вошли в город, а Артемисия появилась из тайной гавани со своим флотом и напала на родосцев. Родосцам некуда было бежать, они были окружены и перебиты прямо на площади.

– Артемисия, как истинная женщина, была ослеплена жаждой священной мести.

Глаза Таиды были в этот момент непроницаемы, какой-то тайный огонь сжигал ее изнутри. Она явно восхищалась поступком царицы Карии.

– Родосцы сами выбрали себе наказание. А Артемисия только исполняла приговор.

– Запомни, месть могут вершить только боги, – предостерег Таиду Лисипп.

– А какова дальнейшая судьба этой удивительной женщины? – со все возрастающим интересом расспрашивала Таида.

– Воины Артемисии заняли родосские корабли и направились к Родосу. Жители острова увидев свои корабли, увенчанные лавровыми венками, решили, что это с победой возвращаются их сограждане. Корабли пристали к берегу, Артемисия захватила Родос, приказав казнить его правителей. В честь своей победы она повелела соорудить в Родосе памятник. По велению мстительной Артемисии скульптура изображала, как она, Артемисия, выжигает знак рабства на теле Родоса.

– Я бы хотела быть похожей на нее, чтобы выжечь знак рабства на теле Персии.

– Таида, – с упреком сказал Лисипп, – ты еще совсем юная, ты должна думать о любви и добре. Жестокость преждевременно уносит красоту. Запомни это.

– Лисипп, сколько великих творений греческих художников уничтожили персы, – с укором напомнила Таида.

– Но мы не должны опускаться до низменных поступков. Почему ты так часто думаешь о мести?

Глаза Таиды наполнились слезами. С трудом сдерживая рыдание, она прошептала:

– Персы убили мою мать, на моих глазах… Я должна отомстить! И я отомщу!..

Лисипп положил руку на руку Таиды. От его руки исходило тепло и успокаивающая нежность.

До дома Таиды они ехали молча.

На следующий день Лисипп получил письмо от Александра с приглашением срочно явиться в лагерь его армии, расположившийся недалеко от города Тира.

Узнав об этом, Таида стала умолять скульптора разрешить ей сопровождать его, но Лисипп ответил не терпящим возражения отказом, так как в пути могли ожидать непредвиденные опасности.

Увидев на лице Таиды нескрываемую печаль, Лисипп заверил ее, что при первой же возможности напомнит Александру и Птолемею, что она ждет от них вестей.

Внезапно Таида подумала, что без постоянного общения с Лисиппом жизнь ее будет просто неинтересна. И это открытие удивило ее.

На прощание Таида улыбнулась Лисиппу так нежно, что очарованный ее взглядом и улыбкой, он схватил обеими руками ее руку и запечатлел на ней самый горячий поцелуй.

– До скорой встречи, – хриплым голосом проговорил скульптор и стремительно, не оглядываясь, покинул дом гетеры.

Образованность и острый ум, начитанность, роскошь, ее окружавшая, словом – все в афинской гетере кружило головы тем, кто приближался к ней. Лисипп не оказался исключением.

Таида вышла в сад.

Внезапная печаль, вызванная отъездом Лисиппа, охватила ее.

Солнце уже окунулось в море; легкий ветерок колыхал морскую поверхность; небольшие волны, следуя одна за другой, покрывали своей пеной морской песок и, журча по нему, возвращались обратно.

После отъезда Лисиппа в дом Таиды устремилась вся изящная богатая молодежь Милета. Гетера старалась заглушить охватившую ее грусть музыкальными концертами и ночными пирами.

Но тоска по Птолемею, Александру и Лисиппу только усиливалась. Положение Таиды делалось для нее невыносимее с каждым днем, отъезд же Лисиппа лишил ее единственного на чужбине человека, к которому она могла обратиться за советом и ободряющим словом; шумная праздная жизнь в Милете становилась ей в тягость, и она задумала возвратиться в Афины и там ждать известий от своих македонских поклонников.

Письмо из Египта от Иолы, зовущей ее к себе, снова вернуло Таиду к радостному восприятию жизни. Из письма подруги она узнала, что войско Александра скоро должно прибыть в Египет.

И Таида решилась опередить царя македонцев, ехать навстречу своей судьбе.

X

Войско Александра прибыло в Пелусию – город, стоящий у одного из рукавов дельты Нила.

Многие торговые пути сошлись в Пелусии, слились и переплелись здесь в тесный узел. Каждый второй, встреченный на улице, оказывался не египтянином, а арамеем, финикийцем, вавилонянином, хорезмийцем, мидийцем или греком. Язык, на котором общались люди в Пелусии, был скорее языком жестов, чем звуков, и в основном относился к вещам обыденным, обозначая товары, деньги, жилье, дорогу.

Отсюда, из Пелусии, начинался Египет, незнакомая, загадочная страна, которую давно мечтал завоевать и постичь Александр. Он с интересом всматривался во все, что происходило вокруг него.

Город шумел, полный народа, который вышел на улицы, чтобы приветствовать македонского царя, как избавителя от власти ненавистных персов. Увидев царя в богатых доспехах, люди падали ниц.

Из Мемфиса, древней египетской столицы, на встречу с македонским царем с огромной свитой явился наместник персидского царя, Мазака.

Смиренно склонив перед Александром голову, Мазака сдал македонцам Мемфис и всю огромную страну.

Египет, древняя и таинственная страна, покорно открыла перед македонской армией свои дороги.

Александр приказал кораблям плыть вверх по Нилу до Мемфиса, а сам с отрядом гетайров углубился в пустыню, простирающуюся на необозримое пространство к западу от долины Нила.

Покорение полной загадочных чудес страны Александр решил начать с города жрецов Гелиополя. Он знал, что религия сильнее политики, а жрецы всемогущи.

До самого горизонта расстилались пески. Казалось, пустыне нет конца.

Солнце поднималось и садилось, а воины шли и шли.

Внезапно подул резкий обжигающий полуденный ветер. Он гнал по небу тяжелые черные тучи, а по земле – облака рыжего песка, целыми пригоршнями швырял в лицо людям, заносил следы верблюдов и лошадей, застил небо.

Воины шли измученные жаждой, борясь с яростными порывами ветра, не видя дороги, а свет был не похож ни на день, ни на ночь. Шли долго, мучительно, останавливались, растерянно смотря по сторонам.

Ураган стих так же внезапно, как налетел. Небо, еще покрытое рваными тучами, начало постепенно проясняться. Вскоре палящие лучи солнца снова накалили воздух.

Гефестион обреченно пробормотал:

– Мы заблудились.

Александр молчал. Он не обратил внимания на беспокойство друга. В мыслях царь был далеко от всех своих друзей. Он явно любовался пустыней.

– Может быть, и хорошо, Гефестион, что заблудились, – внезапно заговорил Александр. – Любое одиночество – пустыня. В пустыне человек постигает себя. Согласен?

– Вполне, – ответил Гефестион.

– В пустыне все чувства спят, а мысли уносятся далеко вперед к постижению смысла всей своей жизни. Вдали от людей, как нигде, ум получает полную свободу думать о далеком будущем.

– Да, в пустыне и вправду хорошо думается, – подтвердил Птолемей. – За эти несколько дней, пока мы шли по пустыне, мне стало ясно многое, о чем раньше я лишь смутно догадывался.

– Что же это? – живо поинтересовался Александр.

Птолемей решил все обратить в шутку.

– Во-первых, то, что мы по-настоящему ничего не знаем о любви, а во-вторых, то, что осел, пожалуй, может влюбиться в розу, но роза в осла никогда, особенно если их разделяют далекие расстояния.

Все дружно рассмеялись.

Гефестион заметил:

– Навряд ли Таида принимает тебя за осла. Уверен, она ждет не дождется встречи с тобой. Кстати, где она сейчас?

– Таида должна ждать от нас вестей в Милете, – уклончиво ответил Птолемей и взглянул на царя.

Александр явно не обращал внимания на разговоры. Его лицо было неподвижно и величаво. Гефестион понимал, что мысли Александра целиком поглощены этой захваченной им землей; точно угадав, о чем думает его царственный друг, он произнес вслух самые сокровенные мысли молодого царя, как бы подтвердив их правоту:

– Если жрецы признают тебя сыном бога Амона, то твоей божественной власти подчинится вся страна.

Внезапно прорицатель Аристандр заметил двух змей, ползших в сторону от движения отряда. Указав на змей царю, Аристандр сказал:

– Их послал сюда Зевс-Амон, чтобы указать нам дорогу.

Отряд двинулся в ту сторону, куда уползали змеи.

Вскоре царь и прорицатель взошли на верх бархана… И оттуда увидели «сад богов»… Группы пальм качали своими вершинами, оливковые рощи манили своей прохладой, всюду струились источники чистейшей воды…

– Здесь в Гелиополе находится храм всех богов, пантеон Великой девятки, – рассказывал Аристандр, – бога солнца – Амона-Ра, бога воздуха – Шу, разделяющего небо и землю; богини влаги Тефнут, жены Шу; бога земли – Геба, сына Шу и Тефнут; бога загробного мира – Осириса; богини плодородия, воды и ветра – Исиды, бога пустыни – Сета, убийцы Осириса, сына Геба и Нут, и, наконец, сестры Исиды – Нефтиды, жены Сета.

Александр внимательно слушал. Он был поражен привлекательностью этого священного места, казалось, самой природой предназначенного к благочестивому служению богу и тихой жизни его жрецов.

Гелиополь – город жрецов – удобно расположился на берегу широко раскинувшегося Нила. Недалеко от берега, на высоком холме, сверкая яркими красками, возвышались огромные храмы пантеона Великой девятки.

Длинная аллея сфинксов тянулась от самого берега Нила до окружавшей храм стены и огромных каменных ворот, которые надежно скрывали от любопытных взоров все происходящее в храмах. Крепко запертые ворота распахивались ранним утром и закрывались вечером, когда из них выходили жрецы, распевая хором священные гимны в честь бессмертных богов.

Особой славой в Египте пользовались высшие школы Гелиополя, где жрецы, врачи, судьи, математики, астрономы не только могли приобрести знания, но, достигнув высшей образовательной ступени и получив звание писца, находили здесь постоянное пристанище. Живя в научных центрах, избавленные от житейских забот, ученые имели возможность целиком отдаться научным исследованиям и наблюдениям.

Здесь же существовали школы, где учились юноши, пожелавшие посвятить себя архитектуре, ваянию и живописи.

К услугам ученых была богатая библиотека, где хранились тысячи рукописных свитков, а рядом находилась мастерская по изготовлению папируса.

В отдельном доме помещался пансион храма, где жрецы за большие деньги воспитывали сыновей из самых знатных семейств.

При храмах находилась обсерватория, оборудованная хитроумными приспособлениями для наблюдения за звездами и светилами, таблицы расчета затмений Солнца и Луны и других небесных событий, астрономические часы, поражающие своим совершенством. Часы представляли собой огромную сферу, составленную из разноцветных обручей, в которой по разным орбитам, в соответствии с небесными законами, передвигались планеты и звезды, отмеривая свое время.

Пройдя между двумя башнями в форме усеченных пирамид, Александр, с венком на голове в сопровождении Гефестиона и Птолемея, вступил во внутренний двор, окруженный величественной колоннадой, которая была уже частью главного здания храма Амона, старшего над богами, отца всех фараонов, мудрейшего и всеведущего. Македонские воины уже толпились во дворе, ожидая своего царя.

Жрецы, чисто обритые, в белоснежных льняных одеждах вышли навстречу Александру. Вскоре из глубины храма появился верховный жрец, которому было уже далеко за шестьдесят. Его гладко выбритый череп имел форму правильного, несколько удлиненного овала. Лоб был не высок и не низок, а лицо отличалось на редкость тонкими чертами. Невольно обращали на себя внимание его сухие губы и большие глаза, скрытые под густыми бровями. Эти глаза не метали молний, не сверкали, – всегда потупленные, сосредоточенные, они поражали своей ясностью и бесстрастием, когда взгляд их медленно поднимался, чтобы остановиться на ком-нибудь.

Верховный жрец поднял глаза, непривычные к яркому дневному свету, внимательно вгляделся в Александра.

– Приветствую тебя, сын Зевса-Амона!

Сверкнули гордостью глаза Александра. Высоко вскинулась голова. Ему льстила оказанная честь.

Стоящие у храма эхом повторили слова верховного жреца:

– Сын Зевса-Амона! Сын Зевса-Амона! Сын Зевса-Амона!

Жрецы расступились, и из глубины храма показался сам двойник Амона – статуя, которую несли в ладье. Ладья была поставлена на сооружение, похожее на церемониальное кресло фараона; его несли молодые девушки из монастыря Амона. К ручкам палантина было привешено множество опрокинутых чаш, звеневших на ходу, как колокольчики. Во главе процессии танцевали и играли на флейте две девы.

Тело двойника Амона было телом обнаженного мужчины, а голова – головой овна с золотыми рогами. Голова и туловище были покрыты изумрудами, глаза имитировали два ярких драгоценных камня.

Ладья покачивалась в так движениям девушек. Музыка подчеркивала торжественность церемониала.

Верховный жрец обратился к Александру:

– Не пожелаешь ли ты, Александр, задать вопросы оракулу и получить ответы на интересующие тебя вопросы?

– Это главная цель моего прибытия сюда.

Александр помолчал, затем произнес еле слышно, только для верховного жреца:

– Удастся ли мне покорить весь мир?

Верховный жрец напряженно, не отрываясь ни на секунду, следил за движениями статуи.

Бог с голозой овна сильно качнулся вперед к Востоку.

– Амон сделает тебя господином своего царства, – произнес верховный жрец. – Войдем, царь, в храм. Не все изреченное должно достигать ушей толпы.

Верховный жрец и царь вошли под своды храма.

Гетайры стали задавать оракулу вопросы.

– Должны ли все мы взирать на Александра, как на божество?

– И воздавать ему почести, какие полагаются бессмертным?

Голова двойника Амона согласно кивнула. Один из заместителей пророка ответил:

– Вы не можете сделать Амону ничего более приятного. Вы поможете этим своей собственной удаче.

Верховный жрец и Александр прошли в просторный зал храма.

Здесь царила приятная прохлада.

Александр обратил внимание на одеяние верховного жреца из белоснежного полотна, ниспадавшее мелкими складками почти до земли. Бедра его охватывала завязанная спереди бахромчатая лента, туго накрахмаленные концы которой свешивались до колен. Перевязь из белой парчи, перекинутая через плечо, поддерживала одежду. На шее у верховного жреца было ожерелье в виде воротника, спускавшееся впереди на грудь, жемчужины в ожерелье чередовались с драгоценными камнями, на руках сверкали массивные золотые браслеты.

В руках верховный жрец держал жезл – символ его высокого сана.

Царь оглядел стены храма, украшенные фресками и иероглифами, обозначавшими не только слова, но и цифры.

Благословив Александра, жрец торжественно начал:

– В этих символах зашифрованы тайны, которые составляют азбуку мудрости и силы. Созерцая эти символы, ты проникаешь в тайны миров и управляешь ими.

Александр старался запомнить толкование каждого символа, наслаждаясь прикосновением к великой и древней тайне, обещающей бессмертие, власть и силу.

Жрец продолжал вглядываться в лицо Александра, неясно видимое в сумеречном свете храма. Царь явно заинтересовал верховного жреца. Он увидел в нем необычную личность и внезапно, медленно растягивая слова, произнес:

– Твой жизненный путь не очень долог, Александр, но успешен и обеспечит тебе бессмертие.

Оба замолчали.

Через некоторое время глаза жреца, опущенные вниз, начали медленно подниматься. Когда он вновь заговорил, торжественность тона сменилась речью просто много пожившего мудрого человека, беседующего с совсем еще молодым царем, поставившем себе такую неимоверно трудную задачу.

– В твоих глазах, Александр, я вижу ум и волю… Наслышан о цели твоих военных усилий… Великие цели требуют великих жертв и с трудом воспринимаются даже друзьями и единомышленниками… Помни об этом и не отвечай на непонимание жестокостью…

Верховный жрец снова замолчал. И снова Александр не решался прервать его молчание.

Снаружи сквозь открытые врата доносились голоса воинов, таявшие в мраке храма.

– А народ… Аристофан был прав – чернь слишком доступна соблазнам, ее тешит простая лесть, ее легко обмануть… – продолжал верховный жрец: – Разинув рот, в восторге глядит она на тех, кто засыпает ее сладкими фразами… Ее симпатии изменчивы, как у легкомысленной гетеры.

Жрец пристально взглянул на Александра и после небольшой паузы добавил:

– Иди, царь, к своей цели, слушая собственный голос и не жди благодарности черни. Нужно долгое время, чтобы чернь стала народом… И помни: бессмертие обеспечено тебе свыше богами!..

Александр вышел из храма, держа в руках два золотых бараньих рога, которые вручил ему верховный жрец храма Амона.

Друзья окружили царя. Гефестион взволнованно спросил:

– Что сказал верховный жрец? Какое было пророчество?

– Мне предначертано победно пройти свой путь и выполнить задуманное, – ответил Александр. – «Ты и раньше не знал поражений, а отныне станешь непобедимым». Вот что он мне сказал.

Царь поднял глаза к небесам, словно надеялся прочитать там подробнее свою судьбу.

Свита молчала в ожидании продолжения речи царя.

Александр обвел взглядом своих соратников. Гефестион, Птолемей, Неарх, Клит, Лисипп плотным кольцом окружили царя.

– Мы должны торопиться. Цель заманчива не возможностью удовлетворить чувство мести, не приобретением захваченных у врага богатств, но благородством цели объединения народов на пути разума. Я хочу, чтобы вы никогда не забывали об этом.

И царь стремительно поспешил вперед, на ходу взволнованно шепнув Гефестиону:

– Но я должен торопиться! Ни дня промедления!

В сопровождении телохранителей царь, с внезапно появившейся в его облике божественной осанкой, стремительно двигался вперед к выходу из Великого пантеона богов. Лицо его было сумрачно, но взгляд тверд и решителен. Ему шел двадцать пятый год.

Гефестион почему-то встревожился, нехорошее предчувствие пронзило его, он догнал царя-друга:

– Ты должен торопиться? Почему? Так посоветовал верховный жрец?

Александр остановился, повернулся к Гефестиону, приложил перстень к его устам, сказал очень тихо, только для него, самого близкого друга:

– Моя жизнь продлиться немногим более тридцати весен!.. Но не это главное… Главное, что он сказал: «А отныне станешь непобедимым… непобедимым… непобедимым…»

И снова Александр торопливо ушел вперед.

К Гефестиону подошел Птолемей, спросил:

– Не странно ли, что обещание побед вдруг встревожило Александра?

– Мы не знаем и, наверное, никогда не узнаем, о чем говорилось в храме, – уклончиво ответил Гефестион. И неожиданно вздрогнул, встретившись взглядом с ликом двойника Амона, непреклонным и суровым.

Александр, царь Македонский, в парадной одежде, в сопровождении свиты и самых близких друзей плыл по Нилу в украшенной цветами царской ладье.

Длинная лента Нила, подобно змее, стелилась перед ними.

XI

Солнце зашло, и над Мемфисом появилась полная луна. Уже замолкли вечерние гимны в многочисленных храмах, соединенных между собой аллеями сфинксов и пилонов, но в городе, казалось, только сейчас по-настоящему пробудилась жизнь. Прохлада, сменившая зной дня, манила жителей на улицы. Одни расположились у дверей своих домов, на крышах или в башенках. Другие сидели на улицах и, потягивая вино и сладкие фруктовые соки, слушали рассказчиков.

Простой люд, рассевшись прямо на земле вокруг певца, который распевал свои песни под звуки бубна и флейты, весело подтягивал ему.

Среди тенистых садов виднелись дома знати. Один из них был дом Иолы, снятый для нее по приказу Неарха.

Ворота, которые вели в обнесенные высокой стеной владения, были украшены цветной росписью. Сразу за воротами открывался большой двор, вымощенный камнем, по краям которого тянулись закрытые с одной стороны галереи; крыши этих галерей поддерживали тонкие деревянные колонны. Здесь стояли лошади и колесницы, жили рабы и хранился запас зерна, вина и продуктов.

В задней стене этого хозяйственного двора были еще одни ворота, которые вели в обширный сад с аккуратными аллеями и шпалерами винограда, кустами, цветами и грядками овощей. Особенно пышно разрослись здесь пальмы, акации, смоковницы, гранатовые деревья, кусты жасмина.

Посреди сада была красивая беседка и молельня со статуями богов.

С правой стороны сада тянулось одноэтажное здание, состоявшее из многочисленных комнат. Почти каждая из комнат имела свою дверь, ведущую на веранду, крышу которой поддерживали пестро раскрашенные деревянные столбы. Веранда эта тянулась вдоль всего строения.

Таида, приехавшая в Египет по приглашению Иолы несколько дней назад, была на веранде; она сидела там одна, задумчиво устремив взор в глубину сада, освещенного яркой луной. Услыхав позади себя легкие шаги Иолы, гетера вздрогнула.

– Я помешала тебе? – спросила Иола, делая шаг назад.

– Нет, нет! Останься, – попросила ее Таида. – Я благодарна богам за то, что ты снова рядом со мной, потому что у меня сейчас тяжело на сердце, нестерпимо тяжело.

– Я знаю, о ком ты думаешь, – тихо произнесла Иола.

– О ком же?

– Об Александре!..

– Да, я думаю о нем, – согласно кивнула Таида. – Когда, когда же, наконец, мне снова удастся увидеть его!.. Почему ни от него, ни от Птолемея нет вестей?

– Неарх сообщил, что Александр уже находится на пути в Мемфис. А от Птолемея нет вестей, потому что он не хочет делить тебя с царем. Он любит тебя!..

Таида неожиданно крепко прижалась к подруге:

– Но кроме того еще многое другое тревожит сейчас мое сердце. Я словно сама не своя. Я думаю о том, о чем мне не следовало бы думать, я чувствую то, что мне не следовало бы чувствовать, но я не в силах отделаться от этих дум и чувств.

– Расскажи, облегчи душу.

– Когда-нибудь… не сейчас… О, если бы Александр был рядом! Если бы я могла рассказать ему все, посоветоваться с ним!

– Ах, эта война, эта бесконечная война! – горестно вздохнула Иола. – Почему мужчины никогда не довольствуются тем, что имеют, и предпочитают суетную славу тихому миру, который так украшает жизнь?

– Да разве они были бы тогда мужчинами? И разве могли бы мы их тогда любить, если бы они были другими? – живо возразила Таида. – И разве помыслы богов так же не устремлены на борьбу? Слышала бы ты захватывающие рассказы про битву при Гранике, при Иссе!!! Как мужественно, рискуя жизнью, вел себя Александр. Бесстрашие царя – главный залог победы македонцев, а трусость Дария – главная причина поражения персов.

– Когда я слышу эти рассказы, меня всю трясет от страха.

– Ты не права. Я горжусь, я восторгаюсь подвигами Александра, повергающими врагов в трепет! – воскликнула Таида.

– Ты любишь его?

Таида внезапно замолчала. После долгой паузы тихо ответила:

– Не знаю!.. Пока не знаю!.. Покажет время!.. Но я хочу быть рядом с Александром на поле боя!..

С первыми лучами солнца подруги поспешили к Городу Мертвых, чтобы посмотреть на пирамиды. У главного входа в Город Мертвых их должен был встретить жрец.

Большие ворота пилонов были широко распахнуты и давали возможность заглянуть во внутренний двор святилища, вымощенный каменными плитами и окруженный с трех сторон двойной колоннадой.

Стены, архитравы колонн и резной карниз были украшены яркой и красивой росписью. Посреди двора высился огромный жертвенный алтарь, где на костре из кедровых поленьев горели благовонные шарики кифи. Их дурманящий аромат наполнял весь двор.

Более сотни жрецов в белых облачениях полукругом выстроились позади алтаря. Обратив лица навстречу солнцу, они оглашали некрополь жалобными песнопениями.

Возле пилонов Таида и Иола сошли с колесницы и последовали за жрецом, который строго и безмолвно приветствовал их.

Огромный сфинкс лежал на гранитном пьедестале и смотрел каменными глазами на расстилающуюся перед ними пустыню.

Обходя с Таидой и Иолой вокруг статуи сфинкса, жрец торжественно произнес:

– Египет будет жить вечно!

Таида согласилась:

– Да, Египет и его великая культура вечны! – Затем обратилась к жрецу: – Сфинкс кажется фантастическим животным, он производит на меня впечатление существа из иного мира.

– Сфинкс неусыпно стережет пирамиды, эти последние прибежища фараонов, – ответил жрец. – Он слушает музыку планет, на краю вечности он следит за всем, что было и что еще будет.

Пирамиды поднимались у горизонта четко прорисованными треугольниками на фоне ярко-синего неба.

Таида и Иола подошли к самой высокой пирамиде и остановились, потрясенные, у ее подножия.

Иола невольно воскликнула:

– Неужели это сделали люди!..

Жрец с достоинством ответил:

– Их построили наши фараоны. Эти усыпальницы хранят бессмертие наших великих фараонов Хуфу, Хеопса, Хефрена, Джосера.

Таида с интересом рассматривала пирамиды. Задержала свой взгляд на одной из них – это была самая маленькая пирамида.

– А чья та, самая маленькая пирамида?

– Это гробница Родопис. Так звали красавицу, у которой орел похитил золоченую сандалию.

– Какая интересная легенда! – воскликнула Таида и с нетерпением попросила жреца. – Расскажите!

– Орел прилетел в Мемфис и бросил сандалию на колени фараону. Правитель сидел на площади и разбирал судебные дела. Маленькая сандалия была так хороша, что фараон приказал отыскать ту, которой она принадлежит… Гонцы помчались по всей стране, нашли красавицу Родопис, и фараон взял ее в жены.

Глаза Таиды засветились радостной надеждой, она словно выдохнула самое сокровенное:

– Обыкновенная женщина стала царицей!..

Иола, взглянув на Таиду, спросила:

– Мне показалось, что тебя унесло в мыслях куда-то далеко-далеко. Это так?

– Мы женщины, и наши видения, грезы всегда несут в себе жажду любви… Мысль причудливо скачет от одних образов к другим. Сначала думала о легенде, о Родопис и фараоне и как будто видела их перед собой, потом об Александре… – Она усмехнулась, немного помедлила и добавила: – …и Птолемее.

Воспринимая все сквозь призму своего характера, своего почти детского мироощущения, Иола наклонилась к уху подруги и посоветовала:

– Не думай о царях… И вообще выброси все печали из головы!..

Таида, казалось, не слышала ее:

– Александр, наверное, построит самую высокую пирамиду, чтобы о македонских царях тоже осталась слава навеки.

Остров Фарос открылся Александру ясно, как будто между ними не было зеленого сверкающего моря, прозрачных волн, лижущих берег Египта.

Александра осенило:

– «На море шумно-широком находится остров, лежащий против Египта, его именуют там жители – Фарос…»

– Почему ты вспомнил Гомера? – поинтересовался Птолемей.

Александр кивнул в сторону острова:

– Это он, Гомер, послал меня к острову Фарос… Здесь будет мой город!..

И приказал архитектору в своей свите:

– Срочно нарисуй его, Динократ!

Динократ мелками стал наносить чертеж прямо на красную плиту…

Александр ревниво следил за его работой. Кончиком меча показывал:

– Вот здесь будет храм Афродиты…

Птолемей осторожно предложил:

– А здесь, быть может, построим Мусейон – жилище муз, там могли бы жить ученые, поэты, философы…

Лисипп подхватил мысль Птолемея:

– В нем будет царствовать прекрасная Таида. Услаждать наши взоры своими танцами.

– Прекрасная мыль! – воскликнул Александр. – Кстати, Птолемей, где она сейчас?

– Мне сообщили, что она уже в Египте, царь! – не хотя ответил Птолемей.

У Динократа кончился мел.

Александр нетерпеливо оглянулся:

– Где мел? Дайте мел!

– Мела больше нет.

– А что есть?

Кто-то из окружения в нерешительности произнес:

– Ячмень…

– Давайте ячмень! – приказал царь.

Работа продолжилась – стены будущих зданий стали намечать струйками ячменя.

– Город будет назван моим именем – Александрия! – воскликнул Александр.

Вдруг в небе зашумело – огромная стая птиц появилась над головами людей. В один миг птицы склевали ячмень, а вместе с ним несколько кварталов города на чертеже исчезли. Затем птичья стая мгновенно улетела.

Александр побледнел. Крупные капли пота покрыли его лоб.

Верный друг Гефестион немедленно уловил тревогу Александра. Подошел к царю как можно ближе, словно желая заслонить его от судьбы.

– Что это предвещает? – хрипло спросил царь.

Вперед выступил прорицатель Аристандр, лицо светилось умом и хитростью, глаза смеялись:

– Я скажу, тебе, царь! Твой город будет многообилен плодами земными и прокормит множество разных народов, нашедших в нем пристанище…

Все мгновенно повеселели…

– Я верю в твою счастливую звезду, – подбодрил друга Гефестион.

– Тебе всюду будет сопутствовать удача! – убежденно сказал Клит.

Александр облегченно вытер пот со лба.

Волны ласково лизали берег. Совсем рядом виднелись очертания острова Фарос, над которым кружились птицы.

Подобно амазонкам, Таида и Иола скакали на белоснежных лошадях в окрестностях Мемфиса. Черные и белокурые волосы развевались на ветру. Нежная Иола соревновалась с неистовой Таидой… Таида неслась словно воительница… Иола настигала ее…

– Да ты же настоящая амазонка!.. – настигнув Таиду, воскликнула восторженная Иола.

Таида стремительно обернулась…

Вдали поднимались клубы пыли…

Лошади на мгновение замедлили шаг. Таида с замиранием в сердце произнесла:

– О, боги! Это отряд Александра!

Мгновение, и обе уже мчались навстречу всадникам – Гефестиону, Птолемею, Клиту, Неарху…

Впереди на Букефале скакал Александр.

Увидев гетер, мужчины остановились как вкопанные, словно по команде, восторженно выдохнули как один:

– Божественные!

Иола замерла, но лишь на мгновение, затем закричала с восторгом:

– Неарх! Неарх!

Соскочивший с лошади флотоводец, неистово обнял подругу.

– Иола! Иола!

Глаза Иолы налились слезами, дыхание перехватило. Она по-детски прижалась к плечу Неарха.

– Ты жив! Жив! Ты вернулся!

Неарх гладил рыжие волосы Иолы, целовал мокрое от слез лицо. Нежность захлестнула мужественного воина:

– Люблю тебя, маленькая Афродита!

– И я люблю тебя, Неарх! И, кроме тебя, никого любить никогда не буду!

Проворно соскочив с коня, Птолемей схватил под уздцы лошадь Таиды:

– Моя Таида! Моя!

Она склонилась к Птолемею, нежно прижалась к нему.

И приковала взгляд царя… Александр изучал гетеру, не отрываясь, любовался ее расцветшей женственностью.

Птолемей нежно целовал прекрасное лицо, страстно повторял:

– Таида! Я так ждал этой встречи! Извини, но я не смог дождаться тебя в Милете! Но мы встретились! Ты моя – и это главное! К твоим услугам любые лошади, рабы – всего этого у меня в изобилии.

Внезапно Птолемей почувствовал на себе пристальный, холодный взгляд Александра… Он сник… И отступил… Вскочил на коня…

Полководец смотрел на своего сводного брата с явным сожалением.

Таида мгновенно оценила ситуацию.

Тронув коня, Александр поставил Букефала голова в голову с лошадью Таиды.

– Надо было пройти множество стран. Узнать множество народов, чтобы по достоинству оценить твою красоту, божественная!..

Гетера склонила голову:

– Благодарю, о царь!

Лицо Птолемея, слышавшего все это, исказила мука. Он был унижен, раздавлен…

Не отрывая восхищенного взгляда от гетеры, царь произнес:

– До скорой встречи, Таида!

Расхаживающий вокруг небольшого бассейна внутреннего египетского дворика павлин распустил свой роскошный хвост.

Перед входом в покои дома Иолы друзья – Неарх, хозяйка дома и Таида – вели неспешную беседу. Неарх пытливо взглянул на Таиду:

– Птолемей просил передать, что будет с минуты на минуту.

Гетера, казалось, не услышала его. Тогда, вздохнув, флотоводец, исполненный гордости, продолжал рассказывать:

– Оракулы подтвердили, что Александр – сын Зевса-Амона! Теперь царь уверен, что все, что он делал до сих пор, боги будут одобрять и в будущем.

Глаза Таиды осветились радостью:

– Я знаю – Александр обессмертит свое имя в веках!.. Ведь он непобедим!..

– Да. Достаточно вспомнить Тир, один из самых богатых городов финикийского побережья. Ведь там были даже слоны. Свои верфи для строительства кораблей.

– Неарх, умоляю расскажи, – воскликнула Таида. Ее явно интересовало все, что касалось Александра.

Все вошли в дом. Рабыни расставляли на столах фрукты.

Друзья удобно расположились на мягких, устланных коврами ложах в покоях Иолы.

– Никто не верил, что Александр покорит город, лежащий на острове, не имея кораблей. Я слышала, что тирский флот достаточно сильный, чтобы не подпустить даже и царя Македонского, – продолжала расспрашивать Таида.

– А ты прекрасно осведомлена! – с удивлением воскликнул Неарх.

– Да, в Милете много говорили об этом. Говорили, что осада была очень трудной.

– Конечно, ведь между побережьем и городом лежала полоса бурного моря, дно которого вблизи круто обрывалось, создавая естественную труднопреодолимую преграду. А на неприступных стенах жители установили мощные метательные орудия.

– Не понимаю, зачем непременно нужно было брать этот неприступный Тир? – пожала плечами Иола. – Ведь столько жизней пришлось погубить!..

Неарх рассмеялся:

– Иола, ты рассуждаешь, как старый Парменион, Клит, да и многие гетайры, которые не понимали, что нельзя оставлять в тылу враждебные города. А Тир тем более. Персы могли отрезать нас от моря.

– Как же вы подобрались к Тиру? – поинтересовалась Иола. – Вы что превратили море в сушу?

– Да, Александр превратил море в сушу, клянусь Посейдоном.

Таида и Иола с изумлением и любопытством смотрели на Неарха.

– Царь просто приказал засыпать пролив, отделяющий остров от берега, соорудить мол, по которому часть войска подошла к стенам Тира. Жители с усмешкой наблюдали за строительством дамбы с зубцов своих стен и не скрывали злорадства, когда волны пожирали насыпанный грунт и камни. На наших глазах они сожгли соломенную куклу, изображавшую Александра. Но богиня Тихе поспешила на помощь царю Македонскому.

Таида внимательно слушала, старалась не упустить из рассказа ни малейшей детали.

– Так как же помогла Александру богиня судьбы?

– Корабли из Сидона, Арада и Библа переметнулись на нашу сторону, и у нас появилось явное превосходство на море. Корабли со всех сторон окружили остров. На палубах были установлены тараны. Первая волна воинов, пытавшихся прорваться в город, была почти полностью уничтожена, во главе второй – встал Александр. Началась страшная бойня. Наши воины яростно разили все, что попадало под меч. Мы убили более шести тысяч мужчин, а женщин, детей и стариков отдали в руки работорговцам.

Иола сидела потрясенная, по ее щекам текли слезы.

Таида же невозмутимо поинтересовалась:

– Я слышала, что когда наступил новый день, две тысячи молодых людей, которым удалось уцелеть, были приколочены к крестам, и кресты стояли вдоль дороги. Это правда?

– Да, мы с Гефестионом пытались убедить царя не делать этого, но Александр ответил, что сочувствие не должно быть свойственно мужчинам, что ужас, посеянный в сердцах людей, предотвращает будущее кровопролитие.

– Это ужасно, ужасно! Таида, как можешь ты все это слушать! Неарх, пожалуйста, прекрати! – рыдая, прошептала Иола.

Неарх нежно обнял Иолу, лицо его осветилось улыбкой.

– Давайте лучше поговорим о любви, о прекрасных женщинах!

Иола прижалась к любимому:

– Это действительно лучше!

Внезапно по узкой улочке загрохотали кованные металлом сандалии. В блеске серебра чеканил шаг отряд македонских воинов. Восемь рабов в парадных одеяниях несли царские носилки с пурпурными занавесями по сторонам.

Таида торжествующе вскричала:

– Это Александр зовет меня!..

Гетера стремительно двинулась к воротам с победно поднятой головой и неожиданно столкнулась с идущим ей навстречу Птолемеем. Внезапная догадка пронзила его. Он с горечью спросил:

– Таида, любимая, ты торопишься на свидание с Александром?

Она мягко отстранила его:

– Да, Александр зовет меня.

Птолемей в отчаянии воскликнул:

– Сколько мне еще придется ждать? Я итак уже достаточно долго ждал встречи с тобой.

Таида, улыбаясь, заметила:

– Я тоже долго ждала от тебя вестей в Милете. Так подожди еще немножко.

– Сколько? Вечность? – тихо вымолвил он.

Гетера, счастливая, весело рассмеялась:

– Время покажет, дорогой!..

Неарх подошел к оставленному в одиночестве Птолемею, положил руки ему на плечи, заглянул в глаза:

– Я предупреждал тебя. Ты любишь ее, Птолемей! Ты любишь ее – и в этом твое несчастье. И запомни, ей нужен не раб, а повелитель!..

Воины, сверкая копьями, мерно шагали, сопровождая великолепные носилки, уносившие гетеру.

XII

На золоченом ложе сидела Таида и рядом с ней возлежал Александр.

– Спасибо тебе, о царь, что позвал меня. Ты доволен, что я здесь?

Он внимательно разглядывал ее. Она была необычайно прелестна: изящество стройного и гибкого тела, почти не скрываемого облегающим нарядом; лицо с ярко-синими глазами, обрамленное роскошными волосами; полные губы, влекущие и беззащитные. После небольшой паузы Александр ответил:

– Да, божественная. Я рад, что ты приплыла сюда, повинуясь моей просьбе.

– Так это ты звал меня? – удивилась Таида, хотя прекрасно знала о просьбе царя к Птолемею от Лисиппа. Но ей хотелось услышать подробности именно из уст Александра.

– Да, это я, увидев в Книде прекрасную обнаженную Афродиту, похожую на тебя, просил Птолемея пригласить тебя в Милет.

Таида попыталась скрыть охватившее ее радостное чувство и, вздохнув, с грустью произнесла:

– Я так долго ждала вас в Милете. А в Египет меня пригласила Иола.

– Не огорчайся. Главное, что ты здесь. Я хочу, чтобы ты была самым драгоценным украшением на пирах, которые я буду устраивать в честь своих побед.

Таида от сознания своего успеха радостно затрепетала. Она добилась главного – она желанна. И, нежно глядя в глаза царю, с достоинством проговорила:

– Да, такую похвалу надо высоко ценить. Это глас судьбы. Я оправдаю твое доверие, Александр. Тем более что впереди тебя ждет множество побед.

Она с восхищением смотрела на него. Лицо Александра осветилось, беседа с гетерой доставляла ему удовольствие. Он взглянул ей прямо в глаза:

– Ты обладаешь даром прозрения, божественная. Как бы ты мне посоветовала – мириться с Дарием или?..

Гетера мгновенно оживилась, вскинула голову, глаза ее вспыхнули:

– Вперед! Только вперед! Нельзя останавливаться – это гибель! Но почему ты спрашиваешь об этом?

– На днях я получил послание от Дария. Он предлагает мне поделить мир – уступить земли западнее Евфрата и признать меня равным ему, Великим царем, царем царей.

Глаза Таиды гневно засверкали:

– Александр Великий должен владеть всей страной, а не ее частью.

– Великий? – улыбнулся явно довольный царь.

– Да! – убежденно ответила Таида.

– Более того, он просит меня отпустить его семью и пленных персов и за это предлагает десять тысяч талантов.

– Значит, Дарий еще не сдается! – гневно вскричала Таида. – Ничтожный глупец! Разве царь Македонский нуждается в том, что итак принадлежит ему.

Александр был явно восхищен умом и находчивостью Таиды. Он получал удовольствие от беседы с ней.

– Ты права, не то что некоторые мои полководцы, вроде опытного Пармениона, которые считают, что я должен согласиться с условиями, предложенными персами. Но нет. И деньги, и страна Дария принадлежат мне.

– Пусть Дарий сам явится к тебе с повинной, а если нет, приди к нему и окончательно уничтожь его.

Таида с нежностью прижалась к Александру:

– Кто остается несгибаемым – на том держится мир. К нему тянутся слабые.

Царь крепко сжал Таиду в своих объятиях и уже с явным интересом спросил:

– Скажи мне, каким путем, по-твоему, может правитель добиться, чтобы его звали великим?

Таида оживилась, беседа все более и более увлекала ее:

– Прежде всего я хочу сказать тебе, что в школе гетер в Коринфе я увлекалась преимущественно чтением исторических сочинений, которые брала в библиотеке. И тогда я убедилась в правоте одного мудреца, который писал, что правителей называют великими по различным причинам, а не по какой-то одной.

– По каким же?

– Во-первых, это грандиозные завоевания. Мне кажется, это самый быстрый путь. Им пошел Кир Великий. Затем законотворчество. В нем величие Хаммурапи, «совершеннейшего из царей», утвердившего славу Вавилона.

Далее – строительство величественных общественных сооружений. Именно это принесло величие Периклу.

Беседа с гетерой все больше и больше захватывала и удивляла царя:

– Ну, а как с мудрым и великодушным правлением?

– Я задумывалась и над этим вопросом. Но, поверь мне, для истории это не имеет большого значения. Человек бывает велик не столько по свойствам души, какими может обладать и нищий, сколько по власти над мыслями и воображением людей. Сколько было царей, которые правили со справедливостью и добротой. Тысячи, наверное. Однако их имена навеки затерялись в истории.

Александр спросил, медленно выговаривая слова:

– Значит, ты считаешь, война – это лучший путь?

Таида решительно ответила:

– Я сказала – самый быстрый. Он также и самый опасный, ибо войну можно проиграть. Но ты – непобедим. Персия падет под ударами войска Александра Великого!

– Так я и знал! Ты можешь быть истинной подругой великого человека, – восхищенно глядя в прекрасные глаза Таиды, воскликнул Александр.

Ослепительная благодарная улыбка осветила ее лицо, с трепетом она спросила:

– Как Аспасия у великого Перикла?

Александр внезапно почувствовал, что охвачен волнением, и рассердился на себя, не будучи в состоянии отвести от нее взгляда. Он внезапно придвинулся к ней, словно влекомый какой-то силой:

– Таида…

Он взял ее руку, и она замерла в его руке. Ее прерывистое дыхание словно пробудило его.

– Таида…

Лицо ее приблизилось к нему.

Их губы слились в одно целое. Внезапно она, словно сверхчеловеческим усилием воли, оторвала свои губы и прошептала:

– Нет… нет…

Таким же шепотом он яростно потребовал:

– Почему?

В ней мгновенно сработал женский инстинкт, раздразнить, усилить его страсть до исступления:

– Не знаю… Просто мне кажется все… слишком внезапным…

Ее сопротивление привело его в бешенство. Он схватил ее на руки, Отнес в спальню и бросился рядом с нею на ложе. Притворство было больше ни к чему.

Это был высший полет. Они оба были охвачены подлинной страстью, огромным и сильным чувством.

Птолемей одиноко сидел в огромной зале на длинной скамье. Горел светильник в виде серебряной раковины, украшенный драгоценными камнями. Пламя скудно освещало предметы, делая их очертания неясными и расплывчатыми.

Он сидел на скамье, обхватив голову руками и упершись локтями в колени.

– Она говорила, что любовь ее вечна. Ей следовало сказать, что любовь ее – бесчувственный камень.

Подобно раненому зверю, Птолемей поднял голову. В неверном свете колебались тени предметов. Ему почудилось промелькнувшая тень Таиды. Он вскочил и закричал:

– Но я не хочу, чтобы ты была бесчувственным камнем. Я хочу, чтобы ты меня любила, любила… И чтобы любовь твоя творила чудеса.

Голос у него сорвался. Он снова обхватил голову руками.

Александр и Таида, все также полные любви и обожания друг друга, направились в ванную. Резвясь и хохоча в воде, как дети, они были счастливы. Затем оделись и принялись за ужин.

Ужин был отменный, но Александр почти не чувствовал вкуса еды. Отнюдь не гурман вообще, он был настолько увлечен Таидой, что просто не замечал, что кладет в рот.

Внезапно улыбнувшись, он сказал:

– У меня есть для тебя маленький подарок.

Тут он заколебался, и его улыбка исчезла. Он не хотел касаться этого вопроса сейчас. Таида молчала, потупившись, с трепетом ожидала, что он скажет. А потом произнесла, догадавшись сама:

– Я… Я… Должна уйти?

В замешательстве Александр ответил:

– Да, тебе придется вернуться. Я не могу поступить иначе.

Ее голова опустилась, глаза потухли.

– Но ты знаешь, почему? По причине того, что мне слишком хорошо с тобой. Ты понимаешь, что я хочу сказать, Таида? Слишком хорошо! По той же причине, по которой я хотел бы, чтобы ты осталась здесь, я должен отослать тебя. Это проклятье моего положения. Ты… Ты будешь мешать мне.

В явном смущении, не зная, что еще сказать, он безжалостно продолжил:

– Это никоим образом не может зачеркнуть моей благодарности за то счастье, которым я обязан тебе…

Александр извлек из шкатулки ожерелье. Чудесное ожерелье из изумрудов. Оно стоило целого состояния.

Таида скользнула по дару царя равнодушным взглядом:

– Благодарю тебя…

Затем совершенно неожиданно, одним стремительным движением она бросилась в его объятия. Она приникла лицом к его плечу, и он привлек ее к себе, изумленный.

Гетера плакала.

– Не надо дарить мне… ничего!

Царь бормотал в ее пышные волосы:

– Но все же… Хоть что-нибудь!..

Она скорбно повторила:

– Не надо! Я знаю, я… я гетера, но я все-таки женщина. Знаешь ли ты, что такое любить беззаветно, больше всего на свете, царь? Только ради такой любви стоит жить!..

Александр поцеловал ее мокрое от слез лицо и спросил:

– А как же Птолемей? Он с таким отчаянием влюбленного глядел на тебя.

Таида не растерялась:

– Птолемей мудр, образован и мужествен. Я люблю слушать его рассуждения об истории, о твоих подвигах…

Царь рассмеялся:

– Я начинаю ревновать тебя к нему. Ты любишь его?

Она чистосердечно призналась:

– Он мне нравится. Мне с ним интересно.

Гетера тряхнула головой, и тяжелый узел волос распустился, темные волны закрыли ее, словно плащ.

– Никогда еще природа не одаривала женщину столь щедро, – в восторге воскликнул Александр. – Чары прелестной женщины – великая сила!..

Таида засмеялась:

– Даже боги забывают перед ними все. А ты – сын бога.

Царь резко встал:

– Я должен сейчас же уйти.

Она также поднялась и стояла перед ним, снова потупившись.

– Тогда… наверное… пора прощаться…

Он с удивлением взглянул на нее:

– Прощаться? Почему? Приходи на праздник. Жду тебя.

Александр проводил Таиду до двери.

XIII

Птолемей вышел на балкон, оставив влюбленных одних. И дом Иолы погрузился в темноту.

Птолемей вспомнил глаза Неарха, когда тот опустился перед Иолой на колени, и невольно застонал.

Яркое египетское небо огромным звездным шатром окружило его.

Грусть овладела Птолемеем, хотя он не чувствовал никакой зависти при воспоминании о двух влюбленных. Наоборот, он радовался за Неарха.

Длительная разлука с Таидой терзала его, грызла сердце мрачными картинами пережитых страданий и опасности, картинами ужасных мгновений, проведенных в битвах с персами, пожаров городов и храмов. Он пережил все это, в то время как Таида, прекрасная и желанная, ждала его в Милете.

Птолемей вызвал Таиду в Милет по приказу Александра, вопреки своему желанию. Он мечтал о встрече с любимой, но не хотел делить ее ни с кем. Он твердо решил дождаться ее и объясниться.

Но, несмотря на глубокую ночь, Таида все еще не появлялась. Раздосадованный Птолемей вышел в сад и вспомнил слова Неарха:

«Я предупреждал тебя! А сейчас я посоветую тебе набраться терпения! Запомни, долго ты будешь ждать ее».

Птолемей не мог себе представить, что Таида никогда больше не возвратится к нему. Что-то подсказывало ему, что Таида должна вернуться и быть с ним, только с ним.

Сердце его забилось быстрее. Это случалось с ним не в первый раз, и он сам, и его друзья подметили эту слабость и отравили ему немало веселых часов своими насмешками. Немало белокурых и рыжих, светлолицых и смуглых, высоких и маленьких красавиц воспламеняли его сердце, и всякий раз ему казалось, что именно ту, которой он подарил свою быстро вспыхнувшую страсть, он должен назвать своей, чтобы быть счастливым. Но, прежде чем доходило дело до чего-нибудь решительного, у него уже возникал вопрос, не нравится ли ему еще больше другая. В конце концов он начал думать, что его сердце не может принадлежать какой-нибудь одной женщине, но всему слабому полу. Он молод, богат, красив, знатен, так что ему не следует связывать свою участь с одной-единственной. Правда, он чувствовал себя способным сохранить верность, так как отличался постоянством и готовностью на всякие жертвы ради друзей, но к женщинам он относился иначе. На этот раз, он был уверен, Эрот ранил его не на шутку.

Теперь он только и мечтал, как можно скорее увидеться с нею.

Несмотря на окружающую его темноту, которую не мог развеять яркий свет луны, ему показалось, что он стоит при сияющем блеске солнечного полдня, в этом же цветущем саду, на этом же месте, а Таида в глубоком волнении кинулась к нему, и он целует ее глаза, губы, шею, руки…

Видение вскоре исчезло, но оно было так ярко, точно случилось наяву.

Неужели Таида значит для него больше, чем он сам думал? Неужели его привлекали в ней не только ее гибкий ум и красота? Неужели им овладела истинная глубокая страсть?

Мужества и твердости у него было достаточно, но никогда еще не приходилось ему так бороться с собой, как теперь.

Проклятое видение! Оно всплывало перед ним снова и снова, смеялось и манило к себе.

Птолемей просто не узнавал себя.

А Таида все не появлялась.

С криками первых петухов Птолемей покинул дом Иолы.

Надо было готовиться к празднику, который Александр устраивал для жителей Мемфиса.

Едва лошадь, уносившая Птолемея, скрылась за поворотом улицы, восемь рабов доставили к дому Иолы царские носилки с пурпурными занавесями по сторонам, из которых вышла Таида.

Всего несколько мгновений не дождался Птолемей любимой.

Вскоре Таида уже была в просторной комнате, где она обычно отдыхала.

Стены комнаты были выбелены, а над дверьми и окнами, выходившими в сад, были начертаны иероглифы священных изречений.

У дальней стены стояло ложе, застеленное прекрасно выделанной шкурой леопарда.

Во всех углах комнаты были статуи. В трех углах фиванская троица: Амон, Мут и Хонсу, а в четвертом – Исида. Перед каждым изваянием стоял небольшой жертвенный алтарь, в котором были углубления, наполненные благовонными маслами. На деревянном ларе разместились многочисленные фигурки богов, лежали амулеты, а в ящиках хранились одежды и украшения.

Посреди комнаты стоял стол и несколько табуретов.

Пол был устлан коврами с изображениями крокодилов, заглатывающих гигантских кузнечиков, и диковинных растений, возносящихся к зеленовато-синему небу.

Когда Таида вошла в комнату, Феба еще крепко спала на циновке возле ложа хозяйки.

Разбудив рабыню, Таида приказала ей срочно приготовить наряды и украшения к предстоящему празднику.

Едва оставшись одна, она преклонила колени перед статуей Исиды и, поцеловав ступни ее ног, проговорила:

– Именно здесь, в Египте, благодаря тебе, божественная Исида, мне посчастливилось встретиться с Александром. Так пусть исполнится воля богов!

Затем она прилегла на ложе, чтобы немного отдохнуть и поразмыслить о событиях минувшего дня.

Таида уже не сомневалась, что исполнит волю греческих жрецов, знала, чем привлечет внимание царя и всех присутствующих на празднике.

Наступал рассвет; целый поток света, победив мрак ночи, опрокинулся на землю, залил улицы и окутал Мемфис золотом солнечных лучей, словно пышной царской мантией.

С пилонов храма Амона донеслись удары медного гонга, а вслед за этим торжественное многоголосое пение.

Жители Мемфиса, где бы они ни находились, упав на колени, молитвенно протягивали руки к восходящему, набирающему силу светилу.

Жрецы, руководившие египетским народом, не пренебрегали ни одним природным явлением. Что бы ни происходило на земле или на небе, они все приветствовали как явление божества. С утра и до ночи, от начала разлива Нила и до самой засухи, они заполняли жизнь нильской долины бесконечными гимнами и жертвоприношениями, шествиями и празднествами, прочно связывая тем самым человеческую личность с богами и их представителями на земле.

Солнце стояло в зените. Лучи его не проникали в узкие и тенистые улочки жилых кварталов, но зато буквально заливали зноем широкую мощеную дорогу, которая вела ко дворцу фараона. Обычно в этот час она бывала пустынной. Но сегодня ее заполнили пешеходы и колесницы, всадники и паланкины. Нагие рабы время от времени поливали дорогу водой из кожаных мешков.

Во дворце фараона царило необычайное оживление. Александр, царь Македонский, сын Зевса-Амона, давал пир в честь знатных египтян и жителей города.

Громкие звуки праздничной музыки заглушали гомон толпы. Звуки труб подхватывали флейты, двойные и камышовые, арфы, фригийские лиры, барабаны из одного, выжженного внутри, ствола дерева, на которых играли изогнутыми палочками.

На площади, раскинувшейся недалеко от входа во дворец, стояло множество столов со всевозможными лакомствами, с финиками, фигами, гранатами и другими фруктами.

Под легкими тенистыми навесами раздавались подарки: сандалии и платки всех форм и расцветок, украшения, амулеты и зонты, благовонные эссенции.

Друзья и знакомые приветствовали друг друга, а дети показывали друг другу подарки.

Особым успехом пользовались маги, вокруг которых прямо на земле сидело множество зрителей. Передние места были предоставлены детям.

В обширном саду дворца фараона собралась македонская и египетская знать, жрецы. Александр полулежал на шкуре льва в окружении приближенных. Он хранил молчание и казался одиноким в кругу друзей и соратников. Что-то угнетало его. Раб омыл ноги Неарху, и тот возлег за пиршественным столом рядом с Иолой. Царь дал знак Гефестиону начинать симпосион.

На импровизированную сцену стремительно въехала колесница, влекомая менадами, на которых были наброшены лишь шкуры молодых козлят. На колеснице стоял большой широкогорлый пифос, на краю которого сидел, омывая ноги в вине, бог Дионис. Виноградный венок спадал ему на лоб, в руке он держал тирс, обвитый плющом, одет он был в короткую золотую тунику, расшитую золотыми листьями.

Вокруг колесницы за менадами теснилась шумная толпа косматых сатиров. Вслед за шествием ехал на осле старик Силен, мудрый учитель Диониса. Он едва сидел на животном, опершись на притороченный к седлу мех, наполненный вином. Венок из плюща сполз набок, открыв лысую голову. Он добродушно улыбался. Молодые сатиры шли около осторожно ступающего осла и бережно поддерживали старика, чтобы тот не упал…

Звучали флейты, свирели и тимпаны, на которых играли менады.

Египетские вельможи с любопытством наблюдали за необычным для них действом. Пирующие подняли головы от столов, встали и принялись бурно аплодировать, выкрикивая:

– Эван! Эвое!

– Привет бог веселья!

– Славься, Дионис!

Выкрики пирующих македонцев смешивались с возгласами менад и сатиров. По знаку Александра на бога и его свиту посыпался дождь розовых лепестков. Колесница остановилась у центра пиршественного стола.

Все потешались над Силеном, который вот-вот готов был свалиться с осла.

Ликование и хохот достигли апогея, когда Дионис вылез из бочки и принялся исполнять на колеснице вакхический танец, размахивая тирсом. Инструменты били, бренчали и пищали. Менады кружились с воинами Александра.

– О, Дионис!

– Прекраснейший из богов!

– Твоя пляска пьянит!

Александр был безучастен ко всему, лишь слегка отвечал на поклоны знатных египтян и жрецов.

Дионис, зачерпнув золотым сосудом вино из бочки, подал кубок Александру.

Все неистово закричали:

– Слава великому Александру!..

Выливая на пол несколько капель вина, царь сказал:

– Доброму духу!..

Осушив кубок, жестом приказал снова наполнить:

– Обнеси всех гостей!.. – передал он кубок рабу.

Затем царь обратился к египетским вельможам и жрецам:

– Искусство и религия Египта оказали большое влияние на многие царства. Если бы нам удалось объединить культуры Египта и Эллады в единое целое, способствовать новому мышлению, привить новое понимание красоты и смысла жизни, мы заложили бы основы, которые могли бы воодушевить и осчастливить весь мир.

Слова македонского царя произвели на всех огромное впечатление.

Гости, каждый по очереди, отпивали из царского кубка.

Во время возлияния царило торжественное молчание, нарушаемое только тихими звуками флейты.

Прорицатель Аристандр был крайне удивлен, когда заметил, что знатный египтянин последовал примеру Птолемея и отпил вслед за ним из царского кубка. Он тихо, чтобы никто не услышал, сказал Гефестиону:

– Смотри, египтянин отпил вместе с нами из царского кубка!

– Ну и что? Разве это запрещено обычаями страны? – в изумлении поднял глаза Гефестион.

– Не найдется такого египтянина или египтянки, которые поцеловали бы эллина в губы или воспользовались бы его ножом, блюдом, тем более кубком, они не прикасаются даже к мясу чистого быка, если его разрезали эллинским ножом.

– Но все же многие из образованных египтян научились греческому языку, а греки – египетскому, и через их посредство страна с трехтысячелетней культурой передала эллинам, да и многим другим народам, тайны, которыми владели египетские врачи, философы, математики. Вспомни Пифагора и Платона.

Рабыни принесли венки из роз, фиалок и мирт. Гости украсили ими головы.

Александр снова заговорил:

– Вы знаете, дорогие гости, друзья, что требуют от вас древние обычаи эллинов: хотите ли вы выбрать симпосиарха, или хотите, чтобы его избрала судьба?

– Пусть будет брошен жребий, – заявил Птолемей.

Хор голосов подхватил:

– Жребий! Жребий!

– Выпал жребий Лисиппу! – торжественно провозгласил Гефестион.

Лисипп высоко поднял кубок с вином, взглянул на Александра. Тот кивнул, разрешив произнести тост.

– Жизнь без радости для человека – не жизнь. Выпьем за радость! Не только потому, что она делает жизнь приятной. Но и потому, что она делает ее прекрасной! За красоту жизни!

Скульптор попробовал вино из вновь наполненного кубка.

Кубки были осушены и снова наполнены из бочки Диониса.

Дионис сам разливал вино…

Глаза гостей сверкали все ярче…

Гефестион позвал одного из рабов:

– Кимон! Принеси список игр, предназначенных для сегодняшнего празднества и передай его Лисиппу!..

Лисипп, держа в руках список, снова поднял кубок:

– А сейчас выйдут те, которые доставят нам радость!

Первыми на сцену вышли канатоходцы. Держа в руках амфору, полную воды, они исполнили танец на канате.

Вслед за канатоходцами на сцене появился заклинатель змей, который заставлял змею подниматься на хвосте, стоять и подпрыгивать под звуки флейты.

Заклинателя змей сменили юные акробатки.

Одна из стройных, очаровательных девушек в легком костюме, опершись на руки, закинула ноги за спину и взяла стоящий сзади нее кубок и, не расплескав ни капли, поднесла его ко рту и осушила до дна.

Другая, стоя в таком же положении, натянула ногами тетиву, выпустила стрелу из лука и попала прямо в цель.

Гости были в восторге… Кричали:

– Вот это по-эллински!

Гостям со всех сторон подавали самые изысканные блюда.

– Мы любим жизнь! – воскликнул знатный египтянин, поднимая кубок. – Александр, отважнейший из отважных, легендарный царь Македонии, фараон Верхнего и Нижнего Египта, сын Зевса-Амона, желаю, чтобы тебя всегда окружали мудрые люди! Поощряй их, поощряй музыку, искусство и храмы! – Он снова поднял кубок и спросил: – Сколько храмов в твоей стране?

Александр немного замешкался с ответом, затем сказал:

– Много! Но я построю еще больше!

Празднество продолжалось.

На сцену вышли египетские девушки в прозрачных нарядах из тончайших воздушных тканей. Они исполнили ритуальный танец живота, грациозный и страстный одновременно. Когда девушки откидывались назад, их груди двигались в такт музыке, а лоно отчетливо обрисовывалось под воздушными одеяниями. В этом зрелище не было ничего вульгарного – это была мистерия, доставляющая массу удовольствия зрителям и исполнялась в Египте во время празднеств, посвященных разливу Нила.

Заклинатель змей, решив доставить удовольствие Лисиппу, попытался возложить ему на плечи огромную кобру.

Все зрители замерли.

Но Лисипп был невозмутим, так же как и восседающий рядом с ним на троне из эбенового дерева на шкуре льва Александр.

Взрыв восторга вызвал у македонцев и ручной крокодил, который то свертывался шаром, то хватался за мечи и шел в нападение на персидский меч, точно воин. Он трижды открывал пасть при упоминании имени бога Себека, затем перевертывался на чешуйчатую спину и, наконец, подполз к подножию трона македонского царя, чтобы положить к его ногам лавровый венок.

Крокодилу, глубоко почитаемому в Египте, достались заслуженные знаки внимания.

Гефестион воскликнул, обращаясь к Птолемею:

– Кого только не почитают в Египте! Каким только богам не служат! В одном месте священной является овца, в другом – обезьяна, в третьем – орел!

– Да! – согласился Птолемей и добавил: – А быка, собаку и кошку почитает весь Египет! Удивительная страна!

На сцене появилась дева в короткой эксомиде, открывавшей левое плечо и грудь, с распущенными волосами и… подняла высоко тимпан и звонко ударила в него…

В этот же миг на сцене появилась Таида…

Неарх вопросительно посмотрел на Иолу. Та загадочно улыбалась.

Птолемей подался вперед.

Бешено бил тимпан…

Таида танцевала между кинжалов, укрепленных в полу клинками кверху.

Даже на лицах закаленных воинов мелькал ужас, смешанный с восхищением.

Некоторые из пирующих встали в крайнем возбуждении и криками подбадривали гетеру, поддерживая бешеный ритм танца:

– Прекрасная Таида!

– Истинная богиня!

– Гордость Эллады!

Она же распластывалась на кинжалах и снова вставала с победной улыбкой… и кружилась с неистовой быстротой среди острых кинжалов…

Рев восторга стал ей одобрением, даже Александр приподнялся с ложа.

Восхищенным взглядом провожал гетеру со сцены Лисипп…

– Таида – само совершенство, – воскликнула Иола… И вдруг вскричала: – Что такое?

Она пристально рассматривала лицо Неарха, по которому текли кровавые слезы.

– Неарх, что с тобой? Ты ранен?

– Ты права, дорогая, любимая. Я ранен, ранен смертельно!..

И он громко рассмеялся:

– Но моя рана скоро заживет, ведь ты рядом, а больше мне ничего не нужно!

Неарх крепко поцеловал Иолу… Она засмеялась и прижалась к любимому… который стер с лица капли красного вина…

В нарядном хитоне, под приветственные крики Таида явилась перед пирующими…

Царь поманил Таиду.

Птолемей сделал порывистое движение навстречу гетере, но она, минуя его, подошла к Александру… Не отрываясь, Птолемей пристально следил за каждым ее движением.

Александр обнял Таиду и усадил подле себя на стоящее возле его трона кресло рядом с Лисиппом.

Гетера улыбнулась царю. Он мягко сказал:

– Клянусь Зевсом! Своим искусством ты сумела отвлечь меня от тягостных дум правителя. Что-то есть в тебе такое, чего я еще ни разу не видел в другой женщине. Пока я не нахожу для этого подходящих слов. Но ты храбрая…

– Я горжусь, что ты меня видишь такой.

Таида сразу заметила задумчивость на лице Александра:

– Что-то тебя тревожит?

– Я думаю о Дарии. Свирепость персов прошла грозой по Египту, так же как и по Элладе. Египет устал от жестоких персидских сатрапов, которые без войны разоряли страну ежедневно.

Александр пристально посмотрел в глаза Таиды, словно хотел внушить ей свои мысли:

– Удержать народы в едином государстве можно пониманием и уважением к тому, что сложилось веками.

– Много мудрости в твоей речи, царь. Но люди темны, невежественны. Они не всегда понимают даже собственных интересов… Чаще всего они понимают лишь власть силы…

Царь серьезно смотрел на Таиду, о чем-то думал, не желая возразить ей.

Таида по-своему понимала это молчание. Она продолжала:

– За частным, мне кажется, нельзя упустить главное…

Александр поднял брови, спросил:

– Что же ты считаешь главным?

– Надо покончить с тиранией персов! Покончить навсегда! – с нескрываемой ненавистью воскликнула Таида.

– Значит, ты умеешь ненавидеть? – с загадочным видом произнес царь.

– Да!.. Однажды мне сказали, что ненависть – огонь, который разрушает нас изнутри. Возможно, это так. Но иногда лишь ненависть поддерживает в нас жизнь.

– Здесь я не согласен с тобой, Таида: и любовь, и ненависть должны быть сдержанны. Разрушить легко.

– Но я хочу, чтобы было уничтожено лишь то, что причиняет боль и страдания другим. Я считаю, что необходимо отвечать добром на добро, а болью на боль.

– Значит, если я причиню тебе вред, я стану твоим врагом?

Таида устремила на царя сверкающий взгляд:

– Я не причиню тебе вреда, даже если меня будут заставлять под пыткой. Я за многое благодарна тебе.

– Я хочу от тебя не благодарности. Мне кажется, что я говорю не с прекрасной гетерой, а то ли с искушенным в политике иностранным послом, то ли с философом… С красивой женщиной я хочу говорить только о любви, даже если она умна, как философ. И ни о чем другом!

– Я поняла. Ты оказываешь мне большую честь. – Она тщательно выбирала слова. – Мне кажется, я смогу полюбить тебя.

– Кажется?

– Ты хочешь, чтобы я солгала и сказала, что уже люблю тебя?

Беседа явно забавляла Александра. Гетера продолжала:

– Когда я произнесу эти слова, они должны быть искренними. Я предлагаю тебе то, что ты, как мне кажется, ценишь больше всего.

– Что же? – заинтересованно спросил Александр.

– Я предлагаю тебе искренность.

Александр улыбнулся:

– Ни один мужчина не смеет мечтать о большем.

На сцене снова появились египетские танцовщицы. Эти легкие эфемерные существа казались яркими лепестками цветов, грациозно движущимися под звуки арф, лир и флейт. Две египтянки, хлопая в ладоши и стуча в колотушки, отбивали такт.

– Смотри, Неарх, египетская арфа напоминает боевой лук с гудящей тетивой, – заметила Иола.

Неарх нежно поцеловал ее:

– Ты очень наблюдательна, любовь моя!

Александр внезапно погрузился в свои думы… Казалось, он забыл о гетере.

Неожиданно обернувшись, Таида увидела сидящего рядом с ней Лисиппа и очень обрадовалась:

– Лисипп!..

Скульптор обнял гетеру за плечи, ободряюще шепнул на ухо:

– Я загадал: обратишь ты на меня внимание или нет?

– И что же ты загадал?

– Это секрет. Возможно, когда-нибудь я открою тебе его. Но взгляни: наш славный Птолемей пожирает тебя глазами! Паутина твоя действует безотказно!

Лисипп хитро подмигнул гетере, поднял чашу с вином и торжественно произнес:

– Пусть каждый из вас скажет похвальное слово Эроту, богу любви…

Птолемей неотрывно следил за гетерой.

Скульптор снова наклонился к Таиде:

– Воин всегда хочет победить, божественная Таида. Но что значат сто побед на поле боя в сравнении с победой в любви?

Крепко обняв Иолу, первым поднял свой кубок Неарх:

– Эрот явился для нас первоисточником многих благ. Он дарует людям блаженство при жизни и после смерти.

Иола подарила своему возлюбленному ослепительную улыбку.

– Душа ее принадлежит Александру, лучше бы мне не видеть этого. – В отчаянии обратился к Гефестиону Птолемей.

Гефестион усмехнулся, успокоил, прошептав на ухо другу:

– А в душе Александра другая мечта… Дойти до края земли…

Словно не слыша Гефестиона, Птолемей проговорил:

– Она одна сумела открыть мне великую тайну. До этого я лишь играл в любовь…

– Вы снова будете вместе… Александру не нужна любовь гетеры, – со знанием добавил Гефестион.

Таида, не отрываясь, смотрела на Александра. Он рассеянно слушал. Она говорила очень тихо, только для него:

– Нельзя идти наперекор Эроту, только он помогает найти в тех, кого любим, свою половину…

Но Александр, приняв решение, с явным сожалением и неподдельной грустью ответил:

– Сон и близость с женщиной – две слабости человеческой природы. Те, кого ждут великие дела, не могут себе этого позволить…

Отрешенный взгляд царя обжег Таиду. Неужели она потерпела поражение именно в тот момент, когда была наиболее близка к победе. Голос гетеры чуть дрогнул, она старалась убедить царя, как могла:

– Разве те, кто следует за Эротом, не достигли великой славы? Те же, кто не жаждал любви, прозябали в безвестности!..

Александр не слушал ее. Он отвечал на свои собственные мысли:

– Бессмертие – вот чего жажду я!..

Таида встревожилась:

– Тебя что-то беспокоит, мой царь?

– Мне надо торопиться!.. Надо торопиться!..

– Торопиться уничтожить Дария?

– Да!.. Но это не все… Я должен успеть дойти до края земли!..

– Я бы хотела быть рядом!..

Он внимательно посмотрел на нее:

– Я скоро позову тебя!..

К ним приближался Птолемей. Лицо его было напряжено – он хотел понять, о чем шел разговор…

Гетера опустила глаза, не сумев скрыть своего огорчения. Она сделала вид, что не замечает Птолемея.

На выручку пришел Лисипп. Он обнял гетеру за поникшие плечи, повернул к себе:

– Как ты прекрасна, божественная! Рядом с тобой меня посещает вдохновение!..

Лицо Таиды тронула загадочная улыбка. Она потянулась к художнику, и он увидел ее совершенно по-новому – в отблеске вечности, которую может только художник даровать смертным.

Страшно признаться, но в этот миг Лисипп желал, чтобы Александр забыл о Таиде, чтобы занять место царя рядом со своей богиней.

Но Лисипп прекрасно понимал и другое: Александр – это ум, мужество, талант полководца, бесстрашие перед богами и людьми. Вытеснить такого мужчину из сердца юной женщины невозможно.

«Я бы взял ее в обмен на бессмертие», – подумал скульптор, хотя вряд ли в этот момент был до конца искренен. Бессмертие – самое ценное из всего, что можно пожелать художнику. Но любовь чем-то сродни бессмертию, и кто знает, может, это прекрасное чувство, которым, кажется, наделены от природы все, – кратчайший путь к обретению вечного бытия.

Прекрасные глаза Таиды внимательно смотрели на Лисиппа.

Лисипп любовался ею, как бы увидев впервые…

Таида вздрогнула от голоса Александра:

– Я уступаю тебе первенство в делах Эроса! Тебя ждет Птолемей, Таида. Идите!..

Оторвав взгляд от Лисиппа, Таида обернулась… Увидела Птолемея, стоящего рядом с Александром.

Александр поднялся и быстро удалился от пиршественного стола в сопровождении телохранителей.

Гетера оказалась лицом к лицу с Птолемеем.

Не видя ничего вокруг, Таида покинула пир в сопровождении торжествующего Птолемея.

XIV

Покинув Александра, Таида не собиралась так легко покориться своей судьбе. Вспомнив напутствие жрицы Панаи, она снова обрела энергию. Со столь увлекающимся воображением, какое было у Таиды, невозможно было впадать в отчаяние даже ненадолго.

Таида и Птолемей шли по дивному парку, среди высоких платанов, пальм, сикоморов и мимоз.

Птолемея душил гнев.

Едва пирующие скрылись из виду, он схватил Таиду за плечи. Она невольно вскрикнула:

– Птолемей, мое плечо!

Он отпустил ее. Голос его был ровным, но скрытый гнев испугал Таиду.

– Запомни на всю жизнь: не позволяй мне думать, что все мои мысли и чувства ничего не значат для тебя, – сурово произнес он.

Она прильнула к нему.

– Я обещаю, что больше не буду так вести себя, – произнесла она тоном провинившейся девочки и обняла его.

Птолемей пристально всмотрелся в лицо Таиды и увидел, что она искренне раскаивалась. Он прижал ее к своей груди.

Таида прошептала:

– Правда, так очень хорошо?

Он кивнул, все крепче сжимая ее, затем сказал:

– И все же помни!

Она кивнула.

Птолемей перестал хмуриться:

– Хорошо. Пойдем. Мы так давно не проводили вместе целый вечер.

Мемфис погружался в сумерки.

Они вошли в старинный храм, который поражал мощными колоннами и огромными статуями. Задержались у статуи Рамсеса Второго. Двойная корона на голове, символ Верхнего и Нижнего Египта, короткий меч с рукояткой в виде соколиной головы.

Таида отступила на несколько шагов в задумчивости. Услышала:

– И все это сделали варвары? Значит, не только эллинам дано чувство прекрасного?

Она не ответила на вопрос. Молчала.

Явно гордясь своим царем и сводным братом, Птолемей продолжал:

– Александр настрого приказал уважать чужих богов и чужие обычаи. Какими бы чудовищными они нам не казались!

Гетера вздрогнула, глаза ее засветились гневом. Она с ненавистью вскричала:

– Даже обычаи персов! Клит рассказывал мне об этом!..

Птолемей подтвердил:

– Да. И персов тоже.

Таида с нескрываемой болью в голосе проговорила:

– Но ведь персы принесли столько горя Элладе. Мы должны, мы обязаны стереть с лица земли их города, сжечь все до основания. Огонь, только очищающий огонь…

В своем искреннем гневе Таида была прекрасна. И Птолемей откровенно любовался ею.

– Возможно, ты права. Многие из македонских военачальников придерживаются таких же взглядов.

Она молниеносно отреагировала на сказанное Птолемеем:

– Так убедите в их правильности Александра!..

Теперь Птолемей смотрел на Таиду серьезно, внимательно:

– Не пойму тебя, Таида! Почему ты так горячишься? И вообще я иногда удивляюсь, что тебя занимают мысли, над которыми не задумываются многие из самых близких сподвижников Александра!..

Таида резко оборвала Птолемея:

– Неправда! Клит всегда помнит об этом!.. Если не уничтожить все это гнездо, где рождаются чудовища, если не подавить волю персов, то пройдет какое-то время – и смертельная угроза вновь нависнет над Элладой! Но тогда, возможно, уже не будет Александра и подобного ему. Об этом ты не хочешь думать, Птолемей?!.

Птолемей с нескрываемым раздражением спросил:

– Но что же ты, в конце концов, хочешь от меня?

Таида подошла совсем близко к Птолемею, положила руки ему на плечи, заглянула в глаза, тихо и твердо проговорила:

– Я хочу, чтобы и ты, и Клит внушили Александру мысль, что его снисходительность к персам губительна! Чего стоит только обхаживание им плененной семьи Дария!

От волнения у Таиды даже перехватило дыхание. Но после небольшой паузы она продолжала:

– Я хочу, чтобы Александр покончил с терпимостью к смертельному врагу Эллады и уничтожил символы их величия и власти. Вот чего я хочу!

Она в упор, требовательно глядела на Птолемея. Но тот молчал.

– Кажется, Клит скорее пойдет мне навстречу, чем ты, Птолемей!

Он молча посмотрел на величественную статую Рамсеса Второго, потом перевел взгляд на Таиду:

– Зачем ты это говоришь? Чтобы уязвить меня?.. Ты хотя и неравнодушна, кажется, к Александру, но плохо знаешь его, Таида. То, о чем ты говоришь, близко моим убеждениям, но противоречит убеждениям Александра. Я уже говорил с ним об этом… И если бы я тогда вовремя не отступил, разговор мог кончиться плохо…

Глаза Таиды сощурились. Она с вызовом взглянула на Птолемея:

, – Ты не довел разговор до конца, потому что струсил, Птолемей?

От еле сдерживаемого гнева глаза Птолемея потемнели:

– Если бы эти слова сказала мне не женщина, тем более та, которую я, кажется, еще люблю, для бросившего мне их они были бы последними в его жизни.

В Таиде боролись два разных чувства – злость на Птолемея, за то, что он заставил ее ждать себя так долго в Милете и не подавал никаких вестей, и понимание, что она зашла слишком далеко и надо отступить. Но отступать не хотелось. Наконец, она промолвила:

– Прости… Я, кажется, сказала лишнее!..

Лучи заходящего солнца играли, будто прощались со статуями. Лица каменных фараонов еще светились, они были спокойны, в уголках твердо очерченных губ таилась улыбка. Святилище потонуло в полумраке.

Таида повернула побледневшее лицо к Птолемею, неожиданно поинтересовалась:

– Это правда, что персиянки очень красивы?

– Для меня нет иной богини, кроме Таиды. Твой образ не покидал меня ни днем, ни ночью. Ты часто являлась мне в виде огня, но пламя не устрашало. Мне хотелось сгореть в нем, снова быть и снова сгореть. Может ли видение стать явью?

В ответ, словно решившись на что-то, гетера притянула к себе Птолемея, крепко поцеловала его в губы. Очнувшись от внезапного счастья, Птолемей воскликнул восторженно:

– Нет равных тебе, Таида! Любовь – прекраснейшее безумие!.. Только ты и я – одни в этом мире!

– Кажется, я смогу быть счастливой, – со слезами на глазах произнесла Таида.

Таида невольно залюбовалась Птолемеем: высокий рост, он был намного выше царя, широкая грудь, черные густые волосы, темные глаза, орлиный нос, резкие черты лица. В такого могла влюбиться любая женщина.

Огненный шар солнца утонул в Ниле.

Мемфис погрузился в ночь.

В темных покоях дома Птолемея в Мемфисе призрачно белели тела влюбленных. Они одновременно опустились на огромную кровать в форме ладьи, занимавшую большую часть спальни. С глубоким вздохом Птолемей заключил Таиду в объятья и спрятал лицо в сладостную ямочку, где соединялись шея и плечо. Так он замер на несколько мгновений, и Таида подумала, что он уснул. Но нет. Он наслаждался нежным ароматом ее кожи. Вот его губы нашли ее руки, затем он трепетно начал целовать все изгибы и самые потайные уголки тела. Когда они соединились, для него снова явилось откровением, что в Таиде он нашел то, что безуспешно искал долгие годы.

В свете луны обнаженное тело Таиды походило на прекрасную мраморную статую. Птолемей приподнялся на ложе, взял ее за руку, снова притянул к себе. Он положил ей под голову руку, поцеловал.

Таида с тоской прошептала:

– Когда же ты вернешься! Навсегда! И – ко мне!

– А если… Впереди жестокая война!..

– Но ты вернешься!..

Она вдруг стремительно встала. Принесла треножник. В сосуде, стоящем на треножнике, светились раскаленные угольки.

Таида вздула огонь, подкормила его ароматическими смолами. Тихо воззвала:

– Великая мать Кибела, я прошу любви, прошу жизни для Птолемея, прошу, чтобы вернулся он победителем.

На минуту воцарилась тишина.

Таида напряженно всматривалась в огонь.

Почувствовав ее смятение, Птолемей резко поднялся. Он интуитивно забеспокоился:

– Что предрекает огонь?

Таида вздрогнула, подняла глаза на Птолемея:

– Твой гений боится гения Александра, твоего сводного брата. Гордый и возвышенный, когда ты один, твой гений теряет силу, когда ты около царя македонцев. На Востоке, среди пирамид, значит, здесь, в Египте, твоя звезда засверкает полным блеском. Твой род, род Птолемеев, обессмертит свое имя в веках. Огонь предрекает тебе царский венец!..

Воцарилась полная тишина. Наконец, Птолемей хрипло спросил:

– Но как, как может случиться, что… Александр жив…

Таида помешала ему договорить:

– Нам не дано постичь волю рока!

– А ты? Ты будешь моей царицей?

Вдруг, подавив возглас ужаса, она до боли закусила губу:

– На все воля богов!

Пряча глаза, Таида заливала угли водой. Но не смогла унять дрожи рук. Она была явно удручена и что-то недоговаривала…

– Спасибо, великая мать Кибела… – еле слышно прошептала она и долгим взглядом посмотрела на Птолемея.

Таида и Птолемей плыли по Нилу на царской ладье с пурпурными парусами.

Многочисленные весла работали в такт с музыкой лир.

Александр поручил Птолемею, ведущему подробное описание похода с самого его начала, проплыть вверх по Нилу, познакомиться с обычаями египтян, их храмами и ритуалами.

Таида обрадовалась предложению Птолемея совершить вместе с ним это путешествие.

Птолемея не оставляло желание, которое он еще ребенком высказывал своей матери Арсиное, строить города и прокладывать дороги. Он предчувствовал, что после окончания похода его мечта рано или поздно осуществится. Его тянуло в древние Фивы, откуда началось изгнание гиксосов и восстановление Египта.

Любуясь красотой ландшафта, Птолемей обратил внимание Таиды, как узка долина Нила. Позади полей, засеянных хлопком и сахарным тростником, непрерывно тянулись пустыни: Аравийская – по левую сторону и Ливийская – по правую.

Таида и Птолемей были обрадованы, когда после длительного плавания, наконец ступили на землю Фив.

Любовь египтян к роскоши проявлялась в грандиозности храмов. Их воображение поразил лес колонн храма Амона: они насчитали их более сотни. Потом они увидели высочайший обелиск из красного гранита, возведенный по распоряжению царицы Хатшепсут, единственной женщины на египетском троне, на шестнадцатом году ее правления.

Знакомясь вместе с Таидой с высочайшими памятниками древнего искусства, Птолемей постоянно ощущал на себе взгляд ее больших ярко-синих глаз, вопросительный и в то же время точно проникавший в тайну мира. Он наслаждался серебристым звуком ее голоса, и почти не сознавал настоящего.

Солнце клонилось к закату, когда Таида и Птолемей подошли к храму Исиды.

По ступеням храма спускалась длинная процессия. Во главе шествия жрецы несли изображение Исиды. За ними следовали жрицы богини и чтецы с раскрытыми папирусными свитками. Во главе процессии под балдахином важно шел верховный жрец. Многоголосое пение поражало гармоничным слиянием высоких женских голосов и мужских басов. Облака дыма от благовонных курений окутывали процессию.

Пройдя по длинной лестнице, Таида и Птолемей вошли в святилище богини.

Три ряда колонн разделяли святилище на столько же отделений. Среднее было посвящено Исиде, левое – ее супругу Осирису, правое – Гору, сыну великой богини. Перед ними, скрытые в вечернем сумраке, стояли алтари, с жертвенными приношениями.

К знатным эллинам вышел жрец, который стал знакомить их с сокровищами храма. Среди сокровищ Таиду особенно заинтересовал кубок Исиды.

Жрец объяснил:

– В этом сосуде таится сверхъестественная сила. Всякий, кому удастся заставить кого-нибудь осушить наполненный вином кубок до дна, подчинит этого человека своей воле.

Таида вздрогнула от неожиданности. Это был знак свыше.

– Вы позволите мне купить у храма это сокровище? – спросила она у жреца.

Жрец ответил резким отказом.

– Если этот кубок случайно попадет в руки вашего недоброжелателя, он принесет вам несчастье.

Когда Таида поняла, что просить жреца бесполезно, она обратилась за помощью к Птолемею.

Только после строгого приказа Птолемея, одного из главных полководцев всесильного царя Македонского, сына Зевса-Амона, кубок Исиды был передан гетере.

Передавая кубок, жрец напомнил Таиде об опасности, которую навлекает на себя всякий смертный, если вздумает прибегнуть к помощи сил, лежащих за пределами его власти.

Часть третья

I

Войско Александра отдыхало в Египте. Это были счастливые дни покоя для всех.

Александр, казалось, не спешил покидать древнюю страну, знакомясь с ее великой культурой. Но в то же время он торопился со строительством Александрии.

Наблюдать за строительством нового города Александр поручил Птолемею, великолепному знатоку культуры, истории и изящных искусств.

Птолемей делал все, чтобы Таида не могла встретиться с Александром, и, к его радости, она, не задумываясь, согласилась следовать за ним в Александрию. С одной стороны, гетера была счастлива с Птолемеем, но чувство еще не до конца выполненного долга часто омрачало безмятежные дни, проведенные в общении с ним. Он не расставался с ней ни на минуту, знакомя со своими грандиозными планами строительства города.

Проект архитектора Динократа восхитил гетеру. По замыслу архитектора, одобренного Александром и Птолемеем, в Александрии предполагалось создать центр эллинистической культуры.

– Я мечтаю построить в Александрии огромную библиотеку, где будут собраны лучшие литературные и философские произведения всех времен и народов.

– И даже персидские? – поинтересовалась Таида.

– Безусловно, для выдающихся творений не существует национальных границ. «Авеста» – величайший памятник религиозной литературы, в котором затронуты все области науки.

– На месте Александра я бы уничтожила этот памятник, – с презрением произнесла Таида.

Птолемей невольно улыбнулся:

– Эти мысли недостойны тебя…

Таида и Птолемей удобно расположились на медвежьих шкурах в большом шатре, полог которого был открыт настежь со стороны моря.

Рабы на своих бритых головах внесли в шатер подносы, уставленные серебряными блюдами и кубками, и поставили их на невысокий столик перед ложем.

Внутри шатер не блистал никакими украшениями, что было не свойственно Птолемею, ценившему роскошь.

Прекрасная голова Таиды удобно покоилась на искусно набитой голове зверя, сраженного Птолемеем во время одной из охот, устроенных Александром.

Птолемей смотрел на Таиду с любовным вниманием, словно на изысканнейшее произведение искусства, которым никогда нельзя вдоволь налюбоваться.

– Мне очень понравился проект Мусейона – задумчиво проговорила Таида. – Главную прелесть этого чуда, несомненно, составят сады, фонтаны, аллеи, статуи и ниши.

– Да, в этих садах будут собираться философы различных школ, блуждая под сенью платанов, ореховых деревьев и финиковых пальм. А в восточном фасаде будут размещены картинные галереи, скульптуры и аудитории для философов, поэтов, ученых и их учеников. – Мечтательно делился своими мыслями Птолемей.

В такие минуты лицо Птолемея было одухотворенным и прекрасным, и Таида любовалась им. Порой ей казалось, что она его любит.

– Тебя так вдохновляет строительство города, что мне кажется, что это твой город, а не Александра.

– Какое это имеет значение, чей он? Он будет принадлежать людям, которые будут жить в нем и приезжать сюда.

Птолемей внезапно замолчал и с удивлением посмотрел на Таиду. Она лежала, устремив взор на потолок шатра, и после длительного молчания заговорила:

– День – это сплошь настоящее, будущее же возникает из тьмы.

Вслед за этим Таида снова некоторое время безмолвствовала, и Птолемей спросил ее:

– Но если солнечный восход не объясняет тебе будущего, зачем ты постоянно наблюдаешь его?

– Зачем… зачем? – медленно отвечала Таида. – В школе гетер нас приучили купаться в море перед восходом солнца, чтобы зарядить тело необходимой на весь день энергией и радостно в хорошем настроении прожить день.

И, как бы говоря сама с собой, продолжила:

– Всякий, принимающий участие в жизни, есть действующее лицо на мировой сцене. Я не решаюсь высказать мысль, которая пришла мне в голову.

– Говори смело.

– Тебя скоро будут называть «божественный». Ты повелишь – и целый мир будет тебе повиноваться. А столицей твоего царства будет Александрия.

Птолемей от неожиданности поднялся с ложа, но ответить Таиде не успел.

В шатер вошел гонец со срочным посланием от Александра. Пока Птолемей читал послание царя, кровь прихлынула к его лицу, окрасив щеки пылающим пурпуром. Таида это тут же заметила и с тревогой в голосе спросила:

– Что случилось?

– Александр получил донесение о том, что Дарий снова собирает войско.

Огорченный, расстроенный предстоящей разлукой, Птолемей вышел из шатра. Таида стремительно встала и последовала за ним.

Закатное солнце, наполовину скрытое тучей, бросало длинные лучи в море. Вода казалась золотом – на черном, золотом, чуть тронутым кровавым оттенком.

Таида подошла к Птолемею, стоявшему у самой кромки воды. Солнце светило прямо ему в лицо, золотя своими лучами. Свет был ее стихией. Она слегка улыбалась, словно радуясь предстоящим битвам. «Жизнь требует движения», – вспомнила она слова Аристотеля, которые часто любил повторять Александр. Да, снова начиналась война. Снова Александр вступал в открытую борьбу с Дарием ради благополучия Эллады.

Но, назначенная афинскими жрецами и волею рока на роль заклятого врага Персии, гетера была невозмутима. Слегка прижавшись плечом к Птолемею, сплетя пальцы с его пальцами, как влюбленная девушка, она наслаждалась предвечерней прохладой. Ее голос звучал мягко, но слова, которые она говорила, не могла бы произнести ни одна обычная женщина.

– Все отлично, и иначе и быть не может.

– Наше положение достаточно надежно. Но не стоит обольщаться. Александр сообщает, что Дарий вновь собирает со всех своих сатрапий мощную армию, – задумчиво проговорил Птолемей.

– Вы непобедимы, и в предстоящих битвах будете победителями, – без тени сомнения убежденно произнесла Таида.

– Все во власти богов, – сказал Птолемей и внезапно, как всегда, ошеломляюще внезапно, улыбнулся. – Ну что ж, встретимся с заклятым врагом Эллады лицом к лицу.

– Вот это по-эллински.

Птолемей согласно кивнул. Их разговор напоминал ритуал, почти колдовство, заклинание, чтобы наворожить победу.

– Восток – это ключ. И Александр понимает это. Он нуждается в его богатствах, житницах и народах.

Птолемея изумлял и восхищал гибкий, не женский ум Таиды.

Он вспомнил свои слова, сказанные Гефестиону, когда впервые увидел ее: «Вот женщина, достойная царя!»

– Я помню тот день, когда впервые увидел тебя в Коринфе. Кто бы устоял перед тобой?

Таида засмеялась:

– А я, когда впервые увидела тебя, тут же захотела стать твоей возлюбленной.

Она улыбалась, глядя вдаль, через море.

– Признаюсь, у меня были точно такие же мысли относительно тебя.

Они одновременно рассмеялись – тепло, спокойно и весело. Такие минуты гармонии случались за последнее время не часто из-за войны, из-за срочных государственных дел, которыми был всецело поглощен Птолемей. Сегодня же вечером, в преддверии новых кровавых битв, оба были счастливы. Они любовались заходом солнца и не спешили уходить, когда над их головами одна за другой стали загораться звезды, как мерцающие гостьи на небосклоне.

Таида и Птолемей стояли крепко прижавшись друг к другу, наслаждаясь кратким мгновением счастья перед неотвратимой войной.

Вернувшись из Александрии в Мемфис, в дом Иолы, Таида застала подругу в слезах. От Иолы она узнала, что Неарх уже отплыл вместе с Александром и частью воинов к Тиру, оставив армию на Птолемея, Пармениона и Клита, которые должны были срочно следовать за царем.

Птолемей, прибыв с Таидой в Мемфис, даже не проводив ее, отправился в лагерь македонцев.

Таида пыталась успокоить подругу, как могла, но Иола была безутешна.

Мысли же Таиды пытались найти нужное решение, которое пришло к ней только ночью, когда прибыл гонец от Птолемея и сообщил, что Птолемей вместе с войском отплывает утром и чтобы Таида дождалась от него вестей в Мемфисе. Неужели Птолемей не придет? Уедет не простившись? Ведь Александр обещал взять ее с собой. Таида не на шутку рассердилась. Она долго не могла уснуть в ожидании Птолемея, все-таки веря, что он хоть на мгновение зайдет попрощаться с ней, но вдруг поняла, что он не придет. И приняла решение – сегодня же отправиться вместе с Иолой в Афины.

Едва дождавшись рассвета, Таида разбудила Фебу и приказала ей прямо сейчас начинать складывать вещи.

Иола ранним утром, войдя в покои Таиды, обнаружила, что в доме все вверх дном.

– Чем ты так занята? – поинтересовалась Иола.

– Мы сегодня же возвращаемся в Афины.

– Но на чем мы поплывем? Почему такая спешка? Что произошло?

– Мы должны возвратиться! – упрямо повторила Таида.

Неожиданно появился Птолемей.

– Я уже перестала ждать тебя, думала, что ты даже не придешь проститься, – натянутым тоном заговорила Таида.

– Но я пришел, хотя меня уже ждут. Я срочно уплываю в Тир. А вам советую ждать нас здесь.

– Нет. Мы возвращаемся в Афины.

Птолемей еще никогда не видел Таиду такой сердитой.

– Вам нет необходимости уезжать из Египта. Здесь все к вашим с Иолой услугам: надежная охрана, дом, рабы.

– Это не имеет значения.

Птолемей не понимал, что так рассердило Таиду. Несмотря на то, что его ждали, он задержался, чтобы разрядить обстановку.

– Давай-ка поговорим. Что-то произошло, так ведь?

– Ты совсем не понимаешь меня.

Таида бросилась к двери, но Птолемей преградил ей дорогу.

– Сначала объясни мне, почему ты хочешь ссоры. Ведь я сейчас уплываю, возможно надолго.

– Я не хочу ссоры. Я хочу плыть с тобой. И вы с Александром обещали мне это!

– Оставайся пока в Мемфисе, я скоро пришлю за тобой. Тогда ты отправишься к нам на одной из наших триер, что тоже немаловажно.

– Дай мне пройти, – тихо и твердо сказала она.

– Таида! – Боль в голосе Птолемея поразила ее. – Таида, моя дорогая, любимая.

Таида промолчала. Казалось, что в нее вселился демон: дух злобной, чужой, враждебной ей воли. Нужно срочно попросить прощения, сделать так, чтобы опять они стали одним целым. Ей так хотелось поплыть с ним! Вот почему она ошеломила его, вот почему выплеснула свой гнев, когда Птолемей имел все основания ждать ее любви.

Одна… Она останется на долгое время одна – только с Иолой и со своей местью.

– Но почему? – вскричала она.

– Почему? – повторил голос Птолемея.

Он оказался рядом с ней, в воинских доспехах, совершенный и законченный македонец.

– Зачем ты так мучаешь себя? – потребовал он ответа. – У тебя есть я. И я скоро снова буду с тобой.

Вдруг отчетливо Таида поняла, что больше всего на свете она желает, чтобы Птолемей и Александр остались живыми и невредимыми.

– Я хочу…

Она не успела договорить, как оказалась в крепких объятиях. И сдалась. Его руки блуждали по ее спине.

– Любимая, – прошептал он, зарываясь в прекрасные густые волосы. – О, моя любимая.

Таида откинула голову назад и, пристально глядя на Птолемея, сказала:

– Война – дело чести мужчин, и мужчинам-воинам многое прощается. Иди. Я буду молиться за тебя перед Афиной. Я буду ждать вестей от тебя в Афинах.

Она непроизвольно наполнила кубок Исиды и протянула Птолемею. Он осушил кубок до дна. Когда Таида осознала из какого кубка Птолемей выпил вино, ее охватило чувство торжества. Теперь Птолемей принадлежал только ей. Ей одной и никому больше. Это был знак богини.

Едва Птолемей ушел, перед Таидой неожиданно и отчетливо всплыло воспоминание детства, убийство матери, и она почувствовала, как в ее сердце закипает гнев.

Лицо Таиды запылало, рука невольно коснулась кубка Исиды, который только что осушил Птолемей, с которым она теперь не расставалась ни на миг, храня среди самых необходимых и любимых вещей. Перед ее мысленным взором запылал пожар. Месть! Она крепко сжала рукой кубок и почувствовала исходящую от него силу. Скоро, совсем скоро она внушит Александру мысль – не оставить камня на камне от столицы персов Персеполя.

Ей нужно возвращаться в Афины и там, а не здесь, в Мемфисе, ждать вестей от Птолемея. Он позовет ее при первой же возможности, – в этом она уже не сомневалась. Значит, она снова увидит Александра.

Таиде было необходимо обсудить многое из увиденного и услышанного со жрицей Панаей.

Она снова возвращалась в родные Афины.

II

Уже ворота в Азию были разрушены, уже богатые приморские сатрапии были добычей победителя, уже основы могущества Ахеменидов были потрясены. Все мрачнее становилась будущность Персидского царства. Но обычаи царского двора оставались неизменными.

Зиму царь проводил в Вавилоне, после окончания весны он удалялся со своим двором в Сузы, а в конце весны из Суз – в прохладную Экбатану.

Дворец в Экбатане, где жил сам царь царей занимал вершину холма, а вокруг по склонам располагались остальные дворцовые здания и окружающие их стены. И здания, и стены опоясывали холм постепенно снижающимися рядами, так что над одним рядом зданий возвышался другой и из-за зубцов одной стены были видны зубцы следующей. Стенные зубцы были выложены цветными черепицами, притом на каждой стене – особого цвета.

Все семь рядов стен составляли семицветный пояс из белой, черной, пурпурной, голубой, красной, серебряной и золотой полос, из которых белая была нижней, а золотая верхней.

В этом великолепном дворце, построенном из кипариса и кедра, персидский царь хранил свои сокровища. Перекладины на потолках, стены, колонны и столбы в залах и покоях царя были покрыты серебряными и золотыми листами. Даже кровля была выстлана ими.

Но и здесь, в своем роскошном дворце, в отличие от прежних лет, когда рядом была любимая жена Статира, владыка мира не знал покоя. Вести, поступающие с западных окраин, были тревожными.

Гонец прибыл поздним вечером.

Царь царей, не пожелавший беспокоить себя на ночь, приказал перенести доклад гонца на утро.

Однако царь провел неспокойную ночь и на рассвете отправил своего ближайшего слугу во дворец Бесса, который располагался за черной стеной, на холме ниже царского дворца.

Бесс не догадывался о причинах столь спешного вызова к царю, тем не менее он считал своим долгом явиться немедленно. Как бы там ни было, но и слабый царь Дарий в его глазах был главой огромного царства. Кто же виноват, что вместо него в Персии не родился новый Кир? Можно ли обвинять Дария в том, что он был только тенью своих великих предшественников? Но, с другой стороны, такого царя легче было подчинить чужой воле.

Царь царей, томясь в ожидании, терял остатки терпения, когда стража распахнула двери его приемных покоев и объявила о прибытии Бесса.

– Пусть войдет, – приказал царь и, в нарушение дворцового этикета, сам пошел ему навстречу.

Бесс склонил голову и оставался стоять в этой почтительной позе, пока Дарий не предложил ему подойти поближе.

Подойдя к царю, Бесс пал ниц перед своим повелителем.

– Царь царей имеет распоряжение для своего верного слуги?

– Да, – подтвердил Дарий, – вчера поздним вечером нежданно прибыл гонец с тревожным донесением, о котором сейчас мы подробно узнаем.

В приемный покой царя вошли и другие военачальники, которых царь пригласил на утренний совет.

Присутствующие уселись по полукружью в креслах напротив трона царя.

Явившийся по приказу гонец рухнул лицом вниз у ног Дария.

– Рассказывай! – резко приказал царь.

Слова, казалось, доносились из недр земли.

– Флот персов более не существует. Острова Хиос, Кос и Лесбос опять вступили в союз с македонцами.

В рядах полководцев и зевак из придворных, проснувшихся с утра пораньше, кто-то ахнул. Остальные застыли в гробовом молчании.

Дарий превратился на какое-то мгновение в камень, затем овладел собой:

– Что? Но это невозможно! Ты думаешь, что нас так легко одурачить? Кто тебе заплатил?

Гонец заставил себя подняться на дрожащие ноги, призвав на помощь все мужество и терпение.

– О, царь царей, я не лгу! Наши гарнизоны и флот переметнулись на сторону врага.

Царь молча смотрел вперед, словно слепой в необъятную тьму. Бесс видел подобное выражение лица у людей, близких к обмороку, но Дарий сидел на троне и, казалось, не дышал.

Полководцы тихо зароптали:

– Жалкие трусы, предатели!..

– Македонцы оказались доблестными воинами и на суше и на море!

– Конечно, удар силен, этого нельзя на признать, – Бесс попытался взять инициативу в свои руки. – Но сдаваться нельзя!

Дарий вздрогнул и уставился на Бесса, словно его неожиданно разбудили.

– Что? – царь передернул плечами так сильно, что скрипнул трон, но вместе с этим движением стряхнул, похоже, и оцепенение.

Великий царь был невероятно бледен, – здоровый румянец поблек, уступив место синюшной бледности, – но глаза уже утратили выражение слепоты.

Дарий думал, прикидывал, начал отдавать приказы нетерпеливым голосом: собрать войска, всю армию привести в боевую готовность.

Приглашенные ясно сознавали, что персидская армия была приучена к мысли напугать слабого врага лишь своей численностью – и соответствующим образом подготовлена. Никто не ожидал, что враг окажется столь сильным или что его сила возрастет так быстро, станет столь сокрушительной.

– Проклятый Македонец! – злобно проговорил Бесс. – Чтобы стервятники расклевали его печень!

Бесс знал, что в войсках учения проводились от случая к случаю, что от долгого бездействия воины расслабились. Тем не менее, приняв решение, он обратился к царю:

– Да, несомненно, надо собирать войска, готовиться к решительной битве. И победителями в ней будем мы!

Дарий обвел своим царственным взглядом военачальников: Сатибарзана, Хорессана с Фретаферном, Атропета, Ариобарзана. Они смотрели на него пока еще преданными глазами. Слово попросил Сатибарзан:

– О Дарий, царь царей, царь четырех стран света, царь всего, отныне нам предстоит спасать глубь Востока. Что значат потери всегда ненадежных приморских городов в сравнении с верными мидянами и персами, в сравнении с полчищами конницы бактрийской равнины и с храбрыми горными народами?

Согласно кивнув в знак одобрения Сатибарзану, царь царей стал призывать военачальников биться во главе своих народов во славу Персии:

– Благословенное правление бессмертного Кира превратило нашу некогда малую страну в великую державу мира. Как донесла разведка, ненасытный царь Македонии возмечтал раздвинуть свои границы до Вавилона, Персеполя, далее до берегов Инда.

Ухмылка появилась на лицах военачальников.

Не улыбался один Бесс.

– Вы подумайте только, – продолжал царь, – может ли чья-нибудь армия мериться силою с персидской? Это все равно, как если бы козленок рискнул выйти против шакала. Мы должны проглотить Македонца со всем его войском, как лев свою жертву.

«И все-таки, – подумал про себя Бесс, – и все-таки именно войско Александра обратило нас в бегство при Гранике и Иссе».

Свою речь царь царей заключил словами:

– Перед горными цепями Центральной Персии войско нечестивых должно встретить настоящее многотысячное азиатское войско, собранное со всех концов нашего царства.

Военачальники изъявили радость по поводу намерений царя царей вернуть Персии былую славу.

Бесс предложил собирать армию на равнине Вавилона.

Услышав возгласы всеобщего одобрения, Дарий внезапно вспомнил битву при Иссе и почувствовал, что Бесс снова загоняет его в какие-то сети, из которых выбраться будет невозможно.

Но решение, готовиться к новому сражению, уже было принято с его царского согласия.

После военного совета Дарий почувствовал себя совершенно разбитым. Он вышел в сад перед царским дворцом, приказав телохранителям не впускать к нему никого.

Вход во внутренние сады царского жилища, расположенные перед покоями царя, был запрещен под страхом смерти. Сюда допускались только избранные, особо приближенные к царю.

Даже журчание струй фонтана и пение диковинных птиц, заключенных в золотые клетки, не успокоило царя. Он прошел к Царским воротам, расположенным в середине двора. Здесь, восседая на своем троне, Владыка мира показывался народу.

Но сейчас Дарий был один. Он не спеша прохаживался по саду, размышляя: «Мы недооценили Македонца. Наша уверенность в мгновенной победе на самом деле была гордыней. Гордыня персов вознеслась до неимоверных высот, поэтому мгновенная победа над крошечным войском македонцев казалась нам неоспоримой. Мы даже не потрудились признать в Александре серьезного соперника!»

Дарий вспомнил предостережения Хоридема, смерть Мемнона и неожиданно почувствовал, что земля все больше и больше уходит у него из-под ног. Он попытался собраться с мыслями, начал успокаивать себя: «Мы просчитались. Но мы все поправим. Пока мы сильнее! Войско у нас гораздо больше!.. Мы заманим врага в глубь страны, а потом атакуем и разгромим его».

Внезапно царя пронзила страшная мысль: вдали от правды, которую он осознал только сию минуту в Экбатане, он, Дарий, стал для Персии чужим и ненужным.

И снова его охватило раздумье: «Мы проигрываем. Но почему? У нас сотни тысяч воинов, золото. У противника нет ни золота, ни стен, за которыми можно укрыться. Что произошло?»

Дарий опустился на скамью около фонтана, сидел прямо, как изваяние, каменное, неподвижное, руки его покоились на коленях. И именно в этот момент, когда он почти успокоился, евнух возвестил о прибытии Тирея, слуги плененной царицы, сбежавшего из лагеря неприятеля.

Упав на колени перед царем, Тирей, разрывая на себе одежды, дрожащим голосом сообщил:

– Статира умерла! Умерла при родах!

Когда Тирей осмелился поднять глаза, он впервые увидел царя горько плачущим.

– Статира умерла! Умерла!.. В плену… Царице великого царства не пришлось даже удостоиться почетных похорон, – причитал царь.

Евнух стал осторожно утешать царя:

– До последнего мгновения македонский царь окружал царицу величайшим почетом. Ее труп был положен на золотые носилки, вынесен в поле и обращен лицом к солнцу. Жрец влил ей в ухо гаому, питье бессмертия, и приготовил к вечности. Труп царицы несли к месту погребения солнечным днем. Ее захоронили в Башне тишины.

– Был ли устроен праздник в честь умершей? – отрешенным, полным печали голосом, тихо поинтересовался царь.

– Да. Праздник продолжался, как и полагается, три дня. Около сосуда с огнем сидел жрец и читал из «Авесты» похоронные молитвы. Два жреца сидели друг против друга с цветами в руках и пели гимны, благословляя умершую.

Вдруг лицо царя исказило почти нечеловеческое страдание. Он наклонился совсем близко к евнуху, чтобы его слова не достигли ничьих ушей, и, с плохо скрываемой дрожью в голосе, спросил:

– Статира была наложницей Александра?

– Царица умерла верной и чистой. Добродетель Александра так же велика, как и его отвага.

Царь царей воздел руки к небу и стал молить богов:

– Даруйте мне сохранить и восстановить мое царство, чтобы я как победитель мог отплатить Александру за то, что он сделал для моих близких, если же мне не суждено более быть господином Азии, то отдайте тиару великого Кира не кому иному, как ему.

И тут же ужаснулся своим словам.

– Нет, проклятый македонец! Нет! Ты отнял у меня все самое дорогое. Бесса ко мне!

Дарий снова почувствовал себя владыкой мира.

В знак печали по Статире слуги надели на Дария рубашку темного цвета и разорвали ее от ворота до пояса.

Царь жестом приказал всем удалиться, решив до прихода Бесса остаться в полном одиночестве, чтобы собраться с мыслями.

Великий царь сидел в саду, пронизанном лучами яркого солнца, но все вокруг казалось ему черным. Он мысленно вызывал образ любимой жены и повторял про себя слова из «Авесты»: «Ты была всеми любима за твое величие, доброту и красоту, за твое благоухание и победную силу, ибо и ты меня любила за мое величие, мою благость и красоту. Когда ты видела человека, живущего в легкомыслии, ненависти, скрывающего свой хлеб, то ты садилась возле него и пела гимны и приносила жертвы огню Ахурамазды, а праведного ты ободряла, откуда бы он ни приходил: из близких мест или из дали».

Когда Бесс подошел к царю, одиноко сидевшему в своем саду на скамье, лик Дария был спокоен и полон царского величия.

Царь поднял на царедворца глаза:

– Повелеваю! Завтра же принести пожертвования в честь Статиры по всей Персии, раздать новые одежды жрецам и всем нуждающимся.

Бесс склонил голову в знак повиновения.

Наступила долгая тишина.

Наконец, властелин мира снова заговорил:

– Повелеваю! Не жалеть золота, найти людей, ненавидящих македонского царя. Именно таких много среди афинян. Они должны завоевать его доверие и убить, безжалостно убить царя македонян. Обязательно допроси Тирея, слугу царицы, кто из приближенных Александра мог бы быть нам полезен и исполнил бы нашу волю. А теперь иди!..

На следующий день, едва взошло солнце, по пути следования царя к месту жертвоприношения по обеим сторонам дороги выстроились ряды воинов. За эти ряды никто не смел заходить, ибо нарушающих правило зорко выслеживали биченосцы.

Из распахнувшихся ворот царского дворца первыми вывели великолепных быков, предназначенных для заклания. За быками горделивой поступью следовали великолепные кони, тоже уготованные для жертвы. За конями торжественно шествовали маги, облаченные в белые одежды, несшие огонь в жаровне.

Вскоре вслед за магами появился царь царей Дарий в тиаре и в пурпурном хитоне с белой полосой – никто, кроме властелина мира, не смел носить хитон с такой полосой.

При виде царя все попадали ниц.

Дарий ехал на колеснице, а по обеим сторонам от него двигались четыре тысячи копьеносцев. Следом за ними из царских конюшен вели под уздцы две сотни лошадей, украшенных золотой сбруей. Десять тысяч всадников замыкали шествие.

Когда процессия достигла места жертвоприношения, были заколоты и целиком сожжены жертвенные быки и кони.

– Прощай, Статира! Твоя душа освободилась от зла жизни, и все совершенное тобою зло искупилось, – проговорил тихо Дарий.

Царь поднял глаза и, увидев вздымающиеся к небесам клубы дыма, вспомнил македонского царя, вернее его взгляд, подобный молнии, с которым он встретился на поле битвы при Иссе.

И снова Дарий задал сам себе вопрос: «Каким образом Александру удалось так быстро достичь славы?»

И здесь, на священном месте жертвоприношения, нашел ответ: «Македонец презирает смерть».

Клубы дыма заволокли солнце, но пронзительные лучи светила, упрямо пробиваясь сквозь густой дым, больно слепили глаза царя царей. Ослепленный царь невольно зажмурился.

Солнце – светило эллинов.

Что значит этот знак?

Дарий вздрогнул.

Сад Бесса, раскинувшийся около его дворца, пышностью уступал лишь саду Дария. Сад перегораживали толстые стены, выложенные мрамором, терракотой и причудливой мозаикой, разделяя его на несколько частей, куда можно было попасть через отдельные входы.

Калитки были украшены орнаментом из золота, серебра и драгоценных камней. Над причудливыми водоемами парили стрекозы. Посреди сада, на берегу искусственного пруда, был разбит розарий. С ажурной решетчатой аркады свисали гирлянды вьющихся роз, лозы и листья которых густо переплелись. В их сени скрывались пышные ложа на подставках из глазурованного кирпича.

Бесс сидел в одиночестве, окруженный пьянящим благоуханием цветов, и напряженно думал, вспоминая рассказ Тирея о царе Александре: «Македонец равнодушен к женщинам. Он велел художнику Апеллесу нарисовать портрет своей наложницы Панкасты, а когда тот влюбился в нее, царь подарил рабыню живописцу. Александр отдалил от себя даже гетеру Таиду, хотя был близок с ней и высоко ценил ее ум и красоту. Она снова вернулась к влюбленному в нее Птолемею».

От осведомителей Бесс много слышал о Таиде, знаменитой афинской гетере. Знал, что персы убили ее мать у нее на глазах. Но какая женщина, тем более гетера, тем более еще совсем юная, устоит перед властью золота…

Таида – красавица, гетера, гордость Аттики – вот к кому пойдет с поручением от персидского двора афинянин Персей, служивший при дворе Дария осведомителем.

Бесс ждал прихода богатого афинянина Персея, ярого сторонника партии Демосфена, ненавидевшей Александра, по-прежнему считавшей, что македонская армия не должна вступать на афинскую землю, что в афинские гавани не должны входить македонские военные суда.

Когда Персей вошел в сад Бесса и увидел, что рядом с ним нет ни слуг, ни телохранителей, по спине его пробежал холодок. Последний раз, когда они встречались подобным образом, речь шла о смерти одного знатного македонца из окружения Олимпиады, который должен был отправиться в армию Александра с секретным сообщением, но не отправился… А что сейчас?..

Царедворец молчал, внимательно рассматривал афинянина, хотя давно знал его и пользовался услугами более двух лет… Едва познакомившись с Персеем, Бесс безоговорочно принял его в число особо приближенных исполнителей своих замыслов.

Персей был красивый, представительный мужчина около тридцати лет, из тех, которые особенно нравятся женщинам. Он умел хорошо держаться, был начитан, образован, вежлив, красноречив, обладал даром убеждения и на каждый довод мог привести свой, лучший, аргумент. У него был один-единственный недостаток: фальшивость, и именно поэтому он был незаменим. Персей стоял само внимание и почтительно ждал.

Наконец, Бесс заговорил:

– Я решил предложить тебе должность при дворе. Она принесет тебе богатство и почет, достойные какого-нибудь правителя. Но сначала ты должен для меня кое-что сделать.

Он сказал это так приветливо и мимоходом, словно о незначительной услуге, но Персей внутренне насторожился.

Бесс пристально взглянул на него:

– Ты получишь много денег, очень много денег.

Теперь стало ясно, что речь идет об убийстве. Но кого на этот раз следовало отправить в царство Аида?

– Я вовсе не требую чего-то необычного. В Афины из Египта возвратилась гетера Таида, возлюбленная сводного брата македонского царя Птолемея. Александр на некоторое время тоже приблизил ее к себе и, говорят, что он не равнодушен к ней до сих пор. Против Македонца формируется оппозиция из особо приближенных к нему соратников. Это вполне понятно: им надоело только завоевывать, они хотели бы также воспользоваться тем, что уже завоевали, то-есть нашим персидским богатством и сокровищами. То, о чем я тебя попрошу, будет дружеской услугой царю царей Дарию.

Снова воцарилось молчание.

Персей напряженно ждал.

– Ты должен завоевать любовь и доверие афинской гетеры Таиды. Я думаю, что при наличии золота, это не составит особого труда.

– Как знать! – задумчиво проговорил афинянин. – Таида горда и для многих недоступна.

– Постарайся! – на этот раз приказал Бесс. – Таида же, со своей стороны, должна подкупить кого-то из ненавидящих македонского царя, а их с каждым днем становится все больше и больше, убить его. Причем сделать это надо незаметно. Македонский царь просто должен заболеть. Ты понял меня?

Персей согласно кивнул. Он безуспешно пытался привести в порядок свои мысли. Убить Александра! Ситуация казалась ему почти нереальной. Единственное, что успокаивало его, так это то, что убийство должен будет совершить не он. Слова Бесса, произносимые тихим вкрадчивым голосом, болезненными ударами отзывались в висках.

– Избавив мир от нечестивого македонца, Персия снова обретет покой и прежнее величие.

Задумчиво посмотрев на Бесса, Персей нерешительно проговорил:

– Позволь мне вопрос, повелитель. Представь, что Таида сообщит о наших планах Птолемею, а тот сразу же царю Александру. Разве мы не рискуем при этом? У того, кто сидит на троне, длинные руки.

Бесс неторопливо погладил свою ухоженную бороду. Сверкнули драгоценные камни в перстнях, украшавших его сильные смуглые руки. На его умном и мужественном лице мелькнула легкая улыбка:

– Надо не допустить этого. Тем более что в интригах тебе трудно найти равного. Если же Таида будет сопротивляться, то сделай так, чтобы она исчезла и о ней больше никогда не вспоминали.

– То-есть я должен буду убить ее?

– Я не сказал, что это должен будешь сделать ты.

– А когда все будет закончено, куда ты пошлешь меня потом?

– Потом ты сразу же вернешься в Вавилон. Я нуждаюсь в каждом из своих союзников. А завтра утром ты должен отправиться в Афины. Ни дня задержки!..

– А почему в Вавилон?

– Там будут разворачиваться военные действия.

III

Прибывшие из Египта в Афины Таида и Иола сразу же оказались на вершине земной славы и поклонения. Их тепло и радостно приветствовали на улицах и пирах, но постепенно Таида обнаружила, что стала объектом вежливых и не очень вежливых насмешек тех, кто являлся сторонниками партии Демосфена, по-прежнему ненавидящей македонцев и враждебно относящейся к Александру. Даже блестящие победы македонского царя не смягчили их вражды.

По городу ходили слухи, что Таида возвратилась в Афины, так как Александр категорически отверг ее, предпочтя ей красавца Гефестиона.

Но на самом деле прекрасная афинянка полностью завладела умами и сердцами золотой молодежи. Редкий афинянин не восхищался ею. Это была победа, настоящий триумф. Таида правила Афинами так же, как в свое время правили Аспасия и Фрина – силой ума, грации и красоты.

Афины высоко ценили власть красоты и мудрости, не случайно город был назван в честь богини-девы.

Таида любила Афины, любила, как девчонка, карабкаться по холмам Акрополя и бродить вдоль храмов, блуждать с Иолой по улочкам нижнего города, любила и вылазки в порт Пирей – окно Афин в мир.

Вдвоем с Иолой они находили все новые и новые места, чтобы удовлетворять свое любопытство и страсть к прогулкам.

Жены в Афинах сидели по домам, а на улицу выходили только в случае крайней необходимости. Почтенные матроны, одинаково скучные, необразованные и неначитанные, сосредоточенные только на мужьях, детях и семейных неурядицах, перетекающих в грандиозные скандалы, осуждали гордячек, всколыхнувших сердца афинских мужчин.

Афинцы – эрудиты, умные, сообразительные и мудрые – в присутствии Таиды чувствовали себя возвышенно. Они восхищались не только красотой и обаянием Таиды, но и ее умом и образованностью.

Гуляя с Иолой по своему родному городу, Таида словно излучала счастье молодости, улыбалась прохожим, очаровывала поклонников, посещала храмы и театры и ждала воли богини – ждала вестей от Птолемея и Александра, но богиня умолкла, сразу же как только Таида приплыла в Афины, словно это возвращение было ее единственным желанием.

В один из ярких солнечных дней молодые женщины в сопровождении рабов и поклонников неторопливо шли по улицам. Вскоре они очутились в квартале самых роскошных лавок, которые поражали воображение разнообразием и прихотливостью своих товаров.

Искрясь в солнечных лучах, били фонтаны, смягчая летний зной; оживленные толпы кочевали вокруг лавок; сновали рабы, неся на головах корзины самых разнообразных форм. На мраморных полках рядами стояли амфоры с вином и оливковым маслом, а возле них были ложа, манившие усталого отдохнуть. Это волнующее оживление оправдывало афинское пристрастие к земным радостям.

Беседуя, Таида и Иола остановились перед толпой, которая собралась посреди площади на пересечении трех улиц.

Около одного из портиков собравшиеся слушали оду молодого начинающего поэта.

Иола улыбнулась подруге:

– Греческий язык – сам по себе поэзия, а люди в Афинах не скупятся на похвалы.

– Похвалы так необходимы начинающим поэтам! Помнишь, что сказал Пифагор?

– Что? – поинтересовалась Иола.

– «Фимиам – богам, а похвала – людям.»

Неожиданно Таида обернулась и встретилась взглядом с молодым мужчиной, который пристально разглядывал ее, стоя в тени портика красивого храма.

Менандр, спутник Таиды, подошел к незнакомцу:

– А!.. Что я вижу! Персей вернулся в Афины! Не видел тебя целую вечность!

– Да, меня не было в Афинах довольно долго. Клянусь Афродитой, здесь самый воздух словно напоен любовным зельем. Кстати, кто твои спутницы? С ними навряд ли кто-нибудь может соперничать в Афинах.

– Это Таида, а рядом с ней, белокурая, Иола. Афинские знаменитости! Гетеры!

Персей внимательно, не отрываясь, изучал Таиду:

– Да… Таида действительно не просто красива, не просто привлекательна, она воплощение самих Афин.

И, как бы невзначай, бросил:

– Познакомь нас, Менандр!

– Прямо сейчас?

– Нет, спешка ни к чему. Позже. Я приглашу их обеих на ближайший пир, который я устраиваю в честь своего возвращения в Афины.

Кивнув на незнакомца, Таида задумчиво сказала Иоле:

– Странный человек! Красив! Но такому невозможно заглянуть в душу!..

Когда Менандр вернулся, Таида спросила:

– С кем ты разговаривал?

– Это Персей. Он недавно вернулся из дальних стран. В свое время он задавал лучшие пиры в Афинах. Кстати, Персей богат и, кажется, обратил на тебя внимание.

– Я ничего не слышала о нем.

– Это не удивительно. О нем самом мало что известно, зато о его роскошном доме ходят легенды. А разбогател он несколько лет назад. Стал богат, как Крёз.

– Легенды? – переспросила Таида. – Расскажи…

– Я же сказал, что о нем мало что известно. Могу рассказать только о его доме…

– О доме неинтересно…

– Ну, почему? Его дом похож на дом восточного владыки.

– Восточного? – удивилась Таида.

Она внезапно обернулась.

Персей, продолжая в упор рассматривать ее, склонился в низком поклоне.

В небе тускло мерцали звезды.

Наступающее утро оттесняло ночь.

Персей, бодрствуя в одиночестве, сидел на верху высокой башни, примыкающей к его дому.

Это был самый удобный час для науки, позволявшей читать изменчивые людские судьбы по звездам. Персей отметил на свитке час и знак зодиака, а потом снова устремил взгляд на звезды.

«Опять звезды предостерегают меня! – подумал он. – Звезды указывают, что меня ожидает неожиданная опасность! Но если я избегну опасности, впереди меня ждут почести и успех. Нет, я не покорюсь никогда!»

Персей порывисто встал, подошел к краю башни и снова вгляделся в предрассветное небо. Звезды одна за другой гасли, исчезая в бездонном небе. Постепенно он вновь обрел свое обычное бесстрастие. Взгляд его скользнул по широкому простору, который расстилался внизу. Вокруг ни огонька, лишь кое-где, на колоннах храмов, мерцал отблеск наступающего утра. Сердце притихшего города, которое скоро вновь забьется, наполненное тысячами страстей, сейчас замерло, жизнь не бурлила на улицах, ее поток был скован сном. Над огромным амфитеатром с каменными скамьями, свившимися кольцами, постепенно стелился призрачный утренний свет.

Это был его город, который он вынужден был покинуть и превратиться в человека, лишенного родины, рискующего каждый день жизнью.

И виновником всех его бед был ненавистный Александр, царь Македонский. Персей был из семьи афинских демократов, ярых противников македонских царей. Александр зверски уничтожил его род за то, что ближайшие родственники Персея воспользовались персидскими деньгами, чтобы погубить ненавистную всей Аттике и Спарте Македонию.

У Персея был сложный, противоречивый характер. В этом сыне погибшей династии жил дух неудовлетворенной гордости, всегда обуревавший сильных людей, волею судеб лишенных славного поприща, на котором блистали их предки. Этот дух непримирим, он восстает против общества, он враждебен всему человечеству. Персей свято верил лишь в могущество мудрости.

– Проклинаю тебя, Александр! Пробьет час, и все, завоеванное тобой, будет уничтожено, так же, как и ты, царь Македонский!

Когда Персей произносил эти слова, он казался олицетворением зловещего пророчества. Рассвет окрасил его надменные черты мертвенным оттенком, густые черные волосы развевал утренний ветер, глаза сверкали яростью мщения.

– О, Таида! Твой древний род уничтожили персы, мой – македонцы. Наши пути волею судьбы должны сойтись. Именно ты, прекрасный символ Афин, совершишь возмездие! Или я уничтожу тебя!..

Иола сидела в бездействии на скамье, покрытой козьей шкурой во внутреннем дворике дома Таиды. Она была спокойна. Руки лежали на коленях. Лицо было неподвижным. Глаза опущены. Таида наблюдала за ней. Еще недавно энергия била в ней через край, Иола была веселой и беззаботной. Когда она так изменилась? Может быть, в Афинах она снова научится смеяться. Ведь они вернулись домой.

Таида неслышно приблизилась и встала рядом с Иолой – в льняном одеянии, почти без украшений, лишь несколько браслетов позвякивали на руках. Благоухали дорогие благовония, терпкие и сладкие.

– Мирра? – спросила Иола. – И фиалки… И еще… гвоздичное масло?

– Угадала.

Таида коснулась руки подруги. Она была холодной.

– Знаешь, Таида, – чуть слышно пробормотала Иола, – мне хочется… – И замолчала.

– Быть рядом с Неархом, – договорила за подругу Таида.

Иола засмеялась, но смех ее был невесел.

– Я боюсь, Таида.

– Я тоже, – призналась та.

– Ты? – удивилась Иола. – Ты же никогда ничего не боялась. Мне так хотелось уплыть вместе с Неархом… Но… судьба распорядилась иначе… А теперь мне хочется спрятаться от всех ужасов войны. – Она взглянула прямо в глаза Таиде. – А вдруг я больше никогда не увижу его, Таида?

Об этом было страшно и подумать.

– Может быть, ты увлечешься кем-нибудь в Афинах. Здесь много знатных и достойных мужчин.

Иола больно стиснула руку Таиды:

– Это невозможно… А вдруг Неарх разлюбит меня?

– Можешь быть уверена, что этого никогда не случится, – попыталась успокоить подругу Таида. – У тебя есть неповторимая красота, а это, поверь, огромная сила. Это ты можешь разлюбить его.

Иола улыбнулась. Правда, улыбка ее была печальной.

– Таида, ты неукротима! Если дела в мире идут не так, как тебе хочется, ты пытаешься создать новый мир, где все будет по-твоему. Чего хочешь ты от жизни? К чему стремишься?

– У Александра лишь одна цель – править миром. А у меня – завоевать сердце Александра, чтобы уничтожить тиранию персов.

– То-есть чтобы только отомстить?..

– Пока, да…

Иола невольно вздрогнула, затем с презрением сказала:

– Сколько же для достижения цели Александру потребуется коварства, лжи…

– Очень часто, почти всегда, чтобы достичь цели, надо называть вещи чужими именами.

– Но это неправильно, – решительно возразила Иола.

Таида вздохнула.

– Александр приобретает в мире слишком большую силу, ему очень часто приходится использовать не совсем гуманные методы.

– Кучка вздорных мальчишек! – с горечью в голосе воскликнула Иола.

– Но за спиной у этих мальчишек сплоченная армия и еще одна сила, куда могущественнее любых армий, – страх!.. Другие государства трепещут: когда-нибудь эти македонцы предоставят право Александру властвовать над миром. И это случится, Иола, – так говорят звезды. Александр сделается властелином необъятного государства. Мир впереди огромен. И чем дальше идет Александр завоевывать чужие земли, тем обширнее становится мир.

Глаза Таиды сверкали. Сейчас она больше, чем когда бы то ни было, походила на богиню:

– Александр будет править миром! Это так же верно, как то, что утром взойдет солнце. Но кто будет править сердцами этих мальчишек? Мы! Женщины, гетеры!.. Здесь у нас есть возможность выбора.

Наступила тишина.

– Птолемей? – осторожно спросила Иола.

– Может быть, звезды предрекают ему трон. Но он никогда не достигнет славы Александра, хотя его государство будет могущественным, в нем будут царствовать Музы и процветать искусство. Но второго Александра земля не родит.

– По-моему, ты недооцениваешь Птолемея.

– О, нет. По уму он, пожалуй, не уступает Александру. Он талантливый и храбрый полководец.

– И к тому же… нравится женщинам, – подсказала Иола.

Иола невольно залюбовалась гордым профилем Таиды. Быть может, Таида еще и не подчинила Александра своей воле, но влияние на него уже оказала немалое. По силе характера она была равной царю македонцев. Красота с годами блекнет, характер выдерживает испытание временем.

Таиду еще нельзя было назвать женщиной в расцвете сил. Она еще только поднималась на вершину женской власти. И чувства ее были на перепутье. На чаше ее весов пока еще были двое – Птолемей и Александр.

Улыбнувшись своим мыслям, Таида нежно прижалась к подруге:

– Что ж, время покажет, кто будет повелителем моего сердца…

Едва Таида произнесла эти слова, в перистиль вошла Феба с сообщением, что посланец афинянина Персея просит принять его.

– Пусть войдет, – кивнула рабыне Таида.

– Персей? Кто это? – поинтересовалась Иола. – Не тот ли, кого мы вчера встретили на площади? Знакомый Менандра, не так ли?

– Вероятно, – с явным равнодушием ответила Таида, затем задумчиво произнесла. – Имена имеют огромное значение. В именах заключена сила. Персей ведь тоже был сыном Зевса. Случайно ли такое совпадение?

Как только посланец незнакомого богатого афинянина приблизился к скамье, на которой сидели подруги, Таида безразличным тоном спросила:

– Что Персею нужно от меня?

Ответ последовал незамедлительно:

– Он просит тебя посетить его.

– Неужели? – Тон Таиды был совершенно бесстрастен. – Где?

– Он ждет тебя в своем доме.

– Зачем я ему понадобилась?

Посланец Персея терпеливо продолжал:

– Чтобы украсить своим присутствием его пир. Тебе и твоей подруге, которую он тоже приглашает, нет равных по красоте в Афинах.

– Возможно, он прав в своей оценке наших достоинств, – согласилась Таида. – Когда же состоится пир?

– Через несколько дней. Итак, вы принимаете его приглашение?

– Мы подумаем, – ответила Таида.

На большее посланец рассчитывать не смел, поэтому он покинул дом Таиды вполне довольный, на прощание, склонившись в почтенном поклоне, сказав:

– Я зайду за ответом в ближайшие дни.

Паная в белом платье жрицы возлежала на подушках ложа из темного дерева во дворе перед храмом.

Двор был четырехугольный, продолговатый, окруженный со всех сторон двумя рядами коринфских колонн. В середине двора бил фонтан, где плескались рыбы и взлетали вверх струи воды, ниспадая в раковины из черного мрамора.

Возле Панаи удобно расположились два знаменитых афинянина: ораторы Демосфен и Ликург. Гости из уважения к жрице не расположились на ложах, а сидели в креслах.

– Ты говоришь, Демосфен, – сказала Паная, – что персы собрали со всех концов своей необъятной державы огромное войско и готовятся к новой битве. Но что удивительно, по твоему тону я не чувствую, что ты на стороне царя Александра.

– Ты не ошиблась. Эллада всегда была свободной. И мы, афиняне, никогда не допустим тирании Александра. Покоренные народы разжигают тщеславие молодого царя. После покорения Ионии придворные называют Александра не «гегемоном эллинов», как было условлено в Коринфе, а «царем Эллады». И это ему нравится больше всего. А египтяне? Провозглашенный сыном бога солнца, он клюнул на удочку хитрых льстецов: приказал, подобно египетским фараонам, построить святыни жрецам в Луксоре и Карнаке. Если он желает быть богом, пусть будет им, – в сердцах бросил Демосфен и продолжил: – Жестокость же Александра, как необходимость кровопролитных сражений, превратилась у него в бессмысленную кровожадность. В покоренных Тире и Газе его воины иссекли мечами две тысячи связанных пленных сирийцев.

Палая слушала внимательно, хмуря брови.

Когда Демосфен закончил, она посмотрела и резко спросила:

– Говоря о жестокости Александра, ты молчишь и не вспоминаешь о жестокости персов. Может быть, нам, свободным гражданам Эллады, хватит сводить счеты?

Демосфен и Ликург отвели глаза. Немного помолчав, Демосфен продолжил:

– Македония – не Эллада!.. И ни в каком родстве с эллинами не состоит. Александр – только жалкий македонец. А в Македонии, как известно, в прежнее время нельзя было купить даже приличного раба.

– Вы, демократы, своими постоянными раздорами губите Элладу, – уже гневно заговорила жрица. – В ваших рядах даже нет достойного полководца, чтобы помочь македонцам и выступить на помощь им в поход против нашего общего врага – персов. Лишения войны пугают вас, привыкших к уюту, тишине и изнеженности. Афины обязаны поддержать царя Александра.

Но Ликург упрямо ответил:

– Поверь, благородная Паная, если Александр одержит окончательную победу над персами, он будет царствовать до конца своей жизни и над Персией, и над Македонией, и над Элладой, и над миром. Жесточайшая тирания ожидает свободных эллинов, если мы поддержим Александра. Поэтому мы решили терпеливо подождать дальнейшего развития военных событий.

– Вы будете ждать терпеливо до тех пор, – возмутилась жрица, – пока полчища Дария не вторгнутся в Афины, чтобы мечом попрать наши святыни, как они делали это не раз. Нашим храмам вновь грозит уничтожение, а вы ждете… Нет уже мужественных людей в Афинах.

В сад вошла Таида. Она слышала последние слова Панаи и смело вступила в разговор:

– Да, нет мужей в Афинах. Вместо того чтобы приняться за дело, афиняне все философствуют, вместо того чтобы показать Дарию нашу сплоченность и поддержать молодого царя, колеблются, нерешительные, трусливые.

Демосфен и Ликург одновременно вскочили со своих мест, с удивлением посмотрели на Панаю.

Ликург воскликнул:

– Что нужно здесь афинской блуднице, разделяющей ложе с необразованными и грубыми македонцами.

Паная решительно поднялась с ложа, подошла к Таиде и на глазах у изумленных мужчин крепко обняла и расцеловала гетеру.

– Таида – гордость Афин, ибо наш город высоко ценит красоту и мудрость!..

Ораторы, возмущенные и оскорбленные, окинув Таиду презрительными взглядами, не простившись, поспешили покинуть сад храма.

Суровые черты Панаи прояснились мягкой улыбкой. Она проговорила вслед уходящим:

– Люди называют Таиду ликом богини Афродиты. Но она больше, чем лик.

Затем жрица внимательно оглядела Таиду:

– С возвращением в Афины, Таида!..

Они снова нежно обнялись.

Паная усадила Таиду рядом с собой на ложе, долго расспрашивала о поездке в Египет. Таида подробно рассказывала, как армия царя покинула древнюю страну и срочно отправилась навстречу полчищам персов.

Жрица задумчиво проговорила:

– Будущее чревато бедами и катастрофами. Азия скоро снова может двинуться на нас, и тогда восторжествует дух жестокости, если Александр окончательно не остановит их…

– Александр должен уничтожить Дария и завоевать абсолютную власть над Востоком! – убежденно сказала Таида.

– Но его армия по численности значительно уступает персидской… Хотя умная голова, какая и есть у Александра, весит гораздо больше множества сильных рук.

– Но не на войне.

– На войне особенно.

Они обе задумались, глядя на искрящиеся струи фонтана. Через несколько мгновений Паная попросила:

– Расскажи подробнее о своей последней встрече с Александром.

Тогда Таида, волнуясь и вновь переживая произошедшее на симпосиуме в Египте, рассказала, как царь сначала приблизил ее к себе, а затем буквально приказал следовать за Птолемеем. На что Паная сказала:

– Ты не должна обижаться, а попытайся понять, что только неотложные дела толкнули царя на такой шаг.

Таида вспыхнула:

– Пусть царь сам позовет меня – или мы больше никогда не увидимся. Меня любит Птолемей, и судьба предрекает ему трон.

Паная почувствовала, что Таида колеблется и намеренно ожесточает себя, пытаясь сопротивляться. Гетера была горда, а царь уязвил ее гордость. Ему будет легко заполучить ее назад.

– Таида, – возразила Паная, – дела на Востоке слишком сложны, важны и неотложны.

– Чего ради я должна снова привязать себя к человеку, который с такой легкостью прогнал меня?

– Ради той незримой связи, которая есть между вами. И еще: ты обязана встретиться вновь с царем и убедить его вырвать и растоптать сердце империи персов Персеполь.

Молодой царь был холоден, умен и мудр, и жрица понимала, что любовь к нему можно будет использовать, – Таида сделает это так же безжалостно и без сожаления, как и он сам.

Лицо гетеры смягчилось: чуть-чуть, всего лишь на мгновение. Но Панае этого было достаточно, чтобы понять, что Таида завоюет сердце Александра, чтобы исполнить волю богов Эллады.

Распростившись со жрицей, Таида решила дойти до своего дома пешком самой дальней дорогой, через холмы.

Был жаркий летний день. Повсюду росли цветы. Таида очень любила цветы, особенно те, которые обладали сильным запахом. Она спустилась с холма и легла на цветочный ковер. Это было счастье!.. Настоящее счастье!.. Ей было удивительно хорошо и легко.

И она уснула, неожиданно оказавшись в ином мире. Все здесь было чужое и незнакомое – все совсем не так, как в привычном мире на земле. К Таиде подошел человек, закутанный в черное. Когда он приблизил к ней свое лицо, она узнала в нем жреца Иерона, того самого, которому она в храме Афродиты принесла в жертву богине свою невинность. Вместе с Иероном она стала подниматься по крутым ступеням и оказалась перед массивными воротами, которые мгновенно распахнулись.

Иерон, за руку которого она крепко держалась, подтолкнул ее войти внутрь, а сам остался за воротами.

Таида оказалась в святилище Кибелы, Матери богов.

В глубине святилища, освещенная многочисленными светильниками, расставленными полукругом у ее ног, восседала на троне сама богиня Кибела, изваянная из мрамора. Грозный каменный лев, с почти человеческим лицом, лежал впереди трона богини, и вставленные в орбиты глаза – тщательно отполированные кусочки янтаря, – отражая трепетные всполохи светильников, казались живыми и хищными. Из глубины храма доносилось чудесное пение. Таида прислушалась. Это было что-то на грани действительности и грезы. Она сосредоточилась на этих звуках и стала различать слова и фразы.

– Силы царя Александра противостоят Дарию. Кто, по-твоему, сильнее?

Таида услышала свой голос:

– Наше войско сильнее, но во много раз меньше.

– Кто выиграет сражение? – снова задал вопрос невидимый женский голос.

И снова голос Таиды ответил:

– Этого я не могу тебе сказать. Однако я знаю, кто будет прав – победитель! Само собой разумеется, я желаю победы Александру.

– Да, – повторил голос, – это понятно!..

Затем голос приказал:

– Теперь подойди ближе к Матери богов и задай вопрос.

Таида медленно подошла к Кибеле и почувствовала страх перед грядущим и оцепенение, которое охватило все тело, делая его странно пустым и бесчувственным. Это состояние придавало ей ощущение бессмертия.

По святилищу пронесся шепот:

– Что интересует тебя?

Набравшись мужества, Таида задала вопрос:

– Каким образом будет выиграна эта война?

Воцарилось гнетущее молчание, никакого ответа.

Неожиданно послышался шепот, будто богиня говорила только для нее одной:

– Найди Александра и скажи ему: «Будет ли это удача или горе, но спасение в огне».

Как эхо пронеслось по святилищу:

– …удача или горе, спасение в огне, в огне, в огне…

Таида внезапно проснулась, но не могла понять, как долго она проспала. Над городом уже опускались сумерки. Она поднялась с земли, подумала:

– Что предвещает этот сон? Почему я увидела во сне жреца Иерона? Я снова должна принести жертву? Какую? Свои чувства, любовь или… жизнь?

Взволнованная увиденным во сне, Таида поспешила домой.

Она вошла в сад и увидела Фебу, сидящую на мраморной скамейке и с нетерпением поджидающую ее.

Феба тут же поспешила ей навстречу. Она явно была взволнована.

– Что-то случилось? – спросила на ходу Таида, проходя в дом.

– Приходил молодой мужчина. По манерам – не из Афин. А если судить по одежде, то из знатного и богатого рода.

– К нам и не приходят другие, – напомнила рабыне Таида.

Войдя в свою комнату, Таида тут же удобно расположилась на троносе, так как почувствовала внезапную усталость.

Рабыня, по привычке, уселась у ее ног на низкой скамейке с широко расставленными ножками.

– Кто же этот мужчина? – спросила Таида.

– Он не назвал своего имени, а только передал подарок.

– Подарок? – переспросила Таида. – Покажи.

В комнату вошла Иола.

– Я так волновалась. Ты не предупредила, что придешь поздно.

Феба принесла из соседней комнаты небольшую шкатулку из слоновой кости и передала ее из рук в руки Таиде.

– Вот.

Открыв шкатулку, Таида вздрогнула. Внутри лежало скульптурное изображение Эринии, богини мщения, с собачьей головой и крыльями летучей мыши. Это была очень дорогая и искусно сделанная миниатюрная скульптура из серебра.

– Зачем ты взяла этот подарок? – вскрикнула Таида.

– Незнакомец сам положил этот подарок на алтарь во дворе и быстро ушел, когда я сказала, что тебя нет дома.

– А почему привратник впустил его?

– Он сказал, что ты назначила ему свидание…

– Я никому не назначала на сегодня свидания!..

Таида посмотрела на Иолу.

– Ты видела незнакомца?

– Нет!..

– Странный подарок!.. Эриния!.. Мне в дом принесли богиню мщения. Что это значит, Иола?

Иола молчала, а в глазах ее появился явный испуг. Затем, собравшись с мыслями, она ответила:

– Таида, я очень боюсь за тебя!..

Годос Таиды, казалось, донесся откуда-то из снов.

– Дарий, – промолвила Таида.

Она никогда не произносила этого имени без яда, но сейчас язвительная нотка была приглушена, а голос прозвучал задумчиво. Иола увидела лицо Таиды. Та казалась погруженной в свои мысли.

– Интересно… Он заставляет меня думать. Я презираю его. И всегда буду презирать… И все же, Иола. И все же… Этот подарок, несомненно, связан с кем-то из его окружения…

IV

Птолемей грезил. Он знал, что спит, что это сон, и сон ниспослан ему богами. Он стоял с Таидой на берегу Нила и не сводил с нее глаз.

– Я хочу остаться с тобой, – сказал он.

Она прижала его к себе, мягко, но страстно сказала:

– Выиграйте эту войну, а потом возвращайтесь.

– Мы скоро встретимся. Клянусь тебе.

– Побеждай!.. Я буду ждать!.. Только обещай мне кое-что.

– Если смогу…

– Обещай, что ты будешь присылать мне вести – и почаще. Не оставляй меня наедине с твоим молчанием, как тогда, когда вы умчались к Геллеспонту.

– Обещаю.

Таида нежно поцеловала его.

– А теперь иди.

Он легко вскочил на коня.

– Вперед, – сказал он так тихо, что могла слышать только она, а потом уже громче, звонко, ясно, радостно: – Вперед!

Вперед на Восток!

– Доброго пути. И помни свое обещание!

Птолемей медлил. Его конь забил копытом и заржал.

– Главное – помни обо мне. И возвращайся!..

Она подошла поближе, подождала, пока он успокоит своего жеребца, и притянула его голову вниз. Их лица оказались на одном уровне. Птолемей не сопротивлялся, он словно ждал этого мгновения. Глаза ее сияли. Он наслаждался дивным запахом ее кожи.

Таида погладила его щеку и лоб.

Птолемей проснулся, как от толчка, в своем шатре. Он продрог, чувствовал себя разбитым – и был жутко, невыносимо одинок. Он потянулся к теплу, согревавшему его всю ночь, но оно исчезло. Впрочем, тепла этого и не было рядом с ним. Таида, гладившая его, просто ему приснилась.

Он сел, очень медленно, и выпрямился. Затем встал, оделся и вышел наружу.

Река была как расплавленное золото. Доспехи воинов пылали в лучах восходящего солнца. Еще ни одна армия не казалась столь несокрушимой и единой, как эта, и не продвигалась так целеустремленно в глубь Востока, прямо в сердце царства Дария, – только армия великого Александра.

Александр являл собой грозный образ царя-победителя. Птолемей скакал рядом с царем. Они первыми приблизились к песчаному берегу Евфрата недалеко от Фапсака.

Здесь армии предстояла переправа по связанным железными цепями плотам.

Специальный отряд македонян был послан заранее вперед, чтобы построить два моста через реку.

Но мосты еще не были доведены до конца, так как противоположный берег до сих пор сторожил перс Мазей, сатрап Сирии и Месопотамии с несколькими тысячами всадников и греческих наемников. Для значительно более слабого македонского отряда строителей было слишком рискованно довести мосты до противоположного берега.

При приближении главной армии македонцев Мазей стремительно отступил, слишком слабый для того, чтобы удержаться на своих позициях против превосходящих сил Александра.

Кроме того, для персов было невыгодно задерживать наступление македонцев, так как войска Дария были уже почти приведены в полную боевую готовность.

Здесь, стоя на берегу Евфрата в ожидании переправы, каждый думал о своем.

Александр отчетливо понимал, что новый поход ведет его в чуждый мир, в среду народов, которым непонятно отношение свободных македонян к своему царю. Персидский царь был для них существом высшего порядка. Народы, которые он, Александр, думал соединить в одно царство, отныне должны будут признать свое единство только в нем. Если священный щит Илиона указывал, что в нем, македонце, живет греческий Герой, если народы прибрежных стран признали в разрушителе Гордиева узла обещанного победителя Азии, то теперь в глубины Азии его должно сопровождать тайное посвящение, по которому народы должны будут узнать в нем царя царей, избранного свыше владыку Востока и Запада.

Царь перевел взгляд с Гефестиона на Птолемея, который в задумчивости сидел верхом, но конь его, словно чувствуя, каким долгим и трудным будет этот день, не упускал возможности пощипать, еще не вытоптанную копытами травку.

Вокруг царила суматоха: слышались выкрики, ржание коней и раскатистый рев военачальников. Было ясно, что пройдет еще немало времени, прежде чем они снова тронутся в путь.

У реки собрался авангард армии: подальше от сутолоки, поближе к полководцам.

В отличие от Александра, Птолемей только что расстался с любимой желанной женщиной. Неожиданно на душе его потеплело, хотя был это всего лишь сон… Но этот сон придал ему силы на нескончаемые недели похода.

Александр приказал немедленно закончить постройку двух мостов.

Видя удаляющуюся на противоположном берегу конницу персов, Филота, сын Пармениона, осторожно поинтересовался у Клита:

– Как ты думаешь, чем все кончится?

Клит посмотрел на него так, будто он спросил, светит солнце или не светит.

– Царь Александр всегда выигрывает. И никогда-никогда не увидишь ты его среди побежденных.

Вся Азия объединялась вокруг Дария Третьего Кодомана и вставала на защиту страны против царя Македонского.

Недалеко от города Арбелы на обширной Ассирийской равнине македонцы должны были встретить это разноплеменное азиатское войско царя царей. Властелина мира.

Туда пришли отряды воинов из Бактрии и Согдианы, к ним примкнули саки, с Маваком во главе, и дахи из степей. Народы Арахозии и Дронгианы и индийские жители гор Паравети явились со своим сатрапом Барзаентом, их соседи из Арейи – с сатрапом Сатибарзаном, а персидские, гирканские и тапурийские всадники Хорасана – с Фратаферном и его сыновьями. Сузианцев и уксиев вел Аксафр.

Войско Вавилона собралось под командой Бупала, войско Сирии – во главе с Мазеем.

Лютый и властолюбивый бактрийский сатрап Бесс командовал персидскими объединенными войсками.

Едва всходило солнце, сразу после молитвы, шел счет воинам.

В высокую круглую ограду из кирпича, сооруженную по примеру Ксеркса, по размерам, разработанным его строителями, куда вмещалось ровно десять тысяч воинов в полном вооружении, входили и выходили отряды воинов. Ограда заполнена до отказа? Значит, десять тысяч… Еще десять тысяч… Еще… Следующие…

Вновь прибывшие мидяне входили и выходили…

Входили лидийцы и выходили…

Входили персы и выходили…

Только глубокие сумерки заставляли прекратить счет войску…

Неисчислимые костры военного лагеря горели на равнине, увеличиваясь с каждым днем.

Над шатром царя царей возвышалось изображение солнца, светлый лик Ахурамазды – бога, которому молились персы.

Первые лучи солнца зажгли ослепительным сиянием золотой диск, осветили первыми лучами шатер властелина мира.

Дарий открыл глаза. Он не спал всю ночь, бессонница давно мучила его. Мать и дети по-прежнему в плену… Статира умерла… Одни несчастья, одни поражения…

Он с трудом поднялся с мягких подушек… Несмотря на раннее утро, глубокая усталость сковывала его тело.

Царь вышел из шатра.

И тут же у подножия холма увидел Бесса, низко до земли кланяющегося своему повелителю. Бесс стал подниматься на холм, приближаться к нему.

Стояла весна. Начинающийся день обещал быть ярким, солнечным, жарким.

Отсюда, с высокого холма, на котором стоял пурпурный шатер персидского царя, перед ним предстал неоглядный лагерь – палатки, шатры военачальников, пасущиеся табуны коней… И в стане индов – огромные боевые слоны!.. Их колышущиеся серые глыбы хорошо были видны издалека.

Войско просторно расположилось на равнине. Около сорока тысяч всадников, сотни тысяч пехотинцев… Двести колесниц стояли готовыми к бою, сверкая на солнце прикрепленными к колесам острыми серпами.

В сердце Дария забрезжила уверенность в победе.

На Гранике действия персидской армии были ограничены рекой с отвесным берегом, а при Иссе море и предгорья препятствовали развертыванию конницы, поэтому и были проиграны эти сражения. На этот раз Александр будет лишен возможности обойти их с флангов: персы сами выбрали это место на равнине, около местечка Гавгамелы, как будто созданное для молниеносной атаки многотысячной конницы. Персидское командование на этот раз провело военные реформы: теперь у всадников были копья, а не дротики, а кони их защищены латами.

Самое же главное, на что особенно рассчитывал Дарий, это были боевые колесницы, вооруженные острыми серпами. Колесницы должны были произвести страшные опустошения в сомкнутых рядах македонской фаланги.

Царя вывел из раздумий голос подошедшего к нему Бесса.

– Можно ли сокрушить такое войско? – дерзко спросил Бесс царя.

Дарий резко приказал:

– Срочно собери военачальников. Прежде всего нужно составить план ведения сражения, который обеспечит нашему войску возможность действовать всей тяжестью своей неисчислимой пехоты и всей силой своей громадной конницы.

Дарий вернулся в шатер.

Вскоре в царском шатре начался военный совет.

Первым решили выслушать Мазея, срочно прискакавшего с берегов Евфрата. Мазей был измучен долгой дорогой и, когда заговорил, с трудом переводил дыхание.

– Царь царей. Владыка мира, выслушай меня!

Дарий знаком разрешил ему говорить.

Присутствующие в крайнем нетерпении ждали окончания полагающихся по этикету формальностей.

Наконец Мазей заговорил:

– Войско Александра стоит у берегов Евфрата в полной боевой готовности в районе города Фалсака. Отряд персов отступил, чтобы не задерживать наступления врагов, что, с моей точки зрения, для персидской армии в данной ситуации крайне невыгодно.

Дарий коротко бросил:

– Смерть нечестивым македонцам!

Все молчали, будто лишились языка, никто не смел заговорить.

Первое слово принадлежало царю, но тот безмолвствовал, пристально наблюдая, как колеблется золотая бахрома, окаймляющая тяжелый занавес у входа в шатер.

После царя обычно высказывался Бесс, поэтому он и взял слово:

– Из сообщения тайной службы следует, что персидское царство – в опасности. Но тревожиться рано. Неприкосновенность Вавилонии хранит Тигр, а у этой реки стремительное течение, и нет мостов. Пока македонцы на том берегу, мы можем спокойно готовиться к встрече с ними. А у переправы через Тигр их ждут наши меткие стрелы…

Дарий согласно кивнул.

У военачальников отлегло от сердца, и они вздохнули, словно ослабла затянувшаяся было на горле петля.

Постепенно пришел в себя и Дарий:

– Твоя правда, Бесс.

Царь замолчал, вглядываясь в лица военачальников, затем неожиданно спросил:

– Кто победит – Александр или Дарий?

И услышал единодушный ответ:

– Победит Дарий, царь царей. Владыка мира!..

В упор глядя в глаза Бессу, царь проговорил:

– Повелеваю: все подступы к персидским позициям разорить, пробраться к житницам, виноградникам и подвалам с припасами. И да гласит мой девиз – жечь, жечь, жечь!.. Отравить питьевую воду, уничтожить все, чем нечестивые македонцы могут кормиться на своем пути к Тигру. Тогда Александр приползет к нам на коленях и будет лизать пыль с наших башмаков и молить о пощаде. Или отступит и вернется в свою Македонию. Ты понял меня, Бесс?

Хотя Дарий произносил фразу за фразой с самоуверенным видом, в голосе его сквозила горечь, и тень омрачала его чело.

– Да, – уверенно ответил Бесс.

– Да! – из груди могущественного царя вырвался хриплый, воющий стон. – Выскочка! Его полководческое искусство – лишь удача и везение, наглец, который напал на страну, и не думавшую воевать. Неужто персидский царь слабее? Не верю я этому, не верю. Наш бог, всесильный Ахурамазда, не даст свой народ в обиду чужим богам.

Склонив голову, Бесс осторожно предложил:

– Благоразумие требует выставить главные силы армии за Тигром, так как, с одной стороны, переход через него труден, а с другой – позиция за Тигром прикрывает Вавилон.

Дарий мгновенно вспомнил проигранную битву при Иссе, вспомнил советы льстивых военачальников уйти с широкой Ассирийской равнины через горные ущелья и узкие долины к роковому для него городу. И на слова Бесса царь категорически ответил:

– Мы отсюда и только отсюда подступим к берегу Тигра, едва подойдут вражеские войска, и лишим их всякой возможности переправиться.

Военачальник Бупал, которому царь легким движением руки дал слово, предложил:

– О, великий царь, о свет Ахурамазды, равнину необходимо срочно очистить от колючего кустарника и камней, даже небольшие песчаные холмы необходимо срыть для более удобного продвижения конницы и боевых колесниц.

Все единодушно согласились с предложением Бупала.

Царь обвел всех взглядом, приказывающим снова выслушать его:

– Я, Дарий, царь царей, царь Персии, царь всего, повелеваю: поставить дозоры у дальних холмов, срочно сообщить, где сейчас находится армия македонцев.

Тем временем Александр, царь Македонский, готовил армию к переправе через Евфрат. Лагерь македонцев напоминал пчелиный рой. Все пребывало в непрерывном движении: военачальники появлялись в шатре царя для отдачи донесений, ежедневно собирался военный совет, воины совершенствовали свое боевое искусство, ведавшие финансами представляли свои отчеты, а также устраивались аудиенции для тех, кого следовало незамедлительно принять.

Но с самым большим нетерпением ждали здесь тех, кто в сумерки спрыгивал с лошадей и тотчас же требовал доложить о себе в царскую палатку. Это был конный передовой дозор.

– Дарий собирает войско недалеко от города Арбелы около селения Гавгамелы. Персы готовятся к решающему сражению.

– Я тоже, но лишь тогда, когда персы призовут в свою армию всех до последнего. На этот раз их нужно разбить окончательно, чтобы уже не было больше необходимости в дальнейших сражениях. Несмотря на то, что любое промедление опасно, на этот раз мы пока подождем. – В ответ на донесение разведки сказал царь на одном из ежедневно собираемых военных советов. И, подумав, добавил: – Теперь мы будем сражаться не из-за Ионии, Финикии, Сирии или Египта. Теперь идет борьба за власть над всей Азией!..

В роскошном шатре, который великий царь Дарий оставил после своего бегства при Иссе и который захватили македонцы, Александр и его свита развлекались перед предстоящим походом. Каждый вечер собиралось здесь общество друзей и единомышленников.

Лагерь македонского царя был блестящим, но это касалось не роскоши, а того круга лиц, которые здесь собрались: художник Апеллес, скульптор Лисипп, архитектор Динократ, философы-киники Анаксимен и Онексирит, последователи Диогена, представитель школы Демокрита Анаксарх, охваченный жаждой познания и безропотно переносивший все тяготы военного похода; историк и племянник Аристотеля Каллисфен, задачей которого было передать потомкам сведения о военных подвигах своего повелителя.

«Слава Александра, – говорил Каллисфен самонадеянно, – всецело зависит от меня и моих трудов».

Поэты Атис, Хоирил, Аэсхрион, которые в это время были в моде, но которых Александр презирал, так как они не могли сравниться с Гомером, который «лишь один был бы в состоянии воспеть мои деяния»; актеры Ликон и Тимофей; великие сподвижники Александра – Пердикка, Парменион, Птолемей, Неарх, Гефестион, Селевк, Леоннат, Кратер, Клит, Филота, Певкест, Лисимах, Евмен.

Вечернее застолье началось, как всегда, с жертвоприношения богам, после которого из рук в руки стала переходить чаша с вином.

Вино в походе смешивалось с водой в пропорции один к одному. Виночерпии проверяли данное соотношение, прежде чем наполнить волшебным напитком чаши.

Высоко подняв чашу, актер Ликон торжественно произнес:

– Сам Гиппократ утверждал о здоровом воздействии вина на организм человека.

И, отпив глоток, передал чашу своему соседу философу Анаксарху, который уточнил:

– Вы забываете о других его словах: при условии, если вино будет потребляться разумно и в нормальном количестве, в соответствии с физическими возможностями каждого.

Слуги накрывали стол к ужину:

Обмазанные медом пирожки, овечий сыр с маслинами, инжир и груши уже стояли на столах. В больших ивовых корзинах красовались свежие яблоки.

На вертеле жарился жирный осел, посыпанный обильно мукой.

Александр, только что вернувшийся с охоты вместе с Птолемеем и Клитом, принес к столу дичь.

Приглашенные чувствовали себя осчастливленными. Задавали друг другу вопросы, тысячи вопросов.

Зачем существует мир? Зачем живет человек? Рассуждали о том, что жизнь без цели, без надежды бессмысленна. Много говорили о влиянии богов на смерть человека, о радостях и невзгодах, которые сопровождают человека на земле.

– Мудрый правитель, великое государство, счастливый народ, – воскликнул Анаксарх, решивший идти в поход вместе с Александром до края земли, и заплакал.

– О чем ты плачешь, Анаксарх? – спросил Онексирит.

– Поход долог, ему нет конца. Никогда, никогда я больше не увижу Эллады. Потому и плачу.

Услышав слова философа, Александр невольно вздрогнул. Удастся ли ему снова вернуться в Македонию, увидеть мать?

Все много пили. Слуги вносили все новые и новые яства. Веселье разгоралось.

Как и большинство великих людей, Александр охотнее говорил сам. Гости знали, что царь очень любил декламировать из произведений эллинских драматургов.

Ликон стал упрашивать Александра украсить застолье своим чтением. Его поддержал хор голосов, однако царь отнекивался. Нынче он в самом деле устал.

Ликону эхом вторил его товарищ по профессии актер Тимофей, умоляя царя прочесть что-нибудь ради искусства и человечества.

Александр развел руками, показывая, что вынужден уступить. Тотчас же на всех лицах изобразилась благодарность и взоры всех обратились к царю.

Наблюдавший за происходящим в шатре философ Онексирит, ненавидевший лесть, вспомнил слова афинского оратора Демосфена о том, что царь Македонии Александр – не эллин, а варвар, что с его приходом к власти над Элладой нависла угроза порабощения.

А Каллисфен мысленно вернулся к разговору с Аристотелем, своим дядей, накануне похода.

«Тебя Александр избрал своим историографом, и, значит, отныне твоя судьба, дорогой Каллисфен, хочешь ты или нет, навсегда будет связана с судьбой Александра».

«Я счастлив, дядя».

«Погоди. Я хочу предупредить тебя».

«Слушаю, дядя».

«Ты смотришь на Александра влюбленными глазами и, значит, от тебя многое может ускользнуть. Ты должен смотреть на него хладнокровными глазами историка. И вот мой совет: не слишком приближайся к нему… Запомни: кровь тысяч людей, победы и, главное, неограниченная власть меняют человека к худшему».

Мощный, красивый голос царя вернул Каллисфена к происходящему в шатре.

Александр начал ритмично декламировать из Софокла:

– Несчастные вы дети! Знаю, знаю,

Что надо вам. Я вижу ясно: все

Страдаете. Но ни один из вас

Все ж не страдает так, как я страдаю:

У вас печаль лишь о самих себе,

Не более, – а я душой болею

За город мой, за вас и за себя.

Меня будить не надо, я не сплю.

Но знайте: горьких слез я много пролил,

Дорог немало думой исходил.

Царь в лавровом венке и с возведенным кверху взором закончил чтение. Лик Александра был мужественен и великолепен.

Раздался гром одобрений.

До конца застолья было еще далеко. Слуги продолжали вносить новые блюда. Виночерпии наполняли кубки вином.

Птолемей, глядя на пирующих мужчин, думал о Таиде. И боги, и люди ищут любви. Кроме нее, нет на свете ничего.

В центре шатра перед пирующими появились два атлета.

Началось состязание.

Один атлет выступал в роли Александра, другой Дария.

Могучие, блестящие от масла тела сплетались в единый узел, хрустели кости в железных объятиях, стиснутые челюсти зловеще скрежетали. Временами слышались быстрые, глухие удары ног о пол, а то оба вдруг застывали в неподвижности, и перед зрителями была словно бы высеченная из камня скульптура. Глаза гостей напряженно следили за игрою набухших в страшном напряжении мышц на спинах, бедрах, руках.

Борьба была недолгой.

В жестокой схватке победил «Александр».

«Александр», поставив ногу на спину поверженному «Дарию» и скрестив на груди могучие руки, обвел шатер торжествующим взглядом.

Македонская армия благополучно переправилась через Евфрат.

Вниз по реке можно было доплыть до Вавилона, но разведчики сообщили, что все поселения на этом пути подожжены персидскими всадниками под командованием Мазея.

Персы использовали тактику «выжженной земли», чтобы заставить Александра пойти туда, куда считали нужным.

На этот раз место сражения выбрал Дарий!..

Шел второй месяц с начала похода.

Александр решил свернуть на северо-восток, чтобы по старой караванной дороге пересечь пустыню на севере Месопотамии. У подножия гор было достаточно питьевой воды для его воинов, для тысяч лошадей, верблюдов, ослов и множества голов скота.

Но самым страшным препятствием, возникшим на пути армии, был смертоносный метагейтнион.

Воздух все накалялся и накалялся. Наконец, свирепая жара стала просто нестерпимой.

Пустыня, раскинувшаяся в междуречье Тигра и Евфрата, сверкала в колебавшемся знойном воздухе. Тени практически не было. Поднятая смерчем пыль часто закрывала небо.

Мириады мух лезли в рот и уши, попадали в легкие вместе с вдыхаемым воздухом.

Не случайно месопотамский бог Неград изображался в образе насекомого.

Больше всего страдала тяжелая пехота, с ее более чем пятиметровыми копьями, шлемами, ножными латами. Двигаться вперед можно было только после захода солнца, в сумерки.

Воинов начал терзать страх – что если закончатся запасы воды, источники пересохнут, а до новых – армия не сможет дойти.

Каждый день уносил в царство Аида несколько воинов, становившихся жертвой палящего солнца. Яростные лучи безжалостно высасывали из людей последние жизненные соки и доводили до помешательства. Воины с нетерпением ждали конца жары, а она только еще начиналась.

Однажды поздно вечером в шатер к царю доставили схваченных неприятельских всадников, разведчиков из отряда сатрапа Мазея. Они рассказали, что Дарий решил уничтожить македонцев при переходе через Тигр.

– Мы были посланы на разведку, чтобы персидское войско в надлежащее время и в надлежащем месте могло встретить македонцев у Тигра.

Другой персидский разведчик поведал:

– Персидская армия стоит на левом берегу Тигра, чтобы воспрепятствовать противнику перейти через реку.

Александр не собирался начинать переправу через широкую и быструю реку под стрелами противника. Необходимо было переправиться незаметно, и как можно быстрее оказаться на одной стороне с вражеской армией.

Македонцам снова улыбнулась удача: сведения персидских разведчиков оказались ложными. Когда армия Александра, изменив маршрут, вышла к берегам Тигра в районе Ниневии, персов не было видно.

Течение реки было необычайно стремительным, что соответствовало ее названию. «Тигр» – означает «стрела».

Войска с величайшим трудом начали переходить вброд реку. Сорока тысячам пехотинцев и семи тысячам всадников понадобилось несколько дней, чтобы без потерь достичь восточного берега Тигра.

Переправа армии Александра могла стать для персов единственным шансом уничтожения неприятеля. Дарий свой шанс не использовал и на этот раз.

Александр решил дать один день отдыха изнуренным переправой войскам.

Вдоль гористого берега реки был разбит военный лагерь. Ночь была тиха и безветренна. Крупные звезды и яркая луна светили на черном небе Востока.

Царь в сопровождении Гефестиона, Птолемея и Клита вышел из шатра. Он решил лично ободрить измотанных до предела воинов. Лагерь мерцал огнями костров и факелов, которые перемещались от костра к костру.

Гефестион тихо сказал:

– Воины не спят. Устали. Многие подавлены, охвачены тоской по родине.

Голос Александра звучал жестко:

– Утром, измученные бессонной ночью, они будут плохими воинами. Надо их успокоить, чтобы они хорошо выспались. Надо дать им отдохнуть, набраться сил.

Клит первым заметил панику среди часовых, которые подняли боевую тревогу.

– Узнай, что случилось? – приказал Александр.

Часовые указывали на небо.

Полная луна на глазах начала блекнуть, хотя на небе по-прежнему ярко светили звезды.

Луна темнела, зловещая тень наползала на нее.

Постепенно молочно-белый диск полностью исчез в темноте.

Испуганная свита окружила царя. Клит тихо прошептал:

– Луна погасла!

Ужас охватил весь лагерь. Все смотрели на исчезнувшее светило. Тревожные голоса звучали то тут, то там.

– Это гнев богов!

– Боги готовят нам гибель!

Взбудораженные, охваченные паникой воины в отчаянии кричали:

– Мы идем на край света против воли богов!

– Зачем привели нас сюда?

– Светила гаснут в небе, реки коварны, кругом выжженная персами пустыня!

Гул голосов нарастал.

– Кровь тысяч людей льется по воле одного человека.

– Случайные победы сбили Александра с толку.

– Он погубит все войско.

Филота, сын Пармениона, стоящий за спиной царя, подумал про себя: «Александр считает себя сыном Зевса, но вряд ли поумнел от этого».

– Давно пора вернуться домой, в Македонию!..

Александр взбесился:

– Войска пойдут туда, куда прикажу я!..

Птолемей попытался успокоить царя:

– Помнишь, Аристотель рассказывал нам об этом. Он сам видел однажды, как луна погрузилась во тьму. Это затмение.

Александр приказал:

– Где прорицатель? Позовите Аристандра!..

Как из-под земли появился прорицатель Аристандр.

Воины с горящими факелами вплотную окружили прорицателя и царскую свиту.

Все мгновенно смолкли.

В полной тишине царь обратил вопрошающий взгляд к прорицателю.

Речь Аристандра звучала вкрадчиво и убедительно:

– Луна – светило персов, а светило эллинов – Солнце. Теперь боги скрывают светило персов в знак их скорой гибели.

Луна снова показала свой светлый край. Осветила успокоенные лица.

– Небо дарует нам победу!

– Прорицатель мудр!

– Войско Александра непобедимо!

Александр в задумчивости тихо сказал Гефестиону:

– Ничто так не воздействует на толпу, как суеверие. Они скорее последуют за прорицателями, чем за своими командирами, и предпочтут безумство благоразумию.

Царь повернулся к воинам, громко и уверенно произнес:

– Войско Александра непобедимо!

Гефестион широко улыбнулся, повторил:

– Войско Александра Великого непобедимо!

V

Таида дала согласие посланцу Персея посетить вместе с Иолой пир. Об этом ее настоятельно просил и молодой аристократ Менандр, заинтриговав тем, что она увидит в доме Персея коллекцию уникальных произведений искусства, собранную из разных стран. Кроме того, продолжал уговаривать гетеру Менандр, молодежь жаждет увидеть истинные сокровища Афин на этом пиру.

Таида сама решила нарядить Иолу к пиру. Ее эллинская душа любила наслаждаться созерцанием совершенного человеческого тела больше, чем всем иным на земле. При виде гибкого тела Иолы, словно изваянного из жемчужно-белой массы, Таида не могла скрыть восхищенного возгласа и, отойдя на несколько шагов, стада любоваться этой несравненной, полной весеннего очарования красотой.

– Иола, – воскликнула Таида, – ты прекрасна, как Персефона.

Иола стояла неподвижно, исполненная гармонии, как творение Праксителя. Она подняла руки, выдернула заколки, и в одно мгновение, слегка тряхнув головой, прикрылась волосами, как плащом.

Подойдя к ней и касаясь ее золотистых локонов, Таида сказала:

– Я не стану посыпать их золотой пудрой, они сами светятся золотом. Разве кое-где добавлю золотистого блеска, но слегка, чуть-чуть, как если бы их озарял луч солнца.

Таида увлажнила волосы подруги вербеновым настоем, затем принялась умащивать ее тело благовонными аравийскими маслами, после чего надела на нее хитон из белоснежной ткани с золотым шитьем. Вокруг талии Таида завязала пояс, сплетенный из золотых нитей.

Лишь только прическа была готова, рабыни уложили хитон на Иоле красивыми легкими складками, после чего Таида сама застегнула на ее шее золотое ожерелье, украшенное цветной эмалью и, слегка тронув белокурые локоны подруги золотой пудрой, приказала наряжать себя.

Едва Таида была одета и причесана, перед воротами дома появились великолепные носилки.

Пир в доме Персея должен был начаться сразу после захода солнца.

Носилки доставили гетер в один из самых дорогих районов Афин. Здесь царила благопристойность. Дома были повернуты к улице спиной и смотрели внутрь; им нечего было рассказать случайному путнику, их тайная жизнь открывалась лишь тому, кто был сюда вхож.

У входа в дом было светло и шумно. Горели факелы, которые держали в руках рабы. Гостей встречали музыканты, игравшие на авлоях, сирингах и лирах. В большинстве своем гости прибывали на роскошных носилках, которые втаскивали на холм запыхавшиеся рабы. Едва хозяева опускались на землю, носильщики бежали за угол, в заднюю часть дома, где собирались и коротали часы ожидания рабы, пока развлекались хозяева.

Вечер был теплым; многие из гостей задерживались на пороге послушать музыкантов. Сладкая, как пение птиц, мелодия парила в сумеречном воздухе. По всему было видно, что Персей мог себе позволить покупать лучшее.

В закрытом паланкине, несомые двенадцатью рабами, к дому были доставлены Таида и Иола. На пороге тут же появился хозяин, одетый в бледно-желтый хитон, украшенный вышивкой из золотых нитей. Он был хорош собой: высокий и крепко сбитый, с волевым подбородком и сверкающими черными глазами. Увидев Таиду, он сделал едва уловимый жест рукой. Музыканты тут же заиграли громче и воодушевленнее.

Рабы опустили свою ношу. Таида и Иола ступили на землю, и свет факелов осветил улыбки на их лицах.

Персей выступил вперед, приветствуя юных гетер:

– Приветствую вас, прекраснейшие из гетер на земле, как звезды на небе! Приветствую тебя, божественная Таида! Приветствую тебя, прелестная Иола!

Таида ответила:

– Приветствую тебя, Персей!..

Обняв гетер за плечи. Персей ввел их в дом.

Музыканты, не переставая играть, двинулись следом за хозяином. Последними покинули свой пост факельщики, двое из которых были оставлены у дверей, чтобы светить приветным светом запоздавшим гостям.

Изнутри доносились восхищенные возгласы. Душа пира наконец почтила всех своим присутствием. Вскоре раздались взрывы хохота и восклицания.

Таида и Иола вошли в пышно украшенную прихожую, куда выходили просторные комнаты с высокими потолками, обставленные с небывалой роскошью.

К Иоле подошел Менандр и тут же увел ее в пиршественный зал, оставив Таиду и Персея одних. Таида огляделась вокруг. Все поверхности были покрыты коврами, драпировками, инкрустациями и картинами. Всюду буйствовали краски, ткани и формы.

«Какая безвкусица», – заметила про себя Таида с истинно аристократическим презрением. Но впечатление безвкусицы составляла не сама обстановка, а то, что все в ней было выставлено напоказ. В доме были только самые дорогие произведения искусства и ремесленные изделия: украшенное чеканкой серебро, коринфские сосуды, ворсовые ковры с Востока, покрытые изящной резьбой, инкрустированные перламутром и лазуритом столы и кресла, затейливые и яркие мозаики, превосходные мраморные статуи и великолепные картины. Вне всяких сомнений, все эти творения принадлежали прежде жертвам войны; для того, чтобы собрать столь выдающиеся и разнородные предметы, не хватило бы и целой жизни.

Зрелище явно награбленного великолепия поразило Таиду. Она пожалела, что дала согласие посетить этот пир.

В ее душу закралась тревога. Невольно вспомнив о подарке, Таида содрогнулась.

Голос Персея вернул ее к действительности.

– Счастливы глаза мои, что тебя видят!

Его взгляд обжег Таиду. Он скользил по ее лицу, по шее, по обнаженным рукам, ласкал ее фигуру, обнимал ее, вбирал в себя.

Таида начала расспрашивать Персея, почему для своего пира из всех афинских гетер он выбрал именно их.

Персей объяснил, что он предпочел бы лишиться глаз, чем ее не видеть. Она – его мечта, о которой он грезил всю жизнь. Он соорудит в своем доме ей алтарь, как своему божеству, и будет приносить в жертву мирру и алоэ, а весной – анемоны и яблоневый цвет.

Охватившее Таиду чувство радости почему-то смешивалось с тревогой.

И хотя Персей говорил много и уклончиво, голос его звучал искренне. Красота Таиды опьяняла его, он желал ее и чувствовал, что и впрямь мог бы поклоняться ей, если бы не знал, что она была возлюбленной его заклятого врага, человека, которого он ненавидел всей душой.

Голоса гостей звучали все громче, и Персей, обняв Таиду, ввел ее в пиршественный зал.

За столами на ложах возлежали: афинские аристократы, старые и молодые, жаждавшие забав, роскоши и наслаждений, богатые торговцы и банкиры, а наряду с ними – певцы, мимы, музыканты, танцовщицы, философы, прорицатели, фокусники, остряки и всевозможные, модой или глупостью людской, вознесенные знаменитости-однодневки, – пестрая смесь людей разных сословий и занятий.

Шум, музыка, запах цветов и восточных благовоний туманили головы.

Персей подвел Таиду к ложу, стоящему в центре зала, и возлег рядом с ней. Тело его прикрывал бледно-желтый хитон с вышитым золотым орнаментом. Руки были обнажены и, по восточной моде, украшены выше локтей двумя широкими золотыми браслетами. Это были мускулистые руки, руки воина, созданные для щита и меча! Сросшиеся густые брови, сверкающие глаза, смуглый цвет лица подчеркивали мужественность и силу характера.

По знаку хозяина раб возложил на головы Таиды и Персея венки из роз.

Ощущая излучаемый Персеем жар, Таида вновь испытала охватившее все ее тело наслаждение. Ею овладела сладостная истома, бессилие, забытье, на какое-то мгновение показалось, что она засыпает.

И Персея волновало ее присутствие рядом с ним. Его дыхание стало частым, речи прерывистыми, по телу пробегал огонь, который он тщетно пытался погасить вином. Но сильнее всего его опьяняли ее руки, грудь, вздымающаяся под тонкой тканью, вся ее фигура, возлежащая рядом с ним, прикрытая прозрачными складками хитона. Он пьянел все больше и больше от близости Таиды, от происходящего вокруг веселья.

Знаменитый мим изображал волшебство любви. От мелькания его рук воздух как бы превращался в сияющее, трепещущее, сладострастное облако, которое обволакивало клонившуюся в истоме воображаемую девичью фигуру, сотрясаемую судорогами блаженства. Это была не пляска, а живая картина, ярко рисующая таинство любви, картина чарующая и бесстыдная.

На мгновение Таиде показалось, что молния сейчас испепелит этот веселящийся дом или потолок обрушится на головы пирующих.

Мима сменили танцовщицы. Исполнив вакхический танец, они рассыпались среди гостей, возлегли на ложа и стали предаваться любви.

Персей совсем близко придвинулся к Таиде:

– Этот хитон скрывает тебя от меня. Сбрось его. Смотри!.. Все ищут любви. Кроме нее, нет на свете ничего!

Пир все больше превращался в попойку, в разнузданную оргию.

Обнажившаяся по пояс танцовщица приникла своей пьяной головой к бедрам одного из молодых юнцов, и он, не менее пьяный, сдувал золотую пудру с ее волос, то и дело поднимая кверху светящиеся блаженством глаза.

Таиде показалось, что она летит в бездну, а Персей не спасает ее, а, напротив, тянет туда. Ей вдруг стал неприятен и этот пир, и Персей, и она сама. Некий голос взывал в ее душе: «Таида, спасайся!», но тут же что-то в ней подсказывало, что она приглашена сюда не случайно, что надо подождать, что за всем происходящим кроется какая-то тайна, что торопиться не следует.

Когда Персей вновь вплотную приблизился к ней, она почувствовала, что спасения ей нет.

– Божественная афинянка. Люби меня!..

Таиду вдруг охватил гнев. Она попыталась обороняться, но тщетно старалась оторвать от себя его руки. Смуглое лицо Персея приблизилось к ее лицу. Оно было жестким и отталкивающим.

– Я что, хуже Александра? Этого вонючего македонца? Что нашла ты в нем? Каждую женщину, которая ему понравится, он затаскивает в постель. Хочешь услышать имена? Это прекрасная Барсина, жена греческого наемника, покойного Мемнона. Это наложницы из гарема Дария. Но это еще не все. Александр обращает внимание не только на женщин. Он делит свое ложе с красавчиком Гефестионом. А, главное, не забывай, что я – афинянин, а ты – афинянка. Македонцы всегда завидовали Афинам и ненавидели наш город. Вспомни Пелопонесскую войну. Они сражались против Афин на стороне спартанцев.

Таида почувствовала, что должно произойти что-то ужасное.

– Отдайся мне прямо сейчас! Я заплачу! Хорошо заплачу! Не меньше, чем царь Македонский! Ты должна быть моей!

И он обнял Таиду и попытался сорвать с нее одежды.

В эту минуту раздался голос Демосфена.

– Александр царь Македонский – тиран. И мы все скоро почувствуем это на своей шкуре, если вовремя не одумаемся. Тирания претит афинскому духу: мы свободные люди, по крайней мере, те из нас, кто не рабы.

Персей, вспомнив о своем предназначении хозяина, поостыл и начал украдкой поглядывать на гостей.

Слова оратора вернули всех к реальной действительности. Все, о чем говорил Демосфен, настораживало.

– Ради собственной славы Македонец затягивает кровопролитную войну. И уже втянул в нее и нас, афинян.

Таида, которая в начале пира не заметила присутствия на нем Демосфена, теперь с благодарностью обратила на него свой взор.

В какой-то миг взгляд оратора встретился со взглядом Таиды, и сердце гетеры сжалось от страха, вернее от неприятного предчувствия.

Демосфен продолжал рассуждать о том, что если Афины не уничтожат Александра, то Александр уничтожит Афины. И если это произойдет, так лишь оттого, что у молодежи нет веры, а без веры не может быть добродетели. К тому же старинные строгие обычаи пришли в упадок, никому и в голову не приходит, что афинянам не устоять против варваров-македонцев, как в прошлом они не устояли против спартанцев, которые ослабили и истощили могущество Афин.

Забыв о Персее, Таида внимательно стала разглядывать Демосфена. Все красавцы были в ее понимании чем-то похожи друг на друга, но человек невзрачный был невзрачен по-своему.

У Демосфена был широкий лоб, мясистый нос и жидкие волосы. На вид ему было не многим более пятидесяти. Он был среднего роста, сутул, со слабой грудью, узкими плечами и длинной шеей.

Голос его был высок и резок, – он был столь же своеобычен, как и его внешность.

Неожиданно для всех Демосфен подошел к ложу, на котором возлежали Персей с Таидой, и задал гетере хлесткий вопрос:

– Скажи-ка мне, Таида, гордость славных Афин, не замышляла ли ты когда-нибудь убить тирана, даже если им окажется Александр, царь Македонский? Ведь красота – самое меткое оружие.

В пиршественном зале воцарилась тишина.

Таида вздрогнула.

Демосфен улыбался ей той деланной улыбкой, какую изображают на своем лице ораторы, умело манипулирующие вниманием слушателей. Он ощущал упоение властью.

– Ораторы и политические деятели воображают, будто с помощью слов они могут повелевать всем и вся, – резко ответила она, изо всех сил стараясь придать своему лицу безразличное выражение.

Озорство в глазах Демосфена погасло. Он нахмурился.

– Прошу прощения. Я не хотел тебя обидеть ни во время нашей первой встречи у жрицы Панаи, ни сегодня.

Демосфен был не из тех, кто ораторствует, стоя на месте. Он снова принялся расхаживать по залу. Размеренная поступь ног, подвижные руки, выразительно жестикулирующие, то и дело двигающаяся голова, никогда не остающиеся неподвижными брови. Все эти движения были взаимосвязаны между собой, все подчинялись его странному, неповторимому, волнующему голосу.

Слегка наклонив голову и изящно взмахнув рукой, он снова начал говорить.

– Военные походы Александра стоят многих и многих человеческих жертв. В этой войне никто не думает о мире. Но когда мир все-таки наступит, Александр окажется неспособным управлять этой огромной державой. Она рухнет. И может случиться, что под ее обломками погибнет вся Эллада. Александр переступает все человеческие границы. Провозгласив равенство всех людей перед единым богом – Природой, Александр в действительности превращает всех в рабов. Афины важно сберечь от грозящей тирании македонцев ради всего человечества, потому что в них – средоточие мудрости, славы и красоты.

Один из гостей воскликнул:

– Демосфен – человек самых высоких убеждений, безупречной честности. В наши дни такие люди редкость.

Таида резко поднялась со своего ложа. Воцарилась полная тишина. Все, не отрываясь, смотрели на нее. Она подошла к Демосфену.

– Хотите я вам скажу, в чем вина Александра? Он родился слишком поздно, люди в Афинах измельчали… Вам невмоготу слушать, как превозносят его достоинства. Вам невмоготу видеть в одном человеке красоту и доблесть, ум и богатство!.. Что вообще питает афинскую демократию? Только ненависть к превосходству, только желание не видеть ни одной головы выше своей собственной!

Демосфен рассмеялся:

– Вовсе нет, боги свидетели! Это законы справедливости, законы равенства. Но царь Македонии действительно непобедим, если он нашел себе верных союзников даже в лице гетер. Причем он имеет дело не с любыми гетерами, но с самыми уважаемыми, умными и прекрасными.

В пиршественном зале Персея, обставленном великолепными трофеями войны, Демосфен стоял с высоко поднятой головой, с саркастической усмешкой на лице и стиснутыми пальцами.

В душе Таиды закипел гнев.

– Вы говорите о законах справедливости?.. Если боги дали человеку талант полководца, мудрость политика – значит его надо травить, словно он все это украл? Этак мы начнем калечить лучших художников во имя равенства и справедливости… Или какой-нибудь афинянин, хромой и косой, возбудит дело против вот такого мальчика, как этот, – Таида показала на красивого мальчика-виночерпия, – и ему, ради равенства и справедливости, переломают нос и ноги, выбьют глаз, сначала один, потом второй, чтобы он был хромым, уродливым и слепым, еще страшнее своего обидчика!..

Спор оратора и гетеры оборвался от взрыва хохота гостей.

Демосфен вплотную подошел к Таиде. Его испепеляющий взгляд обжег ее.

– Я согласен с тобой. Александр действительно великий человек. Но запомни мои слова. Придет время, и ты обязательно вспомнишь о них: быть возлюбленной возлюбленного Тихе – опасно.

Таида внезапно обернулась. За ее спиной стоял Персей. Он крепко обнял ее. Она попыталась освободиться из его железных объятий, но все ее попытки были тщетны.

Устремленный на нее взгляд Персея внушал ей страх и отвращение.

Персей на мгновение прекратил шагать по залу, повернул Таиду к себе и зашептал на ухо:

– Говорят, что в объятиях гетеры перестало биться не одно мужское сердце.

Он подтолкнул ее к ложу, крепко обнял. Таида отстранилась:

– За что ты так ненавидишь Александра?

Лицо Персея было перекошено ненавистью:

– Персы уничтожили твой знатный род. Македонцы – мой. Наши пути должны были сойтись и сошлись.

Он стал неистово целовать Таиду. Как ни уклонялась она, как ни отворачивалась, чтобы избежать его поцелуев, все было напрасно.

Персей встал, схватил ее обеими руками и, прижав к себе, тяжело дыша, начал разжимать губами крепко сжатые губы гетеры.

Но неожиданно какая-то неведомая сила оторвала его руки от шеи Таиды. Что случилось? Пораженный, он обернулся и увидел изящную Иолу, которая смотрела на него голубыми глазами так странно, что у Персея кровь застыла в жилах.

В пиршественном зале воцарилась тишина.

Таида и Иола стремительно удалялись. Им вслед смотрело разъяренное лицо Персея.

Персей минуту стоял будто окаменев, потом побежал к выходу с криком:

– Не уйдете! Уничтожу!

Однако бешенство и излишне выпитое вино едва не свалили его с ног, но он успел ухватиться за голые плечи одной из флейтисток, неожиданно возникшей на его пути.

Флейтистка подала ему кубок с вином, затуманенные глаза ее улыбались.

– Пей! – приказала она.

Персей осушил кубок и заорал:

– Догнать! Немедленно догнать!

Но его никто не услышал.

Охмелевшие аристократы, торговцы, банкиры, поэты, музыканты – все это афинское общество, еще всевластное, но уже лишенное души, предающееся разврату, теряющее силу, ни на что уже не реагирующее, нетвердыми шагами бродило по дому. Большинство гостей спали на ложах.

Занимался рассвет.

Квартал Керамик, который облюбовали для себя самые богатые и знаменитые гетеры, раскинулся в пригороде Афин, в котором находился также сад Академии и кладбище отважных афинян, умерших с оружием в руках, защищая свой славный и знаменитый город. Этот гончарный квартал простирался вдоль городской стены, от ворот Керамика до Дипилонских ворот.

Здесь раскинулись зеленые рощицы, портики, украшенные статуями с выбитыми на камне изречениями; в их тени можно было найти укрытие от палящих лучей солнца.

Гетеры высшего класса приходили сюда погулять, посидеть и отдохнуть. Они были настоящими хозяйками этого места, как и покоившиеся здесь знаменитые люди.

Многие приходили сюда в поисках счастья, здесь зарождались любовные связи, здесь назначались свидания. Если богатый афинянин замечал гетеру, милостями которой хотел бы воспользоваться, он писал на стене Керамика имя красавицы, добавляя несколько лестных для нее эпитетов.

Ранним утром Феба, посланная Таидой посмотреть, какие новые имена появились на заветной стене, уже в четвертый раз прочитала имя Таиды.

Таида приказала рабыне дождаться автора, не сомневаясь, что им будет Персей. Тем самым она давала ему понять, что готова взять его в любовники.

После злополучного пира Таиде стало ясно, что Персей не выпустит ее из рук, так как задумал сделать соучастницей какого-то коварного плана против македонского царя.

Персей, как и Александр, уязвил гордость Таиды, публично оскорбив ее. И она, возненавидев Персея, решила отомстить – как можно больше разузнать о заговоре.

Единственное, что будоражило ее сознание, – это схожесть их судеб. Виновниками ее горя были персы, виновниками его – Александр.

Персей знал, что Таида рано или поздно придет. Он ежедневно подъезжал к месту встречи, выслеживая свою жертву в прекрасной колеснице, запряженной четверкой лошадей.

И дождался.

Он осведомился у Фебы, какую цену Таида назначит за одну ночь.

Названная сумма крайне удивила Персея: он думал заплатить всего десятую часть, считая, что и это баснословная цена.

– А вдруг, заплатив такую дорогую цену, я глубоко раскаюсь? – спросил он у хорошенькой рабыни.

– Таида требует такую высокую цену именно потому, чтобы потом в этом не раскаиваться, – ответила находчивая Феба.

Усадив Фебу в колесницу. Персей направился к дому Таиды.

Спальня гетеры была оформлена в греческом стиле: стены расписаны изображениями нимф в волшебном морском саду, танцующих в честь рожденной из пены Афродиты.

Двое на ложе отдыхали после урагана, разбросавшего их одежды по всей комнате. Плащ Персея цвета крови был брошен на полу, рядом с изображением Афродиты лежали доспехи. Их воинственность странно контрастировала со спокойной красотой богини.

Белоснежный хитон гетеры валялся рядом с ало-красным гиматием Персея.

Персей лежал в объятиях Таиды, лениво водя рукой по ее великолепной груди, большие темные соски твердели под его прикосновениями. Но сама она была спокойна и неподвижна, лишь губы улыбались.

С едва скрываемой злостью, внезапно нахлынувшей на него, Персей спросил:

– Расскажи о тех минутах, когда ты была подстилкой Александра?

– Я никогда не была подстилкой Александра, – ответила она холодно. – Я была его царицей. И меня не интересует, что по этому поводу думают Афины и все вокруг. Я сама выбрала его. Александр стал моим задолго до того, как узнал об этом.

– И я тоже? – поинтересовался Персей. – Я сам позвал тебя. Почему ты не пытаешься заставить меня прийти к тебе?

– Потому что я никогда не повторяюсь. Александр сам позвал меня к себе. И я пришла. А Персей пришел ко мне по собственному желанию.

Его рука медленно опустилась вниз по ее животу.

– У тебя действительно очень красивое тело.

– Только тело?

Персей провел рукой по ее волосам.

– Ты – красавица, которой нет равных.

– Льстец, – произнесла Таида.

– Ты любишь, чтобы тебе льстили.

Она загадочно засмеялась.

Внезапно Персей посерьезнел. Лежа на роскошных простынях из желтого шелка, они испытующе смотрели друг на друга.

– Ты хочешь моими руками уничтожить Александра? – впрямую резко спросила она.

– Ты умна и догадлива. Точно так.

– Невозможно. – Ее голос прозвучал глухо.

– У тебя нет выхода. Ты слишком много знаешь. Или ты сама убьешь его, или уговоришь кого-то из его окружения, или… Ведь ты имеешь к нему прямой доступ. Подкупи одного из слуг…

– Это в высшей степени ненадежно.

– Яд… Подумай. Такая гибель не вызовет ничьих подозрений.

– Значит, ты пришел ко мне, чтобы вовлечь в эту мерзость?

– Ты умна!.. Ты правильно догадалась!..

Таида почувствовала себя одураченной, несмотря на то, что сама сознательно решилась на эту встречу, чтобы раскрыть тайну Персея. В ее душе закипал гнев.

Персей поигрывал кольцом на пальце.

– Если кто-то кому-то желает смерти, осуществить задуманное не составляет сегодня труда. Довольно одного слова подходящему человеку, немного или много золота, в зависимости от обстоятельств, переданного из рук в руки, и работа сделана.

– Но где найти такого подходящего человека?

– Значит, тебя заинтересовало мое предложение?

Таида загадочно улыбнулась.

– А почему бы и нет, если мне хорошо заплатят…

– Против Александра уже зреет недовольство. Необходимо вступить в союз с какой-нибудь партией недовольных. Найти тех, кому плевать на политику, за исключением политики тех, кто их нанимает. Подумай.

Таида невольно задумалась о том, что существуют в мире целые династии, поколения мерзавцев, воспитывающие породу порока. Они договариваются между собой, словно маленькие государства. Они прорастают сквозь камни, как сорняк.

– Афины не желают, чтобы миром правил македонец.

– Я это уже слышала. И не однажды. Почему ты так ненавидишь Александра? – снова спросила она.

И снова услышала.

– Он уничтожил мой знатный род…

«Как схожи наши судьбы», – в который раз подумала она.

В комнате повисло тяжелое молчание. Они лежали обнаженные, готовые в любой момент возненавидеть друг друга или снова заняться любовью.

– Послушай, – первым заговорил Персей. – Скоро, очень скоро на Востоке я стану одним из самых могущественных людей.

– Для афинянки имеют значение только Афины, – подчеркнула Таида, но Персей, казалось, не обратил на ее слова никакого внимания.

Неожиданно Таида спросила:

– А если я откажусь?

– Уничтожат тебя!..

– Ты мне угрожаешь?

Он посмотрел в ее сузившиеся глаза и невольно содрогнулся.

– Запомни. Меня уничтожить невозможно. Меня охраняют боги. Но ближе к делу. Что от меня требуется?

– Немедленно отправляйся в лагерь Александра. И убей его. Совершить убийство можно по-разному: словом, наущением, деньгами… Об этом я уже говорил. Не будем повторяться. Ты умна и изобретательна…

Персей неумолимо продолжал:

– Я бы сам его убил, но не смогу дотянуться. Меня могут узнать в его лагере. Друзья царя знают, что я ненавижу их за уничтожение моего рода.

– Полагаю, это еще не все, – сказала она довольно многозначительно.

– Конечно, нет. Ты отправишься в Вавилон.

– Хорошо, – согласилась Таида.

– И не просто отправишься. Ты должна проникнуть в стан заговорщиков и убедить их, как можно скорее начать заговор против царя и его приближенных. Обрати внимание на Филоту. Гетера Антигона уже сообщила, что он ненавидит царя.

– Филота? Сын Пармениона? – удивилась Таида, потрясенная услышанным.

– Да. Но запомни, если ты… В общем поняла? И еще. В стане заговорщиков много сторонников Демосфена. Из афинян… Разыщи их!..

– Ладно, – согласилась Таида и отвернулась, боясь посмотреть в глаза Персею, чтобы не выдать себя.

Затем поинтересовалась:

– Это все?

Внезапно охвативший ужас заставил ее содрогнуться, но Персей не заметил этого. Он улыбнулся и провел рукой по ее груди.

– Пока все. Я буду незримо следить за тобой, за всеми твоими действиями.

Она заставила себя широко улыбнуться:

– Ты теперь не захочешь меня?

– Я подумаю.

– Думай быстрее.

Таида приподнялась над ним. Ее великолепные благоухающие волосы закрыли их обоих – и он провалился в их аромат.

Она засмеялась.

– Неужели ты во мне сомневался?

– Нет.

– Вот и хорошо, – произнесла Таида.

Персей приветливо улыбнулся, и взгляд его темных глаз, казалось, потеплел.

– Времени очень мало. Важно только, чтобы ты осознала всю необходимость моих действий. Да, я испытываю личную ненависть к Александру, но государственные интересы тоже принуждают меня поступать так – на благо всех людей.

Таида подумала, что жизнь подобна шаткой лестнице: мы взбираемся вверх ступенька за ступенькой и не знаем, выдержит ли она наш следующий шаг или обрушится, и мы упадем…

Поднявшись с ложа. Персей налил в кубок вина и залпом осушил его. Увидев, что он пил из кубка Исиды, всегда стоящего на столике рядом с ложем, Таида содрогнулась.

Неужели теперь ее судьба будет связана с судьбой этого человека? И невольно подумала о Птолемее…

– Как летит время! – впервые с тревогой заметила она.

Едва Персей покинул покои Таиды, гетера приказала Фебе никого к ней не пускать. Мысли ее путались. Она хотела обо всем поразмыслить в тишине и покое.

А что, если Персей рано или поздно прикажет ее убить? Кто тогда о ней вспомнит? Иола? Да!.. Она будет оплакивать ее. Птолемей тоже, а потом быстро найдет себе другую возлюбленную.

Таида заставила себя спокойно обдумать все возможные последствия коварного плана Персея. Почему он так откровенен? Неужели он считает, что все гетеры продажны и легко покупаются? Как же жестоко он ошибся.

Она невольно вспомнила о предании, которым гордились все жители города Абидоса, получившие долгожданное освобождение из-под ярма рабства благодаря героическому поступку гетеры.

Однажды во время праздника, когда захватившие город чужеземные воины перепились во время шумной оргии с местными флейтистками, танцовщицами и гетерами, одна из них, изловчившись, завладела ключами от городских ворот. Проникнув за крепостную стену, она сообщила горожанам о том, что все чужеземцы мертвецки пьяны и храпят на весь город.

Горожане, взяв в руки оружие, разбили наголову и прогнали всех завоевателей. Благодарные жители возвели в городе храм в честь Афродиты-Гетеры.

Несмотря на то, что эта история имела место в стародавние, мифические времена, Таида постоянно вспоминала о ней.

Только через день Таида решила рассказать обо всем жрице Панае и отправилась к ней рано утром.

Паная обрадовалась приходу Таиды. Гетера попросила выслушать ее в их любимом саду.

– Пойдем в сад. Сделай так, чтобы нам никто не помешал. На этот раз речь идет о жизни и смерти.

В саду было спокойно, как на уединенном острове. Гудение насекомых только усиливало это ощущение тишины.

Они расположились в тени густого дуба. Все, что нужно было сказать, Таида продумала заранее, но теперь не знала, как начать. Она только вздыхала и беспомощно озиралась, как приговоренная, ожидающая смертного приговора.

Паная взглянула на нее ободряюще, и в ее серых глазах сверкнули искорки любопытства.

– Мне нравится твое общество, Таида, потому что ты всегда можешь сообщить что-нибудь интересное.

Сначала Таида подробно рассказала о дворце Персея, об уникальной коллекции произведений искусства, заметив:

– Спрашивается, откуда у него такие богатства?

– Думаю, это подарки от персов, а также военные трофеи, – задумчиво ответила Паная.

– Но самое главное, о чем я хочу сообщить тебе, дорогая Паная, из-за чего я срочно пришла к тебе, не особенно занимательно и интересно, поскольку речь идет о предательстве, коварстве и об ужасном заговоре, который делается не без помощи Демосфена.

– Заговоры всегда ужасны. Не волнуйся и рассказывай обо всем подробно.

– Персей приказывает мне убить Александра. Он зашел в своих планах так далеко, что говорил уже о траурной процессии, которая прибудет в Македонию. За это они обещают заплатить мне баснословную сумму.

Жрица Паная способна была выслушать самые чудовищные известия, не изменяя при этом выражения лица. Казалось, что две женщины просто ведут праздный, ничего не значащий разговор в прохладной тени этого маленького, заботливо ухоженного садика.

Затем Паная как бы между прочим спросила:

– И ты ни на минуту не раздумывала, стоит ли тебе принять это предложение?

– Ты не должна была меня об этом спрашивать, – печально сказала Таида и опустила глаза. И тут же почувствовала легкое прикосновение руки на плече.

– Не обижайся, Таида. Это было бы вполне понятно, ты молода, очень молода, и лишняя роскошь тебе только к лицу.

Таида перебила жрицу, чего никогда обычно не делала:

– Я не способна на предательство. Хуже смерти ничего не может быть – так думают многие. Я же думаю, что позор хуже.

– Да, ты права. Мне действительно не следовало спрашивать тебя об этом.

– Слабость души можно преодолеть, подлость же непременно заведет в бездны Тартара. Я не хочу никаких грязных денег. Скажи, Паная, ты можешь исполнить одну мою просьбу, которая тебе не будет ничего стоить.

Жрица кивнула.

Гетера подняла глаза. В них была мольба о помощи.

– Не могла бы ты обещать, что после сожжения Персеполя, мне никогда больше не придется участвовать в военных походах, даже ради священной мести.

– Согласна. Но только с одним условием. Ты доведешь начатое дело до конца, чего бы тебе это ни стоило.

Таида вздохнула с облегчением. Потом они обсудили, как следует вести себя с Персеем.

– Я сделала вид, что согласилась на предложение Персея, чтобы предупредить и сласти Александра и его ближайших соратников.

Паная задумалась и долго молчала. Наконец, решившись на откровенность, проговорила:

– Персей умен, коварен. Я слышала, что он владеет тайнами ясновидения. Персей может убить тебя. Тебе надо бежать из Афин.

Гетера вздрогнула.

– Ты уедешь в Вавилон, в лагерь Александра, при первой же возможности и скроешься там. Я постараюсь помочь тебе. Мне не хочется, чтобы ты оставалась в одном городе с твоим возможным убийцей. Ты должна уехать срочно. Запомни: Афины очень малы по сравнению с остальным миром. И еще запомни: политические игры – опасные игры, бег между властью и смертью. Власть неуклонно ведет к смерти. Смерть по приговору соотечественников – позорна. Эта мельница смертей никогда не останавливается. Жернова ее все время крутятся и крутятся – и этому не будет конца, если люди не усвоят одно простое правило: путь к благу лежит через познание, а не через войны, заговоры и мятежи. Государство невежд – мельница зла, и такое государство подлежит уничтожению. Срочно собирайся в путь и предотврати готовящееся зло.

Иола нашла Таиду на берегу Кефиса, на их излюбленном месте купания.

Таида сидела одна и не обернулась, когда подошла подруга. Лицо Таиды было осунувшимся, как после мучительных страданий.

Иола удивилась.

– Что случилось? – участливо поинтересовалось она.

Таида уронила голову на колени.

– Он убил ее. Феба мертва.

– Феба? – осторожно переспросила Иола.

– Да.

– Кто? Кто мог совершить убийство Фебы? За что?

– Ее зарезал кто-то из слуг Персея, – не поднимая головы проговорила Таида и горько заплакала. – Рабы не видели и не слышали, кто это сделал. Когда я вошла в свою комнату, то увидела Фебу мертвой. Ее убили в то время, когда мы с тобой гуляли по Афинам.

Глухие рыдания сотрясали тело Таиды.

– Посмотри на этот полевой цветок, – с нежностью в голосе проговорила Иола, – и ты возродишься к жизни. Пока есть на земле цветы, можно жить.

Но Таида не слышала ее.

– Сначала Орест, теперь Феба. Они мертвы, а я жива. Я отомщу за них. Я отомщу за свою мать.

– Месть совершат боги, если сочтут нужным, – тихо проговорила Иола.

Таида вспомнила слова Персея: «Я буду следить за тобой. За всеми твоими действиями».

Убийство Фебы было предупреждением.

Парус наполнился ветром, весла дружно поднимались и опускались, словно сильные крылья. Триера несла Таиду к берегам Азии, к Вавилону. Глаза ее заволокли слезы. Она плакала от страха перед неизвестностью, от страстного желания ее юной души победить все невзгоды судьбы и – от открывающейся перед ней красоты.

VI

В ночь последнего дня месяца боэрамиона Александр, царь Македонский, снялся с лагеря и к рассвету привел войска к цепи холмов, с которых видно было неприятельское войско, удобно расположившееся на равнине близ Гавгамел.

Здесь Дарий решил дать сражение нечестивым македонцам. Персидская армия в десятки раз превосходила армию Александра. Битва при Гавгамелах должна была решить судьбу Азии.

Яркая луна висела над равниной, мерцающей огнями костров и факелов. Факелы бродили от костра к костру. Персы не спали. Ждали нападения.

Александр в сопровождении Птолемея и Гефестиона вошел в шатер, где уже собрались военачальники. Стали совещаться: следует ли тотчас же напасть или, укрепившись, провести срочную разведку для получения новых сведений о противнике перед началом битвы.

Осторожный Парменион придерживался именно этого предложения, которое и было принято.

Возвратившиеся вскоре разведчики донесли, что Дарий, ожидая немедленного нападения, весь день и всю ночь держит своих воинов в готовности к бою. В эту ночь персы стоят в рядах, ожидая ночной атаки.

Старый Парменион воскликнул:

– Царь выслушай меня!

– Говори, Парменион. Какой же совет ты собираешься мне дать сейчас?

– Победить персов будет трудно. Напасть надо ночью. Персы не разберут, где свои, где чужие. И победа будет наша! Днем едва ли можно будет на открытой равнине одолеть громадное, во много раз превосходящее наше, войско неприятеля.

Царь вскинул голову, как от удара плетью. Произнес надменно и холодно:

– Александр побед не крадет!

Парменион горестно развел руками. Царь опять не согласился с ним.

Александр жестко приказал Пармениону:

– Приказываю, дать до утра отдых всему войску!

Старик с удивлением посмотрел на царя и молча вышел из шатра.

Царь сумрачно посмотрел ему вслед.

Александр уже давно не скрывал своей неприязни к Пармениону. Он был уверен: старик знает, что его сын Филота насмехается над ним, царем, говоря, что сам Зевс признал Александра сыном. Только вряд ли он, Александр, стал от этого умнее. И каково им, простым военачальникам, служить под командованием сына самого Зевса.

Каково?!. Богатство Филоты и Пармениона достигло огромных размеров.

Да, Парменион помог Александру взойти на трон. Но он может и отнять трон.

Парменион говорит, что пора, пора возвращаться домой, в Македонию, возвращаться с захваченным богатством, со славой, что Александр, продолжая войну в Азии, делает большую ошибку. Македонцы захватили слишком много земель, которые не смогут удержать.

Александр, стараясь овладеть собой, обратился к оставшимся в шатре друзьям:

– Парменион даже не понимает, или не хочет понять, что Дарий уже измотал свое войско, что он снова дарит нам победу.

Птолемей усмехнулся:

– Да, Дарий плохой стратег и войско его плохое.

Гефестион подхватил:

– Ночь опасна и победителю. Персы знают эту равнину. Мы ее не знаем.

Клит подтвердил:

– Персы как раз будут рады, если мы нападем ночью. Они ждут этого.

– А я сделаю то, чего они не ждут! В честном, открытом бою мы покажем миру превосходство своей силы.

И объявил о сражении наутро.

Ночью Александр спал так спокойно и крепко, что, против обыкновения, не проснулся к рассвету.

Утренняя заря выкрасила небо в прозрачный пурпур. На еще сонную равнину лился розовый свет. Воздух был чист и прохладен. Ночная темнота постепенно таяла, уползала на запад.

В голубоватом предрассветье на равнине в полной боевой готовности персидская армия ждала неприятеля.

Заря набирала силу. Первые лучи позолотили шатер Александра. Разметавшись на походном ложе, Александр спал безмятежно. Клит восхищенно прошептал, обращаясь к стоящему рядом с ним у шатра Гефестиону:

– Спать перед решающей битвой – это ли не величие духа?

Гефестион согласно кивнул.

Полководцы, долго прождав царя около его ставки, сами дали приказание войскам приготовиться к выступлению.

Дальнейшее промедление казалось небезопасным, и Парменион решил войти наконец в шатер.

Приблизившись к ложу Александра, Парменион трижды позвал его по имени, пока тот не проснулся.

– Как можешь ты, царь, спать так спокойно, будто ты уже одержал победу, между тем как тебе предстоит еще самое важное и решительное сражение?

Александр возразил старому воину:

– Как! Разве ты не веришь, что победа у нас в руках, когда мы уже преодолели дальний путь через пустынные страны и настигли убегающего от нас Дария?

Солнце полыхало во всю утреннюю мощь. Зазвучали трубы. Македонский лагерь шумел как растревоженный улей. Из шатра вышел Александр в полотняном панцире и алом плаще. Вскочил на Букефала, обскакал ряды воинов, воодушевил их своей спокойной, уверенной в победе речью:

– Сейчас нужно думать лишь о том, что мы уже в третий раз сталкиваемся с тем же самым противником, и, конечно же, он не стал сильнее, и пусть враги не забывают о своих прежних поражениях и о том, как много их уже полегло. Да, Дарий имеет преимущество в численности, а не в мужестве и выучке воинов. Мы не должны обращать внимания на сияющий золотом и серебром строй противника, который больше представляет собой добычу, нежели опасность, и победа будет завоевана не нарядами и украшениями, а железом и отвагой. Мы победим. Не будь я сыном Зевса-Амона!

Александр взмахнул рукой. И войско, ждавшее этого мгновения, ринулось в атаку.

Многочисленные походы оставили на теле Александра свои отметины и шрамы, которыми молодой царь гордился. Он никогда не поворачивался спиной к опасностям, а смотрел им прямо в лицо.

Александр вел своих воинов вперед, презирая ранения и смерть. Постоянный риск, пренебрежение собственной жизнью вызывали у всех воюющих рядом с молодым царем уважение и восхищение. Только Парменион и его союзники считали, что такое поведение не соответствует званию полководца, ибо как можно командовать сражением, не наблюдая за его ходом, и бросаться в гущу схватки, вместо того чтобы с безопасной позиции в тылу руководить всем происходящим. В конце концов, он всего лишь храбрый до безрассудства глупец, который всякий раз испытывает судьбу и полагается на то, что Тихе, богиня удачи, подарит ему в очередной раз свое расположение.

Скоро войско Александра царя Македонского стояло на равнине в боевом порядке. Центр составляли шесть таксисов фаланги, по их правую руку находились гипасписты и восемь ил македонской конницы. К левой стороне фаланги, к таксису Кратера, примыкали всадники греческих союзников и фессалийская конница.

Левым крылом предводительствовал Парменион, стоящий с фарсальской илой, сильнейшей из фессалийской конницы.

Позади основной линии фаланги Александр поставил вторую линию. Военачальники сразу же оценили новшество царя. Ведь, в случае окружения, захода персов в тыл, войска мгновенно повернутся кругом, давая отпор врагу.

Кроме этого, по обоим флангам расположились уступами отряды легкой конницы и пехоты, которые, в случае необходимости, должны будут удлинить фронт или, сделав оборот на девяносто градусов в сторону флангов, соединить первую и вторую линии. В этом, крайнем, случае македонская армия, окруженная со всех сторон персами, превратится в замкнутый прямоугольник.

Основной принцип Александра – внезапность, самый главный фактор победы, должен будет сработать безотказно.

Как и при Иссе, Дарий стоял на боевой колеснице в центре своей армии, окруженный «родственниками», конным отрядом персидской знати, и пехотой, вооруженной копьями. Их закрывали с фронта греческие наемники, которых после Исса у Дария осталось едва ли больше двух тысяч. Правое и левое крыло персидской армии образовывали пехотные и кавалерийские части вперемежку. На крайнем правом и крайнем левом флангах стояли бактрийские, парфянские и мидийские всадники. Для лучшего укрепления своих флангов Дарий выставил перед ними еще дополнительные отряды конницы. Боевые колесницы были расположены перед фронтом, причем главная их масса группировалась на левом фланге, где персы ожидали конную атаку Александра. Пятнадцать слонов защищали центр.

Увидев спустившуюся в равнину сплоченную, монолитную армию Александра, Дарий ощутил внезапное смятение в душе, которое невольно отразилось на его лице. Заметив состояние царя, Бесс, сидящий на боевом коне рядом с царской колесницей, постарался успокоить Владыку мира.

– При Иссе мы были побеждены не неприятелем, а недостатком пространства. Теперь достаточно места для персидской армии, для кос боевых колесниц и для индийских слонов. Теперь настало время показать македонцам, что значит персидская армия.

Слова Бесса взбодрили Дария. Он огляделся кругом, сравнил военную мощь персов с армией Александра. Число персидских воинов было столь велико, что подобной армии не могло выставить ни одно из соседних государств.

Дарий убежденно изрек:

– Нет, Александр, ты падешь. Ты разобьешь свои крылья. Не забывай: все имеет свое начало и свой конец. – И страстным шепотом продолжил: – Один из нас падет. На этот раз победить должен я.

И приказал начинать сражение.

Персидский фронт своей длиной значительно превышал македонский. Стоящие впереди части левого крыла начали окружать правый фланг Александра.

Однако этот маневр был разбит встречной атакой македонской конницы, предназначенной для охраны правого фланга.

Александр пускал в дело уступами один отряд за другим.

Стремительно понеслась конница. Грозно нацелились на врага сариссы. Двинулась вперед фаланга.

Македонцы подступали к персам, соблюдая высочайшую дисциплину. Надвигались неотвратимо. Завязался бой. Громадные по численности, плохо управляемые войска персов при первой же попытке своего левого крыла сделать обратное движение пришли в расстройство, передовые ряды сразу сломались, цепь разорвалась.

Александр, построив отряд своих гетайров клином, с яростным криком врезался в гущу персидского войска.

Едва противники сошлись друг с другом, вся равнина скрылась под густым облаком пыли. Трудно было что-либо сказать о движении отдельных подразделений.

Над полем раздавался звон оружия, боевые выкрики, стоны раненых, конский топот, и в этом хаосе тонули устные приказы и трубные сигналы.

Песок хрустел под копытами лошадей, которые, точно вихрь, бешено носились по равнине и, разъяренные зноем, высоко вскидывали передние ноги, вздымая клубы пыли.

Металлический шлем на голове Дария впился в кожу раскаленным обручем. Язык прилип к гортани. Он истосковался по воде, жаждал хотя бы глотка влаги, но тело пронзали палящие лучи, и солнце пылало зноем жаровни.

Дарий отдал приказ Бессу двинуть на македонцев слонов.

Слоны с ревом побежали вперед, сбивая на ходу и тут же растаптывая всех, кто оказывался у них на пути. С башенок, прикрепленных у них на спинах, персидские воины ловко метали сверху стрелы и дротики. Но легковооруженная македонская пехота, действуя слаженно и гибко, скоро остановила эту атаку. Раненые слоны с ревом бегали по равнине, не слушая своих хозяев.

Бесс срочно приказал ввести в бой смертоносные колесницы. Сверкая на солнце своими внушающими страх серпами, колесницы стремительно понеслись на правое крыло македонской армии.

Но и эта грозная атака не дала почти никакого результата. Пока колесницы успели докатиться до неприятельской линии, значительная часть возниц была перебита македонскими стрелами и копьями, и весь строй их пришел в беспорядок. Но и те колесницы, которые ворвались в ряды македонцев, не причинили им большого вреда, так как дисциплинированные воины Александра спокойно расступились в стороны. Колесницы проскочили в тыл и были там захвачены конюхами. Те же немногие колесницы, которые успели врезаться в гущу войска, все-таки оставили раненых и искалеченных людей.

В яростной битве победа клонилась то в одну, то в другую сторону. Были мгновения, когда македонцы падали духом, видя перед собой громадную неисчислимую персидскую армию. Но Александр, сменивший в битве нескольких коней, поспевал всюду, ободряя воинов своим примером, своей неустрашимостью.

Александр оставался верен себе: полководец должен максимально сосредоточить силы там, куда следует нанести основной удар, проиграть где-то на других участках, чтобы увереннее добиться успеха на главном направлении. Он рвался к Дарию!..

Бактрийским отрядам все же удалось прорвать македонский фронт. Но, очутившись у македонян в тылу, бактрийцы сразу бросились грабить богатые обозы, забыв о сражении. Приближался решительный момент боя.

Увидев, что там, где стояли бактрийцы, персидское войско поредело, Александр немедленно воспользовался этой тактической ошибкой и прорвал ослабевшие ряды врага. Он чуть не попал в окружение, но верные агриганские всадники отбили атаку персов.

Сильная ударная группа из конницы гетайров и части фаланги, построенная клином, во главе с Александром бросилась в образовавшийся прорыв. За ней двинулась вся масса фаланги, плотно сомкнувшись и выставив вперед свои сариссы.

Центр персов попал в тяжелое положение.

С высоты колесницы Дарий видел, что македонский фронт, разорвав линию его войск, продвигается клином все ближе и ближе к нему…

Пыль забивала глаза и рот царя царей, и когда он в ярости стискивал зубы, на них скрипел песок. От слепящих солнечных лучей туманилось зрение. После долгого стояния затекли ноги. Спина и грудь изнывали под палящими лучами солнца.

Дарий был уверен, что большинство его подданных, даже Бесс и Мазей, без тени сомнения, сдадутся на милость царя Александра, в своем безмерном тщеславии уже считающего себя будущим повелителем могучего и великого Персидского царства.

Мысль об Александре вызвала в нем новый приступ ярости и сознание собственного бессилия.

Нет сомнения в том, что Александр, завоевав Вавилон, нападет и на Сузы, и на Персеполь, потому что его разумом завладел чудовищный план – объединить под своей властью все народы Азии, дойти до края Ойкумены.

«Все под его властью, – с ужасом подумал Дарий, глядя на неуклонно приближающегося к нему царя Македонского. – Александр – владыка мира!..»

Опять повторялся Исс, опять вокруг него падали сраженные македонцами персидские воины.

Александр стремительно, все ближе и ближе, пробивался к Дарию. А за его спиной, нацелив на персов острия сарисс, неотвратимо надвигалась устрашающая фаланга.

Приблизившись к врагам на расстояние полета стрелы, Александр повелел Клиту ускорить шаг.

Македонцы яростно набросились на боевые ряды, прикрывающие колесницу Дария.

Оба строя, и персидский и македонский, смешались в неистовой схватке.

На взмыленном коне, с мечом в руке Александр пробирался к Дарию. Мускулистые руки Александра были обнажены, его меч сверкал как молния, нанося удары по врагам.

Расстояние между ними сокращалось с каждой минутой. Вот персидский царь поймал полный ярости взгляд своего грозного противника. Сердце Дария дрогнуло, его охватил ужас: захотелось повернуть колесницу и спасаться бегством.

Как завороженный, смотрел Дарий на Александра. Он отчетливо видел, как тот взял у оруженосца дротик и метнул – в него. К счастью, дротик попал не в Дария, а в возницу. «Бессмертным» в сутолоке показалось, что Александр сразил Дария.

– Александр убил нашего царя! Нашего владыку!

– Дарий мертв!..

Неистовые крики и вопли раздавались со всех сторон.

С быстротой молнии известие пронеслось по рядам персидских воинов. Теперь каждый думал не о чести, а о спасении своей жизни. Воспользовавшись заминкой в рядах персов, македоняне усилили натиск.

Персы дрогнули и побежали.

Дарий схватился за вожжи, чтобы самому править колесницей, но одна лошадь в упряжке была убита, другая покалечена. Он выбрался из колесницы, и телохранители подвели ему коня. Дарий вскочил на коня и пустился прочь с поля боя. Его разгоряченный конь стремительно мчался по равнине, закинув голову, а позади еще продолжалась битва.

После отчаянного сопротивлении персы последовали за Дарием, чтобы сохранить жизнь своего царя.

Только Бесс остался на поле боя.

Но и Бесс был не в состоянии сплотить воедино оставшиеся отряды.

Центр и левое крыло персов были уничтожены. Персидское войско распалось на отряды многочисленных племен, которые были бессильны перед накрепко сбитой македонской армией.

Александр, как молния, помчался в погоню за Дарием, не допуская мысли упустить на этот раз персидского царя.

Преследуемые сариссофорами, греческими и пеонскими всадниками, скифские, бактрийские и персидские всадники стремительно бежали вслед за Дарием с поля боя.

А в это время крыло Пармениона подверглось серьезной опасности со стороны парфянских всадников, индов и самых сильных отрядов персов. Они сражались уже не за победу, а за свою жизнь. Македонцы падали ранеными и мертвыми под копыта азиатских всадников.

Парменион послал сказать Александру, что он находится в большой опасности, что он нуждается в подкреплении, или все погибло.

Александр бросил на скаку посланцу Пармениона:

– Парменион, должно быть, сошел с ума, что требует теперь помощи.

Посланец в отчаянии прокричал:

– Левое крыло отступает. Их теснят со всех сторон.

Но царь был непреклонен:

– С мечом в руках Парменион должен победить или умереть!..

И, ни на секунду не останавливаясь, Александр продолжал мчаться следом за Дарием, яростно шепча:

– На этот раз ты от меня не уйдешь, Дарий!..

Но вскоре его снова догнали посланцы от Пармениона:

– Нас окружили!..

Александр был в ярости. Он прекратил преследование Дария и поспешил со всеми воинами на помощь.

Завязался неистовый конный бой.

Бились один на один.

Опасность приближалась и к Птолемею. На миг он осознал, как чувствуют себя враги македонцев, когда сам рок дает о себе знать. Птолемей был потрясен, но не боялся. На его глазах весь мир рушился в безумии.

Македонцы не отступали.

Персидская стрела со свистом пролетела мимо уха Птолемея, с глухим стуком поразив воина позади него. С обнаженными мечами и со злобными взглядами всадники устремились навстречу Птолемею.

Все происходящее вокруг походило на кошмар. Но меч в руках Птолемея, казалось, сам знал, что нужно делать и беспрекословно подчинялся его приказаниям.

Неожиданно в лицо Птолемею брызнула кровь. Он увидел перед собой красавца Гефестиона с искаженным болью лицом – из плеча торчала стрела, и кровь стекала по его панцирю. Один из македонских всадников подскакал к падающему с коня Гофестиону, рубя врагов на ходу. И все скрылось в диком хаосе.

Внезапно Птолемей разглядел приближающуюся к нему стрелу, нацеленную прямо в лоб. Стрела летела очень медленно, да и все вокруг происходило очень медленно. Все словно ждали, когда она поразит его. Вот она ближе, ближе, совсем близко – и тут время вновь помчалось с бешеной скоростью.

Птолемей даже не успел подумать, что нужно было отклониться, пока была такая возможность, – стрела врага достигла своей цели, покорежив шлем, и он полетел назад.

Все потеряло всякий смысл, кроме прекрасного лица Таиды, на мгновение, подобно вспышке молнии, ослепившего его.

Кроваво-красный мир заключил Птолемея в свои железные тиски.

Трудная была битва.

Военная победа стоила многих и многих человеческих жертв.

Вовремя подоспевший со своим отрядом Александр вызволил Пармениона, сломив последний натиск персов.

Части персидских всадников, прорвавшись сквозь македонские отряды, обратились в бегство.

Персы бежали по всей равнине.

Фессалийская конница преследовала их.

Александр снова бросился в погоню за Дарием, от которой его отвлек крик Пармениона о помощи.

Дарий умчался в сторону Арбел.

В Арбелы прискакали на следующий день. Но Дария уже не застали. Время было упущено. Дарий снова бежал.

– Все кончилось! – сказал разочарованно Александр.

– Уже пора! Тяжело ранен Гефестион, на волоске жизнь славного Птолемея… Неужели, царь, ты хочешь, чтобы бойня продолжалась? – в сердцах воскликнул Парменион.

– Слушай, Парменион, жизнь прекрасна, но смерть, когда к ней приходят геройски, превыше жизни.

– И жизнь, и смерть прекрасны, если совершаются достойно, – вступил третьим Клит.

Александр задумчиво продолжал:

– Жизнь – это действие, а любая идея, мешающая ему, должна быть уничтожена.

И, вспомнив о недавно закончившейся битве, молодой царь воскликнул:

– Зрелище было грандиозное, но краткое!

Сокровища персидского царя, его колесница, его лук и щит, поклажа его и его вельмож, несметная добыча, слоны и верблюды достались Александру.

Так закончилась битва при Гавгамелах, сломившая могущество персидского царя.

VII

Войско Александра подходило к Вавилону.

Александр не знал, как встретит его этот древний, хорошо укрепленный город, поэтому вел свои войска в боевом порядке.

Было раннее утро в начале персидского месяца варказан.

Город городов предстал перед македонской армией медленно пробуждающимся ото сна.

На огромной равнине возвышались могучие стены с сотнями башен, покрытые зелеными и голубыми плитками.

Первыми проснулись вершины холмов, дремавшие под сенью пальм, сикоморов и олив, над которыми летали белые и сизые, отливающие перламутром голуби. Вслед за холмами пробудились башни и крыши дворцов и храмов, грандиозных построек, высившихся по обе стороны Евфрата.

И весь этот великолепный пейзаж отражался в огромном озере, которое защищало от нападения и без того неприступные стены.

Наконец город городов засиял в лучах солнца, как золотая чаша на ладони победителя.

Победоносный властелин Навуходоносор, царь царей и наместник богов на земле, сделал Вавилон колыбелью роскоши и образованности. Своей железной волей он превратил его в очаг культуры и величайший торговый центр мира. За могучими городскими стенами им были собраны сокровища искусства со всех концов света. Он воздвиг дворцы, перед блеском и сказочным великолепием которых покорно склонялись народы.

Александр приказал Каллисфену скакать впереди войска рядом с ним. Он внимательно слушал рассказы историка о Вавилоне, изредка задавая вопросы.

– Одни считают, что Вавилон был основан ассирийским царем Нином, другие называют основателем города Бела, а некоторые легендарную Семирамиду.

– Сколько башен защищает город? – продолжая думать о своем, спросил Александр.

– Двести пятьдесят башен, – уверенно, со знанием дела ответил Каллисфен.

– Боюсь, как бы не было повторения осады Тира! А армии нужен отдых… Это я теперь очень хорошо понимаю… Короткий отдых…

– Короткий? – удивился Каллисфен.

Александр не ответил. Он думал о предстоящем ожесточенном сопротивлении, зная, как громадны и неприступны стены города, какая сеть каналов окружает их, как долго город выдерживал осаду Кира Великого и Дария I.

– Между прочим, – услышал он голос Каллисфена, – Великий Кир победоносно въехал в Вавилон именно в это время года.

– Хорошо бы, чтобы это совпадение принесло удачу и нам! – воскликнул Александр, не останавливая бег Букефала.

Полководец напряженно просчитывал все варианты ведения осады и невольно вспомнил об уроках Аристотеля. Во время одной из прогулок философ рассказывал юному Александру о захвате Вавилона одним из любимых полководцев царевича, персидским царем Киром Великим.

После многочисленных завоеваний Кира привлекло Вавилонское царство. Когда Кир после длительной осады подошел к городу городов, то увидел, что все ворота заперты, а их, по словам Геродота, было ровно сто. Вавилон приготовился к длительной осаде. Из сообщений лазутчиков, побывавших в городе накануне похода, Киру было известно, что вавилоняне располагают большими запасами продовольствия, которого вполне хватит им на несколько лет.

Сведения разведчиков Александра полностью совпадали со сведениями почти двухсотлетней давности.

Расположив свое войско вокруг Вавилона плотным кольцом, Кир приступил к осмотру оборонительных сооружений древнего города. Его внимание привлекла река Евфрат, которая протекала через город, разделяя его на две части.

Кир заметил, что в том месте, где Евфрат втекал в город, крепостная стена покоилась на платформе, которая, в свою очередь, опиралась на каменные колонны, стоявшие в воде. Расстояние между платформой и поверхностью воды было настолько небольшим, что даже маленькая лодка вряд ли могла проникнуть в город. Кира осенила блестящая идея: отвести воду Евфрата по обводному каналу и по обмелевшему руслу проникнуть в город. Он тут же послал своих людей разузнать, нет ли вверх по течению Евфрата места, куда можно отвести воду из реки. Вскоре царю доложили, что в нескольких днях пути от Вавилона имеется огромный котлован, вырытый, по словам местных жителей, царицей Нитокрис много лет назад. Сохранились и отводные каналы. Правда, их занесло песком, но если их расчистить, то это как раз то, что требуется.

Сообщение обрадовало Кира, и он тут же начал действовать. Оставив часть войска у стен города, чтобы ни один из жителей не ускользнул из Вавилона и не разведал о намерениях персидского царя, Кир послал другую расчищать каналы. Когда земляные работы были завершены, была дана команда спустить воду из Евфрата и затем разрушить запруды.

Судьба Вавилона была определена.

А в это время город городов справлял праздник в честь бога Мардука. Жрецы Эсагилы – святилища Мардука – принесли обильные жертвы, и на закате солнца началось всеобщее веселье, которое должно было продлиться всю ночь.

К вечеру этого дня запруды на отводных каналах были разрушены, и воды Евфрата несколькими бурными потоками устремились в котлован.

Под покровом темноты Кир дал приказ персам вступить в Вавилон.

Тысячи персидских воинов по обмелевшему руслу Евфрата к полуночи проникли в город.

Кир, восседая на вороном коне, лично предводительствовал одним из отрядов.

Часть персов направилась к городским воротам. Перебив подвыпившую стражу, персидские воины отворили ворота, и в город ворвались персидские отряды.

Вскоре улицы ночного пирующего Вавилона были заполнены персами. Всех жителей города, которые попадались на пути, персы убивали на месте.

К концу ночи Киру с отрядом удалось пробиться к царскому дворцу, где царило веселье. Царские телохранители пытались организовать оборону, но из этого ничего не вышло, так как все они были сильно пьяны.

На вороном коне Кир победоносно въехал в пиршественный зал, где в кругу приближенных только что пировал вавилонский царь. Но радости при виде поверженного соперника Кир не испытал: правитель Вавилона был мертв.

Взглянув на мертвеца, Кир увидел перед собой молодого человека, облаченного в царские одежды. Это его крайне удивило, ведь царь Набонид был немолод. Кир спросил:

– Кто это?

– Это Валтасар, сын царя Небонида, захвативший трон отца, – был ответ.

Вавилон – древнейший город на земле – оказался в руках Кира, и он воссел на трон вавилонских царей, на котором в свое время восседали Набопаласар и Навуходоносор.

Так в Вавилоне началось персидское владычество.

Александр остановил Букефала.

Теперь великий Вавилон, самый большой из окруженных каменной стеной городов, был перед ним, царем маленькой Македонии.

Внушительные стены, башни и ворота Вавилона вызвали у воинов Александра изумление: такого города никто из них еще не видел. Воины только что пришли из Гавгамел, где горы трупов, более десяти тысяч, разлагались на жаре, наполняли воздух смердящими испарениями и угрожали заразными болезнями. Они пересекли страну, где илистые плодородные почвы, даже если их и не обрабатывать, принесли бы урожай в несколько раз выше, чем каменистые поля родной Эллады.

Ворота Вавилона в этот утренний час были закрыты.

«Что скрывается за ними?» – подумал Александр.

И тут же, как бы услышав его мысли, на зубцах крепостных стен показались воины.

Парменион привел македонские отряды в боевой порядок и ждал действий с противоположной стороны.

Но вот открылась одна створка ворот, потом – вторая, вышли украшенные цветами воины, высшие чиновники, жрецы, одетые в белые одежды, женщины и дети.

Всю эту праздничную процессию сопровождал хор.

Впереди шел сатрап Мазей, который в битве при Гавгамелах был одним из самых храбрых воинов.

Мазей первым приблизился к Александру. Это был мужчина среднего роста, крепкого сложения. Одет опрятно и неброско в воинское платье: кожаный нагрудник с пряжкой, короткая, богато вышитая рубаха. Жезл в руках и кривой меч на поясе. Широкий лоб, умные, проницательные глаза, сжатые губы. Ему шли шелковистые, тщательно подобранные из шерсти кавказских ягнят локоны, из которых собрана была и его длинная, монументальная борода. Недаром он – сатрап Вавилона.

Мазей преклонил колена перед македонским царем и в подтверждение своего повиновения указал на четверых сыновой, последовавших примеру отца.

– О великий царь! – воздев руки к небу, воскликнул вавилонский сатрап. – По всем семи пустыням и семи морям люди разносят славу о тебе. Да пребудет вечно царство твое в памяти людей!

Александр соскочил с Букефала, передал поводья пажу, ведь только завоеватели имели обыкновение въезжать в город верхом на коне, подошел к Мазею и поднял его, облегченно вздохнув при мысли о том, что не придется осаждать Вавилон, чего он, царь Македонский, больше всего опасался. Александр крепко обнял Мазея, доверительно сказал:

– Мои заботы – о будущем. Выиграв крупную битву, очень важно выиграть мир. Я хочу, чтобы народы видели, что Александр, царь Македонский, – это уверенность!..

Александр взошел на захваченную в сражении при Иссе колесницу великого царя Дария III Кодомана и предложил Мазею подняться вслед за ним.

Мазей несказанно обрадовался такому повороту событий в своей жизни. Больше он уже ничем не был обязан своему дважды позорно бежавшему с поля боя царю Дарию. Он сдавал город городов, цитадель и сокровища, и западный царь торжественно вступал в великий город Востока, город Семирамиды и Навуходоносора.

Подъехавшего к воротам Мардука македонского царя Александра, сопровождаемого сатрапом Вавилона Мазеем, у главных ворот города встречали управитель дворца и высшие чиновники. За воротами в две шеренги стояли копейщики крепостного гарнизона. Оркестр, состоявший из флейтистов, свирельщиков, арфистов и ударников, бряцавших в кимвалы и тамбурины, исполнял музыкальное приветствие.

С предписанными церемониями, обменявшись обязательными любезностями, Александр и Мазей пересели в повозку, называемую колесницей Энлиля – бога ветра и земли, – что должно было напомнить чужеземному владыке о легкости вавилонских колес. Четыре боевые колесницы следовали за македонским царем. Процессия, возглавляемая отрядом конных копейщиков, тронулась по дороге для процессий бога Мардука к Белтису, дворцовому и жреческому кварталу Вавилона.

Александр ехал по широкой дороге, предназначенной для торжественных процессий. И эта дорога, и высокие стены по обеим сторонам напоминали ущелье. Дорога была вымощена большими каменными плитами, и во всю длину ее обрамляли красные кирпичные полосы. Пространство между блестящими каменными плитами было залито черным асфальтом.

Александр обратился к Мазею:

– Какие слова выбиты клинописью на нижней стороне каждой плиты?

– О великий царь, это слова Навуходоносора: «Я, царь Вавилона, сын Набопаласара, царя Вавилона. Вавилонскую дорогу паломников замостил Я для процессии великого владыки Мардука каменными плитами. О Мардук! О великий владыка! Даруй вечную жизнь!»

Царь осмотрелся вокруг: ничего не было видно ни справа, ни слева. С обеих сторон дорогу обрамляли гладкие стены, заканчивающиеся зубцами, между которыми на одинаковом расстоянии друг от друга стояли башни. Внутренняя сторона стен была облицована блестящей глазурованной синей плиткой, и на холодном синем фоне ее грозно вышагивали львы с ярко-желтой гривой и оскаленной пастью и клыками.

– И сколько их здесь? – поинтересовался у Мазея царь, указывая на чудовищ.

– Сто двадцать хищников следят за идущими по дороге, – был ответ.

А со стен башни богини Иштар скалили пасти драконы, рогатые полукрокодилы, полупсы с чешуйчатыми туловищами и огромными птичьими когтями вместо лап.

– А вавилонских драконов, изображенных на плитах, свыше пятисот, – с гордостью пояснил Мазей.

«Почему набожные вавилонские паломники должны были идти по этой дороге? – невольно удивился про себя Александр. – Ведь вавилонская религия, хоть и полна магии, чудес и фантастических существ, отнюдь не религия ужасов».

Но дорога Мардука вызывала именно чувство страха.

И внезапно Александр все понял и восхитился гению зодчих, ее создавших.

Дорога великого бога Мардука служила не просто для процессий паломников, а была и частью оборонительной системы самой крупной крепости, которая когда-либо существовала в мире.

– Эта великая дорога – одно из истинных чудес света! – воскликнул восхищенный Александр.

Что встретил бы враг, решивший захватить Вавилон Навуходоносора? Сначала ему бы пришлось преодолеть широкий ров, в который были бы пущены воды Евфрата. Допустим, это бы удалось!.. Допустим, что враг преодолел и первую, и вторую, и третью линии стен. И вот он оказывается у главных ворот, а преодолев эти ворота, попадает на ровную, вымощенную и заасфальтированную дорогу, ведущую к царскому дворцу. Тогда из бесчисленных отверстий в башнях на него посыпался бы дождь стрел, копий и раскаленных асфальтовых ядер. И не осталось бы ему ни малейшей возможности для бегства. Кроме того, враг оказался бы между стен, наводящих ужас, – львов, взирающих с грозным видом, и скалящих пасти сотен драконов.

Дорога Мардука становилась для неприятеля настоящей дорогой смерти.

Александр по достоинству оценил замысел великого Навуходоносора.

И все-таки Вавилон пал… Пал, хотя стены Навуходоносора продолжали стоять и никто ими так и не овладел…

Перед македонским царем распахнулись главные ворота богини Иштар.

Щиты воинов, отдающих честь новому властелину мира, прикрыли пасти грозных чудовищ на стенах дороги Мардука.

Торжественный въезд в Вавилон, город всемирно известных чудес, под восторженные крики народа, толпящегося на улицах, был для Александра одним из звездных часов его жизни. Обладание этим мировым городом было первой наградой за победу при Гавгамелах.

Хотя любой чужестранец, прибывший в Вавилон, обычно уже был наслышан о красоте города, о его удобном устройстве, о великолепии его зданий, лишь немногие при въезде в него могли скрыть свое удивление. Македонские воины тут же выдали его. Но Александр, более твердый в соблюдении достоинств своей миссии, ограничился улыбкой.

Улица после пересечения с дорогой Процессий вышла на широкую площадь зиккурата.

Мазей, получив напутствие от жрецов, не случайно подвез македонского царя к древнему храму бога Мардука, знаменитой Вавилонской башне, некогда восстановленной Навуходоносором.

Когда македоняне появились в Вавилоне, прежний блеск этого города с миллионным населением был уже утрачен. Знаменитая Вавилонская башня лежала в развалинах, в прежде великолепных храмах бога Мардука ютились нищие и бездомные собаки. Это Ксеркс, вернувшийся из Эллады, бесчинствовал здесь в бессильной злобе после своего поражения.

Сейчас у развалин древнего храма македонского царя поджидали жрецы.

Александр сошел с повозки, склонил голову и застыл на мгновение. Гигантские руины поразили его воображение. Он стоял перед ними как завороженный у ворот, охраняемых двумя каменными крылатыми львами.

– Это Ксеркс разрушил наш храм. Много лет мы не можем достойно служить великому богу, – услышал он голос жреца, который вывел его из задумчивости.

Царь внимательно слушал рассказ жреца.

– Сохранились слова Набопаласара: «Мардук повелел мне Вавилонскую башню, которая до меня ослаблена была и доведена до падения, воздвигнуть, фундамент ее установив на груди подземного мира, а вершина ее чтобы уходила в поднебесье, где человек звезд небесных касался бы».

Другой жрец напомнил:

– А сын его Навуходоносор добавил: «Я приложил руку к тому, чтобы достроить вершину Этеменанки так, чтобы поспорить она могла с небом».

Стоя в стороне, Каллисфен тихо переговаривался с Лисиппом, потрясенным видом грандиозных развалин.

– Описание Вавилонской башни оставил Геродот, который осмотрел ее и даже побывал на ее вершине. «Храмовый священный участок – четырехугольный, каждая его сторона длиной в два стадия. В середине этого храмового священного участка воздвигнута громадная башня. На этой башне стоит вторая, а на ней – еще башня. В общем восемь башен – одна на другой. Наружная лестница ведет наверх вокруг всех этих башен. На последней башне воздвигнут большой храм».

Лисипп переспросил:

– Значит, согласно Геродоту, Вавилонская башня имела восемь ярусов?

– Да, причем кирпичная кладка каждой платформы имела свой цвет: нижняя – черный, а по мере возвышения – красный, желтый, золотистый, голубой, серебряный.

Верховный жрец продолжал рассказывать Александру:

– Каждый большой вавилонский город имел свой зиккурат, но ни один из них не мог сравниться с Вавилонской башней. На ее строительство ушло восемьдесят пять миллионов кирпичей. Правители строили ее не для себя, а для всех. Она была святыней, принадлежавшей всему народу, куда стекались тысячи людей для поклонения верховному жрецу Мардуку. Сначала люди выходили из Нижнего храма, где перед статуей Мардука совершалось жертвоприношение, потом они поднимались по гигантским каменным ступеням лестницы Вавилонской башни на второй этаж. Жрецы тем временем по внутренним лестницам спешили на третий этаж, а оттуда проникали потайными ходами в святилище Мардука. В это святилище народ не имел доступа – здесь появлялся сам Мардук, а обычный смертный не мог лицезреть бога безнаказанно для себя. Только одна избранная женщина, готовая разделить с Мардуком ложе, проводила здесь ночь за ночью. Саргон, Синаххериб и Ашшурбанипал штурмом овладели Вавилоном и разрушили Вавилонскую башню – святилище Мардука. Набопаласар и Навуходоносор отстроили ее заново. Кир, завладевший Вавилоном после смерти Навуходоносора, был первым завоевателем, оставившим город неразрушенным. Его поразили масштабы Этеменанки, и он не только запретил что-либо разрушать, но приказал соорудить на своей могиле памятник в виде маленькой Вавилонской башни.

Едва жрец закончил свой рассказ, как по всему периметру площади одновременно зажглись сотни факелов. При свете факелов руины отражали своими глыбами таинственные, гигантские отблески.

Александр, обращаясь к жрецам, повелительным голосом воскликнул:

– Я прикажу восстановить храм Мардука и все другие храмы, разрушенные персами, заново построить.

Македонский царь прекрасно понимал, что именно жрецы были истинными владыками Вавилона, без которых его собственная власть могла лишиться опоры.

В противоположность персам, которые после завоевания города поступили, по его мнению, неразумно, не почтив чужую религию, он попросил жрецов в ближайшие дни показать ему, как приносятся жертвы великому Мардуку.

Затем Александр снова сел в колесницу и направился к дворцу, теперь уже по дороге Процессий.

Своей резиденцией Александр выбрал дворец Навуходоносора.

Вдоль дороги Процессий были высажены пальмы, такие одинаковые, что казались неживыми. Через равные промежутки стояли колонны для освещения вместе с большими каменными глыбами, поясняющими различные праздники религиозного календаря. Македонцы обратили внимание, что ни у одного из частных домов нет ни окон, ни дверей на улицу, что гладкие стены внизу украшены цоколем из глазуированных кирпичей.

На перекрестках толпы народа приветствовали нового владыку. Те, кто имел право на это, подносили руку к груди и склоняли голову при проезде Александра и Мазея.

– Унылый народ, – шепнул Клит на ухо Филоте. – Одинаковые львы и быки, одинаковые пальмы и колонны.

– Что касается унылого народа, – возразил Филота, – ни в одном городе нет такого количества праздников, как в Вавилоне.

– Это и означает, что они унылы и нуждаются в официальном веселье, – высказал свое точку зрения Клит.

У ворот дворца процессию снова встретили два крылатых льва и вытянувшаяся в приветствии дворцовая стража в великолепных, сверкающих богатой вышивкой хитонах, имитирующих панцирь. В центре вышивки был изображен колчан с золотой отделкой, перекрещенный тремя дротиками, символ Иштар. Копейщики приветствовали нового владыку, выставив вперед правую ногу и подняв вверх оружие.

Навстречу высоким хозяевам, низко кланяясь и приложив руку к груди, спешил управляющий дворцом:

– О великий царь, владыка мира! Да устремит благосклонный взгляд на тебя и твою свиту могущественный и великодушный Мардук!

Мазей протянул Александру шнурок и медаль с символом Шамаша, вавилонского бога солнца, как знак его власти над Вавилоном, и тут же повел его в сокровищницу Дария.

Александр за один день сказочно разбогател и должен был стать самым блистательным правителем мира. Помимо рабов и рабынь, огромного гарема, поместий, конюшен, где разводили лошадей, амбаров, тысяч голов скота, произведений искусства из драгоценных металлов и камней, серебряной посуды, слоновой кости, черепаховых панцирей, эмалей, шелков, страусовых перьев, шкур пантер, благовоний, слонов, львов и тигров, он завладел сокровищницей Дария.

В сокровищнице Дария длинными рядами стояли амфоры с расплавленным золотом, сундуки с сапфирами, изумрудами, рубинами, алмазами и жемчугом – этим несметным, невообразимым для македонских крестьян и пастухов богатством, которое восточные великие цари в течение веков наследовали, добывали грабежом, вымогательством, захватывали в сражениях.

Александр вступил во дворец персидского царя, который любил проводить зиму в этом огромном, шумном и веселом городе.

Македонский царь разместился в царском дворце, а войско разместилось в богатых кварталах города.

Все еще не уставший удивляться, Александр ходил из покоя в покой по лабиринту из шестисот комнат, любуясь богатыми высокими залами.

Пир, устроенный Мазеем в честь царя македонского, был наслаждением даже для самых требовательных гурманов.

Когда один из слуг наполнял золотые кубки, Мазей пояснил:

– Это вино и сочные грозди из царских виноградников, а им нет равных во всем славном Вавилоне.

Прозвучали приветственные тосты.

Македонцы приступили к трапезе. Жареный кабан был великолепен. Вызвали восхищение и пирожные из ячменной муки, нежные, золотистые, с винными ягодами. Но это было лишь вступление, чтобы подстегнуть аппетит.

Мазей предложил царю отведать червей из алоэ. Александр на мгновение опешил, но любопытство взяло верх, и он мужественно проглотил самое изысканное из вавилонских блюд.

Во время пира прорицатель Аристандр мирно беседовал с верховным жрецом, который поведал ему, что после того, как персы разрушили храм главного вавилонского бога Мардука, отношение к персам большей части вавилонского населения испортилось, поэтому в Вавилоне на македонского царя будут смотреть как на избавителя от персидского гнета.

На эти слова верховного жреца Аристандр поспешил высказать свои мысли:

– Македонский царь Александр не только великий воитель, но прежде всего выдающийся политик и мудрый властелин. Он берет под свою защиту чужие святыни, не только не отбирает у храмов богатства, но даже умножает их сокровища своими дарами, приносит жертвы на алтари чужих богов и щедро одаривает святилища.

Один из жрецов поинтересовался:

– В таком случае, какие же цели преследует ваш могущественный повелитель своими завоеваниями, если он щедро одаривает побежденных захваченными сокровищами?

Аристандр не замедлил с ответом:

– Единственная цель: объединить все народы в единой державе. Это откроет большие возможности для развития государств и расширения заморской торговли. Александр хочет воспрепятствовать тому, чтобы родственные страны истощали себя в бессмысленной борьбе за главенствующую роль. Это приведет лишь к взаимному разорению друг друга, и там, где ныне стоят цветущие города, расстелется мертвая пустыня.

Верховный жрец счел эти доводы достойными внимания, но все же спросил:

– Право управлять другими народами принадлежит сильнейшему. Македония, по-твоему, сильнее Персидской державы?

– Сила не только в золоте, но в мудрости и военной доблести, – ответствовал Аристандр.

А в это время македонские военачальники шумно превозносили достоинства индюка бактрийской породы, привезенного из птичника при храме богини Иштар.

– О великий царь, – обратился Мазей к Александру, – не желаешь ли ты послушать песни в исполнении прекрасной Антигоны. Она знает все любовные песни гречанки Сафо.

Александр покачал головой:

– Нет, мне пока не до любовных песен. Я послушал бы героическую песнь о Гильгамеше. Кто может спеть ее?

– Есть один певец. Голос у него прекрасный. К тому же он грек.

Александр нахмурился:

– С каких это пор песнь о халдейском герое поют в Вавилоне греки?

– Такова была воля царя царей Дария, – пояснил Мазей.

– Воля Дария, – язвительно повторил Александр.

– Дарий преследовал талантливых людей, потому что в Вавилонии должно было греметь и славиться лишь одно имя – имя царя царей и царя всех народов Дария Третьего Кодомана. С его ведома вавилонские вельможи стали приглашать в свои дворцы чужеземцев. Кто не хотел прослыть отставшим от моды, должен был похваляться греческим скульптором, живописцем из Египта, чеканщиком из Лидии, вышивальщицей из Тира.

– Пресыщенная знать нуждалась во все более экзотических диковинках, надеясь, что искусство чужеземцев подогреет их чувства! – вспыхнул Александр. – Эту гнусную моду завела знать, безучастная ко всему вавилонскому. Но мне… мне все-таки хотелось бы услышать песнь о Гильгамеше в исполнении халдея.

Мазей был застигнут врасплох странным желанием македонского царя.

– Но, великий царь, твое желание именно сейчас трудновыполнимо. Хотя мне легче лишиться головы, чем не исполнить твоего желания.

– Я не привык, чтобы мне не повиновались, – жестко сказал Александр.

Мазей обратился к слуге, прислуживающему за пиршественным столом.

– Ты знаешь песню о Гильгамеше?

– Я не был бы халдеем, если бы не знал ее.

– Так спой царю.

Слуга смутился:

– Но у меня нет голоса… Я не смогу доставить царю удовольствие.

– Пой, как умеешь, – приказал Александр.

Бедный слуга был сам не свой – слишком велика была оказанная ему честь. Он с ужасом думал о том мгновении, когда должен будет издать первые звуки песни о герое Вавилонии – Гильгамеше. Послышался легкий вздох, а за ним – первые дрожащие звуки. Эти звуки напоминали пение нищих, просящих на улице милостыню. Хрипловатый голос тонул под высокими сводами дворцовых покоев.

Халдей пел, и голос его становился все уверенней. Красивая мелодия вскоре окрасилась истинным чувством певца. Одухотворенный голос звучал все уверенней, действуя на Александра умиротворяюще. Глаза халдея горели огнем былых тысячелетий шумерской и халдейской славы. В песне ожил голос героических предков и отзвук жизни тех, кто принес себя в жертву на алтарь отечества.

Халдей выбрал правильный путь к сердцу молодого царя маленькой неизвестной страны, которого сама жизнь назначила сокрушать прогнившие государства и заводить в них новые порядки.

Более двух тысяч вельмож и военачальников сидели за пиршественными столами и слушали по велению царя македонского песнь о Гильгамеше.

Меж столов стояли изукрашенные цветами чаны, откуда рабы без устали черпали ковшами вино, наливая его в кубки гостей.

Едва халдей закончил пение, снова был произнесен тост во славу нового царя царей, одержавшего победу над персами, во славу и честь Александра, царя македонского.

VIII

Впервые за несколько дней Птолемей очнулся и застонал от дикой, ослепляющей боли в раненой голове. Кто-то дотронулся до его плеча и сказал тихим голосом:

– Кажется, приходит в себя… Схожу приготовлю ему лекарства…

Другой голос обратился, вероятно, к нему:

– Ты слышишь? Все в порядке, не двигайся.

Птолемей приоткрыл глаза и снова закрыл от резкой боли. Если не двигаться, то боль затихала. Вздохнув, он услышал собственный стон и снова попытался приоткрыть глаза. Он удивился, что лежит в роскошных покоях, похожих на дворцовые. Его затуманенный взгляд блуждал по стенам, отделанным красным деревом и украшенным барельефами, высеченными на черном граните. Воздух в комнате был напоен сладким ароматом нарда.

«Неужели я в плену у персов?» – содрогнулся Птолемей и снова застонал.

Неожиданно к нему приблизилось чье-то лицо: черные волосы, прямой нос, пронзительные глаза.

– Клит? – с облегчением выдохнул он.

– Да, Птолемей. Это я.

– Мы в плену?.. У персов?..

– Нет.

– Тогда где?

Широкая улыбка озарила лицо Клита:

– В Вавилоне!.. Во дворце одного из персидских вельмож, который теперь по праву принадлежит тебе.

– Значит, мы победили… Кровавая была победа…

– Да, мы победили, а город городов открыл ворота перед победителями без битвы и осады… Тебе повезло, ты остался в живых…

– А Гефестион? – сердце Птолемея тревожно сжалось.

– И он жив, Птолемей. Опасность миновала, – успокоил друга Клит, заметив страх в его глазах.

– Да, но… я сам видел, как его ранили, он упал с коня под копыта персидских лошадей…

– Скоро мы все встретимся за пиршественным столом. Александр ждет тебя и Гефестиона, каждый день справляется о вашем здоровье…

– Слава богам! А где сейчас Гефестион?

– В своем дворце. Александр щедро одарил всех своих сподвижников и воинов. Ведь ему досталась сокровищница Дария. Мы все теперь сказочно богаты.

– А где мои воины?

– Воинам царь предоставил отдых, чтобы залечить раны, избавиться от недугов. Больных было больше, чем раненых. А главное, насладиться жизнью, ведь Вавилон – город греха. Здесь много красивых женщин. Выздоравливай скорее. Царю достался огромный гарем.

Птолемей попытался улыбнуться, но тут же сжал зубы от боли. Он ощупал тело, – руки и ноги оказались целы. На лбу выступили капли пота. И снова Птолемей ощутил смертельную усталость.

– Сейчас я позову Филиппа. Он быстро поставит тебя на ноги, – заметив состояние друга, поспешил сказать Клит.

Клит тут же приказал стоящему у входа рабу срочно позвать лекаря.

– Подожди, – окликнул друга Птолемей, – а сколько времени прошло?

– Ты был ранен семь дней назад, незадолго до окончания сражения. Парменион оказался в окружении, если бы Александр не подоспел вовремя, неизвестно, что бы случилось со всеми нами…

От болезненного биения в голове Птолемей снова застонал. Ему вдруг показалось, что жизнь оставляет его. Более того, он не мог избавиться от ощущения, что в лицо ему веет дыхание царства теней.

– Что с ним? – обеспокоенно спросил вбежавший лекарь.

Птолемей тяжело дышал и молчал. Филипп дал ему успокоительных снадобий, которые должны были облегчить боль и помочь заснуть.

Несмотря на резкую боль, Птолемей быстро погрузился в сон. Ему приснилась Таида…

Уютно устроившись в дорогой крытой повозке, которую ей удалось нанять у богатого купца большого каравана, Таида в смятении и тревоге приближалась к Вавилону.

Что ждет ее впереди? Удастся ли ей снова встретиться с Александром, о ближайшей коронации которого она узнала в дороге? Как встретит ее Птолемей, которому она должна срочно сообщить о готовящемся на Александра заговоре? Не следят ли уже за ней сторонники Персея? Эти вопросы будоражили ее, заставляя содрогаться от страха.

Но мысли о миссии, возложенной на нее жрицей Панаей, возвращали ей уверенность в свои силы. Таида решила, что, как только все определится, она направит Панае подробное письмо, а также пошлет приглашение Иоле с просьбой срочно приехать. Всю дорогу она думала об Иоле и скучала без нее.

У главных ворот города стража остановила повозку с Таидой и ее рабами и потребовала разрешения на въезд в город.

Таида сначала растерялась, но, заметив вдали военный отряд в доспехах македонских воинов, обрадовалась и решила подождать, чтобы въехать в город вместе с македонцами и разузнать, где можно разыскать Птолемея.

Впереди отряда скакал военачальник с несколькими воинами, следом за ними вооруженные всадники. Македонцы объезжали крепостные стены города, проверяя надежность охраны городских ворот.

Возглавлявший македонский отряд военачальник обратил внимание на дорогую повозку и поинтересовался у стражи, что случилось.

– Да вот, – объяснил стражник, – гостья из Афин без разрешения хочет попасть в город.

Занавески раздвинулись, и в полном блеске своей красоты перед военачальником предстала Таида.

– Меня никто не предупреждал, что надо иметь разрешение на въезд в город.

– Таида! Это же Таида! – воскликнул военачальник. – Что привело тебя в Вавилон?

В военачальнике Таида узнала Кратера, одного из приближенных царя.

– Рада встрече с тобой, Кратер, – приветствовала она его. – У меня есть важные новости из Афин для Птолемея.

– Доблестный Птолемей с нетерпением ждет их, – рассмеялся Кратер. – Уверен, что твое сообщение быстро вернет его к жизни.

– Он ранен? – прошептала Таида, неожиданно потеряв дар речи.

В эту минуту ей показалось, что она попала во власть опустошительного урагана.

– Не волнуйся, Таида, вчера он пришел в себя. Я велю проводить тебя в его дворец.

Она кивнула все еще не в состоянии свыкнуться с мыслью, что Птолемей ранен.

Двадцати всадникам Кратер наказал сопровождать Таиду во дворец к Птолемею.

Распахнулись ворота, и повозка с Таидой устремилась в город.

Это был добрый знак! Она не сомневалась, что Птолемей будет жить. Наконец-то близок берег, долгожданный берег после угроз Персея, после долгого плавания среди невзгод и потрясений.

Птолемею снова и снова снилась Таида.

Ее юное лицо было совсем рядом. Ее щека коснулась его щеки. Он крепко обнял ее. Его губы слились с ее губами. Дыхание у него перехватило. Он терял рассудок и летел в какую-то пропасть.

Он снова привлек ее к себе. Еще никогда, держа в объятиях женщину, он не чувствовал такого жара в крови и такого блаженства. От сознания этого он опять стремительно полетел в бездну. И горячо, в бреду бормотал:

– Ты лучшая из тысяч, десятка тысяч, из сотен тысяч женщин.

Именно в Таиде он надеялся найти близкое существо. Ему так недоставало сейчас женского тепла. Хотелось приникнуть к ее ногам и обнять без ненужных слов, только бы найти в ней покой, в котором он больше всего нуждался сейчас.

– Я хочу, чтобы ты была только моей, чтобы ты была всегда рядом.

– Я рядом, рядом с тобой, Птолемей! – ясно и отчетливо услышал он голос Таиды.

Он почувствовал, что на щеку ему упала слеза. И снова услышал голос Таиды:

– О Птолемей, очнись! Ты должен жить.

И тут он открыл глаза и слабым, но ясным голосом произнес:

– Таида! Значит, я жив? И ты рядом?..

Она вскрикнула от радости. Ее залитое слезами лицо засияло и сделалось еще прекраснее.

– Тебе нельзя говорить, Птолемей! Тебе нужен покой!

– Я, кажется, родился заново…

Она присела на скамью, стоящую у ложа Птолемея, и опустила ему на лоб прохладную ладонь, шепча:

– Спи! Спи!..

Когда Птолемей снова пробудился, Таида по-прежнему была около него, а всю комнату заливал солнечный свет.

– Таида, – шепотом позвал он ее, – я спал?

– Да, Птолемей, а сейчас уже день, и ты пробудился.

– И все эти долгие часы ты провела здесь, возле меня?

– Я прибыла в Вавилон два дня назад. И эти два дня я была с тобой.

– Ты, наверно, измучилась? Тебе нужен отдых!

– Нет, пока ты не встанешь на ноги, я не уйду от тебя ни на шаг.

Она, такая прекрасная, была совсем близко, а он в своей слабости даже не мог обнять ее и поцеловать.

Неожиданно за много дней Птолемей почувствовал сильный голод.

Таида сама принесла ему еду, и он тут же все съел.

– Мы победили!.. И я не умер!.. – с облегчением воскликнул он. – Расскажи мне про Вавилон!

– Я еще не была в городе.

– И очень хорошо. Вавилон – город соблазнов. Не гуляй по нему без меня.

Лицо Таиды с каждым его словом выражало все большее удивление. Не сон ли, что Птолемей очнулся, говорит с ней? Лекарь Филипп, личный врач царя, так тревожился за его жизнь!..

Она поцеловала его в губы, и он ответил на ее поцелуй, прошептав:

– Мне хочется верить, что нас больше ничто не разлучит.

Птолемей внимательно, впервые за долгие дни оглядел себя:

– Тебя не пугает кровь на моей одежде?

– Нет, любимый!..

– При Гавгамелах пролилось много крови, но это когда-нибудь кончится.

Он никак не мог понять, что происходит в ее душе. Она стояла перед ним более таинственная и непостижимая, чем когда-либо. Он любовался ее лицом, не веря, что она рядом с ним. Она выехала из Афин задолго до его ранения. Значит, она не из-за его недуга приехала к нему. Неужели ее снова позвал Александр?

– Что заставило тебя прибыть в Вавилон? – пристально глядя в глаза Таиде, спросил Птолемей.

Таида молчала. Она присела на край скамьи. Ее лицо было совсем близко от лица Птолемея.

И Птолемей заговорил снова:

– Войны и опасности разлучают людей. Я не хочу, чтобы из-за персов мы снова надолго расстались. Останься со мной навсегда, навсегда.

Он коснулся ее руки и сказал проникновенно и нежно:

– Таида…

И не удержался, чтобы не повторить этого прикосновения, взял обе ее руки в свои:

– Таида…

Он прошептал ее имя с тоской и болью. Потом выпустил ее руки и, словно дождавшись минуты, которую не могли отнять у него ни боги, ни Александр, притянул Таиду к своей груди, где чернели пятна крови на повязках.

Пусть кровь скрепит печатью их общее будущее. Пусть связующая сила крови станет несокрушимой.

Она склонилась к его губам. И губы их слились в едином чувстве.

Птолемей не выпускал Таиду из своих объятий, хотя и ощущал острую боль от еще не заживших ран. Он сознавал только, что наконец-то наступила минута, ради которой он мог от многого отречься и многое претерпеть. Кого благодарить за ее приход? Некогда размышлять об этом. Надо всей душой впитать каждую ее каплю, чьим бы даром она ни была. Может случиться, что она не повторится уже после его выздоровления, ведь впереди снова битвы, битвы, битвы, которым нет конца.

– Да, Таида, – страстно шептал он, глядя в ее большие синие глаза, – я уже сказал тебе, что у нас нет времени ждать, потому что, едва я встану на ноги, мне снова придется вместе с Александром выступить в поход против персов и разлучиться с тобой. Но прежде чем это случится, я хочу заполнить тобой всю свою жизнь. Только зная, что ты принадлежишь мне, что ты понимаешь меня, что моя воля стала твоей волей, моя жизнь – твоей жизнью, моя любовь – твоей любовью, только зная это, я смогу вместе с Александром победить.

Таида молчала, не в силах понять, что с ней происходит. Она обязана рассказать как можно скорее Птолемею все о пире в доме Персея, о готовящемся против Александра заговоре. Но она молчала, молчала так долго, что у Птолемея шевельнулось чувство обиды и недоверия.

– Может, ты не хочешь этого? Может, ты ждешь снова любви Александра и готова разделить его судьбу?

Таида продолжала молчать.

Птолемей вдруг разжал руки, выпустив ее из своих объятий.

– Ты продолжаешь молчать, – произнес он печально. – И я могу лишь догадаться, что ты думаешь не обо мне и не о нашей общей судьбе, а об Александре, ради которого ты готова пожертвовать своей жизнью.

Птолемей замолчал, стиснув зубы, и вдруг выкрикнул:

– Ты приехала к Александру? Говори!

– Как видно, тяжелое ранение лишает тебя рассудка. Я пришла к тебе, но ты не даешь мне и слова сказать.

– Говори! Отвечай, пока я окончательно не сошел с ума! – выкрикнул он. – Я как зверь, которого с натянутым луком преследуют по пятам, не давая ему ни отдыха, ни покоя.

Птолемей провел рукой по лбу и в изнеможении распластался на ложе. Горше всего была мысль о том, что Таида проделала нелегкий путь из Афин в Вавилон, видимо, только затем, чтобы встретиться с Александром. У него потемнело в глазах. Он застонал от боли, пронзившей его сердце.

Таида опустилась на колени перед ложем Птолемея. Коснувшись его лба, почувствовала, что он пышет жаром. Она не знала, что делать, как ему помочь, как привести в чувство, поэтому срочно послала за лекарем, решив отложить разговор о Персее до окончательного выздоровления Птолемея. Но Таида понимала, что именно сейчас он должен быть уверен в ней, должен думать, что она проделала столь длинный путь только ради него.

– Я люблю тебя и приехала только ради тебя, чтобы быть рядом… – тихо и нежно сказала она.

Птолемей приоткрыл глаза.

– Я очень устал, – сказал он слабым голосом и повторил: – Я очень устал… от бесконечных битв…

И снова полетел в бездну…

Но крепкий и закаленный организм Птолемея побеждал недуг. Раны заживали, силы возвращались, – сначала медленно, потом все быстрей и быстрей. Присутствие Таиды исцеляло его.

Через несколько дней после приезда Таиды Птолемей встал на ноги.

Большой поклонник и истинный ценитель прекрасного, Птолемей был рад встрече с новыми, незнакомыми предметами. Первыми его встретили мраморные ступени лестницы, устланные коврами, по которым он вместе с Таидой спустился в сводчатый коридор, ведущий на террасу.

Посреди террасы выстроились пилоны в вавилонском стиле. Между ними стояли мраморные статуи – произведения халдейских мастеров. Терраса была обсажена декоративным кустарником, пальмами и сикоморами. Отсюда открывался вид на Евфрат, воды которого плескались у самого дворца Птолемея.

Выйдя на террасу, Птолемей остановился и перевел дух.

– Я счастлив, что мы снова вместе, – сказал он и улыбнулся.

Они вышли в парк и сели на скамью в тени пальм.

К ногам Таиды подошли голуби, и она невольно вспомнила о легендарной Семирамиде.

– Семирамида была женщиной и выдающимся полководцем.

Птолемей с улыбкой посмотрел на Таиду. Неожиданный поворот ее мыслей всегда удивлял его.

– Лучше быть просто женщиной. Война – удел мужчин.

– Как знать!.. Женщинам многое по силам. Семирамида одержала славные победы!.. Покорила Мидийское царство, оттуда отправилась в Персию, затем в Египет, Ливию, Эфиопию. Она захватила для своего царства сотни тысяч рабов.

– Ты думаешь об Александре? – встревожился Птолемей. Ревность не давала ему покоя.

– Нет, нет. Я думаю о тебе прежде всего. Просто тридцатилетняя война, которую вела Семирамида, во многом повторяет путь Александра.

– Да, ты права… Лишь в Индии ей не повезло: после первых успехов она потеряла три четверти армии. Правда, это не повлияло на ее намерение одержать победу во что бы то ни стало. Александр тоже стремится к пределам Ойкумены… А почему ты вдруг вспомнила о Семирамиде?

– Это все голуби!..

– Голуби? – удивился Птолемей.

– Да. Однажды Семирамида была ранена стрелой в плечо. На своем быстром коне царица возвратилась в Вавилон. Личный астролог предупредил ее, что она не должна больше продолжать войну. Поэтому Семирамида, усмирив в себе ярость, вызванную дерзкими посланиями индийского царя, правила дальше в мире и согласии. Но ее сыну наскучила бесславная жизнь, и он организовал заговор против засидевшейся на троне матери. С помощью одного евнуха он решил ее убить.

Одна из белоснежных голубок вспорхнула на плечо Таиды. Та невольно улыбнулась и закончила рассказ:

– Царица, узнав о заговоре, добровольно передала сыну власть, потом вышла на балкон, превратилась в голубку и улетела… прямо в бессмертие!..

– И все-таки ты думаешь об Александре! – снова воскликнул Птолемей. – Признайся, я прав?

– И да, и нет. Да, потому что вас тоже ожидает бессмертие. Нет, потому что мне очень хорошо с тобой.

Таида прижалась к Птолемею. Сейчас она не хотела думать ни о своей миссии, ни о царе, который, наверняка зная, что она в Вавилоне, ни разу не вспомнил о ней. Она напомнит Александру о себе, но чуть позже. Пусть только окончательно окрепнет Птолемей.

А голубка кружилась над их головами, благословляя их союз. Затем она полетела к Евфрату.

– Куда она указывает нам путь? – спросила Таида Птолемея…

Александр, царь Македонский, решил принять титул царя Вавилона и четырех стран, древний титул вавилонских властителей. Решение было согласовано с вавилонскими жрецами и знатью, а также прорицателем Аристандром. Этим решением Александр подчеркивал как особое место Вавилона, так и свои права на мировое господство.

С незапамятных времен ни один царь не мог считаться царем, пока не брал в свои руки бразды Иштар. Эта церемония была принята царями Вавилона и проводилась ими в храме богини Иштар.

Ранним утром на восходе солнца Александр был вымыт, умащен маслами, одет в богатые одежды и украшен драгоценностями.

Александр сожалел, что ни Гефестион, ни Птолемей не смогут из-за состояния здоровья присутствовать на церемонии, так как были еще ослаблены после тяжелых ранений.

С думой о самых ближайших друзьях Александр поднялся на паланкин и уселся в кресло, которое торжественно понесли восемь самых знатных, атлетически сложенных воинов.

По обеим сторонам от кресла встали знатные вельможи с большими позолоченными пальмовыми листьями, привязанными к гибким стеблям тростника.

Прорицатель Аристандр занял место рядом с креслом царя среди вавилонских жрецов.

Советники трона в роскошных одеждах, сверкающих перевязями, мечами и позолоченными шнурами также спешили занять свои места в процессии.

Было похоже, что все обновили бороды: накладные, квадратные, многоярусные, с тщательно уложенными завитками из каракуля.

Александру показалось, что он видит самый необыкновенный в своей жизни спектакль.

Процессия тронулась.

Открывали шествие копейщики. За ними следовал отряд лучников, всегда вызывающих восторг у зрителей. Вслед за лучниками торжественно шествовали мужи Вавилона, на одеждах которых были вышиты символы советников. За ними шли царские оруженосцы, а затем несли паланкин с восседающим на царском кресле Александром, который сопровождали придворные, чиновники, дворцовые жрецы.

Несмотря на раннее утро, дорога Процессий была заполнена людьми.

Знатные горожане приветствовали Александра стоя, выставив вперед правую ногу и приложив руку к груди. Менее знатные падали перед царскими носилками на колени и бились лбами о землю.

Звучали трубы, слышались приветственные возгласы.

Александр с явным любопытством взирал на толпу. Он осознавал себя обладателем священной власти богов.

Таида с трудом уговорила Птолемея разрешить ей присутствовать на церемонии. Только после обещания оставаться незамеченной среди горожан Птолемей нехотя согласился.

Скрыв лицо под плотной вуалью, Таида следовала за процессией в толпе знатных горожан. Ее сопровождали рабы Птолемея. Она обрадовалась, увидев недалеко от носилок Александра Лисиппа, но твердо решила не обнаруживать своего присутствия на церемонии. Нужно уметь ждать! И она дождется своего звездного часа!.. Всмотревшись в лицо Александра, Таида отметила, что выражение его стало более жестким и надменным.

Внезапно она вздрогнула. Ей показалось или действительно в одежде богатого вавилонского горожанина в толпе был Персей. Он был шагах в десяти и упорно, с вызовом разглядывал ее. Таида сцепила руки в жесте изгонителей злых духов.

Процессия двигалась вперед, а Персей не спускал с нее глаз. Все остальные рабски склонили головы перед новым владыкой или бились лбами о землю. Только Персей держал голову высоко. Смелость Персея пугала.

Таида подумала, что, вернувшись во дворец, немедленно расскажет обо всем Птолемею. Но тут возникла новая неожиданность: Персей вдруг исчез и вновь появился уже на повороте, в толчее перед входом в храм. Они едва сделали сто шагов. Как ему удалось в такой сутолоке так быстро покинуть прежнее место и снова оказаться у нее на виду? Только призрак мог перемещаться так быстро. Но в Персее не было ничего призрачного. Он был реален, и она содрогалась от ощущения, что он рядом, что ей никуда от него не скрыться. Он следил за Таидой, и она чувствовала, как сильно бьется ее сердце.

«Не стоило выходить на улицу. Город полон враждебности, которая не проникает во дворец Птолемея. Как хорошо, что я окружена рабами», – подумала она.

Процессия повернула, чтобы войти на эспланаду. Персей остался за ее спиной, но он, вероятно, следил за Таидой, потому что она чувствовала на затылке странное ощущение тепла, будто бы близкое дыхание мужчины. Таида вспомнила о ласках Александра, и ей захотелось немедленно приблизиться к нему. Но плотная стена спин разделяла их.

На эспланаде храма приступили к предсказаниям: гадание по печени, по разлитому маслу, возлияние и само вопрошение богов. По выражению лица Александра Таида заметила, что ожидание для него было не из приятных. Хотя было известно со слов Птолемея, что прорицатель Аристандр дал благоприятный гороскоп относительно пребывания царя в Вавилоне, царь волновался.

Первое гадание по печени было благоприятное, второе, проба маслом, – неблагоприятное. Главный маг пролил воду на плиты и изучал форму и брызги влажных пятен. Прорицатель Аристандр удрученно поджал губы: неблагоприятно.

Александр побледнел. В толпе повисла тяжелая и мрачная, выжидающая тишина. К царю подошел хранитель звезд зиккурата с ларцом вопрошений. Царь вытянул табличку и протянул ее прорицателю Аристандру для прочтения. Прорицатель Аристандр улыбнулся. Благоприятно. Царь с облегчением вздохнул. Мрачные предзнаменования побеждены счастливыми, бояться нечего: можно приступать к коронации.

Прорицатель Аристандр предсказал Александру многое вместе с вавилонскими астрологами, но скрыл от царя, что повелитель умрет в Вавилоне.

Александр и сопровождающая его свита вошли в храм.

Статуя богини Иштар стояла в боевой колеснице, в которую был запряжен каменный лев.

Верховный жрец надел на Александра тиару и подвел его к священной статуе.

Встав перед статуей богини Иштар, Александр взял бразды из рук богини и торжественно произнес:

– Мардук повелел, Иштар одобрила, а Вавилон – свидетель.

Придворные, заполнившие храм, возгласили:

– Александр – царь Вавилона!

Народ, собравшийся вокруг храма, повторил:

– Александр – царь Вавилона!

На дороге Процессий эхом отозвалось:

– Да здравствует Александр – царь Вавилона и четырех стран света.

Таида, захваченная необычным торжественным зрелищем, забыла о Персее, а когда вспомнила и огляделась, то не обнаружила его среди собравшихся в храме.

Персей исчез. Надолго ли?

Выйдя из храма, Таида приказала рабам как можно быстро отнести ее на носилках во дворец Птолемея.

Ее присутствие на церемонии коронации осталось незамеченным.

IX

После торжественной, долгой, перегруженной церемониями коронации оставался еще последний акт: разбить священные печати, которые закрывали двери тронного зала царя Навуходоносора.

Дворец Навуходоносора заполняли знатные вавилонские вельможи.

Эллины, словно незваные гости, скромно держались в стороне. Клит, Кратер, Филота и Селевк возмущались, но молчали.

«Так царь и про своих забудет, кто принес ему победу, – кипел от гнева Клит. – Молчим. Пока молчим».

Пажи с факелами осветили массивные двери.

Все ждали торжественного момента.

К двери подошли управляющий дворца и верховный жрец.

Управляющий дворца вручил молоток верховному жрецу.

Жрец благословил священное орудие, передаваемое веками от одного вавилонского царя другому, и передал его Александру.

Двумя ударами Александр разбил две глиняные печати, покрытые слоем глазури.

Мазей распахнул перед Александром настежь двери.

Под звуки царского марша Александр в сопровождении двух жезлоносцев справа и слева вошел в тронный зал.

Взорам македонцев открылось истинное чудо! Александр слышал много похвал, восторженных отзывов о тронном зале, который все цари Вавилона украшали самыми драгоценными металлами и орнаментами. Но действительность превзошла воображение.

Александр шел к трону – креслу из кедра, с ножками в виде когтистой лапы льва из массивного золота, ручки тоже из массивного золота, а на спинке – инкрустация из слоновой кости и эбенового дерева. Над троном в толще стены было пробито круглое окно, изукрашенное драгоценными камнями. Из окна на трон падал переливчатый свет. На синем фоне изразцовых стен красными, желтыми и черными красками были изображены сцены основания Вавилона Мардуком.

Царь шел к трону по большим, толстым коврам, которые покрывали пол из каменных плит. В зале не было ни одного кресла, скамьи, стола, сундука или ларца без инкрустаций из золота, серебра или слоновой кости, малахита, перламутра, оникса.

Александр сел на трон, на котором восседал великий Навуходоносор. Теперь он полновластный царь Вавилона. Великого Вавилона. Исполнилась его честолюбивая мечта. Никто из вошедших в зал придворных не держал голову столь высоко, как он, отныне царь четырех стран света.

Придворные проходили перед троном в иерархическом порядке, низко склоняясь перед ним. Вельможи в парадном платье, жрецы, что произносили молитвы о его здравии, астрологи, сплетавшие гороскопы, прорицатели, что доискивались истины в нерушимой тени тайны.

Все одинаковы. Все подчинены его воле. Воле Александра. Лишь он один был избран и просвещен Зевсом, Амоном, теперь Мардуком. И в его руках – власть!

Александр поднял руку. Начал говорить.

В огромном зале зазвучал его красивый, властный голос. И глаза всех присутствующих устремились на него с обожанием. Наступила такая тишина, что, казалось, можно было услышать полет мотылька.

Глаза царя проникновенно светились. Они были сама жизнь, жизнь, одухотворенная страстной жаждой открытий.

– Вот уже более десяти тысячелетий Вавилония питает своей культурой весь мир, способствуя развитию соседних народов. Богам угодно было сделать ее кладезем мудрости и открытий. Страна между священными реками Тигром и Евфратом подарила миру гениев, которые не только стали творцами великой истории Халдейского государства, но сумели мощью своего выдающегося духа обогнать время.

Александр сделал короткую паузу, перевел дыхание, словно приготовился исполнить важнейшую миссию своей жизни, и вдохновенно продолжил:

– Да, именно халдеи первыми заложили основы математики и астрономии. Первыми открыли умножение, деление, возведение в степень, извлечение корня, дроби. Высчитали продолжительность солнечного года. Открыли час и минуту. Обнаружили земную ось. Вавилонские ученые рассчитали движение звезд по кругу и их кратчайшее расстояние от Солнца при восходе и заходе. Определили астрономическое начало времен года. Первыми наблюдали движение планет. Первыми высчитали скорость движения Луны и Солнца.

Каллисфен, с которым Александр вел длительные беседы об истории и науках Халдейского царства, об истории Вавилона, одобрительно кивал головой. Он был, как и все в зале, покорен своим царем и другом. Каллисфен сожалел, что рядом с ними в этот момент нет Аристотеля, который бы порадовался успехам своего выдающегося ученика.

– Вавилонские ученые сделали медицину серьезной наукой, опирающейся на результаты всесторонних наблюдений. Здесь были разработаны первые государственные договоры и первое государственное устройство. Да, во всем, что было, есть и будет на свете, неоспорима великая заслуга халдеев, могущественного, благородного и одаренного народа. Халдейский народ будет жить вечно, как вечно живут боги. Я, царь Вавилона и четырех стран света, повелеваю восстановить разрушенные персами храмы. Первым повелеваю восстановить храм великого Мардука. Халдеи, персы вели вас к гибели, разрушая ваши святыни. Я веду вас к Мардуку. Это хотел сказать вам я, Александр, ваш истинный царь и защитник.

В зале раздался чей-то громкий голос:

– Да живет вечно царь Александр!

– Да живет вечно Александр Великий! – подхватили все в зале.

На весь тронный зал зазвучали здравицы во славу нового владыки.

Каллисфен, охваченный, как и все в зале, восторгом и поклонением перед новым владыкой мира, воскликнул, обращаясь к Лисиппу, пожалуй, единственному молчаливо и с достоинством наблюдающему за происходящим:

– Жизнь! Какой великолепный спектакль, какая удивительная эпопея! Поверь мне, богам нужны тысячелетия на то, что люди делают за несколько дней…

– Людям надо вечно спешить, – в раздумье ответил Лисипп, – ведь их жизнь, в отличие от бессмертных богов, ограничена смертью…

К трону стали подходить представители городов, чтобы сложить к ногам Александра богатые дары и засвидетельствовать свое почтение новому повелителю. Все, кто преклонял перед великим царем колена и целовал подол его одежды и сандалии, получал от царя ответные подарки и право по-прежнему управлять своими городами. Некоторые сатрапы привезли Александру множество рабынь, полагая, что новый владыка будет не прочь пополнить ими свой гарем. Александр охотно принял в дар заморских прелестниц, чтобы раздать своим приближенным.

В последних рядах приглашенных стояли обитательницы царского гарема. Когда пришла их очередь, они с поклоном прошли перед троном, но никто не объявлял их имен.

Среди этих женщин было много красавиц и подростков.

Александр обратился к одной из них:

– Ты откуда?

– Я из Тира, царь.

– А ты?

– Я из Сард.

Царь поинтересовался у Мазея:

– Раз они принадлежат мне, я могу выдать их замуж?

– Ты волен делать с ними все, что угодно.

Александр обратился к Каллисфену:

– Когда окончательно уничтожим Персидское царство, устроим грандиозную свадьбу. Полюбуйтесь, каких только красавиц здесь нет!..

Каллисфен промолчал.

Почему-то именно в этот миг Лисипп вспомнил о Таиде.

– Кстати, Клит, я слышал, Таида в Вавилоне?

– Да, она на днях приехала в Вавилон к Птолемею.

Сердце скульптора сжалось от тоски.

После церемонии поздравлений в окружении пышной свиты и многочисленных телохранителей Александр отправился в главное святилище Вавилона. На нескольких повозках за ним везли посвятительные дары богу Мардуку – множество золотой и серебряной посуды, украшения из драгоценных камней.

У входа в храм жрецы попросили Александра сменить македонские одежды на вавилонские, как того требовал обычай. Царь без возражений согласился.

В сопровождении жрецов Александр вошел в храм и тут же поднял взгляд к Мардуку, восседающему на троне. Борода длинная, квадратная. В левой руке знаки власти – жезл и диадема, в правой – кривой меч. У ног золотого изваяния уютно устроилась красная змея, покорная богу тварь, в которой слились все четыре силы животного мира – четвероногое, птица, рыба и пресмыкающееся, что было выражено чешуей на туловище, скорпионьим хвостом, передними львиными лапами и задними когтями грифа.

По обеим сторонам от входа возвышались два алтаря: один золотой, на котором приносили в жертву только новорожденных животных, другой – предназначенный для животных жертв вообще.

Как только необходимые жертвы были принесены, жрецы заверили Александра, что Мардук благосклонен к нему и одобряет, что он занял место жестокого и несправедливого персидского царя.

Александр медленно поднял голову, посмотрел в глаза статуи божества. И получил его благосклонное одобрение. Глаза Мардука добродушно улыбались.

В городе начались праздненства.

На улицах было много народа. Многие жители украсили свои дома гирляндами из пальм и цветов.

На площади Хаммурапи был воздвигнут помост для продажи девушек с торгов. Сначала выставили на продажу самую красивую из всех девушек. Когда ее продали за большие деньги, глашатай вызвал другую. Очень богатые горожане наперебой старались набавить цену и покупали наиболее красивых девушек, многих себе в жены. Мужчины из простонародья брали и некрасивых и в придачу деньги, которые выручались от продажи красавиц. Так красавицы нередко выдавали замуж дурнушек.

В городском парке открылась площадка для схваток кулачных бойцов и евнухов. Каждый район города предлагал свое зрелище, свое развлечение. Хороводы танцующих под флейты и барабаны на одной улице сменялись самыми неожиданными масками на другой.

Особо изощрялись блудницы в квартале Терпимости. Губы женщин на ходу искали губы незнакомых мужчин. «Поцелуй, поцелуй меня…» – смеясь, предлагали женщины. В бесстыдной тесноте мужчины седлали женщин, а женщины мужчин.

С наступлением вечерней прохлады Александр устроил пышный праздник для своего войска.

Недалеко от крепостных стен Вавилона на широкой равнине, освещаемой тысячами факелов, заранее было приготовлено место для спортивных состязаний и всеобщего пиршества.

Первыми начались конные ристания. Александр тоже принял участие в скачках и одержал победу. Вторым к финишу пришел простой халдейский воин. Царь щедро наградил его и пригласил на пир в свой шатер. Не остались без подарков и остальные участники скачек.

После этого начались заезды колесниц, затем соревновались стрелки из лука и метатели дротиков.

Тем временем многочисленные слуги варили и жарили мясо на кострах, раскладывали изысканные яства на пестрых коврах, расстеленных прямо на земле, и выставляли вино.

Как только состязания закончились, началось пиршество, которое продлилось до утра.

Утром Александр приступил к раздаче денег своим воинам. Каждый простой воин получил кожаный мешочек, туго набитый монетами.

Высшим военачальникам достались дворцы, а некоторым целые города, с которых они имели право собирать ежегодный налоги в свою пользу.

Более тысячи наложниц из захваченного обоза поверженного Дария также были подарены особо отличившимся воинам.

К вечеру Александр вернулся во дворец.

Ранним утром, проснувшись на роскошном ложе царя Дария, на матрасе из козьих шкур, наполненном прохладной родниковой водой, Александр спустился вниз по лестнице, построенной в виде зиккурата, у подножия которой его уже поджидал евнух, держащий в руках тончайший халат, который он накинул ему на плечи.

Вавилонские и персидские вельможи ждали царя царей, склонившись в нижайших поклонах…

Александр с наслаждением опустился в золотую ванну, внимательно стал рассматривать кувшины, флаконы для натираний, искусно сделанные из чистого золота.

– Вот это действительно по-царски, вот что, по-видимому, и значит царствовать! – воскликнул он, нежась в душистой и теплой воде.

Здесь, в Вавилоне, Александр с удовольствием начал сживаться с азиатским бытом. Побежденный Восток своей роскошью исподволь завоевывал своего триумфатора.

Чрезмерное великолепие и нега жизни, бесконечная смена изысканных наслаждений – все это сказочное очарование досталось Александру в награду за его победы. В городе чудес Александр решил ненадолго забыться за золотыми кубками, среди шумного ликования пиров, черпая в них идеи новых дел и новых побед.

Пока царь Персии искал спасения от нечестивого Македонца в своем последнем бегстве, Александр начал украшать себя блеском восточного царского сана, собирать вокруг себя восточных вельмож, примиряясь с именем, с которым он боролся и которое он унизил, и начал задумываться над тем, как объединить знать Востока со знатью Македонии.

Едва новый повелитель вышел из ванны, слуги начали обряжать его в тяжелые роскошные царские одежды, золотые оплечья, пояса, украшенные многочисленными драгоценными камнями. Торжественно воздвигли высокую тиару на голову.

Александр, приняв твердое решение царствовать над всей Азией, решил носить одежды персидского царя, чтобы народы Азии окончательно признали его, видели в нем своего бога.

В пышных одеждах восточного владыки царь вышел в сопровождении многочисленной свиты в богатые покои дворца.

И по-мальчишески, забыв о царском сане, вскрикнул от радости. К нему навстречу шел улыбающийся Гефестион.

Они не виделись уже много дней. И Александр был несказанно рад выздоровлению друга.

– Гефестион, рад видеть тебя! Мы не виделись целую вечность!..

– Ты ли это, Александр? – воскликнул изумленный Гефестион, разглядывая великолепные персидские одежды. – Это ты? В платье персидского царя?

– Да, это я. Я принял титул царя царей и четырех стран света. Это было великолепно. Но как жаль, что тебя не было рядом.

Александр сделал знак телохранителям удалиться, чтобы остаться наедине с самым родным и преданным другом. Только с ним он забывал, что он царь, только с ним был предельно откровенен. Это была его самая первая и самая несокрушимая любовь, любовь души, скрепленная славными делами.

Заметив, что Гефестиону еще трудно стоять и ходить, он сам заботливо усадил его в кресло и сел напротив, невольно залюбовавшись мужественным, удивительно красивым лицом.

Некоторое время они молчали, наслаждаясь близостью друг друга. Александр перевел взгляд с темных глаз Гефестиона на его резко очерченные брови, на рот благородной формы, в очертания которого после ранения закралась скорбь. И Гефестион неотрывно смотрел на Александра. В его глазах, глубоких и проницательных, отражались далекие воспоминания.

Это произошло на берегу реки Кефис, в узкой долине между горами Херонеи, накануне сражения, когда им обоим едва исполнилось восемнадцать.

Тогда тоже их глаза встретились. И ни один не отвел взгляда. Гефестион проникновенно произнес фразу, которая запомнилась Александру на всю жизнь:

«С тобой я не сомневаюсь в победе. Ты будешь непобедим всегда».

Они поехали верхом вдоль берега реки. После долгой скачки, глянув на чистую воду реки, не сговариваясь, скинули одежды. Вода сначала обожгла, но потом оказалась приятной. И они долго плавали, веселились, обрызгивая друг друга, смеялись. Но, выходя из воды, Александр ощутил острую боль в стопе и увидел кровь. Вероятно, порезался об острые камни. Рана была глубокая.

Гефестион опустился на колено, стал осматривать рану, а Александр облокотился на его плечо.

«Промой хорошенько, чтобы не набрать в рану песка, а я отнесу тебя к Букефалу».

Александр сел на плоский камень и стал болтать ногой в воде, пока Гефестион не тронул его за плечо:

«Пошли, уже поздно. Нас могут начать искать в лагере».

Обхватив друга за шею, Александр увидел перед собой лицо юного улыбающегося бога. Над ним склонился живой Дионис.

Разящие наповал стрелы Эроса пронзили обоих. Они поняли друг друга без слов.

Это были острые, незабываемые минуты наслаждения. Завтра их ожидала битва. От предстоящей впереди опасности все чувства были обострены и неповторимы.

Гефестион поднялся первым и снова опустился перед возлюбленным другом на колени, закрыл рану губами и держал так, пока не остановилась кровь. Они молчали. Гефестион стоял на коленях в воде, а Александр лежал на песке, и яркое синее небо слепило ему глаза.

Чуть погодя Гефестион нагнулся, ополоснул лицо, распрямился и увидел улыбающегося Александра.

«Теперь мы один человек, – сказал будущий владыка мира».

Гефестион отнес царевича к Букефалу и, когда тот вскочил на коня, порвал свой хитон и перевязал ему пораненную ногу.

Когда Гефестион увидел Таиду рядом с Александром, он рассмеялся и сказал, что женщина всегда недолюбливает друзей своего любовника, затем не на шутку огорчился. Он сам никогда и ни с кем не изменял Александру, и Александр ценил верность друга больше всего на свете.

Сейчас они снова были единым целым.

Александр снял тиару и, крепко поцеловав друга в губы, первым заговорил:

– Я ждал, когда ты поправишься. Теперь вместе будем ловить Дария, захватим Сузы, Экбатаны, Персеполь, пройдем все страны на пути к Индии и океану, затем возвратимся в Вавилон. Вавилон, город чудес, будет столицей моего государства.

Царь повел друга в тронный зал, приблизился к высокой, длинной лестнице, ведущей к трону, стал подниматься…

Гефестион подошел к подножию лестницы, поднял вверх голову, следя за идущим по ступеням царем, позвал:

– Александр!..

Царь обернулся.

– Ведь перед битвой при Гавгамелах ты обещал, что она будет последней.

Александр сел на трон. Он был настроен решительно:

– Ты, Гефестион, как никто знаешь и понимаешь меня. Ответь!.. Можно ли остановиться, когда дорога на Восток открыта передо мной?..

– Нет! – был ответ друга.

– Я никогда не сомневался в тебе. Мы пойдем вместе до конца. Запомни: только те, кто смертельно завидуют моей славе, говорят о возвращении в Македонию. А большинство просто не привыкли к таким грандиозным победам, к таким обширным завоеваниям. Их устаревшие идеи мешают мне. И мы избавимся от всех, стоящих на моем пути.

Александр замолчал, будто всматриваясь в будущее, открытое только ему одному. Неожиданно встал с трона, поспешно спустился к другу. Приблизившись к Гефестиону, приложил к его губам перстень с царской печатью, приказывая хранить тайну. Словно самому себе, поведал свои мысли:

– Гефестион, мы пройдем через персидские земли и земли индов. Я сделаю весь мир единым государством. Я смешаю все народы, каждому повелю считать своим отечеством всю землю… Эллада и Азия будут едины… Но на все это Хронос отмерил мне очень мало времени…

Гефестион содрогнулся.

X

В эту ночь Таида долго не могла заснуть. Из ума не шли три образа: Александр, Птолемей и Персей.

Сегодня утром, когда Таида, прогуливаясь после завтрака по парку с Птолемеем, случайно выглянула на улицу, то увидела дорогую открытую повозку, в которой сидел Персей. Она сразу же поспешила в дом, сославшись на легкое недомогание, вызванное жарой.

Таида пока ни о чем не рассказывала Птолемею, так как ждала удобного момента, боясь, что ревнивый Птолемей неправильно поймет причину ее приезда в Вавилон. Кроме того, она надеялась на скорую встречу с Александром.

Сейчас, ночью, она содрогнулась, неожиданно вспомнив, как в Афинах Персей осушил кубок Исиды. Что означает в ее судьбе этот знак? Персей подчинит ее своей воле или?.. В памяти всплыли неистовые ласки, затем статуэтка Эринии, богини мщения, с собачьей головой и крыльями летучей мыши. Она не сомневалась, что это был подарок Персея, как угроза, если она не подчинится его воле.

Таида дотронулась до плеча Птолемея, но он не услышал ее. После бурных ласк он крепко спал. Было нестерпимо душно. Даже матрасы из козьих шкур, наполненные холодной родниковой водой, не спасали от жары.

Ощущение беспомощности и одиночества растревожило Таиду.

Еще мысленно кружась вокруг Александра, Птолемея и Персея, она задремала и вдруг отчетливо увидела себя с факелом в руке, сжигающей все на своем пути.

Персей тоже не сомкнул глаз в эту душную ночь. Он грезил наяву, мечтая о том дне, когда снова поймает Таиду в свои сети. Он был уверен: именно то, что нечестивый Македонец отверг ее, не ищет встречи с ней здесь, в Вавилоне, рано или поздно заставит гордую афинянку обдумать его, Персея, план. В самые ближайшие дни он найдет момент, чтобы заманить ее в свои сети, и заставит подчиниться своей воле. Таида попадется в западню, так тщательно им подготовленную, что она сама себя накажет, если вовремя не уничтожит Александра. Конечно, она не сможет вести открытую игру, чтобы не обнаружить себя, но у нее, едва выздоровеет Птолемей, появится возможность свободного передвижения в царском дворце. Паутина, которую будет плести он, постепенно станет такой плотной и густой, что Таида в конце концов задохнется и подчинится его воле. Скоро, совсем скоро он получит долгожданную возможность порадоваться, когда гетера уничтожит ненавистного Александра.

Но сначала он припугнет ее за то, что она уехала в Вавилон, не сообщив ему об этом.

Таида верила в прорицателей, которым самой судьбой было предначертано открывать завесу грядущего.

Жрица Паная во время их последнего разговора в Афинах передала Таиде письмо к знаменитой вавилонской прорицательнице Дамиссии, которая приходилась жрице дальней родственницей. Паная посоветовала Таиде, если у нее появятся какие-то сложности в Вавилоне, обязательно обратиться к Дамиссии за помощью и советом. Таиде и самой, неплохо владеющей даром пророчества, было интересно посетить знаменитую ясновидящую, молва о которой достигла даже далеких Афин.

Утром, проводив Птолемея впервые после выздоровления в царский дворец, гетера поспешила к Дамиссии. От слуг Таида узнала, что прорицательница пользуется большим уважением и почитанием в Вавилоне и к ее услугам прибегали даже при царском дворе.

Дамиссия, прочитав письмо жрицы Панаи, приветливо встретила Таиду в своем доме на окраине Вавилона. Она свободно владела греческим языком, так как по линии матери ее родословная шла от греков из Фессалии.

Таида поведала ей о своих тревогах.

Прорицательница внимательно разглядывала лицо гетеры, отдав должное его красоте, пристально всматривалась в печальные глаза.

В покоях Дамиссии стоял алтарь, различной формы треножники, на стенах висело множество амулетов, веревки, сплетенные из камыша, по движениям которых становилась ясна воля богов, словно они сами разговаривали с прорицателями.

Особое внимание Таиды привлек занавес со знаками зодиака, вышитыми серебром на грубошерстной ткани.

Именно к нему и подошла Дамиссия.

– Ты будешь много страдать, – сказала она.

– Страдать? Почему?

– Потому что в твоих жилах течет афинская кровь, которая доставляет немало хлопот всем поколениям вашей семьи. Из-за этого много выстрадаешь и ты.

Резко отдернув занавес, она устремила взгляд на устроенные за ним полки.

Там хранились настоящие сокровища. В груде камней самых различных пород желтел кусок солнечного камня. Пучки лекарственных трав соседствовали со всевозможными плодами и мисками с чудодейственными отварами. Отдельно хранились глиняные таблички, содержащие сведения халдейских астрологов о жизни небесных тел, об их влиянии на судьбы людей и животных. Рядом с ними лежали свитки папируса с записями египетских прорицателей и свитки шелка с толкованиями восточных магов. На отдельной полке лежала баранья печень, вылепленная из глины и испещренная надписями, объясняющими смысл указаний частей этого органа о грядущих событиях в государстве.

Из множества разнообразных предметов Дамиссия извлекла миску с водой из магического источника, поставила ее на пол и капнула туда несколько капель темной пахучей жидкости, которая тут же расплылась по поверхности воды.

Дамиссия заставила Таиду встать на колени перед миской, низко опустив голову. Рука прорицательницы совершила в воздухе несколько круговых движений, во время которых Дамиссия называла различные планеты. Потом она пробормотала заклинание на шумерском языке и стала внимательно изучать очертания пятен на поверхности воды.

Таиде на миг почудилось, что от напряжения у нее останавливается сердце. И когда чувство тревоги, казалось, окончательно парализовало ее, она услышала:

– Подобно оси, соединяющей два колеса, твоя жизнь соединена с судьбами двух людей. Один из них царь, другой – близкий к царю человек, который очень скоро станет царем. Его государство будет могущественным и породит много славных царских династий.

– Один из них царь, другой – станет царем, – в замешательстве повторила Таида.

– Твое сердце принадлежит обоим, и тебе суждено следовать и за одним, и за другим.

– А ты можешь указать мне дорогу, по которой я последую?

Дамиссия пристально вглядывалась в рисунок на воде, долго о чем-то размышляла, затем промолвила:

– Ты совсем скоро предстанешь перед очами царя. Но… после этого… я вижу огонь… скорее даже грандиозный пожар, который перевернет твою жизнь и принесет тебе страдания… На твоем пути стоит еще один мужчина, совсем рядом… Тебе надо бежать от него… Он принесет тебе одни беды…

Таида содрогнулась, невольно подумав о Персее, и настойчиво попросила:

– Я хочу узнать его имя.

– Такой милости не явили мне боги.

Женщины внимательно посмотрели в глаза друг другу.

– А буду ли я счастливой?

– Ты будешь счастливой, но тогда, когда потеряешь надежду на счастье. Цену истинного счастья тебе предопределено узнать в пору величайшей печали. Именно тогда на твоем пути появится мужчина, который обессмертит твое имя и воспитает твоего ребенка.

– Моего ребенка?

– Да, у тебя родится сын.

– А кто будет его отцом?

– Очертания не совсем ясны. Но скорее всего тот, кому суждено стать царем. Скоро сама обо всем узнаешь!..

Дамиссия велела Таиде встать с колен и, не говоря больше ни слова, проводила ее к выходу. И только выведя гостью в сад, на прощание заботливо предложила:

– Если тебе понадобится моя помощь в этом незнакомом городе, я всегда буду рада помочь тебе.

Едва крытые носилки Таиды, несомые атлетически сложенными рабами Птолемея, повернули за дом Дамиссии на безлюдную улицу, дорогу им преградили несколько вооруженных всадников, за которыми следовала богатая повозка. Один из всадников приблизился к носилкам, отдернул занавески и повелительным голосом тихо приказал Таиде:

– Немедленно выходи и прикажи рабам возвращаться, а сама пересаживайся в мою повозку!..

Перед Таидой был Персей!..

Сердце гетеры сжалось, но она быстро овладела собой. Сопротивляться было бесполезно, поэтому Таида приняла решение переговорить с Персеем.

Рабы опустили носилки на землю, и Таида, приказав им следовать без нее во дворец Птолемея, вместе с Персеем, соскочившим с лошади и передавшим ее телохранителям, взошла в его повозку.

– Значит, ты обратилась к Дамиссии? Тебя что-то очень сильно тревожит? Разве тебе не известно, что я один из лучших прорицателей в мире?

Персей вплотную придвинулся к Таиде и пристально посмотрел в ее глаза.

– Никто лучше меня не может предсказать будущее. Приоткрыть тебе завесу грядущего, божественная афинянка?

Таида заставила себя улыбнуться.

– А почему бы и нет? Куда ты везешь меня? – поинтересовалась она.

– В свой дворец. Помнишь, я предупреждал тебя, что ты никуда от меня не скроешься. Мне будет известен каждый твой шаг. Я выбрал именно тебя, гордость Афин, города, который ненавидит Македонца, орудием своей мести. А теперь ответь, почему без моего разрешения ты покинула Афины?

– Ты же сам приказал мне ехать в Вавилон, – безмятежно проговорила Таида. – Подвернулся удобный случай быстро добраться до этого города, полного неожиданностей и чудес.

Покорность и сговорчивость Таиды настораживала. Персей чувствовал, что она пытается выиграть время, чтобы усыпить его бдительность. Но сначала он хотел просто насладиться общением с гетерой.

Повозка остановилась перед огромным роскошным дворцом, скрытым рядами стройных пальм.

Когда Таида вошла в просторную прихожую дома Персея, она почувствовала что-то предостерегающее в мрачных ликах шеду, чьи величественные и бесстрастные черты так хорошо запечатлел камень.

Рослые темнокожие рабы распростерлись ниц перед своим повелителем. Персей, не обратив на рабов никакого внимания, подошел к Таиде и крепко поцеловал ее.

– Прекрасная Таида! Твои глаза озаряют мои покои!

Хотя был еще день, в доме у Персея, как у всех сибаритов, царила искусственная полутьма, и светильники струили приятный свет на красивые полы и резные потолки.

Таида загадочно улыбнулась.

Они стояли, прижавшись друг к другу, в окружении коленопреклоненных рабов, не смеющих поднять глаза на хозяина.

Персей внезапно почувствовал себя влюбленным. Это было для него полной неожиданностью, как гром среди ясного неба. Он попытался завести с гетерой веселый и непринужденный разговор, повел ее по всему дворцу, где, как и в его доме в Афинах, были собраны многие сокровища мира.

– Я слышала, что ты богат, – задумчиво сказала Таида, – но я не подозревала, что твое богатство так огромно.

– У кого нет богатства, тот не знает всех радостей жизни. В обладании богатством есть нечто возвышенное. Оно дарит нам божественную власть над людьми.

Персей явно хотел подчинить Таиду своей воле. А ей было как-то не по себе. Она напряженно думала, как спрятаться от нацеленных в нее стрел.

Войдя в большой зал, стены которого были задрапированы тяжелыми золотистыми тканями, Персей хлопнул в ладоши. И, словно по волшебству, чернокожие мальчики-подростки мгновенно поставили перед ними стол с самыми изысканными блюдами и экзотическими восточными фруктами и ложа, покрытые шкурами леопардов.

Персей возлег напротив Таиды, чтобы лучше видеть выражение ее лица.

В тот же миг из-за занавесей зазвучала томная восточная мелодия. Персей обратился к Таиде:

– Стремилась ли ты когда-нибудь, живя в этом полном превратностей мире, заглянуть в будущее и увидеть, чему суждено свершиться?

Таида кивнула. Она умела предугадывать будущее, но не отваживалась серьезно проникнуть в тонкие нити судьбы.

– Если хочешь, – продолжал Персей, – мы силой мудрости вместе проникнем в будущее, узнаем о судьбах живых. Эти драмы поразительнее трагедий Эсхила и Софокла.

– Неужели мысль человека может проникнуть так далеко?

– Хочешь испробовать силу моих знаний, Таида, и увидеть свою судьбу?

Она подумала об Александре и Птолемее одновременно: с кем из них соединится ее судьба? Веря и не веря, она сказала:

– Мне страшно, а вдруг знание будущего только омрачит настоящее?

– Но ты же не побоялась обратиться к Дамиссии. Я знал, что ты рано или поздно пойдешь к ней. Мои предсказания более глубоки и точны. Я сам видел твою судьбу. Мойры, столь жестокие к другим, лишь для тебя одной ткут пряжу счастья и любви. Пойдешь ли ты взглянуть на свою участь, чтобы заранее насладиться ею?

И снова сердце Таиды спросило ее: «Александр или Птолемей?» И она ответила согласием.

Персей взял ее за руку.

Они миновали ряд колонн, по обе стороны которых били фонтаны, и спустились по широкой лестнице в сад. Начало темнеть. Луна уже стояла высоко в небе. Цветы, которые спали днем, наполняли дурманящим ароматом вечерний воздух.

– Куда ты ведешь меня, Персей? – спросила Таида с удивлением, снова невольно вспомнив о кубке Исиды, из которого выпил вино в ее доме Персей. Она заметила в его глазах неподдельную страсть, и ей стало не по себе.

Персей указал на маленькое строение в конце аллеи:

– В храм, где царствуют мойры. Наше с тобой таинство должно свершиться в этом священном месте.

Они вошли в узкий коридор. Персей поднял занавес, и Таида шагнула вперед, внезапно оказавшись во мраке.

– Сейчас я зажгу светильники, – успокоил ее Персей.

Едва мягкий свет озарил все вокруг, Таида увидела, что они находятся в небольшой комнате. Посреди стоял маленький алтарь, а рядом бронзовый треножник. В углу – широкое ложе, застланное белоснежными козьими шкурами.

Персей стал перед алтарем и положил на него свой венок. Затем вылил в чашу, установленную на треножнике, содержимое серебряного сосуда. Мгновенно над треножником взметнулось колеблющееся пламя. Персей отступил назад и стал рядом с Таидой. Он прошептал несколько непонятных слов.

Занавеси позади алтаря медленно раздвинулись.

Таида увидела перед собой зал великолепного дворца. Посредине возвышался трон. На этом фоне возникла чья-то тень и остановилась напротив Таиды. И вдруг Таида узнала себя.

Но вот появился новый призрак. Лицо его было скрыто гиматием. Он опустился на колени перед тенью Таиды, взял ее за руку и указал на трон.

Сердце Таиды учащенно забилось.

– Открыть ли ему лицо? – прошептал голос Персея.

– О да! – тихо ответила Таида.

Персей поднял руку. Призрак сбросил скрывающий его гиматий. Перед тенью Таиды стоял Персей!

– Вот твоя судьба, – прошептал он ей на ухо. – Ты мечтала увидеть Александра, но твоя судьба в моих руках.

Таида вздрогнула.

– Я повелевал судьбами многих людей. Теперь ты подаришь нам новую судьбу. Ты уничтожишь Александра, и мы, а не он, завоюем весь мир.

Таида почувствовала, что она находится во власти этого страшного и могущественного человека, и испугалась. Мысли ее путались. Слишком неожиданной получилась эта встреча. Но вдруг она ощутила рядом незримое присутствие жрицы Панаи и поняла, что не имеет права сдаваться.

Птолемей возвратился в свой дом из царского дворца поздним вечером. Александр был рад его выздоровлению и долго не хотел отпускать. Вместе с друзьями они обсуждали все детали нового предстоящего похода. Царь ни разу не вспомнил о Таиде, хотя наверняка знал о ее приезде в Вавилон, и Птолемей был рад этому.

Верный раб Дексий приветствовал Птолемея и доложил, что дома все в порядке. Птолемей удивился, что Таида не встретила его. Он хотел немедленно видеть ее. Но Дексий с трудом выговорил:

– Таиды нет во дворце.

– Где она? – спросил Птолемей упавшим голосом.

– Я боюсь опечалить твое сердце.

– Говори, не бойся.

Недоброе предчувствие закралось в душу Птолемея.

– Вскоре после твоего отъезда в царский дворец она быстро собралась и отправилась к Дамиссии.

– Кто это?

– Местная прорицательница.

Птолемей удивился.

– И что случилось дальше?

– Когда она возвращалась домой, ее остановил богатый горожанин, и они вместе пересели в его повозку, приказав твоим рабам немедленно возвращаться во дворец.

– Значит, она ждала, когда я уеду! – вспылил Птолемей, но все же поинтересовался: – И рабы не проследили, куда она уехала?

– Лошади скачут быстрее рабов, – печально ответил преданный Дексий.

Птолемей напряг всю свою волю, чтобы эта весть не подкосила его. С детства у него был твердый и решительный характер, но тут он растерялся. Искать Таиду в огромном незнакомом городе было бесполезно. Наверняка она отправилась к своему возлюбленному, который поджидал ее. Не вызывало сомнений, что они заранее договорились о встрече.

Дексий виновато смотрел на своего повелителя.

Чувствуя невыносимую тяжесть в голове, Птолемей устало сказал:

– За последнее время я видел много крови и смертей. Мне хотелось бы пожить без кровопролитий и трупов, окружить свою жизнь тем, что человеку всего дороже. Должна же судьба улыбнуться мне.

Но Таида задела его сердце и неотступно стояла перед его мысленным взором, роскошная и желанная.

Он понурил голову, плечи его опустились. Обида на Таиду изменила его лицо. Оно покрылось сеткой морщин, горе углубило и подчеркнуло их.

«Так вот в чем дело, – рассуждал про себя Птолемей, – она приехала в Вавилон к своим любовникам за новыми развлечениями. А я-то поверил, что она приехала подарить мне свое сердце. Я сломлю ее гордыню своим безразличием, как Александр. И она будет, будет моею».

Птолемей прождал Таиду всю ночь. Наутро он решил тотчас уехать из Вавилона в военный лагерь, не дожидаясь ее возвращения.

Перед тем как покинуть дворец, он объяснил Дексию:

– Всем нам предстоят тяжелые испытания, нас снова ждут битвы. Через месяц мы вновь выступим против персов, чтобы окончательно уничтожить Дария.

– Да хранит тебя божественный Зевс!.. Что прикажешь ты мне? – поинтересовался огорченный отъездом своего повелителя Дексий.

Лицо Птолемея омрачилось.

– Передай Таиде, если она, конечно, вернется, что Александр приказал мне срочно покинуть Вавилон.

Знала бы Таида, сколько душевных мук принесла она Птолемею.

Знал бы Птолемей, что Таида всю ночь думала только о нем, содрогалась при мысли, что он ждет ее, чувствовала, что он неправильно истолкует рассказ рабов о ее таинственном исчезновении. Знал бы, что она не могла вырваться из цепких неистовых объятий Персея, ласки которого заставляли ее содрогаться от ненависти и отвращения. Но она терпела, потому что жизнь его, Птолемея, жизнь Александра и жизнь ее, Таиды, зависели в эту ночь только от того, выдержит ли она битву. Она думала только о мщении Персею и ненавистным персам, сторонником которых, в чем она уже не сомневалась, с горсткой продажных афинян он был.

Персей, сжимая Таиду в своих яростных объятиях, исступленно целуя и овладевая ею, тоже думал только о мщении македонскому царю.

– Так слушай же, – шептал он во время неистовых ласк, – ты скорей ляжешь в могилу, чем будешь в его объятиях. Не думаешь ли ты, что Персей уступит этому вонючему Македонцу? Если так, ты просто глупа. Ты в моей власти!

И он снова грубо наваливался на нее. Его дыхание обжигало ей лицо. Таида не на шутку испугалась его яростного исступления, но вырваться из цепких рук не было возможности. Отдаваясь ласкам, она мысленно искала пути к бегству, но оставалось только ждать удобного момента.

Утром, едва Персей открыл глаза, Таида наконец решилась:

– Выслушай меня, Персей!

Его глаза сверкнули, как показалось Таиде, недобрым огнем:

– Говори!

– Меня наверняка уже ищут. Прикажи доставить меня к Птолемею. Иначе как я смогу осуществить задуманное тобою.

Она наклонилась к нему и провела пальцами по его щеке, шее, груди.

– Не думай, что меня не трогает твоя близость… Но…

– Что но?..

Он схватил ее за руку, причинив резкую боль. Таида вырвала руку и разрыдалась. Выдержав паузу, Персей спросил:

– Ты еще влюблена в него?

– В кого? – она попыталась наивно удивиться.

– Не притворяйся. Конечно, в Александра. Птолемей не нужен тебе. Он только тропинка к сердцу царя.

Она подняла голову и в растерянности посмотрела на него, будто он сказал что-то необыкновенное.

– Это не любовь, поверь мне. Это загадка отвержения. Александр отверг меня, – эта загадка будоражит мне кровь.

Глаза Персея потеплели.

Таида начала успокаиваться, мгновенно сообразив, что она нашла необходимую нить в запутанном лабиринте их разговора.

Персей же продолжал искусно играть на чувствах Таиды:

– Нерасположение открывает в сердце, которое от него страдает, страшные муки ревности…

– Нет, ревности нет… Возмущение собой от поражения, от своего бессилия. О великая Афродита! Мужчины смотрят на меня с вожделением, женщины – с завистью… Поэты и художники превозносят мои достоинства. Если я обладаю всем, что жаждут мужчины, почему же он так холоден и пренебрежителен ко мне? За две недели, что я провела в Вавилоне, он ни разу не послал за мной…

Персей грубо оборвал ее:

– Запомни, ты должна ожесточить свое сердце. Сейчас ты прежде всего орудие возмездия Афин.

Глядя в упор на Таиду, гладя ее прекрасное, обнаженное тело, он спросил:

– Что ты собираешься предпринять?

Таида понимала, что надо довести игру до конца, быть предельно искренней. Яркий румянец покрыл ее щеки. Обессиленным голосом она прошептала:

– То, о чем ты меня просишь, ужасно. Я слабая женщина! Я всего лишь служительница Афродиты!..

Она поднялась с ложа и как бы случайно задела массивную чашу, которая упала и сильно ударила ее по ногам. От боли Таида вскрикнула и упала на колени перед Персеем.

Утренние лучи солнца осветили совершенные формы ее обнаженного тела, нежную матовую кожу. Сейчас, в этой коленопреклоненной позе она была трогательно хороша. Персей помог ей подняться. Она не отклонила помощь, а крепко обвила его руками.

Персей взволнованно зашептал:

– Помоги мне, и ты станешь самой богатой женщиной во всей Аттике, снова вернешься в Афины. Ты ведь знаешь, как в Афинах тоскуют по тебе.

– Чего ты ждешь от меня?

– Надо остановить чреватую опасностями войну. Убийство Македонца не злодеяние. Оно должно быть совершено во благо народов.

Таида невольно отшатнулась. Так зловеще прозвучали слова Персея. Ответом ему был уничтожающий взгляд. Она словно дразнила его, и он страстно возжелал ее, но она отстранилась. Жгучая ревность внезапно пронзила Персея:

– Ты любишь его!..

Она вздрогнула и сжала губы.

– Какое тебе дело до моих чувств?

– Так ты поможешь мне или нет? – спросил он угрожающе, вплотную подойдя к ней.

Метнув в него острый, будто копье, взгляд, Таида зловеще прошептала:

– Ты заодно с персами!

– Таида!

– Ты знаешь, сколько горя персы причинили моему знатному роду. Они убили мою мать!..

– А ты знаешь, что Александр уничтожил весь мой род?

Но она уже не могла лукавить, не могла сдерживать себя:

– Я знаю только одно, что победить Александра не может никто, слава о его армий и о силе его оружия распространилась по всему миру.

Таида накинула на себя хитон. Спокойно посмотрела на Персея. Ее невозмутимость привела его в бешенство:

– Ты афинянка! И запомни: убийство Александра было бы на руку всей Аттике и принесло бы тебе посмертную славу.

Их взгляды встретились. Суровый и жесткий Персея и ясный, словно пронизанный солнечными лучами, взгляд Таиды.

Внезапно Таида обернулась и увидела в глубине комнаты, у выхода, закутанного в гиматий мужчину, который пристально изучал ее лицо.

Угроза, исходившая от Персея и незнакомца, заставила ее содрогнуться. Однако, вспомнив наставления жрицы Панаи, она твердо решила разоблачить заговор против Александра. Но сначала необходимо было все разузнать. И Таида снова изобразила на своем лице неподдельный страх.

Увидев испуг на лице Таиды, Персей, довольный, улыбнулся:

– Запомни, тебе никуда от нас не скрыться. Ты хотела незаметно исчезнуть, и мы тут же настигли тебя в Вавилоне. Если ты надумаешь предупредить царя, тебя ждет неминуемая гибель. За каждым твоим шагом будут следить. Месть Александру должна исходить из самого сердца Эллады – Афин!..

Таида улыбнулась Персею своей самой обворожительной улыбкой:

– О Персей, как строг ты со мной. Хорошо. Я буду молчать. Но это не единственное, что я обещаю тебе.

Она подошла к нему совсем близко, пристально посмотрела в его глаза. И услышала жесткие слова:

– Мы ждем от тебя действий…

– Кто мы?

– Знатные афиняне…

– А не сторонники Дария? – переспросила она.

– Не задавай лишних вопросов.

Таида кивнула головой.

– Не бойся, я не разочарую тебя.

Персей неумолимо продолжал:

– Сами боги помогут нам. Поручи кому-нибудь из пажей заколоть его в парке. Он всегда прогуливается там утром. Заплати им любую сумму. Можешь обещать им возвращение на родину. Многие тоскуют по Македонии. Я не откажу в любой награде за его смерть.

От Таиды не укрылось, что незнакомец пристально наблюдает за ними, и она уже твердым голосом сказала:

– Я буду безжалостной… Но мои услуги стоят очень дорого.

Он протянул ей мешочек, туго набитый монетами:

– Хватит?

Взвесив мешочек на ладони, она вернула его.

– Ты смеешься надо мной. Столько мне платят за одну ночь. Разве ты не помнишь?

Персей, оценив сказанное гетерой как полное согласие с его планами, протянул ей другой кошелек:

– Теперь хватит?

– Для начала пожалуй, – кивнула она. – А теперь вели отвезти меня во дворец к Птолемею. Когда мы встретимся?

– Я сам найду тебя. Не ищи встречи со мной.

Когда богатая повозка везла Таиду по улицам Вавилона, слова Персея снова и снова будоражили ее душу. Она отчетливо слышала его голос: «Ты найдешь утешение в мести!..»

Во дворце Птолемея ее никто не ждал.

Догадавшись со слов Дексия о причине внезапного отъезда Птолемея, остро ощутив свое одиночество в большом незнакомом городе, Таида решила снять дом недалеко от царского дворца и срочно вызвать в Вавилон Иолу.

XI

Лисили проснулся засветло. Все дни, связанные с церемонией принятия Александром титула царя царей и четырех стран света, царя Вавилона, были перегружены многочисленными праздниками и многолюдными пирами, не дававшими ему возможности познакомиться с великим городом. Увидеть Вавилон Лисипп мечтал с юности.

Накануне вечером к Лисиппу в мастерскую заглянул Александр. В последнее время царь всегда просил скульптора селиться с ним в одном дворце, предоставляя ему для работы просторные и удобные помещения на выбор. Так было и на этот раз. За эти семь лет Лисипп, пожалуй, один из немногих посвящал себя целиком творчеству, не испытывая нужды. Он был всегда рядом с царем, всегда встречал Александра почтительным взглядом.

Александр уважал молчаливую, склонную к размышлениям натуру скульптора и потому начинал разговор обычно первым.

– За последние дни у меня не было времени заглянуть к тебе. Чем ты удивишь сегодня?

– Мне удалось обработать великолепный кусок мрамора. Он небольшой, но я, кажется, смогу вернуться к осуществлению своей мечты. Я всегда говорил тебе, царь, что пока не закончу этот труд, не имею права умереть. Надеюсь, великие боги не откажут мне в покровительстве.

– Смею ли я узнать твою тайну?

– Ты знаешь о моей тайне. Это твоя любовь – великий Геракл. Хочу запечатлеть в мраморе еще один из его подвигов…

Глаза ваятеля сияли.

– Геракла, победившего немейского льва, ты подарил мне после победы над Фивами. Какой подвиг Геракла ты подаришь мне теперь, после победы при Гавгамелах?

– Скульптура еще в работе, но я с удовольствием покажу ее тебе.

Лисипп подошел к одной из своих работ, которые он сразу же после приезда в Вавилон успел расставить в своей новой мастерской, сдернул ткань.

Александр остановился перед изваянием в немом восхищении. Перед ним был Геракл, убивающий лернейскую гидру. Мужественный взгляд героя, казалось, говорил: «Во мне слиты воедино подвиги героев Эллады. Смотри на меня, и ты тоже станешь одним из героев».

– Повинуясь воле Зевса, Геракл покорно переносил жестокие удары судьбы. Он воевал и побеждал темные и злые силы, – задумчиво произнес Александр.

Лисипп посмотрел на царя и без слов понял его. Отдых уже наскучил ему. Полководец снова рвался встретиться лицом к лицу с персами.

Александр все еще не произнес ни слова о новом замысле скульптора, который мог истолковать его молчание как знак неодобрения. Поэтому Лисипп скромно произнес:

– Если я не угодил тебе, прости меня.

Смысл его слов мгновенно дошел до Александра, он улыбнулся:

– Напротив. Твое искусство вливает в меня новые силы.

– О, я не достоин столь великой оценки.

– Ты достоин любви и почитания всего народа Эллады.

– Поверь, я довольствуюсь малым. Были бы резец да камень, да бронза для отливки некоторых скульптур.

– А всеобщее признание, слава и власть не нужны тебе? – удивился царь.

– Нет.

Александр внимательно посмотрел в глаза Лисиппа. Тот спокойно выдержал его взгляд и с достоинством ответил:

– Источник искусства заключается не в признании, не в славе и не во власти. Он во мне. И этого никто из людей не в состоянии ни отнять, ни дать мне.

– В таком случае, какой смысл в твоем искусстве, если люди и слава безразличны тебе?

– Я творю из любви к жизни, мне нет дела до мира, который чинит насилие над жизнью.

– Значит, твое искусство существует само по себе?

– Искусство – это чистейший родник для тех, кого мучит жажда.

– Я понял тебя, Лисипп. Твой Геракл, даже в незаконченном виде, придал мне силы, как живительный источник. Мир преклонит перед тобой колена, твое имя войдет в историю, хотя ты и равнодушен к славе.

Царь допоздна засиделся в мастерской скульптора.

Лисиппу не терпелось поскорее познакомиться с Вавилоном. Он выскользнул из царского дворца на улицу и ускорил шаги. Ему навстречу уже спешили ранние прохожие. Он с интересом рассматривал одеяние вавилонян: длинные льняные хитоны, у многих доходящие до пят, поверх – другие, из тонкой шерсти. Некоторые сверху накидывали белоснежную хламиду. Обувь походила на беотийские сапоги. На головах возвышались тюрбаны. Но особое внимание скульптор обратил на то, что у каждого был перстень с печатью и посох искусной работы. Сверху посохи были украшены яблоком или розой, лилией или орлом. Лисипп понял, что ходить с посохом без подобного изображения в Вавилоне не принято. Вероятно, поэтому многие прохожие, в свою очередь, с удивлением рассматривали его.

Он решил пройтись по Вавилону пешком и на первом же перекрестке свернул в узкую, кривую улочку с запутанной планировкой. Здесь, в отличие от главных улиц, по которым они как победители въехали в город, окна домов глядели наружу. Во дворах женщины, торопясь, раздували очаги. Это, без сомнения, был квартал, где жили ремесленники и мелкие торговцы.

Узкие закоулки, перекрытые от одной плоской крыши до другой пальмовыми ветвями, все больше оглашались криками. С каждым шагом все громче раздавались голоса и все больше появлялось прохожих. Одни почтительно здоровались друг с другом, другие, если сталкивались, кричали и выразительно жестикулировали.

Углубляясь все дальше в город, Лисипп попал в крытый рынок. Разнообразие товаров поражало. У торговцев на шее висела цеховая табличка, разрешение на торговлю. Он заметил рыночных стражников, которые требовали от торговцев табличку или печать, подтверждавшие право торговать.

Лисипп задержался у прилавка, где продавались парики и бороды. Для лучшего показа товара они были прикреплены к деревянным и глиняным маскам. Каких только бород и париков здесь не было! Бороды и парики для жрецов, воинов, писцов, торговцев, ремесленников, сделанные из руна ягнят для богатых и жесткой пеньки для бедных. Особо дорогие бороды на трех посвязках для высшей знати и верховных жрецов показывали на рабах, одетых в платье, соответствовавшее чину. У рабов было серьезное выражение лица и печальные глаза. По всей видимости, до того, как попасть в рабство, они занимали высокие посты в своих государствах, так как держались с подчеркнутым достоинством.

Прибавив шагу, Лисипп оказался на рынке для более богатых покупателей, одетых в дорогие, добротные одежды. Кое-кто неспешно прохаживался между торговых рядов в сопровождении невольников с опахалами от мух или зонтиками от палящего солнца. Некоторых несли по рынку в паланкинах.

Вавилоняне громко распевали хвалу своему товару.

С большим вниманием Лисипп рассматривал торговые ряды и выставленные в них товары. Вдруг скульптор наткнулся взглядом на нечто неожиданное, вызвавшее в его душе неподдельное восхищение. Это были странные, выразительные фигуры, символизирующие оплодотворение сказочных чудовищ: драконов, грифов, львов, змей, коней… А рядом с ними соседствовали изображения беременных женщин с чувственными лицами и огромными грудями. Ни у одной статуэтки не было одинакового выражении лица. Некоторые лица отличались невинным взглядом и улыбкой стыдливой девственницы. Какими бы откровенными ни были изображения, ни одну из этих статуэток нельзя было упрекнуть в непристойности. Критские возбуждающие терракоты, сидонские фаллические изваяния, мемфисские брачные фигурки были гораздо бесстыдней, чем статуэтки, которые сейчас были перед его глазами. Скульптор оценил изысканную тщательность исполнения каждой детали. Реализм вавилонских мастеров вызывал скорее созерцательное любопытство, чем болезненное внимание к бесстыдству.

Рядом с этими фигурами, выполненными в различном материале, – раскрашенной глине, слоновой кости и серебре, – множество изваяний Иштар, Мардука, Ану, Энлиля, Шамаша, Сина и Набу.

Лисипп мало знал о вавилонских богах, но угадывал их достоинства, разбираясь в отличающих их символах: Син – божество, олицетворяющее луну, Энлиль – землю, Ану – небо.

Утро и рыночная суета были в разгаре, когда Лисипп добрался до площади, где билось сердце торгового Вавилона. Ни в одном из знакомых ему городов не было такой площади, как Меркеш, такой внушительной и торжественной, с таким количеством продаваемого и покупаемого золота, серебра и слоновой кости на Биду у прохожих, с громкими выкриками участников торгов.

Около колонн с изображениями крылатых быков разместились столы банкиров и менял. На спицы, прикрепленные к столешницам, нанизывались колечки из меди, серебра и золота разного веса, от одного до десяти сиклей, которые служили для торговых сделок. В ларцах хранились зерна и пластинки из драгоценных металлов.

Лисипп был поражен этой выставкой роскоши и богатства. Он невольно остановился, наблюдая за сделками. Решившиеся на покупку поднимали руку, в знак совершившейся сделки прикладывали ее к груди и склоняли голову. Затем подходил писец вместе со свидетелями.

Скульптор пересек площадь, пошел по другой улице и, к великой радости для себя, неожиданно оказался в квартале вавилонских каменотесов, о которых в Элладе отзывались с почтением. Это было огромной удачей – своими глазами увидеть, как работают одни из лучших в мире и самобытных резчиков по камню. Он заглянул в один из цехов, из которого доносился перестук зубил. Каменная пыль образовала белесое облако, которое придавало резчикам вид призраков.

В Вавилоне не было камня, его привозили с северных гор. Однако резьба по камню достигла у халдеев высочайшего совершенства. Лисипп внимательно наблюдал, как возникают рельефы, как рисунок переносится на камень. Выше всего он оценил рельефы со сценами царской охоты. Динамика и совершенная пластика в обработке фигур животных, лошадей и всадников восхитили его.

Снова оказавшись на улице, он вскоре попал на площадь Навуходоносора, украшенную в центре скульптурой, которая с первого взгляда приятно поразила его своими пропорциями. Это был гигантский базальтовый лев, державший в массивных лапах человека. Обойдя скульптуру со всех сторон, Лисипп внутренне резко восстал против подобной оценки человека. Он невольно подумал о своем Геракле. Главный герой – человек. Велик не тот, вблизи которого люди цепенеют от страха, а тот, к кому они приближаются с чувством уважения.

Скульптор пересек площадь и вскоре достиг висячих садов Семирамиды.

В эти утренние часы в роскошных висячих садах в сопровождении рабов прогуливались Таида и Иола. Рабы шли за ними в отдалении, чтобы не мешать беседе.

Иола приехала накануне по приглашению Неарха. В день ее приезда Таида собиралась отправить ей письмо с просьбой о срочном приезде. Она заканчивала его писать, когда в комнату, к полному ее изумлению, вошла Иола. Таида была обрадована и удивлена одновременно, так как даже не подозревала, что в Вавилоне знают о месте ее пребывания. Таида тщательно разрабатывала план новой встречи с Александром, поэтому жила уединенно.

Неарх запаздывал с приездом на несколько дней, что было для Таиды как нельзя кстати, потому что только Иола могла понять мятущееся состояние ее души и скрасить часы одиночества.

Подруги не могли наговориться.

– Значит, Птолемей уехал, даже не дождавшись твоего возвращения?

– Ревность ослепила его, а я… Ты ведь знаешь, как жесток Персей. Я обязана помешать ему!..

– Надо срочно увидеть Птолемея и все рассказать ему. Ничего не утаивая. Он все поймет и защитит тебя от преследований Персея. Он любит тебя!..

Надежда коснулась лица Таиды.

– Ты так думаешь? Какая тяжесть свалится с моих плеч!.. Ну почему я сразу не рассказала ему все? Ведь именно для этого я приехала в Вавилон.

– Всему свое время, – успокоила подругу Иола.

Прохаживаясь по одной из террас садов, подруги увидели вдали мужчину, любующегося необычной формы деревом. Одно дерево, подобно грациозной и коварной змее, опутало своим стволом и ветвями другое, как бы захватив в плен. Лица мужчины не было видно – он стоял к гетерам спиной, но, судя по одежде, это был эллин. Когда он обернулся, Таида радостно воскликнула:

– Лисипп! Это Лисипп!

Она бросилась к нему, как к спасителю, и он заключит гетеру в свои объятия.

– Хайрете, богини! – весело воскликнул он. Ликующая улыбка осветила его лицо. – Вавилон поистине город чудес!

Обняв Таиду за плечи, он подвел ее к скамейке, стоявшей в тени деревьев. Иола, стараясь не мешать беседе, в сопровождении рабов, раскрывших над ее белокурой головкой зонтик, стала рассматривать диковинные цветы, растущие на клумбах.

Таида поведала Лисиппу о своей жизни в Вавилоне и обрадовалась, узнав, что он поселился в одном дворце с царем.

– Здесь хорошо работается. И ты помогаешь мне, светоносная!..

Гетера искренне удивилась услышанному:

– Я?!

Лисипп любовался ее нежным, одухотворенным лицом.

– Я так и не смог забыть твоей красоты.

Их взгляды встретились, и ее лицо просияло от искреннего восхищения, которое она увидела в его глазах. Она почему-то вспомнила, как Неарх во время одного из пиров, наблюдая за Таидой и Лисиппом, предупредил ее, что скромники – самые большие соблазнители, и улыбнулась своему воспоминанию.

– Да, все-таки не зря я приехал в Вавилон. Ради такой встречи можно объехать весь свет!

Таида рассмеялась:

– Неужели есть женщина, достойная столь долгого путешествия?

– До встречи с тобой я думал, что нет.

И, словно испугавшись собственного признания, Лисипп быстро встал:

– Иола заждалась нас. Пойдем полюбуемся садами Семирамиды.

Они нагнали Иолу и неспешно стали подниматься по широкой лестнице, отделанной розовым и белым камнем, на следующую террасу.

Висячие сады были разбиты на насыпных террасах, покоящихся на сводах. Своды поддерживались мощными высокими колоннами, расположенными внутри каждого этажа.

Великолепные сады с редкими деревьями, ароматными цветами и прохладой в знойной Вавилонии были поистине чудом света. Наклонившись над одним из диковинных кустов с нежным запахом и яркими цветами, Таида воскликнула:

– Вечнозеленые висячие сады! Какую прекрасную память оставила о себе Семирамида на века!

Лисипп поправил ее:

– Эти сады были созданы не Семирамидой и даже не во времена ее царствования, а позже.

– Расскажи! – почти одновременно воскликнули гетеры. – Кто создал это чудо?

– Они были построены по приказу царя Навуходоносора для его любимой жены Амитис – индийской царевны, которая в пыльном Вавилоне тосковала по зеленым холмам Мидии. Этот царь окружил себя роскошью, беспримерной даже в те времена. В повозках, запряженных быками, привозили в Вавилон со всего света деревья, завернутые во влажную рогожу, семена редких трав, цветов и кустов. День и ночь сотни рабов вращали подъемное колесо с кожаными ведрами, подавая в сады воду из Евфрата.

Любуясь окружающим, Таида воскликнула:

– И расцвели в садах деревья самых удивительных пород и прекрасные цветы!

Прогуливаясь по тенистым аллеям, они набрели на усыпальницу, вход в которую был замурован.

– Это же усыпальница Семирамиды! – догадалась Таида.

Они обошли усыпальницу со всех сторон. Лисипп долго рассматривал стертую временем надпись на незнакомом языке.

– Сегодня действительно необычный день, – задумчиво сказал он. – Каллисфен недавно рассказывал, что персидский царь Дарий Первый, покидая Вавилон после его захвата и разграбления, перед отъездом посетил гробницу царицы Семирамиды. Его привлекла надпись, гласившая: «Если кому-то из царей будут нужны деньги, то пусть откроет мою усыпальницу и возьмет, сколько надо». А так как Дарий Первый действительно нуждался в деньгах, он и приказал открыть гробницу. Однако, войдя туда, не обнаружил ни саркофага с останками Семирамиды, ни денег. Увидел только надпись, высеченную на стене погребальной камеры: «Дурной ты человек и до денег жадный – иначе не стал бы тревожить мертвых». Поняв, что знаменитая древняя правительница Вавилона посмеялась над ним, Дарий тем не менее не стал в отместку разрушать ее ложной усыпальницы и приказал слугам опять замуровать вход.

Таида внимательно слушала рассказ, о чем-то сосредоточенно думая.

– Поучительная для многих царей история, – сказала она и поинтересовалась: – Лисипп, ведь именно Дарий Первый приказал построить царскую дорогу от Эллинского моря до Суз, воздвиг царские дворцы в Сузах и Персеполе?

– Да, он много строил.

– Еще бы!.. Ведь на него работали сотни тысяч рабов!.. Среди них были и эллины.

Лицо Таиды окрасилось румянцем, глаза запылали гневом.

Лисипп, уловив резкую перемену в ее настроении, осторожно заметил:

– К сожалению моему, я снова, как и в Милете, наблюдаю бурю в твоей душе, которую ты пытаешься скрыть от окружающих тебя людей.

Таида осторожно перебила Лисиппа:

– Но не от тебя, Лисипп!.. Мне действительно трудно. И я благодарна тебе за то, что ты помнишь об этом и понимаешь меня.

Скульптор с сочувствием посмотрел на Таиду.

– Ты напоминаешь мне человека, который взвалил на плечи огромный груз, который нет сил нести и невозможно сбросить… Я угадал?

Гетера улыбнулась:

– Из тех, кого я знаю, так же проницателен лишь Александр, но меня он видит хуже тебя. И даже не ищет встречи со мной.

И снова мудрые, внимательные глаза Лисиппа ласково и нежно взглянули на гетеру:

– Верно видит не тот, кто прав, а тот, кто любит… Вместе с тобой я переживаю твою любовь к Элладе и боль за ее трагическую судьбу…

Таида улыбалась, глядя в глаза Лисиппа.

– Как никто, ты близок моей душе, Лисипп. Может быть, ты единственный человек, кто понимает меня… или способен понять… Нет, не то… Ты тот, кто хочет меня понять… Я рада, что ты есть, и часто думаю о тебе.

Лисипп приблизился к Таиде и, несмотря на присутствие рядом Иолы, нежно поцеловал ее в губы.

– Спасибо, Таида. Твои слова утешают меня в этом безутешном мире.

Он мягко улыбнулся и снова поцеловал ее.

Умная, бесстрашная и знающая толк в ласках гетера была смущена, как бывает смущена девушка первым поцелуем юноши. Она смотрела куда-то в сторону, пытаясь скрыть навернувшиеся на глаза слезы.

Лисипп почувствовал некоторую неловкость вдруг возникшей ситуации и перевел разговор в несколько иное русло:

– Я не люблю заглядывать в чужое сердце, в чужие мысли. Не люблю вызывать на откровенность… Откровенность в лучшем случае хороша лишь наполовину. Но если я не ошибаюсь в некоторых своих предположениях о невысказанном тобою, прислушайся к моим размышлениям…

Они снова не спеша пошли по тенистой аллее.

Иола отстала на несколько шагов, чтобы не мешать их беседе. Она прекрасно понимала, как необходимы сейчас ее подруге поддержка и, главное, понимание.

Таида оправилась от волнения, вдруг нахлынувшего на нее, а в ее улыбке, обращенной к Лисиппу, была та теплота, которой она редко кого одаривала.

– Я с радостью и интересом выслушаю тебя.

– Я – художник и знаю, что художник может опередить свое время. С народами это не случается. Они растут, как дети, когда каждому периоду взросления присуще свое понимание окружающего. Насилие над этим законом приносит чаще всего лишь беду. Боюсь, что Александр при всем своем уме и лучших намерениях не сможет изменить этот закон.

Такого продолжения их беседы Таида не ожидала. Значит, Лисипп догадался, что ее тревоги связаны с Александром. От Лисиппа Таида узнала, где прогуливается царь вечерами, как проводит свободное время. Сказанное Лисиппом требовало осмысления. Некоторое время они шли молча. Теперь она была уверена, что скоро, очень скоро встретится с Александром и исполнит волю богов Эллады. Она убедит царя растоптать сердце империи персов Персеполь. Затем она отомстит за свое унижение Персею. Она рассчитает все до мелочей.

Лисипп изредка поднимал глаза на Таиду. Выражение ее лица с каждым взглядом скульптора менялось. Чем больше она думала, тем большая уверенность в собственных силах отражалась на ее лице.

Внезапно Таида подошла к Лисиппу и поцелована его. Но в поцелуе не было чувства. Пока!..

Взгляд скульптора посерьезнел. Взяв руку Таиды в свои руки, он проговорил:

– Многие считают, что величайшими учителями каждого человека и всего человечества были, есть и будут ненависть и любовь. Именно эти два чувства разрывают на части твое сердце.

Таида вздрогнула и выдернула руку. Лисипп читал ее мысли!.. Да, в ней поселились оба эти чувства, не раз повергавшие ее в трепет. Как часто, нахлынув бурными потоками, они захлестывали ее сознание, лишая ясности мысли. Ненависть швырнула ее в смуту жизни. Любовь и ненависть слились в ее сердце в стремительный вихрь. Неужто для того и вселились они в ее сердце, чтобы стать учителями?

XII

Воин по натуре, Александр повсюду ездил только верхом и очень редко пользовался носилками. Он любил осматривать ночью покоренные им города, когда улицы были безлюдны и загадочны. Царь ехал по улицам Вавилона, и при свете звезд уже издалека была заметна золотая уздечка Букефала, украшенная драгоценными камнями. Парадную сбрую царского скакуна уже знал каждый житель Вавилона.

На голове у Александра красовался шлем с султаном из перьев белой цапли. Через плечо был перекинут пурпурный гиматий, расшитый золотом.

По улицам Вавилона царь царей ехал в сопровождении телохранителей и небольшого отряда воинов.

Царь уже поравнялся с воротами богини Иштар, на которых луна освещала отливающие голубизной изображения пантер, как неожиданно перед ним возникла всадница на белоснежной лошади.

Телохранители выхватили мечи.

– Остановись, кто ты?

Вопрос прозвучал с такой повелительной силой, что всадница вместе с лошадью замерли.

– Что ты молчишь?

Александр пристально вгляделся в изящную женскую фигуру. Глаза царя мгновенно озарились – не может быть.

– Ты ли это, Таида?

У Таиды вырвалось:

– О боги!

– Одна, ночью, в незнакомом городе… Что ты делаешь?

– То же, что и ты, царь. Любуюсь ночным Вавилоном.

Царь жестом приказал телохранителям удалиться, протянул руку и дотронулся до плеча гетеры:

– Похоже, Вавилон действительно город волшебства.

Повинуясь внезапному порыву, они взялись за руки, и лошади закружили их.

Гетера подняла на молодого царя полные мольбы глаза:

– Позабудь обо всем, царь!

– Снова с тобой?

Она решительно ответила:

– Снова, и только со мной!

Не сговариваясь, забыв о телохранителях, они поскакали по ночному городу к дому гетеры.

Отряд воинов, соблюдая приличное расстояние, все же незаметно следовал за ними.

Неяркий свет, льющийся из бронзового светильника, освещал комнату Таиды. Темные материи тяжелыми складками закрывали стены. Разноцветные ковры, вытканные на берегах Евфрата, покрывали мозаичные полы.

Между двумя колоннами стоял домашний жертвенник, на котором тлели угольки благовоний, наполнявшие покои гетеры изысканными ароматами.

В полированном зеркале отражалась стоящая на небольшом столике из эбенового дерева мраморная статуэтка Афродиты.

Несколько ступенек из мрамора вели к широкому ложу.

На краю ложа сидел Александр. Он заметно нервничал, сожалея о том, что поддался внезапно вспыхнувшему чувству. На утро было назначено несколько военных советов, к которым он теперь не успеет подготовиться. Кроме того, он вспомнил, что Таида приехала к Птолемею. Правда, Птолемей покинул ее. Но все же…

Таида сидела напротив. Мерцающий свет падал на волосы и надетые на ней драгоценности, сверкающие разноцветными огнями. Ее красота притягивала, и у него невольно вырвалось:

– Как ты красива, Таида!

Она села на ложе, и пламя светильника озарило ее всю.

На ней был полупрозрачный ионийский хитон. Густая копна распущенных волос оттеняла лицо, ярко-синие глаза сверкали.

– Это все для тебя одного… потому что я… я люблю тебя, мой царь…

Таида грациозным движением обвила его шею руками. Их лица приблизились, и губы слились.

Неожиданно царь отодвинулся от гетеры. Лицо его приняло непроницаемое выражение.

– Твоя красота превосходит красоту всех других женщин, но…

Наступила тишина. Гетера слышала стук собственного сердца. Удивленная, она спросила:

– Но что? Что останавливает тебя?

Александр резко ответил:

– Аристотель учит нас, что менее важное надлежит приносить в жертву более важному. Я должен, я обязан уйти. Важные дела вынуждают меня уйти немедленно.

Таида вскочила с ложа, воскликнула:

– Подожди немного!

Она должна победить!.. Обязана!.. Это ее долг перед Афинами… И подумала: «О Эрот, неужели у тебя нет стрелы для этого человека?»

Александр не терпел, когда ему прекословили. Огромным усилием воли сдерживая свои чувства, он резким тоном ответил:

– Нет!.. Я ухожу!..

– Но почему? Почему?

– Просто у меня другие ценности. И мне, сыну бога, царю четырех стран света, не пристало говорить о них в доме гетеры.

Таида гордо вскинула голову:

– Гетера!.. Да, я гетера! Но вспомни, царь! Гетера Аспазия определяла судьбы афинского народа. И я в состоянии сделать то же самое, что и она! Посмотри на меня! Ты, Александр, сын Зевса, сын бога! Я тоже выбрана из тысячи смертных самой Афродитой!..

После короткого молчания Александр сказал:

– Прощай, Таида!..

Гетера опустила голову. Длинные ресницы, на которых блестели слезы, опущенные руки, – она была трогательна, как обиженный ребенок:

– Не уходи… Если ты бросишь меня теперь, мне останется только умереть.

Царь невольно улыбнулся:

– Нет, Таида, не надо умирать. Что будет с Элладой без живой богини?

Но вдруг Таида внутренне собралась, наполнила вином кубок Исиды и протянула его Александру:

– Выпей со мной вина, царь!

Александр взял протянутый ему кубок и осушил до дна.

Таида, пристально глядя в глаза Александра, расстегнула золотые фибулы, которые поддерживали вышитый хитон. Тонкая ткань соскользнула и упала к ее ногам.

Гетера медленно приближалась к царю, не отрываясь смотрела ему в глаза и, уверенная в своей красоте, улыбалась…

Сжимая ее в объятиях, Александр, сдаваясь, пробормотал:

– Так угодно богам, которые создали тебя столь совершенной…

Они опустились на ложе, и отблески светильников озарили их тела…

Таида проснулась внезапно. Она была одна на ложе. Приподнявшись, она увидела Александра.

Царь держал в руках меч. Глядя на отточенное лезвие, поворачивая его в разные стороны, он гладил острие и сосредоточенно думал, не замечая ее.

Она забеспокоилась:

– Какие думы тревожат тебя? Могу ли я облегчить?..

Александр нервно засмеялся:

– Ты опасна, богиня. Знаешь, я почувствовал, как легко умереть в твоих объятиях. А я… еще не все совершил…

Раздражение его нарастало:

– Ты отняла у меня целую ночь! Лучше б я никогда не видел тебя.

Она подошла к нему, поцеловала его руку, прижалась к ней щекой. Услышала почти умоляющий шепот:

– Не стой на моем пути!

Таида с грустью прошептала:

– Я… Я более не потревожу тебя, хоть и буду рядом…

Царь обратился к ней с таким львиным рыком, что она вздрогнула:

– Рядом?! Что же ты хочешь на этот раз, афинянка?

Сняв висевшее у нее на шее ожерелье, она показала ему бронзовый наконечник стрелы в центре украшения:

– Видишь это?

Александр взял его в руку.

– Это персидская стрела… Но персы уже давно такими не пользуются…

Таида была взволнована.

– Да, эта стрела была выпущена из персидского лука четыре поколения назад. Но рана, причиненная ею, до сих пор сжигает мое сердце.

Он налил ей в чашу вина. Она, едва пригубив, поставила чашу на место, не заметив, что это был кубок Исиды. Ее руки заметно дрожали.

– Мой разум, о Таида, не постигает смысл твоих слов. Объясни…

Александр обнял ее за плечи, подвел к ложу, усадил рядом.

– В год семьдесят четвертой Олимпиады полчища персов осадили мой город…

– Поход нечестивого Ксеркса, – резко бросил Александр и замолчал. Он был весь внимание…

– По предсказанию оракула, спасение Афин было в деревянных стенах. Большинство афинян поняли, что речь идет о бортах кораблей, и ушли на кораблях к Саламину. А мой прапрапрадед, в числе меньшинства, занял Акрополь, перегородив доступ к нему деревянными стенами.

Порывисто встав, она вынула из ларца кожаный мешочек и, развязав его, высыпала на ладонь содержимое:

– Это угли сожженных персами святынь Акрополя. Это прах моих предков. Эти страшные реликвии передавались в нашем роду из поколения в поколение. Теперь их храню я…

Она снова взяла в руку наконечник стрелы, еле слышно, глухим голосом сказала:

– А это жало извлечено из тела славной Эринны, моей прапрапрабабки, которая доблестно сражалась в числе немногих защитников Акрополя. А когда я была еще совсем маленькой, персы на моих глазах убили мою мать…

Таида подняла на царя свои потемневшие от скорби глаза, в которых играли огненные отсветы:

– О Александр, ты моя единственная надежда. Я не стану больше молить тебя о любви. Я умоляю тебя разрешить мне утолить мою ненависть – вступить вместе с воинами в Персеполь!..

– Зачем ты хочешь пуститься в столь трудный и опасный путь?

Сжав кулаки, Таида встала и произнесла как заклятие:

– Персеполь – сердце и душа Персии. Я хочу своими ногами попрать эти проклятые камни. Я хочу, чтобы эта стрела вернулась туда, откуда она начала свой полет… И потом, согласно твоему ранее высказанному желанию, я хочу быть украшением самого грандиозного пира победы! Пира Александра Великого, сына Зевса-Амона!..

Александр долгим немигающим взглядом посмотрел на гетеру. Она действительно, как говорил Птолемей, была достойна царя.

– Хорошо! Я разрешаю тебе исполнить то, о чем ты меня просишь!

Он резко встал и стремительно вышел.

Глаза Таиды сверкали. Она тихо промолвила ему вслед:

– Да хранят тебя богини мщения.

Занимался рассвет.

После военных учений на равнине близ крепостных стен Вавилона друзья собрались в шатре Птолемея. Поужинали, но не поднимались из-за стола, расходиться не торопились. За последнее время накопилось много невысказанных мыслей, хотелось поделиться ими друг с другом. Ведь впереди снова поход!..

Птолемей был задумчив, одну за другой брал из чаши виноградины.

Гефестион и Клит, напротив, были веселы, много шутили. Но от внимательных и зорких глаз Клита не укрылась надломленность в поведении красавца Гефестиона после тяжелого ранения.

Неожиданно в шатер заглянул Филота.

Гефестион сразу замкнулся. Он никогда не скрывал своей неприязни к этому высокомерному щеголю, да и вообще считал, что Филота не подходит для их сплоченного союза друзей Александра.

Филота, человек тщеславный и легкомысленный, время от времени бахвалился, что все победы одержаны македонцами благодаря его отцу Пармениону. Гефестион ждал удобного случая, чтобы разоблачить Филоту.

Клит, в отличие от друга, ценил Филоту за храбрость и удачи в боях. Тот часто одерживал победы в казалось бы безнадежных ситуациях.

Обычно вспыльчивый, Клит в этот вечер был настроен дружелюбно.

– Говорят, что ты подковываешь салаги серебряными гвоздями? – поинтересовался Клит у вошедшего.

– А разве мы этого не заслужили? – в свою очередь спросил Филота у Клита.

Птолемей приказал мальчику-виночерпию налить гостю вина.

– Зевсу, – выплеснул вино из кубка на пол Филота и воскликнул: – Вавилон! Город, разбивающий сердца. Здесь столько красивых женщин в квартале Терпимости!

Гефестион язвительно заметил:

– И ради этого ты готов отложить покорение целого мира.

Филота, осушив кубок и дерзко глядя на Гефестиона, спросил:

– Разве нам не хватает уже захваченных богатств?

Птолемей покачал головой и поспешил погасить начинающийся спор, который принимал агрессивный характер:

– Священный долг правителей не останавливаться на достигнутом, когда есть возможность расширить владения государства, во главе которого они поставлены.

Но Филота не желал замечать деликатного предупреждения Птолемея:

– Все так. Но давайте не путать грезы с реалиями. Край Ойкумены, которого Александр хочет достичь, пока не более чем мечта.

– Не так давно мечтой казалось и покорение Вавилона, – напомнил Филоте Гефестион.

И снова мудрый Птолемей попытался предупредить начинающийся скандал:

– Есть другие глаза – глаза души. Наш Александр видит земли Инда так ясно, как мы сейчас Вавилон.

– Здесь так славно! – воскликнул Филота и удобно возлег за столом. – Недаром Александр решил сделать Вавилон столицей своего государства.

– Он не прав!.. Столица у нас Пелла, и не надо никогда забывать об этом, – напомнил Клит. – Мы – македонцы!..

– Клит прав! – согласился Филота. – Тем более, стоит ли нам, македонцам, рисковать людскими жизнями и богатством, кровью и добытым золотом, чтобы доказывать, что видения Александра не миф?

– Кто не рискует, тот не побеждает, – Гефестион снова резко оборвал Филоту.

– А должны ли мы рисковать? – не унимался Филота. – Война может затянуться еще на долгие годы. Каждый македонский воин на счету.

Клит сам разлил вино и, подняв кубок, широко улыбнулся всем присутствующим в шатре:

– Успокойтесь. Задержка будет недолгой.

Гефестион уже завелся и не желал останавливаться:

– Александр не поймет тебя, Филота, никогда.

Филота, насмешливо и свысока глядя на любимца царя, поинтересовался:

– Кстати, где он сейчас? Почему Александр не с нами?

Все замолчали. Действительно, после военных учений все собирались в шатре Александра или Птолемея, чтобы обсудить текущие дела и наметить план дальнейших действий.

Довольный произведенным эффектом, Филота сам дал ответ на свой вопрос:

– Я слышал, у Таиды…

Птолемей вздрогнул. Он не хотел и не мог примириться с таким поворотом судьбы – ведь никогда в своей жизни он никого так страстно не желал, как Таиду. Без нее он не мыслил себе существования. Ему немедленно захотелось видеть ее тут, рядом. Его вдруг пронзила невыносимая тоска по ее голосу, ее телу, ее глазам. Он изо всех сил старался успокоиться и обдумать, как ее найти и помириться.

Но если действительно Таида в объятиях Александра, его сводного брата, его младшего любимого брата?! От этой мысли у Птолемея потемнело в глазах. Если так, Таида потеряна навсегда. Из рук любого другого человека ее можно было бы вырвать, но не из царских рук.

Впервые в жизни Птолемею захотелось быть царем.

Душевное состояние Птолемея не укрылось от его наблюдательных друзей.

– Он специально злит тебя! – в ярости вскочил с ложа Гефестион, забыв о своей неприязни к гетере, но затем взял себя в руки и успокоил друга: – Зря ревнуешь. Гетера не нужна Александру. Ему нужен весь мир.

Филота, не замечая раскаленной вокруг него обстановки, как ни в чем не бывало высокопарно продолжал:

– Женщина способна на самое вероломное, самое коварное предательство. Мужчина изменяет хладнокровно, а женщина предает с пламенем в сердце. Никогда не угадаешь, в какую минуту ее любовь обернется укусом змеи.

Птолемей был задет за живое, но молчал. Клит пришел ему на помощь, заступившись за Таиду:

– Я думаю, ты преувеличиваешь, Филота. Таиде в высшей степени присуще чувство достоинства, честность и великодушие. Измена гнездится в душе труса, тропой вероломства идут лишь низменные натуры.

– Ты хочешь меня уверить в том, что гетера не может стать предательницей? – Филота многозначительно усмехнулся.

Клит помолчал, затем ответил:

– Если бы меня любила такая женщина, как Таида, я бы не отдал ее никому. Птолемей, поезжай к ней. Отбрось все сомнения. Она будет рада тебе. Вот увидишь. И еще… Таида нуждается в понимании и добром отношении.

Птолемей задумался. Он чувствовал, что с ним творится неладное. Он вдруг усомнился в своей воле, в собственных силах. Тем не менее он противился мысли, что его сомнения связаны с Таидой, видя в ней скорее дар, ниспосланный судьбой.

Когда Александр покинул дом Таиды в сопровождении телохранителей и отряда воинов, ждавших своего царя всю ночь в парке около дома гетеры, солнечные лучи уже начали золотить улицы, и первые прохожие спешили по своим делам мимо многочисленных массивных ворот, охраняемых непременными стражами – крылатыми быками. Их каменные лики бесстрастно внимали шуму фонтанов в причудливых бассейнах, украшавших центр города.

Чем выше поднималось солнце, тем больше пешеходов появлялось на улицах. И наконец наступил час, когда начали пробуждаться избранные жители Вавилона в богатых кварталах. Откидывались тяжелые занавесы на дверях, впуская в роскошные покои потоки утренней недолгой прохлады. В струях проникшего света оживали мраморные стены просторных залов, где почивали и благоденствовали их ненасытные обитатели. Пьяные от выпитого накануне вина, одурманенные ароматами дорогих благовоний, отягощенные пышными нарядами и редчайшими драгоценностями, изнуренные чувственной музыкой и плясками, они с трудом освобождались от власти сна, встречая наступающий день ленивой снисходительной улыбкой.

В этот час пробуждения избранных судьбой проснулась и Таида. Она заснула сразу же после ухода Александра.

Встретив улыбкой солнечные лучи, осветившие ее спальню, торопливо накинув легкую накидку, Таида поспешила в комнату Иолы, которая до приезда Неарха поселилась у нее в доме. Иола уже спала, когда Александр посетил Таиду, и ничего не знала об их внезапной встрече.

Иола с распущенными золотистыми волосами сидела на ложе и играла на флейте. Она не услышала шагов подруги, так как целиком находилась во власти красивой мелодии.

Испытывая одновременно и очарование, и восторг, и благоговение, Таида, не смея шелохнуться, стояла на пороге и слушала знакомую греческую мелодию. Лицо Иолы было озарено каким-то внутренним светом и покоем. Таида невольно позавидовала такому душевному состоянию подруги, так как ее собственная душа находилась в смятении, разрываемая противоречивыми чувствами.

Внезапно Иола обернулась и, увидев Таиду, бросилась ей навстречу.

– Как я рада тебе! Однако ты сегодня проспала прекрасное утро. Присаживайся.

Они удобно расположились на ложе, и Таида рассказала Иоле о своей встрече с Александром.

Иола внимательно слушала, потом задумалась. Прежде чем ответить, вздохнула.

– Не думай о царях. Они очень жестоки, даже лучшие из них.

– Разве у меня нет на это причины? – возразила Таида.

– Я понимаю. Но… – Иола заколебалась, погладила подругу по руке, потом взволнованно проговорила: – Но ведь все рассказанное тобой означает, что ты сделала месть целью своей жизни! Поверь, это слишком черное чувство, чтобы носить его в сердце. Месть разъедает душу.

Страстный тон Иолы, которую Таида считала воплощением нежности и покоя, взволновал ее. Однако она лишь вздохнула и задумчиво ответила:

– Это мой долг, Иола. Долг перед моим родом, перед моей убитой персами матерью.

– Неужели примирение между людьми невозможно?

– Примирение? – Таида почувствовала, как к лицу приливает кровь, но сдержала себя и только покачала головой. – Сначала необходимо искупление.

Иола посмотрела на подругу и увидела, как серьезно ее прекрасное лицо, как печальны глаза.

После легкого завтрака Таида предложила Иоле посмотреть моления в святилище богини Иштар.

Когда они подошли к храму, там уже собралась большая толпа. Люди принесли сюда цветы, благовония, мази в золотых ларцах, душистые масла в изящных амфорах, драгоценные вазы, роскошные чаши, дорогие украшения. Они с нетерпением ждали того священного мгновения, когда им позволят принести жертву на алтарь богини.

Таида прошептала Иоле:

– Посмотри, здесь так высоко ценят любовь, что многие готовы пожертвовать богине все свое состояние, лишь бы завоевать благосклонность своей возлюбленной.

– Или своего избранника, – задумчиво сказала Иола. – И они правы, ведь жить стоит только во имя любви.

Подруги неспешно расхаживали по нарядным, украшенным гирляндами из цветов улочкам вокруг храма, с любопытством рассматривали совсем юных девушек, которые безропотно приняли выпавший на их долю жребий и готовились принести жертву очищения. У многих девушек груди были обнажены и даже не раскрашены. Гетеры были поражены этой выставкой разнообразных сосков, едва зарождающихся и развитых, крепких и вызывающе торчащих.

– Все девушки Вавилонии должны принести свою невинность на алтарь божественной Иштар, – рассказывала Таида, невольно вспоминая жреца Иерона. – За горстку золота их может выбрать любой незнакомец. Каждая отдает полученное золото на алтарь богини в дар за счастье первого познания любви.

– И как велика плата? – поинтересовалась Иола.

– Она может быть любой. Отказаться даже от очень малых денег нельзя, так как деньги эти священные. Девушка обязана немедленно следовать за первым, предложившим ей деньги. Исполнив священный долг богине, лишившись невинности, они уходят домой.

– Вероятно, некрасивым приходится долго ждать?

– Я слышала, что некоторые ждут по три, а то и по четыре года. Смотри, смотри.

К одной из девушек подошел пожилой чужеземец и бросил ей в подол деньги. Девушка, на взгляд Таиды, одна из самых привлекательных и юных, беспрекословно последовала за незнакомцем.

Иола с нежностью вспомнила свою первую встречу с Неархом и пожелала всем девушкам счастья. Она заметила, что у одних на лицах был страх, у других, постарше, вожделение, у третьих – сияющая призывная улыбка. Выстроившись одна около другой, стояли они в ожидании, кто возьмет их в обмен на горсть золота для алтаря великой богини. Поодаль, на специально отведенном месте, стояли колесницы и паланкины дочерей знатных вельмож. Лица богатых и знатных женщин были закрыты кисеей.

Наконец Таида и Иола пробрались сквозь плотную толпу к самому входу в святилище.

В святилище перед огромной золотой статуей богини Иштар извивались в танце гибкие тела жриц, прикрытые лишь тонкой прозрачной тканью. Жрицы плясали и пели, славя великую богиню.

Святилище было заполнено богатыми горожанами. Перед главным алтарем мужчины срывали с груди золотые цепи, снимали тяжелые перстни и возлагали их к подножию богини плодородия, молодости и любви.

Женщины извлекали из причесок булавки, золотые и серебряные гребни, нити жемчуга. Стоящие позади них рабыни держали корзины цветов, чаши с маслами и амфоры, наполненные вином.

Под звуки свирелей, арф и флейт вавилоняне молились той, что была покровительницей материнства, жизни и любви.

В повозке, везущей гетер обратно к дому, Таида обратила внимание, что Иола грустна.

– Что с тобой?

– Почему до сих пор нет Неарха?

– Он же сообщил, что скоро будет. Уверяю тебя, Неарх сам с нетерпением ждет встречи с тобой.

– Как с тобой Птолемей.

– Ты думаешь? Если так, то почему же его нет до сих пор рядом?

– Думаю, от ревности. Но он обязательно придет к тебе. Вот увидишь. А ты ждешь его?

Таида задумалась. Она не знала, что ответить подруге.

– В отличие от тебя, Иола, я еще не испытала всей силы любви. Меня сейчас тревожит другое.

– Уверена, что ты обязательно влюбишься.

– Я тоже мечтаю о любви. Мечтаю и боюсь одновременно. Но многое в этой жизни зависит не от нас.

Иола внимательно посмотрела на подругу.

– Тогда ответь, кто нравится тебе больше: Птолемей или Александр?

– Иногда Птолемей, чаще думаю об Александре, скорее о его победах над ненавистными персами, но понимает меня только Лисипп.

– Лисипп? – искренне удивилась Иола.

Едва подруги возвратились в дом Таиды, в просторную прихожую вслед за ними вошел Персей и незнакомец, которого Таида видела во время своей последней встречи у Персея.

Персей приказал Иоле оставить их одних.

Взглянув на Персея, Таида неожиданно вспомнила, что забыла предупредить Александра о грозящей ему опасности.

– Да благословят тебя все боги Олимпа, божественная афинянка, – мягко поздоровался Персей, переступив порог комнаты Таиды. Той самой комнаты, в которой она провела ночь с Александром.

Вслед за ними в комнату вошел незнакомец и замер у входа.

– Ты так долго не давал о себе знать, что я думала, ты уехал.

Таида напряженно думала, как вести себя с Персеем на этот раз.

– Не попрощавшись с тобой? – улыбаясь, спросил Персей. – Как ты могла подумать такое? Мы же не довели задуманное до конца.

Вспомнив, как изменилось поведение Александра после того, как он осушил до дна кубок Исиды, Таида сама разлила вино в стоящие на столе кубки.

– Рада встрече с тобой, Персей.

Она протянула Персею кубок Исиды, загадав, чтобы кто-нибудь пришел ей на помощь и чтобы Персей покинул ее дом.

– Кстати, как ты разыскал меня?

– Дом прекрасной афинянки знает каждый мужчина, кошелек которого туго набит деньгами, – ответил Персей.

Прежде чем осушить кубок, он стал внимательно разглядывать его.

– Знатный кубок! Старинный!.. Такого нет даже в моих коллекциях. Откуда он у тебя?

– Мне подарили его в Египте.

Персей осушил кубок до дна.

Незнакомец внимательно следил за каждым движением гетеры, что не укрылось от ее зоркого взгляда.

Внешне Таида оставалась невозмутимой, но внутренне сжалась от исходящей именно от незнакомца опасности.

Подойдя вплотную к Таиде, Персей спросил:

– Что же ты молчишь? Рассказывай, как тебя на Этот раз принимали в царских покоях?

Таида содрогнулась: «Неужели ему известно о моей встрече с царем?» И тут же, взяв себя в руки, печально вздохнув, поинтересовалась:

– Что ты от меня хочешь?

– Ничего нового. Исполнить требование знатных афинян!.. А главное, не забывать, что ты – афинянка!..

– Птолемей бросил меня, и у меня не было возможности проникнуть во дворец царя, – в голосе гетеры звучала явная грусть.

Но, натолкнувшись на жесткий взгляд Персея, она поспешила добавить:

– Пока не было…

Персей воскликнул:

– Значит, Македонец даже не вспоминает о тебе?!

Таида облегченно вздохнула, что Персею ничего неизвестно о визите к ней Александра. И с явным отчаянием в голосе она произнесла:

– Нет, здесь, в Вавилоне, царь ни разу не вспомнил обо мне.

Персей вплотную подошел к Таиде. Она была прекрасна в своей нескрываемой печали, и ему внезапно захотелось сжать ее в объятиях и овладеть ею немедленно, тут же. Но он поборол себя и сурово напомнил:

– Слушай меня внимательно, Таида! Неужели ты предпочитаешь нам, знатным афинянам, этого Македонца, который даже не вспоминает о тебе? Неужели ты не осознаешь, что для него гетера – всего лишь игрушка в часы отдыха между кровавыми битвами? Послушай, вся Эллада знает, что красавец Гефестион – его самая сильная страсть. Неужели ради такого ничтожного человека ты готова пожертвовать родными Афинами?

И снова Таида увидела глаза незнакомца, суровые, немигающие глаза удава. Это наверняка был перс.

– Я люблю Афины и никогда не забываю о своем родном городе.

– Вот и хорошо. Значит, ты поможешь родным Афинам избавиться от Александра. И вот что в первую очередь ты обязана сделать. – Тяжелая рука Персея легла на ее плечо и усадила на ложе. – Найди Птолемея. Поторопись. Он любит тебя. Через него узнай, кто ненавидит Александра, и сблизься с этими людьми. Таких людей становится все больше. Македонец задумал новые битвы, а очень многие устали от войны и хотят вернуться на родину.

– Персей, мы не одни! – услышали они хриплый шепот незнакомца.

Таида и Персей одновременно посмотрели на дверь. На пороге стоял Птолемей.

– Птолемей! – Таида бросилась ему навстречу, помня о словах Персея. – Я так ждала тебя!..

Птолемей шагнул вперед. Бледный как полотно, с застывшей улыбкой на губах, с горящими глазами.

Неожиданно Персей пришел на помощь Таиде:

– До встречи. Если ты надумаешь купить драгоценности, я готов снизить цену.

Персей и незнакомец стремительно удалились. Когда стихли их шаги, Птолемей облегченно вздохнул и заключил Таиду в объятия.

Они стояли лицом к лицу, смотрели друг на друга. Ее губы дрожали. Он ждал, внешне спокойный, даже суровый.

– Почему ты уехал, не дождавшись меня?

Птолемей не смог скрыть обиды:

– Потому что я подумал, что ты ушла к другому. И решил покинуть тебя навсегда.

– А почему ты пришел сейчас?

Слова полились потоком:

– Потому что я люблю тебя. И не мыслю себе жизни без тебя. Разве ты этого не видишь? Расставшись с тобой, я лишился солнечного света.

Она подняла голову, а затем порывисто обняла его за шею, спрятав лицо у него на груди. Они прижались, обдавая друг друга горячим дыханием.

– Пусть пошлет тебе Афродита столько счастья, сколько может дать эта жизнь, – страстно шептала она.

– Все мое счастье в тебе, моя царица, – шепотом отвечал он ей.

Обоих как молния озарило страстное желание обладать друг другом. Уста их слились в долгом поцелуе.

– Если бы мне суждено было прожить целую вечность, и тогда я не забыл бы мгновений, проведенных с тобой. Я люблю тебя и не стыжусь сказать тебе об этом!..

– Я так долго ждала тебя.

Птолемей опустился на колени, опьянев от горячего дыхания Таиды. Его руки нежно скользили по ее обнаженным рукам, по нежной шее, по вздымающейся груди, ища застежки, которые дрогнули от его прикосновений.

Тело Таиды охватил сладострастный трепет.

– Одна мысль, что ты рядом, что я держу тебя в руках, делает меня безумным! Безумным от любви! – шептал Птолемей.

– Ты тоже дорог мне! – вторила Таида.

Она склонилась к Птолемею, и он медленно снял с нее шелковый хитон и уронил его на пол. Потом поднял Таиду на руки и положил на ложе.

Мгновение он стоял восхищенный, затем стал покрывать горячими, жадными поцелуями ее тело, трепетавшее от каждого его прикосновения.

На следующее утро Птолемей спешно уехал в военный лагерь. Таида узнала, что скоро македонцы снова отправляются в поход. На прощание Птолемей пообещал приехать через несколько дней и перевезти Таиду в свой дворец.

В это же утро, к огромной радости Иолы, наконец приехал Неарх.

Подруги, затаив дыхание, слушали его рассказ о необычных островах, которые ему удалось посетить, о деревьях, которые ему никогда не доводилось видеть раньше, напоминавших вязы, но с плодами, похожими на тыквы. А среди листвы этих деревьев, рассказывал Неарх, летали птицы самых фантастических расцветок. Но больше всего восхитили Неарха огромные, закрывающие небо стаи розовых фламинго.

Любуясь влюбленными, радуясь за подругу, Таида невольно задумалась, когда же и ее постигнет это чувство нежной влюбленности. Она чувствовала, что пылающая к ней страсть Птолемея слишком сильна и может сгореть внезапно в считанные мгновения.

А Александр? Да, здесь есть над чем задуматься. Александр мечтает покорить мир, а она подчинить царя царей своей воле во имя мести персам за поруганную честь Афин. Но что это за чувство?

Вскоре Неарх и Иола покинули Таиду. Оставшись одна в огромном доме, уставшая от ласк Птолемея, Таида твердо решила немедленно разыскать Александра и рассказать ему все о готовящемся против него заговоре.

Поздним вечером, прежде чем покинуть свой дом, Таида приняла все меры предосторожности. Рабы прошлись по окружающим дом улицам, но никого не заметили. Улицы были пустынны.

Таида в полном одиночестве, плотно закутавшись в просторный гиматий, выехала на лошади через потайные ворота и поскакала по направлению к Евфрату. Из рассказов рабов она знала о ночных передвижениях царя по городу. От Птолемея ей было известно, что царь на несколько дней остался в Вавилоне.

Таида стремительно мчалась по ночному городу. Ее переполняла ненависть к Персею и желание немедленно разоблачить его. Гетеру не останавливала даже грозящая ей опасность. Она должна, она обязана сегодня же снова встретиться с Александром.

Александр неспешно скакал по ночному Вавилону, перебрасываясь фразами с прорицателем Аристандром, ум и образованность которого высоко ценил. Они снова, как и много раз прежде, обсуждали проблему объединения народов.

– Ты хочешь, царь, установить для всех народов один закон, одну власть? – поинтересовался прорицатель.

– Да, я хочу превратить всех людей в граждан одного государства. Пойми, Аристандр, основной смысл моих завоеваний – единение всех народов.

– И чтобы все жили в мире, не так ли?

– Да, примирение всех живущих на земле – основная цель моих походов. Моя мечта.

Ночь вступила в свои права. Но в Вавилоне было светло, как днем, от яркой луны и звезд. При их свете можно было прочитать надписи на обелисках перед дворцами вельмож и на колоннах, где были высечены слова законов Хаммурапи. В лунном сиянии блестели крыши построек.

Отряд во главе с Александром миновал несколько улиц и площадей и остановился у подножия небольшого холма. Склоны холма были увиты виноградом, а дороги обсажены тамариском. Перед холмом тянулись рощи гранатовых деревьев и пальм, а на вершине его стоял храм.

Внезапно у самой морды Букефала очутился человек на лошади. Телохранители царя мгновенно выхватили мечи и попытались оттолкнуть незнакомца. Но тот опередил их, шепотом сказав Александру:

– У меня есть для тебя важное сообщение. Срочно выслушай меня, царь.

– Кто ты? – сурово спросил полководец, в то время как телохранители стояли со скрещенными мечами между ним и незнакомцем.

– Я?

– Твое имя?

– Не гневайся, мое имя ты узнаешь чуть позже. Пусть будет тебе порукой то, что у меня нет ни меча, ни злых умыслов.

– Приходи утром во дворец.

– Во дворце много посторонних глаз и ушей. Ты должен узнать все сейчас.

Человек на лошади так властно произнес это «сейчас», что Александр невольно согласился выслушать его. Царь приказал телохранителям оставить их одних. Телохранители встали поодаль, чтобы не мешать беседе, но мгновенно прийти на помощь, если в этом будет необходимость.

Едва они остались лицом к лицу, незнакомец сказал:

– Теперь я могу открыть тебе, кто я.

Александр внимательно посмотрел на закутанную с ног до головы фигуру.

– Я – Таида! – услышал он.

Она приоткрыла лицо. Теперь ее хорошо было видно при свете луны.

– Таида? – удивился царь. – Мы договорились встретиться в Персеполе. Почему ты опять стоишь на моем пути?

– Только неотложное дело привело меня к тебе.

– Столь неотложное в столь необычное время? Ты вполне могла бы прийти утром ко мне во дворец. Я был бы рад.

– Но ты даже не позвал меня во время нашей последней встречи, – с горечью в голосе произнесла она. – Нет. Давай поговорим здесь.

Царь согласно кивнул:

– Говори!..

– Есть вещи, которые остались бы навеки скрыты от тебя, если бы великие боги своей властью не сталкивали людей. – Она на миг замолчала. Затем, глубоко вздохнув, проговорила так тихо, чтобы слышал только царь: – Против тебя плетется заговор!..

Александра словно ударили мечом по голове.

Таида заметила, как ошеломило царя ее сообщение, и замолчала.

– Рассказывай дальше, Таида. Ничего не скрывай, – приказал полководец, до боли стиснув руку Таиды.

– Часть афинских демократов заключила договор с персами, – шепотом сообщила гетера, оглядевшись вокруг. – Они подговаривают меня подкупить кого-нибудь из твоего окружения.

– Какой может быть договор у афинян с персами?

Таида снова, прикрыв лицо, осторожно огляделась и потом подробно рассказала Александру о пире во дворце Персея в Афинах, о выступлении Демосфена и о визите Персея и незнакомца в ее дом в Вавилоне.

– Предатели! – тяжким камнем сорвалось это слово с уст Александра. – Проклятый город! Я сотру его с лица земли, как Фивы.

– Не делай этого, – взмолилась Таида. – Из-за горстки негодяев не должен погибнуть великий город. Мой город.

Но остановить Александра уже было невозможно. Царь был взбешен.

– Забыли кровавые уроки Ксеркса!.. Снова Персей!.. Я уничтожил весь его гнусный род, бравший золото у персов для борьбы с моим отцом Филиппом… Теперь очередь Персея!.. Только он неуловим…

– Еще рано. Сначала надо узнать все имена заговорщиков.

– А ты смелая! – Царь с уважением посмотрел на Таиду.

– Я помогу тебе разоблачить предателей. Всех предателей, – убежденно продолжала Таида. – Они предают Элладу. Мои Афины!..

– Тебе может грозить опасность. Тебя могут убить, – предостерег гетеру царь.

– С того дня, когда я познакомилась с Персеем, я отмечена клеймом смерти, но меня уже ничто не страшит. Во имя тебя, царь, я готова принять смерть.

Лицо Таиды было настолько одухотворенным и прекрасным, что царь невольно притянул ее к себе и сжал в объятиях.

– Я дам тебе охрану. Мы покараем их всех. Жестоко покараем. Так, что содрогнется земля.

Таида мягко отстранилась от Александра. Сейчас был ее час. И она знала это и не имела права на ошибку.

– Я просто хотела предупредить тебя, быть тебе полезной. Я буду сообщать тебе обо всем, что узнаю.

Александр одобрил предложение Таиды и пообещал ей, что даст приказание охранять ее и следить за всеми действиями Персея. В голосе царя звучала нежность.

– Ты, афинянка, можешь в любое время приходить ко мне во дворец. До скорой встречи.

Серебристый луч луны осветил лицо Таиды. Оно было спокойно.

Царь простился с гетерой, и она умчалась, растаяв в ночи.

Когда царь приблизился к прорицателю Аристандру, тот разглядывал храм, находящийся на вершине холма. Увидев храм, царь приказал:

– Поднимемся наверх, попросим воды. Меня мучит жажда.

Прорицатель Аристандр согласно кивнул:

– Пойдем к святилищу. Здесь бьют целебные источники. Жрицы напоят тебя животворной водой. Твои силы умножатся.

Соскочив с коня, Александр в сопровождении прорицателя Аристандра и телохранителей пошел по тропинке к светлому зданию храма, откуда доносилось журчание источников. Неожиданно к этим звукам присоединились рыдания.

Жрицы в белоснежных одеждах, припав к ногам статуи богини Иштар, заливаясь слезами, каялись.

Служительницы богини поведали пришедшим о своей печали:

– Дни и ночи мы поддерживаем вечный огонь великой богини, а сейчас он погас.

– Как давно? – поинтересовался прорицатель Аристандр.

– Несколько минут назад, – был ответ.

– Я хочу пить, – сказал Александр.

Одна из жриц в ужасе отшатнулась от царя.

– Без вечного огня наши источники отнимают силы у человека.

– Может даже случиться, что тот, кто напьется воды при погасшем огне, умрет, – запричитала вторая.

– Принесите воды, – приказал Александр, не внимая предупреждениям.

Жрицы, охваченные страхом, подали ему чашу. Александр осушил ее до дна.

Все, оцепенев, ждали, что сейчас царь упадет, бездыханный.

Но Александр глубоко вздохнул, возвратил чашу и бодро произнес:

– Вода освежила меня и придала силы.

В водоемах журчала вода, целебная вода источников, но тревожные предчувствия закрадись в душу прорицателя Аристандра.

Когда утром Таида подъехала к дворцу Персея, он был пуст. Хозяин вместе со своими многочисленными рабами покинул свой дом.

Часть четвертая

I

Армия Александра Великого вышла из Вавилона на закате и двинулась к Сузам.

Теперь все помыслы нового повелителя мира были обращены к сердцу Персидского царства.

После того как войско вышло из Вавилона, на одном из привалов в шатре царя появились бематисты. Это были хорошо тренированные, умеющие переносить лишения, голод и нужду шагомеры, способные за десять часов преодолевать расстояние в пятьсот пятьдесят стадиев. Бематисты сообщили, сколько стадиев до Суз, за сколько дней армии можно добраться до города, какие населенные пункты встречаются на пути, где располагаются колодцы, каковы рельеф местности и дороги.

На этот раз маршрут армии в основном проходил по великолепной царской дороге, построенной, как и дворец в Сузах, персидским царем Дарием I, сыном Гистаспа, Ахеменидом. Дорога пролегала от берегов Эллинского моря до Суз по населенной стране. По ней продвигались к городам многочисленные торговые караваны. На всем протяжении дороги имелись царские стоянки и благоустроенные постоялые дворы.

Царская дорога являлась не только важнейшим торговым путем Азии, но и почтовой магистралью. На стоянках имелись запасные лошади и дежурили гонцы, которые тотчас же сменяли прибывших курьеров и, взяв у них послания, мчались дальше. Даже ночью не останавливались эти разъезды, и дневной гонец сменялся ночным.

В пути на одной из стоянок Александра встретил гонец с посланием от Филоксена, начальника его отряда, стоявшего в Сузах, который сообщал, что жители Суз сдают царю царей город добровольно, что сокровища спасены и сатрап Абулит изъявляет покорность Александру. Это сообщение несказанно обрадовало царя.

Уже на марше Александр начал наводить порядок в войсках: увеличил протяженность переходов на несколько стадиев в день, объявлял по ночам боевую тревогу. Царь не щадил и себя: то и дело спешивался, пробегал в высоком темпе три стадия, снова вскакивал на Букефала и мчался впереди войска, тренировался вместе с воинами в стрельбе из лука и метании копья.

Когда звуки трубы оповещали о привале и воины сооружали палатки, разбивая лагерь, царь звал в свой шатер Эвмена и приказывал ему раскладывать перед собой эфемериды, служебные списки с подробным изложением всех событий дня. Содержание записок доводилось до сведения всех военачальников, чтобы они были в курсе событий прошедшего дня.

Едва занимался рассвет, звуки труб призывали срочно двигаться в дорогу. Походные палатки мгновенно собирались, лошади, верблюды, вьючные животные и повозки с людьми – все приходило в движение и трогалось в путь. Повозки, следующие за армией, везли трофеи, флейтисток и женщин, которых простые воины и гетайры выбрали в завоеванных странах или получили как долю «любовного трофея».

Царь обычно следовал впереди конницы. Его постоянно сопровождали Гефестион, Птолемей, Клит, прорицатель Аристандр, Каллисфен.

Временами Александр просил подать ему боевую колесницу, запряженную четверкой великолепных лошадей, и во весь опор мчался вдоль дороги. В этих случаях его сопровождало только несколько десятков конных телохранителей. Воины, шествующие походной колонной, сторонились и приветствовали полководца звоном оружия.

Александр останавливал колесницу лишь тогда, когда уставали кони. Он выбирал какое-нибудь возвышенное место и оттуда подолгу наблюдал за шествием многочисленной армии. Подобное зрелище доставляло ему огромное удовольствие. Он гордился тем, что вся эта гигантская, прекрасно вооруженная армия послушна одному его слову и взмаху руки. Ободренный виденным, царь возвращался в свою колесницу. Если позволял рельеф местности, он читал или диктовал письма Аристотелю. В одном из писем Александр отправил учителю рисунок дерева, сделанный Апеллесом, и описание этого дерева, которое он увидел у дороги. Это был платан необычайной высоты и красоты. Дерево очень понравилось царю. В этом же письме Александр подробно рассказывал Аристотелю о глубоких астрономических познаниях вавилонских жрецов.

В один из дней, стоя на возвышенном месте и наблюдая за колоннами воинов, царь первым увидел на горизонте клубы пыли. Приближался многочисленный отряд. Это было подкрепление с родины, которого с нетерпением ждали. Среди прибывших фракийцев было пятьдесят мальчиков из благородных семей нагорья, которым в полевом лагере предстояло получить воинское воспитание и стать пажами.

Македоняне привезли небольшие подарки и письма, которые неграмотным были прочитаны вслух. Александр получил послание от матери, Олимпиады, которая, как всегда, жаловалась на наместника Антипатра и, как всегда, предостерегала сына от козней тех, кого он считает своими друзьями. Другое письмо содержало известие о полном разгроме этим же Антипатром спартанцев у Мегалополя. Эта победа была крайне необходима для македонцев, ибо, если бы победили спартанцы, вся Греция, и в первую очередь Афины, отказались бы признать власть Александра и следующей целью эллинов стала бы Македония. Значительную часть армии пришлось бы отправить назад, через Геллеспонт, чтобы помочь Антипатру. Весь персидский поход был бы поставлен на карту.

О победе македонцев над спартанцами Таида узнала из послания жрицы Панаи, которое ей вручил Птолемей. Она по достоинству оценила эту победу. Теперь противники Александра, особенно в Афинах, вынуждены будут замолчать. Надолго ли?

Таида вместе с Иолой ехала за армией в дорогой повозке. Птолемей несказанно обрадовался, когда Таида согласилась сопровождать его в походе. Во время стоянок Птолемей всегда находил время быть рядом с гетерой. Он ничего не знал о встрече Таиды с Александром в Вавилоне и о ее просьбе к царю вступить вместе с армией в Персеполь. Он не придал значения сообщению Филоты о визите царя к гетере. Птолемей был уверен, что на этот раз сердце Таиды принадлежит только ему. Со дня их примирения в Вавилоне она ни разу но вспомнила о царе.

А Таида каждый день надеялась увидеть Александра. Только с Иолой, грустившей о Неархе, который срочно уехал по приказу царя, она делилась своими мыслями и мечтами.

Кто же такой для нее Александр? А кто Птолемей? Таида часто задавала эти вопросы себе самой. И ночью, и днем, постоянно. Но эти вопросы заключали в себе другие, от которых сжималось сердце: «Ты влюблена в Александра? А он в тебя? Кто ты для царя? Или тебе дороже всех на свете Птолемей? Вспомни, как прекрасны ночи, проведенные с Птолемеем. Разве не так?..» И часто получала колкие, ранящие душу ответы: «Не является ли для тебя Птолемей тайной местью Александру, который поработил твое сердце?»

От этих мыслей у Таиды часто навертывались на глаза слезы. Заметив печаль, охватившую подругу, Иола старалась успокоить ее, как могла:

– Птолемей любит тебя!.. Цени это.

И тут же сама вздыхала:

– Я так люблю Неарха. Скорей бы увидеть его.

– Не унывай, надейся на лучшее, – в свою очередь торопилась утешить подругу Таида.

Часто Таида пыталась ожесточить себя. Она не будет ощущать себя истинной афинянкой, пока не отомстит персам, не расквитается с внезапно исчезнувшим Персеем. Она вернется в родные Афины победительницей, ее имя запомнят в веках вместе с именем Александра.

Повозка двигалась довольно медленно вслед за пехотой. Глубину безлунной ночи обозначали лишь факелы.

Таида задумалась, но внезапно вздрогнула. Еще не видя глазами, она почувствовала его сердцем. Впереди, на краю дороги, всадник… Александр? Это должен быть Александр! Глаза ее всматривались в темноту, и когда факел осветил лицо… Александр! Александр не мог не появиться!..

Царь приблизился к повозке и тронулся в путь вслед за гетерой, приказав телохранителям:

– Можете удалиться!..

Когда телохранители удалились, царь, низко наклонившись, обратился к гетере:

– Видишь звезду? Вон ту, самую яркую…

– Да, конечно…

– Так вот, насчет звезды. Я хотел сказать, что эта ночь будет не такой, как другие…

– Да, Александр.

В Сузы из Вавилона македонское войско пришло на двадцатый день. Жители города встретили Александра с почестями, подобающими властелину мира. В сопровождении сатрапа Абулита и свиты Александр тут же направился в царский дворец.

Дворец был обнесен парком-парадизом, в котором произрастали уникальные деревья разнообразных пород и водились диковинные животные и птицы. Тенистые аллеи вели ко входу во дворец.

У входа царь остановился, обратив внимание на стену с клинописными надписями, и попросил ответить, в чем их суть.

Сатрап Абулит, свободно владеющий греческим языком, перевел содержание надписи: «Я – Дарий, царь великий, царь царей, царь стран, царь этой земли, сын Гистаспа, Ахеменид.

Говорит Дарий-царь: сей есть дворец, который Я построил в Сузах. Украшения для него были доставлены издалека. Земля была вырыта в глубину, пока достигли каменистого грунта. Когда место для фундамента было вырыто, то был насыпан гравий, в одних местах в сорок локтей вышиной, в других – в двадцать локтей вышиной. На этом гравии Я возвел дворец. Все работы по рытью земли, по засыпке гравия, по ломке кирпича выполнил народ вавилонский. Кедр был доставлен с гор, называемых Ливан. Народ ассирийский доставил его в Сузы. Дерево йака было доставлено из Гайдары и Кермана. Золото, здесь употребленное, доставлялось из Сард и Бактрии. Самоцветы, ляпис-лазурь и сердолик, которые здесь употреблены, доставлялись из Согдианы. Употребленная здесь темно-синяя бирюза доставлялась из Хорезма. Употребленные здесь серебро и бронза доставлялись из Египта. Украшения, которыми расписана стена, доставлены из Ионии. Слоновая кость, которая употреблена здесь, доставлена из Эфиопии, Индии и Арахосии. Каменные колонны, которые здесь употреблены, доставлены из селения, называемого Абирадуш, в Эламе.

Рабочие, которые тесали камень, были ионийцы и лидийцы. Золотых дел мастера, которые работали над золотом, были мидяне и египтяне. Люди, которые делали кирпич, были вавилоняне. Люди, которые работали по дереву, были лидийцы и египтяне. Люди, которые орнаментовали стену, были мидяне и египтяне.

Говорит Дарий-царь: в Сузах великолепное сооружение Я велел построить, и великолепным оно стало.

Я говорю: все, что Я делал в Сузах, делал Я по приказу Ахурамазды, Бога. Да защитит меня Ахурамазда от всякого врага с моим народом и с моим отцом и с моей страной».

Некоторое время Александр стоял молча, обдумывая услышанное, затем обратился к стоящему рядом с ним Птолемею:

– Дарий Третий недостоин династии Ахеменидов и ее знаменитых представителей, незаурядных личностей – Кира Великого и Дария Первого.

– Не забывай, – напомнил Птолемей, – он пришел к власти благодаря визирю Багою, который устранил всех других претендентов старым, как мир, способом – ядом и кинжалом.

– Как великий царь взошел на трон, так он и царствует: несамостоятельно, нерешительно, пребывая в плену сплетен придворных льстецов, – добавил Гефестион.

Абулит предложил всем пройти во дворец.

Сузский сатрап не обманул Александра – сокровищница была сохранена.

Александр едва сумел скрыть свою радость под видом гордого равнодушия. Деньги сейчас были ему необходимы. Кроме расходов на увеличившуюся армию, прибавились новые, – на подарки друзьям, на грандиозные пиры, на богатые жертвоприношения.

Тяжелые кованые сундуки были открыты перед Александром и его военачальниками. Он стал обладателем несметного богатства, накопившегося со времен первых персидских царей. Одного золота и серебра, хранящегося в сокровищницах, было намного больше, чем в Вавилоне.

Александр нашел в сокровищнице много дорогих вещей: большие запасы пурпура, благовоний, драгоценных камней, различную утварь из золота и серебра самого пышного из всех царских дворов. Многочисленная добыча, пролежавшая почти двести лет, вывезенная из Греции во времена Ксеркса, словно ждала своего истинного хозяина и возвращения на родину. Здесь стояла и бронзовая скульптура тираноубийц Гармодия и Аристогитона, отлитая эллинскими мастерами, которую персы увезли из Афин. Александр велел без промедления отослать скульптуру обратно в Афины.

Обходя покои дворца, любуясь изысканными орнаментами, Птолемей, обратившись к Лисиппу, сказал:

– Хотя эти люди и не говорят по-гречески, их культура, несомненно, более древняя.

В ответ Лисипп задумчиво добавил:

– В ремесленном искусстве варвары, пожалуй, превосходят греков.

Когда Александр вошел в роскошные спальные покои, он был удивлен и искренне обрадован, – одну из стен покоев украшал сказочный платан, точь-в-точь такой же, какой он повстречал по дороге в Сузы и рисунок которого немедленно отправил Аристотелю.

– Платан – символ вечного богатства, – пояснил Абулит.

Ствол, листья и плоды дерева были выполнены из золота, как и виноградная лоза с гроздьями из рубинов.

Обычно молчаливый Лисипп стал восхищаться изяществом и необычным сходством изображений с «живыми» растениями.

В Сузах царь решил пышно отпраздновать свою победу.

Войдя перед началом пира в тронный зал, Александр торжественно воссел на трон, но оказался недостаточно высокого роста, чтобы достать ногами до скамеечки из слоновой кости, которая находилась у подножия трона. Филота, не долго думая, взял один из отделанных глазурью обеденных столов и подвинул царю под ноги.

Верный слуга Дария залился слезами:

– Мне больно видеть сандалии нового царя там, где стояли чаши и блюда моего господина, когда я подавал ему на стол.

Абулит едва заметным жестом приказал вывести слугу Дария из зала.

– Наш Александр сидит на троне, где когда-то сидел Ксеркс, разрушитель Греции! – в восхищении воскликнул Клит.

– Ради одного этого мгновения стоило пережить все тяготы похода и трагедии сражений, – вторил Клиту Гефестион.

– Теперь Дарий, самый бездарный из династии Ахеменидов, которая более двух столетий повелевала людьми на бескрайнем пространстве от восхода и до заката солнца, больше не борется за господство над другими народами, а лишь пытается сохранить собственную жизнь, – с гордостью за своего брата, царя и македонских воинов сказал Птолемей.

Друзья крепко пожали друг другу руки в знак нерушимой дружбы.

Птолемей нашел взглядом Таиду и с радостью увидел, что она пристально смотрит на него. Он подал ей знак, что скоро подойдет к ней.

Таида, сидящая за одним из пиршественных столов недалеко от трона, невольно сравнив Александра и Птолемея, который был на девять лет старше царя, отметила, что Птолемей не менее красив, чем Гефестион, и намного привлекательнее царя. Прежде в фигуре и лице Птолемея слишком чувствовался воин, теперь же душевные муки и физические страдании, через которые он прошел, придали особую выразительность его чертам. Он был, пожалуй, самый красивый в этом зале. Глаза стали выразительнее, печальней. Лицо одухотвореннее. Только фигура осталась прежней, восхищая могучими формами атлета.

Но сила, исходящая от царя, заставляла преклоняться перед ним.

Птолемей подошел к Таиде, прервав ее размышления.

Охлажденные в горных снегах вина быстро разгорячили сердца и головы пирующих.

Таида вспомнила ночь, проведенную с Александром несколько дней назад под звездным небом Персиды, и загадочно улыбнулась. Птолемей мгновенно отреагировал на улыбку любимой, крепко обняв ее. Таида подумала про себя, что ласки Птолемея ей не менее приятны, чем Александра.

Абулит обратился к царю, можно ли показать ему царский гарем с красивейшими женщинами Азии. Александр, к разочарованию пирующих и радости Таиды, отказался от этого удовольствия. Тогда сатрап предложил посмотреть на красивых мальчиков, которые все без исключения были обрезаны. На этот раз Александр согласился, отложив смотр на следующий день.

Внезапно царь задал Абулиту вопрос:

– Почему ты сдал город своего правителя без сопротивления?

Мифрен, Мазей, Абулит были людьми, к которым Александр, ненавидящий и жестоко карающий предателей, не испытывал симпатий, хотя ему и было на руку их предательство.

Абулит, ожидавший подобный вопрос, не задумываясь, ответил новому повелителю:

– Это не предательство – покинуть царя, которого оставила удача, потому что он первым бежал с поля сражения, имея все шансы на победу.

Птолемей во время пира сообщил Таиде, что этот дворец в Сузах Александр отдает матери и дочерям Дария. Таида с трудом скрыла свое несогласие с поступком царя. С обворожительной улыбкой она сказала Птолемею:

– Женщины побежденного принадлежат победителю и должны делить с ним ложе. Ты знаешь, таков военный обычай. Если же Александр не желает придерживаться этого обычая, то пусть передаст пленниц вам, военачальникам. Говорят, дочери Дария красивы.

Глядя влюбленными глазами на Таиду, Птолемей только воскликнул:

– Разве кто-нибудь из семьи Дария и из его гарема может сравниться с тобой!..

Наблюдая за Александром, продолжающим беседовать с сатрапом Абулитом, Таида снова с удовлетворением и гордостью подумала, что трон Кира Великого, захваченный македонцами в Сузах, теперь служит Александру, царю Македонскому. И она, гетера, находится рядом с царем в этот важный для всех греков день.

Неожиданно Таида поймала на себе пристальный взгляд Лисиппа и ответила ему самой нежной улыбкой.

II

В конце 331 года до Рождества Христова, несмотря на начало зимы, Александр Великий, закончив дела и празднества, выступил со своей армией из Суз и направился к истинным землям мировой державы персов, к окутанным легендами городам Персеполю и Пасаргадам, расположенным на высокогорном плато, окруженном горными массивами.

Если Сузы были «головой» мировой державы персов, откуда осуществлялось все управление громадным государством, то Персеполь был ее сердцем. Александр отчетливо сознавал, что титул царя Азии, царя четырех стран света, пожалованный ему в Вавилоне, ничего не стоил, пока не покорена Персида.

До прихода македонцев эта райски прекрасная страна Парса не боялась никаких врагов.

Дорога, которую должен был преодолеть и открыть для себя Александр, была проложена между Сузами и Персеполем для переездов царского двора.

Среди многих военных трудностей, с которыми пришлось столкнуться македонской армии, самым сложным оказалось умение ориентироваться в совершенно чужих и незнакомых землях. Армии предстояло подняться с низменности на возвышенность, о дорогах и климате которой греки не имели ни малейшего представления.

Военачальникам удалось составить лишь приблизительное представление о предстоящем пути из рассказов персов, перешедших на сторону македонян. Но детали можно было выяснить только на месте.

Чтобы из равнины Сузианы достигнуть царских городов высокой Персиды, прежде всего необходимо было пройти через крайне трудные горные проходы, и самым опасным, по рассказам персидских военачальников, был проход, названный древними проходом Усиев. Посылать в эти проходы бематистов было бессмысленно, так как их ждала там неминуемая гибель от враждебно настроенных горных племен, которые никогда и никем не были покорены и которым сами великие цари платили дань, когда проезжали через их горы. Горы, отвесные, неприступные, с острыми вершинами, помогали усиям.

Рассказ об усиях возмутил Александра:

– Дороги в моем государстве должны быть безопасными. Я не буду платить дань разбойникам. Они раз и навсегда забудут, как нападать на торговые караваны, а тем более на царей!..

Горные усии послали к царю своих представителей сообщить, что они откроют проход и пропустят армию, если получат вознаграждение, которое им платили персидские цари.

Александр был взбешен. Эти горные племена не желали ему подчиниться, стали у него на пути в тот момент, когда ему, царю царей, свободный проход в верхние районы был крайне необходим. Царь послал сообщить, чтобы утром усии явились за получением дани в теснины.

Ближе к вечеру, когда в горах стал меняться свет, македонцы принесли в жертву барана и совершили возлияния. Прорицатель Аристандр заверил, что знамения добрые. Македонцы запели пеан.

С неба, недавно усыпанного звездами, внезапно повалил снег, холодный и жалящий. Вершины гор чернели в круговерти.

Перед сигналом сбора Гефестион и Птолемей стояли и смотрели вниз на жилища усиев.

Птолемей повернулся к Гефестиону:

– Ты что такой грустный? Ведь мы уходим навстречу лучшему?

Гефестион улыбнулся и ответил:

– Да будет так.

И снова замолчал, опершись на копье и глядя на горы, едва просматривающиеся за падающим снегом.

– О чем ты? – снова спросил Птолемей.

– Я думаю о нашем жертвоприношении, – ответил он. – Когда люди принимаются за справедливое дело – надо вверять его небу, это справедливо.

Птолемей не успел ответить – раздался сигнал сбора.

Ночью по опасной горной тропе, запорошенной снегом, не занятой усиями, с легковооруженным отрядом в несколько тысяч человек, ведомым местными проводниками, царь двинулся к их жилищам.

В неожиданной ночной атаке усии были перебиты прямо в постелях, дома разграблены и преданы огню.

Ранним утром македонский отряд бросился к теснинам, где собрались усии за получением дани.

Варвары, напуганные быстротой неприятеля, лишенные всех преимуществ, которые мог дать им узкий горный проход, при приближении воинов Александра немедленно отступили и обратились в бегство. Многие попадали в пропасти, многие были перебиты преследующими их македонцами, а еще больше было уничтожено воинами Кратера на высоте, где усии хотели спастись.

Путь в верхние горы был открыт.

Положение резко изменилось, когда Парменион с половиной войска, состоявшей из тяжеловооруженных пехотинцев, фессалийских всадников и обоза свернул на большую царскую дорогу и оказался перед Персидскими воротами. Разведка сообщила, что отсюда можно гораздо быстрее дойти до Персеполя, а это было крайне необходимо, чтобы успеть захватить сокровищницы. И Парменион убедил Александра идти именно этим маршрутом.

Еще в дороге Александр получил письмо от Тиридата, правителя города. Он предупреждал царя: если Александр успеет занять Персеполь, пока не займут его персидские войска, идущие на защиту города под командованием сатрапа Ариобарзана, он, Тиридат, не будет сражаться, он просто сдаст город.

Перед Персидскими воротами отряды, которые вел Парменион и к которым вскоре присоединилась вторая половина армии под предводительством Александра, неожиданно натолкнулись на сооруженную из гранитных блоков стену, закрывшую перевал и оказавшуюся непреодолимой преградой.

За стеною стоял Ариобарзан с сорока тысячами человек пехоты и всадниками, решившими защитить Персидские ворота.

Александр с македонской пехотой, конницей, сариссофорами и стрелками расположился здесь лагерем и ранним утром начал штурмовать стену. Град метательных камней и стрел, сбрасываемые с высоты обломки скал и окружающий с трех сторон разъяренный неприятель обрушились на армию Александра.

Тщетно македонские воины пытались взобраться на скользкие от недавно выпавшего снега скалистые стены. Позиция персов была неприступна.

Трубы протрубили отход. Для Александра это было позорное отступление в свой лагерь. Павшие остались лежать непогребенными. Раненых и больных на труднопроходимых тропах пришлось бросить, иначе смерть вместе с ними ждала бы остальных. Многие раненые тащились следом, цепляясь за своих друзей, пока еще могли идти или ползти, – и падали, и умоляли, и проклинали или выкрикивали последние приветы. И их голоса эхо разносило по горным ущельям, покрытым ослепительным снегом.

Об эти скалистые стены, казалось, должны были разбиться все усилия мужества, а между тем от взятия этого прохода зависело все. В Персеполь вел только этот проход, и он должен был быть взят!..

Парменион на военном совете предложил достичь Персеполя обходным путем, который потребует многодневного перехода. Но зато этот путь был безопасен.

Александр от негодования, вызванного предложением Пармениона, взорвался. Таким яростным царя давно никто не видел.

– Меня считают непобедимым. Эта слава не раз парализовала врага в начале сражения и спасла тысячи жизней. Ариобарзан должен быть разбит!.. Немедленно!.. Мы обязаны срочно искупить позор, который испытали возле Персидских ворот. Приведите пленных…

Царь первым задал вопрос вошедшим пленным:

– Нельзя ли обойти узкий горный проход и выйти персам в тыл?

– Нет.

– Почему? – в упор глядя в глаза допрашиваемому, сурово спросил царь.

– Горы слева и справа от тропы покрыты густыми лесами и сейчас занесены снегом и совершенно непроходимы для вооруженных воинов в тяжелых доспехах.

Александр метался по шатру в поисках решения. И, как при Гранике, жизнь и доброе имя царя спас Клит. Он привел в царский шатер простого пастуха, который пас в этих местах своих коз. Пастух свободно владел греческим, так как был греком из Ликии и юношей попал в персидский плен.

– Есть очень хорошая тропа, – сообщил он. – Она известна только мне.

Парменион в сердцах воскликнул:

– Можно ли ему верить?!

– Необходимо! – грубо оборвал старейшего военачальника царь.

Александр, не раздумывая, решился на эту самую опасную экспедицию в своей жизни.

Кратер со своей фалангой, частью стрелков и конницы остался в лагере со строжайшим приказом при помощи сторожевых огней скрыть от неприятеля разделение армии. Кроме того, ему было приказано с первыми сигналами македонских труб по ту сторону стены приступить к штурму.

Сам царь с несколькими фалангами, с гипаспистами, стрелками и конницей под предводительством Филоты выступил ночью и перешел через горы опасными тропами по глубокому снегу.

К утру позади уже были преодоленные с трудом высокие горы. В случае неудачи возвращение было невозможно!

Впереди простиралась равнина, через которую вела дорога в Персеполь.

После небольшого отдыха Александр разделил свое войско. Аминте и Филоте с их отрядами он приказал спуститься в равнину и соорудить мосты через Аракс, чтобы преградить персам отступление к Персеполю, если они будут побеждены.

Сам Александр с частью армии двинулся к проходу. Передвижение армии по покрывающему горы лесу было значительно затруднено сильной снежной бурей и темнотою ночи. Перед рассветом скрываемые снежной круговертью македонцы приблизились к форпостам персов. Они были перебиты. Не удалось спастись и второй линии персов.

В персидском лагере не подозревали, что происходило совсем рядом. Персы спокойно отдыхали в своих шатрах в полном убеждении, что снежная буря сделает нападение неприятеля, находящегося внизу, перед горами, невозможным.

Македонская армия со всех сторон стекалась к персидскому лагерю.

Александр обратился к воинам, как бывало перед каждой битвой, напомнил о заступничестве богов, которые и на этот раз помогли армии, послав снежную бурю.

– Сражайтесь каждый так, чтобы победа почувствовала, что принадлежит только вам! Радость ждет тех, кто останется жив, и слава – тех, кто погибнет! Боги за нас! С нами Зевс и победа!

Македонские воины бросились вперед на штурм. Слова полководца вдохновили всех. Это было словно последний круг на дистанции, когда окрыляет Ника, богиня победы. Они сражались слаженно, плечо к плечу, чувствуя, как рассыпается вражеский строй. Уже скоро стало ясно, что если кто-то из персов еще держится стойко – это только потому, что терять им нечего.

Бегущие в панике персы бросались на мечи македонян, многие кидались в пропасти с отвесных обрывов. Все было потеряно!

Ариобарзан с несколькими всадниками бежал в горы, по потайным дорогам в Мидию, к своему царю Дарию III Кодоману.

Таида и Иола сидели в повозке и напряженно ожидали известий об исходе сражения в горах.

Иола вспоминала последнее прощание с Неархом.

«Не думай, что мы не встретимся снова. Обещаю, что тебе не придется долго ждать».

«Надеюсь, ведь я не могу жить без тебя».

«Иола, у меня никогда не было такой возлюбленной, как ты».

«Но у тебя их было так много!»

«У меня была только ты. Я скоро разыщу тебя, где бы ты ни была».

Таида, взглянув на Иолу, поняла, что та думает о Неархе, и невольно вспомнила, как флотоводец ворвался в ее дом в Вавилоне.

Иола бросилась к нему, затем остановилась. Несколько секунд они стояли неподвижно. Иола пыталась что-то произнести, но словно утратила дар речи.

Наконец Неарх и Иола заключили друг друга в объятия.

Они смотрели друг на друга, смеясь и плача, ощупывая руки, плечи и лица, как будто желая убедиться, что они состоят из плоти и крови.

«Вот это любовь!» – думала Таида. Любовь, которая является для тех, кто ее испытывает, голодом и жаждой, самым важным в жизни. Для Неарха не существовало никого, кроме Иолы, а для нее – никого, кроме Неарха.

Неарх снова и снова повторял ее имя:

«Иола… Иола…»

«Мой Неарх!.. – откликнулась она. – Я думала о тебе каждый день… Я ждала тебя каждую ночь…»

«Со мной в море столько произошло…»

«Здесь тоже происходило немало…»

«Нам нужно так много рассказать друг другу».

Эти двое не видели никого, кроме друг друга. Таида стояла в стороне и смотрела на них.

Таида вспомнила последнюю ночь, проведенную с Александрам по дороге из Вавилона в Сузы. Нет, это не была любовь. Это было преклонение перед силой, исходящей от Александра и подчиняющей всех, кто встречался ему на пути.

А Птолемей? Да, она по-своему дорожит Птолемеем, но что-то постоянно настораживало ее в его чувствах. Она невольно подумала, что в ненависти Птолемей может быть так же неистов, как в любви, и, вспоминая, как горячо он обнимал ее, она представляла его с такой же страстью отвергающего ее.

Снегопад все усиливался и усиливался.

Сейчас Таида желала им победы. Ведь цель, к которой она стремилась, была совсем близко и зависела от мужества людей, которые были ей дороги.

По-прежнему, в отличие от Александра, который считал персов людьми воспитанными и культурными, Таида видела в них кровожадных, жестоких варваров. И Александр по дороге в Сузы убедился в этом, встретив искалеченных греков, попавших к персам в плен. Среди калек много было ослепленных, без рук, без ног…

Воспоминание об этой встрече заставило гетеру уже в который раз содрогнуться, и желание отомстить персам как можно скорее овладело всем ее существом.

Под завывание пурги Таида задремала. И вдруг услышала громкий голос Лисиппа:

– Победа!.. Дорога на Персеполь свободна.

Гетеры одновременно выпрыгнули из повозки и оказались в крепких объятиях скульптора.

Ранним утром Александр с армией спустился в цветущую равнину Марв-и-Дешт.

В сиянии восходящего солнца перед македонцами открылась укрепленная двойным кольцом стен скальная терраса, на которой возвышался город, затмивший своим великолепием все, что царь до этого видел, – и Вавилон, и Сузы, и даже Афины, которые Александр однажды посетил.

Таида скакала верхом на лошади рядом с Птолемеем, Лисиппом и Иолой. Они одновременно остановились и замерли от открывшегося перед ними великолепия. Величественные сооружения, яркий блеск красок, уходящие в небо колонны возвышались перед ними.

Ворота Персеполя были широко открыты.

Сатрап Тиридат, сдавший Александру город, подобострастно сообщил:

– Сатрап Ариобарзан с несколькими сотнями всадников хотел прорваться в город, но мы закрыли перед ним ворота. Разумнее иметь дело с победителем, чем с побежденными.

Александр подъехал к монументальной лестнице, ведущей ко дворцу. Дворец, построенный Дарием I, стоял неприступно: с восточной стороны – горы, с юга и севера – крутой обрыв, с запада – глубокий ров, утыканный острыми кольями.

«Осада была бы трудной!» – подумал Александр.

Тиридат, склонившись в низком поклоне, раболепно сообщил царю:

– По этой лестнице персидские цари въезжали во дворец верхом на коне.

Под приветственные крики воинов Александр Великий по двухпролетной лестнице поднялся на Букефале вверх, легко преодолев сто ступеней.

Таида не могла оторвать от Александра взгляда, настолько торжественным был царский въезд в город. Это был настоящий триумф Эллады!..

Поднявшись наверх, Александр передал Букефала телохранителям, прошел через ворота Всех стран с капителями в виде крылатых быков, пересек широкую площадь и остановился перед настоящим архитектурным чудом – тронным залом, называемым Ападана.

Птолемей последовал за царем, и Таида с Иолой остались с Лисиппом.

Поднимаясь по белым ступеням, Лисипп разглядывал барельефы на стенах лестницы, где был изображен персидский царь в драгоценных украшениях и в тиаре.

Таида же, увидев на рельефе изображение персидского владыки, пришла в ярость. Иола внимательно наблюдала за подругой, ей вдруг стало тревожно за нее.

Рельефные фризы полностью захватили внимание скульптора. Он был восхищен мастерством неизвестных скульпторов Востока. На одном из фризов были изображены сцены борьбы между львом, символом бога солнца, и быком, который олицетворял силы тьмы.

Каллисфен, присоединившийся к Лисиппу, сообщил:

– Один раз в году в Персеполь приходили посланцы всех подчиненных народов – их было двадцать три – и платили властителю дань.

На главном рельефе все посланцы были легко узнаваемы, изображенные в своей национальной одежде и с тем, что принесли или привели: парфяне с верблюдом, египтяне со своими быками, скифы в остроконечных шапках – с конями, эфиопы – со слоновыми бивнями и жирафом, арехозийцы – с чашами. В веренице данников были и греки: они несли шерсть.

Весь ансамбль Персеполя поражал своими грандиозными масштабами, монументальностью.

Таида, обладающая утонченным восприятием искусства, воскликнула:

– Разве можно сравнить эти гигантские, помпезные сооружения с благородными в пропорциях, гармоничными по композициям, эстетически совершенными греческими сооружениями.

Лисипп мягко возразил:

– А их и не надо сравнивать. Персидские прекрасны и неповторимы по-своему.

– Мои симпатии принадлежат мавзолею в Галикарнасе. Ты вспоминаешь о нем, Лисипп?

Скульптор улыбнулся:

– Да, я часто вспоминаю, как мы бродили с тобой по Галикарнасу. Это были самые прекрасные и незабываемые мгновения в моей жизни.

Гетера продолжала настойчиво напоминать:

– А Парфенон в Афинах, а храм Зевса в Олимпии?

– Они прекрасны, – соглашался Лисипп. – Но Персеполь – тоже чудо архитектуры. И рельефы его совершенны!..

В душе Таиды бушевал огонь. Ненависть к городу, к увиденному переполняла ее. Именно здесь обсуждались планы нападения на Элладу, здесь было решено порабощать греков.

– Этот город заслуживает самой жестокой кары! – воскликнула Таида, не в силах сдержать себя.

Лисипп внимательно посмотрел на Таиду. Он никогда не видел ее такой возбужденной и озлобленной. Ему стало жаль ее, захотелось приласкать и успокоить.

– Но ведь жители добровольно открыли ворота города, – напомнил он.

– Это не имеет значения. Мы обязаны отомстить за Элладу именно здесь.

– Успокойся, Таида.

Но Таида не слушала его. Именно здесь она решила утолить свою жажду мести. Чтобы месть принесла удовлетворение, нужно сполна насладиться ею.

Александр Великий в сопровождении многочисленной свиты гетайров и персидских вельмож вступил во дворец персидских царей в Персеполе. Войдя в тронный зал, царь огляделся. Все было богато и величаво. Тронный зал украшали сто колонн, уходящих ввысь. Высота зала поражала воображение. Непонятно, как удалось построить зал такой высоты. Архитектор Динократ в восхищении развел руками.

– Какая сложнейшая конструкция! – шепнул он Лисиппу.

Лисипп согласно кивнул.

Царь подошел к трону персидского царя Дария I и остановился. Трон был золотой. Над троном свешивались золотые кисти и бахрома расшитого золотом балдахина.

Взор Александра приковало золотое солнце. Оно сияло наверху, над троном. У него было два летящих крыла.

Тиридат, склонившись в нижайшем поклоне, пояснил:

– Это наш бог – Ахурамазда, лучезарный и мудрейший, несущий свет и добро.

– У каждого народа свои боги, – сдержанно произнес Александр, вспомнив и Амона, и Мардука, и, в первую очередь, Зевса.

«Этот великолепный дворец построил талантливый правитель Дарий Первый, который заботился о процветании своей страны. И кому он достался? – подумал Александр. – Бесславному владыке. Неумелому военачальнику, проигравшему все это великолепие из-за своей трусости, тоже Дарию, но Третьему и последнему».

Твердо ступая по ступеням, покрытым коврами, Александр поднялся к трону и, обернувшись к соратникам, сказал:

– На этом троне сидели многие персидские цари. Нечестивый Ксеркс, который некогда разбил свой роскошный шатер на высоком берегу саламинского залива, святотатственная рука которого сожгла акрополь Афин и разрушила храмы эллинских богов и гробницы мертвых. Все они были заклятыми врагами Эллады. Здесь они принимали поклонение других народов. Здесь был центр их могущественного царства. Это царство теней пало. Теперь на этот трон сядет царь Македонский.

В македонской свите послышался гул одобрения.

Александр сел на трон. Царственный лик его был суров.

– Почему так мрачен Александр? Что он задумал? – спросил Птолемей у Гефестиона, стоявшего рядом с ним.

– Сам не понимаю, что бы это могло значить? – пожав плечами, ответил Гефестион.

«Неужели наконец-то совершится возмездие персам? – озарило Клита. – Воины недовольны. Их храбрость ни в одном из захваченных персидских городов не вознаграждена должным образом. Им отказано в том, что полагается армии, по обычаям войны завоевавшей город. Эти города больше всех достойны ненависти и разграбления!..»

«Неужели Александр позволит воинам стереть этот великолепный город с лица земли, чем докажет, что Персидское царство умерло навеки?..» – содрогнулся Парменион.

Один из персидских вельмож, встав на колени и низко склонив голову, обратился к Александру:

– О великий царь, царь царей, царь всех стран, царь Персии, царь всего, Александр Великий, сын бога!

Гетайры переглянулись.

Александр смерил перса долгим, тяжелым, задумчивым взглядом.

– Что мне этот титул? Сегодня это – пустой звук для меня. И Персия ваша, теперь моя, лишь малая часть того, что мне предназначено судьбой… Я буду повелевать всей вселенной! Владеть всеми богатствами!..

С высоты трона царь посмотрел на своих друзей, подумал, встал и спустился к ним.

Персидские вельможи склонились перед Александром, многие встали на колени.

Стоящий у одной из колонн племянник Аристотеля, историк Каллисфен, с тревогой подумал: «Если бы несколько лет тому назад какой-нибудь оракул предсказал будущее персидскому царю и македонскому царю, разве они поверили бы, что ныне от персов, которым был подвластен весь мир, останется одно лишь имя? Что македоняне, о которых раньше никто не слышал, маленькая страна теперь будет властвовать над миром? Поистине непостоянна судьба наша!.. Как часто все устраивается вопреки ожиданиям нашим!.. А вдруг судьба передала македонянам счастье персов лишь для того, чтобы показать, что и им она дала все эти блага лишь во временное пользование, пока не соизволит распорядиться этими благами иначе? Выдержит ли испытания судьбы Александр?»

Александр на виду у персов крепко обнял своих друзей.

Клит с гордостью за царя и друга воскликнул:

– Самое твое большое богатство всегда с тобой! Это мы – твои друзья… Твои верные соратники…

Гетайры приветствовали эти слова:

– Слава Александру Великому!..

– Слава непобедимому сыну Зевса!..

Александру открыли сокровищницы. Здесь, в Персеполе, были собраны несметные богатства – дань, которую платили народы всей Азии. Сокровища вывозили из Персеполя целыми обозами.

Закончив дела, Александр устроил грандиозный пир, пир победителей.

Пир начался с утра.

Весь Персеполь пришел выразить царю свои верноподданнические чувства.

Толпы гостей шумели в лабиринтах дворца. Плиты пола из мрамора, черного и розового гранита были устланы знаменитыми персидскими коврами.

Ападана, зал ста колонн, был усыпан ало-красными розами, источавшими аромат столь пьянящий, что всякий, кто входил, невольно останавливался, чтобы насладиться благоуханиями.

У стен, несмотря на утро, горели тысячи факелов.

Излучавшие сияние рогатые золотые быки, венчавшие верхушки колонн, сверху взирали на гостей. Роскошные персидские одежды резко выделялись среди скромных македонских. Много знатных персов уже вошли в окружение Александра, который твердо решил стать царем над всеми народами. После победы при Гавгамелах персидская знать отрекалась от бежавшего с поля боя Ахеменида и собиралась в круг победителя. Это вызывало недовольство среди македонян. Клит негодовал, но пока молчал. Ведь сегодня был и его пир, а главное, пир македонцев, его верных друзей, с которыми он одержал много трудных побед.

Македонцы и персидские вельможи уселись за пиршественные столы, убранные искусно сплетенными гирляндами из роз и лотоса, уставленные золотыми сосудами и золотыми блюдами для еды и питья, ажурными вазами из серебра, полными лакомств – пряников, рассыпчатых печений с пряностями и фруктовой начинкой, фиг, миндаля и айвы, серебряными блюдами с паштетами, рыбой, тетеревами, утками, сернами.

Меж столов стояли изукрашенные цветами чаны, откуда рабы без устали черпали ковшами вино, наливая его в золотые кубки гостей.

Первый тост был поднят во славу и честь царя царей, одержавшего победу над персами, во славу и честь Александра Великого.

Гости осушили кубки под пленительные звуки флейт. Среди флейтисток особенно выделялась красавица Иола, с которой Неарх, прибывший на пир, не сводил глаз. И Иола смотрела только на Неарха.

Александр сидел на золотом троне персидских царей среди гостей, облаченный в роскошную ало-красную мантию. Золотая тиара, украшенная драгоценными камнями, венчала голову царя.

Воздух в зале благоухал миррой, алоэ и нардом, но еще более тонкий аромат исходил от умащенного благовониями тела нового властелина мира.

Едва смолкли звуки флейт, из всех входов в зал впорхнули танцовщицы, похожие на ярких бабочек. Обольстительная гирлянда тел под прозрачной кисеей растянулась в танце во всю ширь необъятного зала. Словно на крыльях парили танцовщицы перед победителями.

Со всех концов зала звенели чаши, лилось вино.

Царь осушал до дна кубок за кубком вместе со своими друзьями и знаменитыми персами.

Тиридат с напускным пафосом воскликнул:

– Пусть слава твоя простирается до звезд, о царь!

– Выше звезд! – поправил его другой персидский вельможа.

Клит нахмурился.

Таида вошла в мягкий полусвет огромного зала, остановилась у одной из многочисленных колонн. Ближний к гетере угол был ярко освещен, уставлен пиршественными столами и заполнен пирующими.

Между колоннами порхали танцовщицы.

Таида глубоко вздохнула и, подняв голову, с гордой улыбкой вышла на свет.

Множество факелов осветили ее лицо и изящную фигуру. На ней был белоснежный греческий хитон. Живая Афродита стояла посреди персидского зала.

Приветственные крики македонцев взорвались бурей восторга: она предстала перед пирующими с чувством внутреннего покоя и достоинства, истинная богиня Эллады в живом воплощении.

– Вот оно – истинное сокровище Эллады!

– Сама красота осеняет воинов!

– Божественная афинянка!

Улыбаясь, она прошла к трону, где восседал великий полководец.

Таида уселась у подножия трона рядом с Птолемеем.

Все ликовали.

Птолемей не мог оторвать от Таиды взгляда. Ему казалось, что такой красивой он ее еще никогда не видел. Смоль волос Таиды оттенял белый цвет ее одеяния. Широкий пояс подчеркивал совершенные формы ее фигуры. В локоны был вплетен золотой венок с цветами из бирюзы, подчеркивающими цвет ее глаз. Птолемей заволновался, заметив, что и царь не сводит с нее глаз.

Чем дольше Александр смотрел на Таиду, тем больше поддавался ее очарованию. Не отрывая от гетеры взгляда, царь молвил:

– Ты прекраснее других, а потому тебе и дозволено больше, чем другим. Я велю приготовить для тебя кресло рядом с царем.

Прерванный появлением гетеры пир возобновился. Птолемей, отбросив мрачные мысли, преувеличенно громко обратился к Таиде:

– Божественная афинянка, ты будешь танцевать для нас?

– Я спою для победителей! И станцую!

Таида вышла под свет факелов и запела.

Македонские воины, перенесшие тяжелые битвы с персами, как завороженные, смотрели на нее.

Это был старинный гимн, сопровождающийся ее выразительным танцем. Таида одна изображала в танце-пантомиме аллегорию Персии – изнеженную, томную. Потом движения ее стали энергичными, упругими – это воины Эллады наступали на Восток.

Наконец гетера предстала как Ника – богиня победы. Пение и танец ее стали бурными, победительными, самозабвенными.

Вскоре все македонцы присоединились к яростному ритму Таиды.

Персидские же вельможи сидели молча, напряженно, у многих на лицах блуждала подобострастная улыбка.

Сам полководец встал с трона.

Смолкло пение, в зале воцарилось секундное молчание. Гетера прошла к трону, опустилась в поданное ей кресло рядом с царем. Александр крепко обнял ее.

Птолемей потупил взор. Ревность, закравшаяся в душу, больно обожгла его. И, как всегда, Гефестион попытался его успокоить:

– Не ревнуй! Для Александра это минутный порыв. После пира он быстро забудет о Таиде.

Царь обратился к присутствующим:

– Какую награду присудим нашей прекрасной афинянке?

Восторженные возгласы понеслись ему в ответ:

– Венчать ее лавровым венком!..

Таида искоса взглянула на Александра. Привлечь его внимание, обворожить своей красотой, чтобы ее одну счел он достойной своей любви! Она должна покорить сердце властителя мира, и Таида взглядом, обращенным к царю, напоминала ему о радостях любви. Но сейчас ее израненная душа должна думать о главном, ради чего она приехала в Персеполь. Здесь должно свершиться возмездие!

Александр обратился к Лисиппу:

– Подари ей вечную жизнь, Лисипп, в своей скульптуре.

Лисипп почтительно склонил голову:

– Ты угадал мою мечту, царь, но всему свое время!

Гетера подняла руку, прося внимания. В установившейся тишине она обратилась к царю:

– Я не ищу наград, но сегодня… Разреши, я назову награду сама.

Царь, уже изрядно опьяневший, взял со стола золотой кубок с вином:

– Говори!..

Таида тихо проговорила:

– Персы за поругание Греции заслуживают мести, царь! И нет для них лучшего наказания, чем сжечь Персеполь!

Осушив до дна кубок, Александр посмотрел на Таиду:

– Еще не знаю, не уверен, права ли ты…

Лисипп взглядом пытался остановить ее, но Таида не обращала на него внимания.

Теперь она говорила громко, страстно молила:

– Сожги этот дворец, этот город – логово персидских царей! Ведь и Ксеркс когда-то сжег Афины!

На гетеру из-за колонны с ненавистью неотрывно наблюдали глаза Незнакомца, сжимающего в руках кинжал. Эти же глаза пристально изучали Таиду в доме Персея. Но сейчас гетера не заметила Незнакомца.

Разгоряченные вином воины отовсюду вторили гетере:

– Подожжем дворец! Подожжем!

Александр вскочил будто ужаленный:

– Ты этого просишь?

Таида подняла на царя огромные, пылающие глаза. Медленно протянула к нему руки. Она была похожа на богиню возмездия.

– Как бы я хотела поджечь этот дворец! Персам не было бы большего унижения, если бы дворец их царей сгорел от руки женщины!

Возглас ее эхом разнесся по всему залу.

Александр обхватил гетеру за талию и поднес к стене с горящими факелами:

– Пусть сегодня будет по-твоему!.. Возьми!..

Таида сорвала со стены первый факел. Александр сорвал второй… Поставил гетеру на пол.

Увидев Таиду с факелом в руке, Иола вскрикнула и прильнула к Неарху:

– Зачем она это делает? Персы не простят ей этого! Ее убьют!

– Успокойся, дорогая! Здесь, в Персеполе, ее никто не тронет, ведь мы все рядом!

– Таида в опасности! Таида в опасности!

Иола горько зарыдала.

– Это безумие! Это безумие! – воскликнул Лисипп, не в силах скрыть охватившего его отчаяния.

– Неужели они осмелятся уничтожить величайший памятник архитектуры?! – прошептал Динократ.

Таида, в почтительном поклоне склонившись перед царем, произнесла:

– Начать подобает царю. Покажи персам, кто их настоящий властитель!

Два факела одновременно подожгли занавеси…

Вспыхнули подвески и шнуры, затем легкие деревянные перекрытия…

В этот миг на лице Птолемея отразилось многое: и ужас, и сожаление… Он прошептал:

– Безумная! Что она сделала?! Подчинила своей воле Александра! Он не простит ей этого…

И в то же время Птолемей несказанно обрадовался. Таида сама подписала себе приговор. Теперь она будет принадлежать только ему.

Таида металась по огромному залу, как богиня мщения, поджигая все, что могло гореть. Бросила амфору с вином на ковер и подожгла его…

Это послужило долгожданным сигналом. Воины, с грохотом опрокидывая столы и ложа, размахивая факелами, сорванными со стен, предавали огню все, что попадалось под руки: ложа, шкуры, деревянные перекрытия, ковры… Македонцы с восхищением смотрели на Таиду, ведь именно она позволила осуществиться их заветной мечте – уничтожать, грабить, сжигать все дотла. Они заслужили это право победителей.

Вдохновенная работа лучших мастеров Азии, для украшения которой везли кедры с Ливанских гор, исчезала в дыму и огне. В считанные секунды грозный пламень охватил дворец. Огонь ревел и свистел, перекрывая человеческие крики. Метались по дворцу обезумевшие люди, и огни факелов метались над их головами.

Пьяная толпа ревела от восторга: тронный зал персидских владык рушился на глазах.

Верный Гефестион беспомощно бродил за Александром: царь все сметал вслед за Таидой на своем пути.

Гефестион умолял:

– Что ты делаешь, царь! Что ты делаешь! Остановись! Я всегда предупреждал, что Таида опасна!..

– Пощади это прекрасное здание! – умолял Парменион. – Вспомни, с каким трудом мы сюда добирались!..

Но Александр, больше чем от выпитого вина, опьянел от жестокости:

– Пусть знают персы – могущество их отныне в руках Александра, царя македонского!

– Ты караешь не персов, а памятники, – не унимался старый полководец.

– Да, я караю памятники их прежнего величия и славы!.. Власти Ахеменидов пришел конец!..

Каменная стела с изображением Ксеркса валялась на полу у подножия трона, окутанного дымом. Таида наступила на стелу ногой, затем вылила из амфоры масло на изображение персидского владыки и подожгла его.

– Это тебе за Элладу, Ксеркс!

Клит, оказавшийся в этот момент рядом с Таидой, воскликнул:

– Эллада никогда не забудет своей афинянки! Ты доказала всему миру, что владыка и царь Азии уже не Дарий, а Александр! Власть перешла в новые руки!

– А где же персидские вельможи? – поинтересовалась у Клита Таида. – Их было так много на пиру!..

– Они уже давно в своих дворцах. Но мы их скоро оттуда выгоним.

Постояв немного рядом с Таидой, Клит побежал на помощь македонцам, продолжающим разрушать дворец.

Таида осталась одна. Внезапно она почувствовала на себе чей-то взгляд, обернулась и увидела Незнакомца. Сдвинув брови, он наблюдал за ней, сжимая рукоятку кинжала. Где-то рядом с Незнакомцем наверняка был Персей, – подумала Таида. Она выпрямилась и подняла факел, собираясь защищаться им в случае необходимости.

– Вы не посмеете помешать мне до конца совершить возмездие! А дальше будь что будет! – в гневе крикнула она.

Но Незнакомец неожиданно отступил.

К Таиде приближался Александр.

Царь вздрогнул, увидев Таиду с горящим факелом в руках. Она напоминала Эринию, богиню мщения. Он же вдруг мгновенно протрезвел. Ярость мщения в нем внезапно потухла. Царь устремил на гетеру пристальный взгляд, и вдруг его осенило. Она опередила его. Он тоже собирался в ближайшие дни отдать воинам на растерзание этот город, а она, гетера, подчинила его своей воле. Гетера подчинила царя царей! Эта мысль была Александру невыносима.

Протрезвевший Александр с грустью смотрел на разрушения, затем устало проговорил:

– Я ждал от тебя беды, но не думал, что она станет столь разрушительной. Я изменил себе, своей цели. Зачем эти руины? Что дает месть?.. Я, царь, должен быть выше мести!..

– О царь, ты не прав! Разрушив до основания Персеполь, ты лишь восстановишь справедливость. Есть священная месть!

Взгляд, которым Александр посмотрел на Таиду, был гневным.

– Месть – удел слабых, удел глупцов и предателей! Но ты, Таида, не слаба и не глупа. Я не хочу больше видеть тебя. Уходи и никогда не возвращайся!..

Улыбка на устах молодой женщины мгновенно угасла.

– Совсем недавно я слышала от тебя другие речи…

Таида отступила на шаг, повернулась и бросилась прочь, словно ужаленная ударом бича.

Незнакомец двинулся за ней…

Александр молчал, задумчиво глядя перед собой.

Дворец Дария все еще пылал, хотя царь отдал приказ потушить огонь.

Александр и Птолемей внезапно столкнулись лицом к лицу в одном из залов дворца, обменялись долгими взглядами.

Голос царя был тверд:

– Я сожалею о содеянном. О сожжении Персеполя будут помнить в веках. Если бы нам удалось объединить культуры Эллады и Востока в единое целое, воспитать новое понимание красоты и смысла жизни, мы заложили бы основы чего-то такого, что могло бы воодушевить и осчастливить весь мир.

Птолемей поддержал царя:

– Это цель, достойная гения!

– Запиши об этом в своих «Деяниях». И запомни: я не желаю больше видеть Таиду!

– Я понял, мой царь! – покорно согласился Птолемей.

На его лице отразилось страдание: он любил Таиду, но деяния Александра были смыслом его жизни.

III

Лисипп в сопровождении нескольких воинов издали следовал за гетерой. Она не замечала его. Таида брела, не видя перед собой ничего. Машинально перешагивала через догорающие головешки, иногда обжигалась, но боли не чувствовала…

Сумерки быстро сгущались. Дым от пожарища закрыл небо плотной завесой, спрятав за ней и звезды, и нарождающуюся луну.

Измученная, поникшая, Таида в изнеможении споткнулась и чуть не упада. И тут же бережная рука Лисиппа поддержала ее. Ласковый голос успокоил:

– Таида, поберегись!

Она обернулась. Вгляделась в темноту:

– Лисипп!

Таида с благодарностью нашла опору в его руке.

– Зачем ты вышла без охраны? Весть о том, что ты сожгла Персеполь, разнесется очень быстро. Тебе может грозить опасность!..

Глаза ее наполнились слезами:

– Зачем я это сделала, Лисипп? Зачем?

– В тебе говорила ненависть, чувство мести, – тихо ответил Лисипп.

– Ненависть? – повторила Таида, и губы ее задрожали. – Да, пожалуй. Но выслушай меня.

Он, заботливо взяв ее за руку, подвел к скамье, стоящей в глубине парка, которого еще не коснулся пожар, усадил, приготовился слушать.

– Есть два рода ненависти. Одна – это ненависть человека к человеку. Она неведома мне, ибо безраздельно принадлежит злу.

Лисипп мягко возразил:

– Любая ненависть опустошает человека, и в сердце, переполненном ею, все чистое и благородное тонет во мраке, вместо того чтобы тянуться к свету. Все могут простить боги, все, кроме ненависти.

Таида попыталась возразить, но в голосе ее уже не было прежней уверенности. Она как бы оправдывалась перед человеком, мнением которого дорожила:

– Но есть и другая ненависть, угодная богам. Это ненависть ко всему, что мешает расцвести светлому, доброму и чистому. А потому пусть покарают меня боги, но я ненавижу персов, которые истребили весь мой знатный род. Персы многочисленный народ. Если не уничтожить корни тирании, зловещее дерево вновь поднимется, и, быть может, ствол станет еще крепче.

Она замолчала.

Лисипп тоже некоторое время молчал. Он не знал, стоит ли сейчас продолжать разговор с Таидой о том, что так волновало ее, терзало душу. Но, подумав, решил, что стоит. И именно сейчас, не откладывая. Произошел бы этот разговор раньше, можно было бы избежать трагедии. Но на все воля богов, и всему отведено свое время.

– Я хочу, чтобы ты и те, кто думает так же, – Клит, например, поняли: невозможно уничтожить народ, невозможно уничтожить его желание иметь сильное государство. Чтобы тирания не возникла там, где еще стоит Персидское царство, нужно постараться понять чужой народ, проявить, Таида, уважение к его религии, традициям и культуре. Нужно, чтобы он перестал ощущать тебя своим врагом и перенял все лучшее, что ты можешь предложить ему. Другого пути, Таида, нет! Не сумеем этого добиться, – все жертвы окажутся напрасными!

Дыхание Таиды перехватило, долго сдерживаемое рыдание выплеснулось из нее словами признания:

– Меня вела месть… И вот, все кончено.

Повисло тягостное молчание.

Лисипп подыскивал слова, чтобы утешить гетеру. Наконец он тихо сказал:

– Ты – сама красота! Но разрушение – враг красоты. Сжечь – не построить. Ты пыталась повелевать стихией.

В глазах Таиды застыло страдание.

– Теперь только пустота. Зачем жить дальше?

Она вопросительно посмотрела на скульптора. Казалось, именно от него она ждала ответ на мучивший ее вопрос. И он дал ей ответ:

– Запомни, ты – радость дарящая. Вот твое истинное призвание. В мире так мало красоты!.. Красота – это тот бесценный дар богов, который должен приносить радость людям. От соприкосновения с красотой люди становятся добрее. Не мщение, самое уродливое из всех человеческих чувств, но гармония и красота должны править миром. Твои дети должны быть свободными от мести. Это уродливое чувство должно исчезнуть из мыслей людей.

Гетера прижалась к нему, как бы ища защиты.

– Ты единственный понимаешь меня.

Таида посмотрела на скульптора, призналась как самому верному другу:

– А он… он проклял меня!

Бушующий вдали огонь, языки пламени, едва ли не лижущие небо, напомнили ей о содеянном.

Лисипп тихо спросил:

– Ты любишь Александра?

И, может быть, впервые увидел перед собой не богиню, а обыкновенную женщину, жаждущую сейчас счастья и покоя.

Внезапно над ними рассеялся дым, и открылось звездное небо. Таида долго и пристально вглядывалась в небо. Наконец, с трудом сдерживая рыдания, нашла в себе силы ответить:

– Не знаю… Еще не знаю… Пожалуй, просто хочу быть равной ему. Но разве могу я достать звезду с неба?! Каждая звезда совершает свой путь.

Лисипп заглянул в глаза Таиде, сказал мягко и нежно:

– А ты… ты иди своим путем.

Он погладил ее по волосам, вытер с ее щек слезы, бережно накрыл дрожащую Таиду гиматием, осторожно поднял со скамьи и повел вперед.

Вскоре они вышли на освещенную луной дорогу.

– Куда тебя проводить? – поинтересовался Лисипп.

– Здесь недалеко.

Ни Таида, ни Лисипп, ни сопровождающие их воины не заметили крадущегося за ними Незнакомца.

У дорожки, ведущей к дому, который Птолемей снял для нее в Персеполе, Таида остановилась.

– Может быть, тебя проводить прямо до дома? – заботливо спросил Лисипп.

– Нет, нет, идите. Уже поздно, – поспешно ответила она, опасаясь, что Птолемей неправильно истолкует появление в их доме Лисиппа. Кроме того, она была уверена, что ее ожидает неприятный разговор по поводу произошедшего на пиру.

– Тебе нужно сейчас хорошо отдохнуть.

– До скорой встречи, Лисипп. Спасибо тебе за все.

Таида подошла к нему и крепко поцеловала.

Воины подвели к Лисиппу лошадь, и вскоре все скрылись в темноте персидской ночи.

Выйдя на аллею, ведущую к дому, Таида услышала шорох. Кто-то прятался за деревьями. Она нащупала кинжал, который прятала за поясом. Звать рабов было бесполезно, дом был далеко, и никто не услышит ее крика. «Это наверняка Персей или Незнакомец», – промелькнуло у нее в сознании.

И тут же Таида увидела идущего к ней Незнакомца. По его лицу она догадалась о коварных намерениях.

Гетера выхватила кинжал со словами:

– Не останется в живых тот, кто прикоснется ко мне.

Незнакомец бросился к Таиде. Она предостерегающе занесла кинжал. Но Незнакомец ловким ударом ранил ее в плечо. Он не собирался ее убивать, – Персей приказал доставить Таиду к нему в дом.

Из плеча Таиды брызнула кровь. От сильной боли она едва не потеряла сознание и уже не могла защищаться. Рука Таиды безвольно поникла, и Незнакомец вышиб из ее ослабевших пальцев кинжал и ударил ее по голове. Таида вскрикнула и потеряла сознание.

Незнакомец склонился над лежавшей в беспамятстве Таидой. Она истекала кровью. Он огляделся и, убедившись, что никого нет поблизости, поднял ее на руки и понес в дом Персея, находившийся, по воле рока, совсем рядом. В этом районе города проживали только самые богатые и знатные.

На свете было только единственное человеческое существо, на которое Смердис, так звали Незнакомца, не простирал свою злобу и ненависть, каждому слову которого он подчинялся беспрекословно. Это был Персей. Причина была проста: Персей спас ему жизнь. Теперь Персей имел в его лице самого покорного раба, самого исполнительного слугу, самого бдительного пса. Чтобы доставить Персею удовольствие, Смердис готов был пойти на любой риск, даже если бы этот риск стоил ему жизни. Неповоротливый разум простого воина со смирением подчинялся коварному и властному разуму Персея. Получив от Персея приказ доставить в его дом Таиду, Смердис дал клятву любой ценой выполнить его.

Персей нетерпеливо расхаживал по дому, ожидая вестей от Смердиса. Когда он увидел Таиду, то не мог сдержать своего торжества. Он впервые крепко обнял Смердиса, для которого этот жест его кумира был наивысшей наградой.

Слуги уложили Таиду на мягкое ложе, застланное дорогими покрывалами.

Таида по-прежнему была в забытьи. Губы ее были стиснуты, пряди черных волос, слипшиеся от крови, словно змеи, разметались по плечам.

Персей приказал слуге, знающему толк во врачевании ран, принести усыпляющее средство. Слуга принес шерстяной лоскут, смоченный в специальном составе, и прикрыл им лицо Таиды, чтобы она вдохнула усыпляющего бальзама.

Таида дышала слабо, прерывисто, но в себя не приходила. Убедившись, что снотворное подействовало, Персей приказал слуге обработать рану. Когда рана была обработана, слуга приподнял, голову Таиды и подложил ей под спину подушки, затем убрал лоскут, пропитанный усыпляющим бальзамом.

Лицо Таиды было искажено болью. Персей долго изучал ее лицо, прекрасное даже в страдании, и вдруг его охватило странное чувство. Такую истовую ненависть прочел он в обращенном к нему лице. И Персей подумал, что, едва она придет в себя, как, невзирая на кровоточащую рану, бросится отсюда вон, чтобы не принимать помощи от врага. Но это неприятное ощущение скоро уступило место другому – сознанию своей власти над ней. Теперь, когда он понял, что любит ее, любит так, как никогда в жизни никого не любил, он особенно упивался сознанием своей власти над ней.

Верный Смердис поспешил предостеречь Персея:

– Будь осторожен. Не допусти, чтобы она здесь очнулась. Ее надо спрятать в одном из подвалов. Помни, совсем недавно она была вместе с Александром, который выслеживает тебя, как последнего представителя ненавистного ему богатого афинского рода. Пусть это послужит тебе предостережением.

Персей засмеялся.

– Не забывайся. О том, что мне делать, я решу сам. Ты говоришь так, будто из-за гетеры я собираюсь изменить своему долгу, обману доверие знатных персов и афинян, возложивших на меня важное поручение.

– Я только напоминаю тебе об опасности.

Очнувшись, Таида в первый момент не поняла, где она и что с ней случилось. Она с трудом восстановила в памяти вечерние события. Вспомнила о ранении и попыталась ощупать плечо. Кто-то уже позаботился о ней и перевязал рану. Она почувствовала острую боль в плече и страшную слабость.

Потом Таида внимательно осмотрела помещение. Оно принадлежало очень богатым людям. Полы были устланы дорогими коврами. Комнату освещали светильники из серебра.

Свет не проникал сюда снаружи, и Таида не могла понять – день сейчас или ночь. Глубокая тишина была гнетущей. Таида слышала только биение собственного сердца и свое прерывистое дыхание.

Она выжидала, стараясь не уснуть.

Повернув голову в сторону, она увидела рельеф с изображением бога или царя в человеческий рост. Фигура в шлеме и мантии четко вырисовывалась на фоне мощных крыльев, которые являлись символом божества. Внизу слева направо протянулась клинописная надпись на чужом языке. Точно такую надпись она видела в Сузах и в Персеполе в тронном зале. Каллисфен прочитал ее: «Я, Дарий, из рода Ахеменидов».

– Я, Дарий, из рода Ахеменидов, – в ужасе прошептала она и впилась глазами в изображение персидского царя.

В первый момент ей показалось, что она погружается в сон, в тот сон, который зовут вечным. Грудь сдавило. Она чувствовала, что сейчас у нее остановится дыхание и разорвется сердце. Дарий пришел рассчитаться с ней за содеянное зло. Она собрала последние силы, чтобы позвать кого-нибудь на помощь, как вдруг в освещенном проеме двери на пол упала колеблющаяся тень идущего человека. Таида не могла выдавить из себя ни слова. Силы оставили ее. Она провалилась в бездну.

И вдруг она смутно ощутила на своих устах огненное прикосновение, поцелуй, жгучий и мучительно невыносимый.

Над ней склонился Персей. Он глядел на нее глазами коршуна, который, как молния, ринувшись на свою добычу, держит ее, задыхающуюся, в своих когтях.

– Добивай! Наноси последний удар! – прошептала обессилевшая от потери крови Таида, с ужасом втянув голову в плечи.

– Я внушаю тебе ужас? – спросил он.

Она не ответила.

– Разве я внушаю тебе ужас? – повторил он.

– Да, – ответила она. – Но не ужас, а ненависть. Как счастлива я была до встречи с тобой, Персей.

– Я люблю тебя! – крикнул он.

Таида, потрясенная услышанным, с трепетом глядела на него.

– Слышишь? Я люблю тебя! – повторил он. – Как ты была прекрасна с факелом в руке. Ты одна достойна меня.

Оба некоторое время молчали.

– Слушай! – вымолвил наконец Персей, и необычайный покой снизошел на него. – Когда я увидел тебя с факелом в руке, я стоял за одной из колонн и был потрясен твоей красотой, линиями твоего дивно прекрасного тела. Я дал себе волю глядеть на тебя, забыв о мести Александру, хотя я явился на пир, чтобы попытаться убить его. Я до тех пор глядел на тебя, пока внезапно не дрогнул от ужаса: я почувствовал себя во власти твоих чар. Я хотел немедленно бежать. Бесполезно. Я был пригвожден. Я врос в мраморные плиты пола. Наконец, быть может, сжалившись надо мной, ты исчезла. Вчера ты убила Александра и воскресила к жизни меня.

Превозмогая боль в руке, Таида приподнялась на ложе.

– Разве Александр убит?

– Не произноси никогда этого имени! – воскликнул Персей, с силой сжав раненую руку Таиды. – Это имя сгубило весь мой знатный афинский род. Знаешь ли ты, что я выстрадал!..

– Знаю. Я выстрадала не меньше. Мы оба носим ночь в душе.

– Но ты удовлетворила свою ненависть к персам, а я к Александру – пока еще нет. Но теперь это не так важно. Я люблю тебя. Люблю со всем неистовством. За твою улыбку готов отдать все. Я сожалею, что я не царь, чтобы повергнуть к твоим стопам царство. Но я тоже очень богат! Не менее, чем Александр.

Таида произнесла вполголоса:

– О Александр!

Персей вскочил на ноги.

– Если женщина отвергает такую любовь, как моя, горы должны содрогнуться. О, если ты пожелаешь! Как бы мы стали счастливы. Мы уедем куда-нибудь, будем любить друг друга, воедино сольем наши души.

Она остановила на нем свой неподвижный взор:

– Ничто не соединит нас! Никогда! Уходи, Персей.

Он медленно пошел к выходу. В проеме двери вдруг обернулся. Хриплым от ярости голосом крикнул:

– Я сам уничтожу Александра!.. И Птолемея вместе с ним. Они недостойны тебя. Ты полюбишь меня!

Таида в изнеможении распростерлась на ложе. Силы покинули ее.

Очнувшись, Таида снова встретилась с каменным изваянием Дария, один глаз которого, подсвеченный светильником, внимательно смотрел на нее. Обессиленным голосом она прошептала:

– Вы сожгли Афины, мы – Персеполь! Будь проклят, Дарий! – И отвернулась.

Вдруг до нее донеслись голоса. Таида прислушалась. Сначала она услышала громкие рычания мужчины, затем всхлипывающий незнакомый голос, говорящий на греческом с сильным восточным акцентом. В своем доме Персей всегда предпочитал говорить на родном языке.

– Эта женщина достойна самой жестокой кары. Сгорела дотла библиотека, одна из лучших библиотек мира. В ней хранились тысячи глиняных табличек, папирусные свитки и среди них – написанные на тысяче двухстах пергаментах из телячьей кожи священные книги учения Заратустры, пророка Ахурамазды.

Таида вспомнила слова Лисиппа: «От соприкосновения с красотой люди становятся добрее. Не мщение, самое уродливое из всех человеческих чувств, но гармония и красота должны править миром». Лисипп добр, он, безусловно, прав по-своему. Но она не сожалела сейчас о содеянном. Может быть, чувство раскаяния придет позже? Ведь вместо удовлетворения в ее душе образовалась пустота.

Она услышала слова, которые заставили ее вздрогнуть.

– Зло, сотворенное этой женщиной, должно быть наказано.

– Сейчас они придут сюда. Мне конец. О Афродита, защити меня! – взывала Таида.

И вдруг она услышала голос Незнакомца:

– Персей, надо срочно уезжать! Македонцы грабят город. Скоро они нагрянут и к нам. И тогда всему конец.

«Наконец-то Александр вынес окончательный приговор Ахеменидам», – обрадовалась Таида. У нее затеплилась надежда. Хоть бы кто-нибудь ворвался сюда, тогда есть возможность спастись. Она судорожно думала, сколько прошло времени с момента ее плена. Вероятно, не более двух суток.

Из соседней комнаты кто-то вышел. Она почувствовала, что Персей и Незнакомец остались одни.

– Надо срочно избавиться от Таиды! Она будет в дороге обузой. Если ее обнаружат македонцы, тебе, Персей, конец. Если ее обнаружат персы, смерть придется принять и тебе, и ей.

– Нет, Смертис, – жестко ответил Персей. – Таида поедет с нами. И ты будешь охранять ее!..

– Но Бессу не понравится, если он узнает о Таиде.

– Я сказал нет. А с Бессом я разберусь сам.

– Значит, в Экбатаны, Персей?

– Да, к Дарию в Экбатаны. Сегодня же. Ночью. Проводник надежный?

– Надежнее не бывает. Он сопровождал до Экбатан самого Ариобарзана. Вывел его отряд прямо перед носом македонцев. У него свои тропы, о которых знает только он.

– Смердис, при Таиде должен быть врач. Она ослабла. И нужна мне здоровой. Это мой приказ. Ты отвечаешь за ее жизнь. А сейчас не медли. Отдай рабам распоряжение срочно собираться в дорогу.

Сердце Таиды бешено стучало. Она пыталась успокоить себя, но отчетливо понимала, что сейчас в полной власти Персея. Неужели ей предстоит встреча с самим Дарием и Бессом? Как вернуться к своим? Мысли путались в ее голове. Сначала надо встать на ноги, а там… Она предчувствовала, что найдет выход даже среди заклятых врагов. Она выполнила свой долг перед Элладой. Боги Олимпа должны протянуть ей руку помощи.

А в эти дни царь отменил все запреты на грабежи, которых строго придерживался во время похода до прибытия в Персеполь. Ему не оставалось ничего другого, так как это было желание воинов, желание большинства гетайров и военачальников.

Царь отдал распоряжение Птолемею, Клиту, Кратеру, Филоте лично руководить уничтожением города.

Это был жестокий, но неизбежный в античности ритуал после завоевания покоренных городов. Воины врывались в дома, грабили их, забивали всех сопротивляющихся и несопротивляющихся, через окровавленные пороги волокли плачущих женщин и детей для продажи в рабство, поджигали дома, угоняли скот. Вид человеческого горя не действовал на озверевших от войны македонских воинов. Они равнодушно взирали на то, как многие женщины и мужчины вместе с детьми лишали себя жизни на их глазах, предпочитая смерть рабству.

Особое удовольствие доставляло насилие женщин, юных девочек и мальчиков-подростков.

Шум на улицах становился все пронзительнее.

Лисипп поднялся на крышу дома, в котором остановился, и с ужасом взирал на происходящее на улице. Внизу он увидел два тела, извивающиеся в предсмертной агонии в луже крови. По улице бежала женщина с ребенком на руках. За ней гнались двое воинов с обнаженными мечами.

Женщина упала на колени, пытаясь защитить ребенка, и Лисипп услышал ее крик. Он не знал персидского языка, но отчетливо понял смысл слова:

– Пощадите!

В ответ воины пронзили ее мечами. Ребенок выпал у нее из рук, и один из воинов тут же отрубил ему голову. С их мечей капала на землю кровь.

Они убежали.

Чувствуя, как к горлу подступает тошнота, Лисипп в ужасе не мог отвести взгляда от трупов женщины и ребенка.

Внезапно он вспомнил Таиду и Александра с факелами с руках и прошептал:

– Как бессмысленна любая война! Как преступна месть!

Отовсюду слышались вопли умирающих. В воздухе стоял запах дыма и крови.

Бегающие с обнаженными мечами македонские воины были похожи скорее на диких зверей – их лица были искажены жаждой убийства.

Лисипп услышал, как один из воинов крикнул товарищам:

– У нас еще много дел. В Персеполе не должно остаться ни одного перса.

Скульптор поспешил спуститься в дом.

Душераздирающие крики побежденных, бездумный и торжествующий смех победителей, звон оружия, треск горящих домов оглашали погибающий город. Весь Персеполь был объят пламенем и вихрями искр, улетающих в небо.

Македонцы и греки не отличались от тех, кого сами же называли варварами, а часто и превосходили варваров в жестокости. Сокровища богатых персов разжигали в воинах-победителях свирепую жадность. Когда начались споры за раздел добычи и многие македонские воины стали хватать друг друга за горло, отрубать руки тем, кто пытался присвоить вещи, из-за которых спорили, а иногда и наносить смертельные удары мечом, царь положил конец кровавым бесчинствам.

Через несколько дней безмолвные, мертвые дома цветущего Персеполя стояли с распахнутыми дверями.

Жажда мести была утолена.

Птолемей не был в своем дворце уже несколько дней, так как выполнял приказ Александра по уничтожению города, и ничего не знал об исчезновении Таиды.

Первой исчезновение Таиды обнаружила Иола, явившись вместе с Неархом в дом Птолемея навестить подругу на третий день после поджога царского дворца.

Новая рабыня, которую в Сузах Птолемей подарил Таиде, сообщила, что хозяйки уже несколько дней нет дома.

Иола сразу же заволновалась и бросилась с Неархом в царский дворец разыскивать Птолемея, но он был в городе. Она стала расспрашивать пажей, не видел ли кто Таиду? Но всюду получала отрицательные ответы.

Тревожные мысли закрались в душу Иолы: «Где сейчас Таида, что с ней могло произойти?»

– Неарх, я предупреждала ее, чтобы она была осторожной. Когда я увидела ее с факелом в руке, мне стало страшно за нее.

Неарх старался успокоить Иолу:

– Не волнуйся, дорогая. Ты же знаешь, что Таида умна и находчива. Она найдет выход из любой ситуации. Тем более что нет на свете мужчины, кроме меня, который устоял бы перед ее чарами.

– Это так только кажется. Таида легкоранима. Я боюсь за нее. Но где же Птолемей? Надо срочно разыскать его.

Дурные предчувствия не покидали Иолу.

Иола и Неарх вскочили на лошадей и помчались по городу. Это было жуткое зрелище. Только обгоревшие дома попадались на их пути. Птолемея нигде не было. Неарх предложил Иоле вернуться в дом Птолемея и дожидаться его там.

Птолемей появился к вечеру. Он прискакал на взмыленной лошади, передал поводья конюху, влетел в дом и крикнул рабу:

– Где Таида? Немедленно проводи меня к ней.

Но ему навстречу спешили вместо Таиды Неарх и Иола.

Иола не стала терять время на приветствия:

– Где Таида?

Птолемей был удивлен услышанным вопросом.

– Не знаю.

– Произошло что-то ужасное. Ее наверняка похитили персы, – заливаясь слезами, с трудом промолвила Иола. И вдруг жуткая догадка озарила ее: – Птолемей, ее еще в Афинах и в Вавилоне преследовал Персей. Помнишь, он похитил ее? Это он!.. Он!.. Я уверена.

В комнату вбежал один из рабов с кинжалом в руках.

– Я нашел это у самого входа в парк. Там много запекшейся крови на траве.

– Это кинжал Таиды, – ахнула Иола.

Птолемей содрогнулся от ужаса. Он почувствовал, что кровь бросилась ему в лицо.

Неарх впервые видел друга в таком удрученном состоянии.

Все в сопровождении раба поспешили в парк.

Многочисленные запекшиеся пятна крови, помятая трава красноречиво говорили о том, что Таида отчаянно сопротивлялась.

– Но что означают одинокие мужские следы? – спросил в раздумье Неарх.

– Это как раз понятно. Кто-то унес ее на себе, – ответил Птолемей.

– Жива ли она? – вскрикнула в отчаянии Иола.

– Зачем она это сделала? Зачем? Война удел мужчин. Мы должны вернуть ее. Я сам вырву сердце из груди того, кто ее похитил. Он умрет медленной мучительной смертью.

– Лишь бы Таида вернулась к нам, – молила Иола.

Неарх посмотрел на Птолемея, и горе, которое он увидел в его глазах, заставило мужественного флотоводца вздрогнуть.

– Я больше никогда не увижу Таиду, – простонал Птолемей.

– Не говори так, Птолемей! – воскликнула Иола. – Мы вернем Таиду. Обязаны вернуть.

Птолемей кивнул:

– Да, Иола. Я обязан найти Таиду.

И тут же, произнеся эти слова, мужественный воин испугался, осознав вею невыполнимость этой сложнейшей задачи. Персей наверняка, как только в городе начались пожары, увез Таиду из Персеполя или убил ее. А он, Птолемей, завтра рано утром должен вместе с Александром и армией двигаться к Пасаргадам, столице Великого Кира.

IV

Персей в сопровождении проводника, многочисленного отряда верных телохранителей и слуг спешил в Экбатаны к Бессу. Из посланий Бесса он знал, что Дарий в своей летней резиденции срочно собирает войска для новой встречи с Александром. Персей торопился, – он должен успеть опередить Александра и срочно встретиться с Бессом. У него в запасе было не больше месяца. Проклятый Македонец, прежде чем захватить столицу Мидии, наверняка задержится в Пасаргадах.

Обоз Персея поспешно перевалил горы, окружающие Персеполь. Ущелья, перевалы и нити троп остались позади. До границ Мидии предстояло пересечь пределы древнего Эламского царства, некогда сокрушенного ассирийским царем Ашшурбанипалом, а со времен Кира находящегося под властью персов. Эламиты считали себя изначальным народом. Их предки основали свое царство едва ли не раньше египтян.

Таида, слегка приоткрыв занавески, с любопытством рассматривала чужую страну.

Скалы в этих краях имели красноватый оттенок, и Таида увидела в этом предзнаменование новых бед в Персиде. Сейчас ее везли в город, который первым захватили персы под предводительством Кира Великого; отсюда начиналась история Персидского царства. А теперь, двести с лишним лет спустя, Экбатаяы наверняка станут последним пристанищем последнего персидского царя из династии Ахеменидов. От этой мысли ей стало легче на душе.

Они долго ехали мимо безлюдных эламских болот.

Таида слышала, что летом в Эламе стоит невыносимая жара и все молитвы в этих краях начинаются со слов «Бог, не лиши меня глотка воды». Но сейчас, зимой, кусты, травы и деревья стояли обнаженными, словно вымершими, навевая грустный мысли.

Со дня отъезда из Персеполя Таида не видела Персея. Его отсутствие настораживало. К ней заглядывал только слуга, чтобы сделать перевязку и накормить. Когда силы стали возвращаться к Таиде, она подумала, что, может быть, сами великие боги Олимпа открыли перед ней дорогу в стан врагов. Но как сообщить обо всем, что она увидит и узнает, Александру? Тогда он должен будет простить ее.

В дороге Таида часто думала об Александре, единственном, кто и сейчас владел всецело ее мыслями. Она вспомнила, как совсем недавно царь приказал поставить кресло рядом со своим золотым тронам и усадил ее на глазах тысяч людей возле себя.

В этот момент повозка остановилась, и в нее забрался Персей. Увидев Персея, Таида вдруг осознала, что ее чувства к Александру превращаются в страстную любовь женщины. И тем не менее, когда Персей сел рядом с ней и пристально посмотрел на нее, словно стараясь прочесть мысли Таиды, она невольно опустила длинные темные ресницы из желания скрыть, что у нее на душе. От этого гетера стала еще красивее. Ее красило выражение беспомощности и покорности судьбе.

Персей предложил Таиде сдобное печенье и белое вино:

– Это укрепит твои силы.

При звуке его голоса она вспомнила слова жрицы Панаи: «Великая Афродита создала тебя такой, чтобы ты ослепила и покорила каждого, кто приблизится к тебе. Твоя красота – великий дар богини, запомни это, Таида».

Таида исполнилась решимости пожертвовать собой и больше не спрашивать Персея, куда он ее везет. Теперь ей, может быть, представился случай довести игру до конца. Она подумала, что сделала ошибку, взяв холодный тон и в последнюю встречу отвергнув Персея. Надо положиться на свою красоту и срочно все исправить.

Она широко открыла глаза и послала Персею взгляд, полный благодарности. Синева ее глаз светилась мягким примирительным светом.

– Прости мою дерзость и гордыню, – произнесла она с сожалением в голосе и взяла в руки кубок с вином, – во мне говорил страх, который всегда возбуждает в женщине вид мужчины, держащего в руках меч.

Он придвинулся к ней поближе:

– Но и ты не безоружна, – он положил рядом с ней кинжал. – Чтобы тебе не было страшно.

Таида ответила ему притворно благодарным взглядом и мелкими глотками, не торопясь, стала пить вино. Она захотела очаровать Персея, заставить его подольше побыть с ней. Раз уж жрица Паная поставила перед ней такую задачу, надо быть мужественной и бесстрашной. Сейчас ей надо думать только о деле, а не о себе. Опасаясь выдать себя и вызвать подозрения, она умышленно ни о чем не расспрашивала.

Когда Таида выпила вино и съела печенье, Персей, желая проверить, приятно ли ей его присутствие, нарочно собрался покинуть ее.

Таида попыталась удержать его:

– Останься! Не оставляй меня одну. Мне грустно. Я боюсь наступающей ночи.

Персею приятно было услышать от Таиды это «останься».

Тем не менее, он соскочил с повозки, вскочил на лошадь, тут же поданную ему телохранителем, и догнал Смердиса.

Смердис был угрюм и неразговорчив.

– В чем дело? – поинтересовался Персей.

И снова верный и преданный Смердис стал убеждать его:

– Ее необходимо отравить и бросить труп на растерзание коршунам, а не везти с собой в Экбатаны. Мы пригрели змею на своей груди, которая смертельно ужалит кого-нибудь из нас в самое сердце.

– Почему ты не доверяешь мне? – перебил его Персей.

– Ты безрассуден. Неужели тебе доставляет удовольствие укрощать хищную тварь? Я знаю, ты бесстрашен, но прислушайся к моему совету.

– Я не забываю об опасности.

Персей стремительно поскакал вперед, давая понять, что прекращает спор.

Душу Смердиса терзала тревога. В свои неполные тридцать лет он перевидел немало трагедий. И потому заранее страдал при мысли, что и с Персеем может рано или поздно приключиться беда. Эту беду принесет Таида, которую он люто ненавидел. Упрямство Персея причиняло Смердису жгучую боль, как будто в душу ему насыпали раскаленных угольев.

Из сожженного Персеполя Александр Великий выступил со своей армией в Пасаргады. Этот город, город Кира Великого, основателя Персидского царства, Александр мечтал увидеть с детства. Кир был великий царь и полководец, мужественный и отважный, деяния которого были достойны уважения и подражания.

Александр часто сравнивал свою судьбу с судьбой Кира. В короткий срок вождь небольшого, мало кому известного персидского племени пасаргадов основал могущественное царство, распростершееся от Инда и Яксарта до Эллинского моря и пределов Египта. Кир воевал, собирая государство. Его слава гремела по всему свету. Так и Александр, царь Македонский, завоевал за кратчайшие сроки огромное царство и мечтал о том, чтобы его имя гремело громче имени Кира Великого.

И снова перед македонцами выросли горы, сверкающие чистой белизной вершин.

Путь в Пасаргады был нелегок. Горы высились над отрядами воинов, упираясь вершинами в небосвод. Александр невольно проникся их безмолвным и несокрушимым величием. В ущельях лежали снега, не таявшие, как видно, со времен создания мира.

На третьей утренней заре перед взором Александра и его армии открылось широкое плато, окруженное могучими гранитными стражами. Солнце поднималось из-за гряды, заливая великий простор золотистым светом.

– Пасаргады! – выкрикнул проводник.

Он указывал вниз. Александр пригляделся и увидел вдали небольшой город, состоявший из редко разбросанных домов и одного здания покрупнее, обнесенного стеной и окруженного густой растительностью.

Было безлюдно, но Птолемей обратил внимание Александра на группу быстро скачущих всадников, выехавших из ворот города.

В это прохладное утро, когда пар валил из конских ноздрей, персов грели ладно скроенные шкуры, вывороченные мехом внутрь. Из-под шкур свисали полы длиннорукавных хитонов, вытканных из плотных шерстяных тканей. Кожаные штаны – анаксариды скрывали их ноги, а в закрытых и очень мягких на вид сапогах прятались ступни. Высокие войлочные шапки с загнутыми вниз острыми концами закрывали головы.

Когда персы приблизились, Лисипп и Каллисфен одновременно обратили внимание, что все всадники были светлокожи, с прямыми открытыми лицами. Если бы не варварские штаны, они бы напоминали воинов ахейской древности, героев сказаний о Трое: небесная голубизна в глазах, гордый, хотя и не надменный вид.

Каллисфен тайно подумал, что, может быть, и вправду, как уверяют знатоки древности, персы и эллины происходят из одного рода, пришедшего из какой-то неведомой страны.

Один из всадников соскочил с лошади, отдал Александру земной поклон, как отдавал такой же поклон персидскому царю:

– Великий Ахурамазда и твои боги, великий царь, да хранят тебя! Твоя слава обогнала тебя! Ворота города открыты перед тобой.

Македонцы двинулись к городу.

Солнце быстро поднималось над плоскогорьем, и ясный день становился все теплее.

Птолемей был задумчив. Мысли о Таиде не покидали его. Он верил, что она жива, но как найти ее? И встретятся ли они снова? Перед отъездом Иола пообещала Птолемею через друзей Персея в Афинах попытаться что-нибудь узнать о Таиде и тут же сообщить ему. Птолемей твердо решил при первом же случае уничтожить все, что принадлежит Персею, разыскать его и предать самой жестокой казни. Он не сомневался, что Александр поддержит его. Птолемей не знал, что Таида предупреждала царя в Вавилоне о готовящемся заговоре, в котором Персей играл одну из основных ролей.

Город царя Кира Великого встретил Александра подобающими царю почестями. Персидская стража, охраняющая ворота города, отступила, пропуская Александра и его армию в город. Войско с шумом растекалось по древним улицам.

Многие жители города, прослышавшие о бесчинствах македонцев в Персеполе, прятались в своих домах.

Когда Александр в сопровождении Гефестиона, Птолемея, Каллисфена, прорицателя Аристандра, телохранителей и персидских вельмож подъехал к дворцу, то после царских дворцов в Вавилоне, Сузах и Персеполе был крайне удивлен его видом. Он никак не назвал бы дворец Кира Великого этим словом, доведись увидеть такое здание в Милете, Эфесе, а тем более в Афинах. Это был просто большой дом, который мог бы выстроить себе любой состоятельный горожанин. Дворец Кира, не украшенный ни облицовкой, ни узорами, издалека казался просто двумя грубыми каменными плитами, положенными одна на другую. Та, что поменьше, лежала поверх большей. В верхней был вытесан в камне ряд окошек-дупел. Нижние же окошки были едва заметны на высоте в полтора человеческих роста. Со стороны переднего входа был короткий портик, имевший ряд крупных, грубо обтесанных колонн. Каждая капитель изображала две массивные бычьи головы. Входные двери дворца отливали блеском темной бронзы.

Дворец окружал великолепный парк. Через парк протекала речка, искусно разбитая на множество живописных ручьев. По дорожкам парка, как и во времена Кира, прогуливались ручные гепарды. Кир Великий любил этих грациозных кошек, и они постоянно жили в его дворце в Пасаргадах.

Все персидские воины, стражники дворца, выстроились в две шеренги от ворот до бронзовых дверей, ведущих в царские покои.

Хранитель дворца в расшитой золотом одежде, благоговейно подняв руки, спустился навстречу Александру. За ним спускались знатные персы с дарами. Лукавый царедворец не скупился на приветствия, на пышные похвалы победам Александра.

Новый царь царей и сопровождающая его свита исчезла в сумраке царских покоев. В полумраке дворца, кое-где пронизанного редкими лучами солнца, было прохладно и тихо, так тихо, как бывает в доме, давно покинутом хозяином.

Стражники тут же выстроились вокруг всего дворца.

Победитель долго ходил по пустынным переходам в сопровождении друзей и телохранителей. По этим переходам ходил Кир, основатель огромного царства, теперь ходил он, Александр, отвоевавший это царство у его бездарного потомка.

Наконец Александр вошел в тронный зал. В глубине обширного помещения на возвышении стоял трон Кира. Искусно выточенный из кипариса и покрытый тонким слоем золота трон был скромен на вид и невелик, и спинка его была невелика, поэтому особенно массивными и могучими выглядели подлокотники, – отлитые из чистого металла быки, стоявшие по бокам от сиденья.

Новый повелитель уверенной походкой направился к трону Кира. Шаги царя гулко отзывались в тронном зале. Александр взошел на трон и сел, друзья и телохранители расположились рядом, по бокам. Персы стояли в отдалении, почтительно склонив головы и приложив руку к сердцу.

Александр долго сидел задумавшись. Какая-то необъяснимая тоска сжимала ему грудь, затрудняла дыхание. Ему вдруг захотелось выскочить и бежать отсюда на простор, где дышалось легко и свободно. На смену этой мысли вскоре пришла другая: его место в самой гуще битвы. Нельзя останавливаться, у него нет времени на передышки. Вперед, только вперед… Но осознание того, что войску необходим продолжительный отдых, что он повелитель огромной державы, останавливало, и он продолжал сидеть, молчать и думать.

В конце концов пребывание в тронном зале, даже на троне Кира Великого, стало скучным и невыносимым. Александр встрепенулся и поинтересовался у Птолемея, где разместили его победоносное войско. Ему стало стыдно, что здесь, на троне, он забыл о воинах-победителях.

– Царь, воины ждут твоих приказаний у стен дворца, – ответил Птолемей.

– Я желаю устроить пир для своих воинов. Только не здесь, а под открытым небом. Здесь тесно. А сейчас проводите меня в царскую сокровищницу.

С тех пор как царь Кир положил сюда, в свою сокровищницу, первые завоеванные богатства, все персидские цари пополняли их добычей войны.

И снова Александра поразили преобразившиеся лица македонцев, когда перед ними открылась сокровищница. Они уже в нескольких городах попирали настоящие горы золота, и каждый раз вид желтого сияния завораживал их.

Александр нахмурился. Он вспомнил слова матери: «Ты делаешь своих друзей почти царями, а сам ты останешься одиноким, потому что будешь беднее их всех». Да, среди его военачальников творится что-то неладное: сам царь персидский живет так же роскошно, как Филота. Многим Александр подарил великолепные дворцы.

– Если мы изнежимся, как персы, то и погибнем, как персы, – услышал он слова верного Гафестиона, который обладал удивительным свойством читать его мысли.

– Нет ничего более порабощающего, чем погрязнуть в сытости, – согласился с другом Александр.

На большинство людей золото действует завораживающе: сердце начинает биться чаще, мышцы напрягаются, глаза горят алчностью. Перед грудами золотых украшений, рядами золотых чаш и россыпями золотых монет, хранящихся в сундуках, македонцы стояли оцепенев.

Александр первым нарушил слишком затянувшуюся тишину, властным голосом проговорил:

– Вот, друзья, ныне все это богатство, собранное несколькими поколениями персидских царей, принадлежит нашему царству.

– Тебе, царь! – поспешил поправить его Гефестион.

– Тебе, Александр! – эхом вторил Птолемей.

Хранитель дворца предложил Александру облачиться в роскошные царские одежды. И Александр снял с плеч гиматий и принял дар.

Еле сдерживая горечь и обиду за македонцев, Клит опустил голову.

На следующий день Александр устроил большой пир для своих воинов. Такого роскошного празднества под открытым небом еще не видели в этом древнем городе.

Все веселились. Только Птолемей был задумчив. Ничто не радовало его. Заметив грустное лицо друга, Александр неожиданно громко задал ему вопрос:

– Кстати, мудрый и ученый Птолемей, ты помнишь, кто погубил непобедимого Кира Великого?

– Царица массагетов Томирис, – машинально ответил Птолемей, не понимая, к чему клонит Александр.

– Вот видишь. Непобедимого Кира погубила женщина!.. Будь осторожен. Твоя любовь к женщинам может тебе дорого обойтись. Не влюбляйся слишком сильно.

Птолемей промолчал.

– И запомни, брат, – Александр крайне редко называл так Птолемея, – мужчина, который хочет многого добиться от жизни, проложить собственный путь в историю, а тебе это явно по силам, должен проявлять максимум осторожности с женщинами. Ты так не считаешь?

– Безусловно, Александр, ты прав, – согласился Птолемей.

И снова задумался. Из задумчивости его вывел вопрос Лисиппа:

– Кстати, а где Таида?

– Разве ты ничего не знаешь? – удивился Птолемей. – Ее похитили или…

– Не может быть! – Лисипп был потрясен.

Он рассказал Птолемею, как проводил Таиду до его дома.

Неожиданно в их разговор вмешался изрядно охмелевший Филота:

– За Таиду волноваться не стоит. Я слышал, что ее увез в Экбатаны какой-то сказочно богатый афинянин.

– Кто увез ее в Экбатаны? – одновременно спросили Филоту Птолемей, Лисипп и Клит.

– Какой-то знатный афинянин.

– Так почему ты молчал до сих пор? – вскипел Птолемей.

– Я думал, что после того, как она подпалила дворец и впала в немилость к царю, она перестала интересовать тебя.

– Я говорил тебе, что он негодяй! – воскликнул Гефестион.

Но царь оборвал их спор:

– Я прошу всех не вспоминать о Таиде в моем присутствии. Тем более во время пира.

Все замолчали. Лисипп внимательно посмотрел на Птолемея. Тот не посмел возразить царю. Скульптору стало невыносимо грустно. Он почувствовал щемящую обиду за красивейшую женщину Эллады.

В один из дней царь посетил гробницу царя Кира. Гробница стояла в глубине сада. Она была похожа на вавилонский зиккурат – небольшая квадратная башня, пять крутых ступеней, а наверху усыпальница с высоким и очень узким входом.

Александру прочитали надпись: «Человек! Я – Кир, создатель державы персов, и Я был царем Азии. Поэтому не завидуй мне из-за этого памятника».

Царь задумчиво смотрел на безмолвную гробницу, затем обратился к охраняющим ее магам:

– Берегите гробницу Кира. Этот человек был мудр и велик.

– Кир любил Пасаргады, – напомнил Каллисфен. – На этой равнине он победил мидийского царя Астиага, своего деда. Этот город Кир Великий построил в память о своей победе.

– Я знаю, – кивнул Александр.

Город Кира Великого Пасаргады остались нетронутыми.

К величайшему огорчению Птолемея, Александр решил перезимовать в Пасаргадах. Зимой античные полководцы старались воздерживаться от проведения каких-либо кампаний.

Александр, казалось, чего-то ждал.

Птолемей же рвался в Экбатаны, надеясь разыскать там следы Таиды.

Для Дария наступили тяжелые времена. Только несколько тысяч греческих наемников и бактрийская конница Бесса охраняли в Экбатанах персидского царя.

В один из солнечных зимних дней ранним утром Дарию доложили о возвращении Ариобарзана. Царь приказал немедленно привести его к нему.

Ариобарзан в сопровождении стражников прошел через множество разных лестниц и дверей, обитых золотыми пластинками с великолепной чеканкой.

Когда Ариобарзан вошел в покои царя, тот уже сидел в кресле, ожидая его. Один из слуг подносил ему золотой кубок с вином.

– Зачем? – хмуро спросил у слуги царь.

– Ты просил пить, царь. Вот твое любимое вино, разбавленное наполовину водой.

– Я ничего не просил, – грозным голосом перебил слугу Дарий.

– Убирайся, если хочешь жить. Вы все хотите меня отравить! Хотите моей смерти! Не получите!

– Великий царь, царь царей, царь всех стран, всей земли! Выслушай меня! – Ариобарзан, обращаясь к Дарию, назвал его, как и раньше, полным титулом персидских царей.

Дарий от неожиданности вздрогнул. Ведь теперь он был царем без царства, без казны, без трона, без неисчислимого войска. Титул повелителя четырех сторон света ему больше не принадлежал. Все это теперь принадлежало Александру.

Увидев преданного Ариобарзана, царь облегченно вздохнул:

– Чем порадуешь своего царя?

– Сатрап Тиридат не открыл мне ворота Персеполя, хотя я пришел в город первым, опередив македонцев.

– Подлые предатели!.. Все обманывают меня. Все кругом лгут!.. Где твои отряды?

– Разбиты в горах. Я привел всего несколько сотен воинов.

– Где сейчас Александр?

– Он сжег и разграбил Персеполь. Сейчас он в Пасаргадах.

Дарий несколько раз порывисто вздохнул, содрогаясь всем телом.

– В руках Македонца Вавилон, Сузы, теперь Персеполь и Пасаргады. Он воссел на трон Кира Великого! – наконец воскликнул царь, словно рыдая, но слез еще не было. – Расскажи, расскажи обо всем подробнее.

Ариобарзан рассказал Дарию, что сжечь прекрасные дворцы Персеполя Александра подговорила афинская гетера Таида, что македонцы жестоко расправились с жителями, беспрепятственно пропустившими их в город.

Дарий безутешно зарыдал.

Через некоторое время огромным усилием воли заставив себя успокоиться, он приказал в пустоту:

– И афинскую блудницу, и изменника Тиридата найти и предать самой жестокой казни!

Если бы он только знал, что Таида в это время подъезжала к Экбатанам!..

Мидия встретила Таиду свежим, бодрящим воздухом гор и лесов. Экбатаны раскинулись у самого подножия гор.

В школе гетер на уроках истории Таида слышала, что где-то очень далеко есть такой дворец, в котором персидские цари спасаются от летнего пекла. Учитель рассказывал, что дворец стоит на плоской скале, семь кирпичных стен окружают его, зубцы этих стен окрашены в семь разных цветов.

А теперь она в качестве пленницы прибыла в этот овеянный волшебством древности город, в котором сейчас скрывается от македонского царя персидский царь Дарий.

Какое-то время они долго ехали вдоль кирпичной стены с красными зубцами, потом синими, зелеными… Все вокруг было необычньм.

После встречи в дороге Персей больше ни разу не появлялся в ее повозке, за что она, еще слабая и не до конца поправившаяся, была ему даже благодарна. Сейчас его надменная улыбка была бы ей невыносима. Если бы с ней сейчас был Птолемей или Лисипп, то путешествие по Персиде могло бы превратиться в увлекательное приятное приключение. Но Персей… Он наверняка постарается сделать ее своей любовницей, но она никогда не полюбит его и отомстит за все унижения при первой же возможности.

Повозка остановилась около дома, который даже в богатых кварталах Вавилона выделялся бы своей роскошью. Это был настоящий дворец. Перед домом был разбит сад с великолепным фонтаном. В саду были высажены неизвестные Таиде островерхие растения, росли пальмы, тамариск и не было видно привычных деревьев. Двор был вымощен красивой цветной мраморной плиткой.

Таида долго сидела в повозке одна. Сердце у нее замирало от страха перед неизвестностью. Неожиданно появился Персей. Он протянул ей руку, помогая встать и выйти из повозки. Рука была горячая и жесткая, но Таида заставила себя улыбнуться.

Выходя из повозки, Таида почувствовала, что Смердис, стоящий невдалеке, провожает ее взглядом.

Персей не повел ее во дворец, а углубился в парк. Они быстро шли по ухоженной аллее. Таида не увидела вокруг ни одной живой души: ни воинов охраны, ни рабов.

За все время пути по парку Персей не произнес ни слова. Напуганная его молчанием, Таида невольно остановилась и увидела, как осветилось довольной улыбкой лицо Персея. Достав пригоршню золотых монет, он пересыпал их из ладони в ладонь, не сводя с Таиды глаз.

– Много надо золота, чтобы купить тебя?

– Даже у тебя его не хватит, – заставила себя рассмеяться Таида.

– Я люблю, когда женщины сопротивляются. В этом доме, куда я привез тебя, быстро обучают терпению и послушанию. Скоро, очень скоро ты будешь умолять меня любить тебя. А пока… – он прижал ее к себе и впился властным и горячим поцелуем в ее губы. – Это тебе на память!.. Теперь следуй за мной.

Он схватил ее за руку и увлек за собой в какой-то дом, окруженный плотной стеной деревьев. Они шли в полной темноте по бесконечным коридорам, поднимались по лестнице, снова шли по коридорам. Персей шел уверенно, ведя за собой упирающуюся Таиду. Внезапно он выпустил ее руку и исчез в темноте. Она испугалась, подумав, что ее бросили. Но вдали коридора вспыхнул свет факела. Персей с факелом в руке стремительно приближался к ней. Он улыбался, но его улыбка была зловещей.

Персей ввел Таиду в комнату без окон с тяжелыми драпировками на стенах. На полу на коврах было разбросано множество мягких подушек. Закрепив на стене факел, он в упор посмотрел на нее и предупредил:

– Запомни, в этом городе твое имя вызывает ненависть. Я могу сейчас же доставить тебя к Бессу. И тебя забьют до смерти. Но мне жаль повредить такое совершенное тело. До скорой встречи.

Когда он ушел, из глаз Таиды градом хлынули слезы, и она громко безутешно зарыдала. И вдруг услышала знакомый насмешливый голос:

– Таида, горькие слезы оставляют на лице морщины даже у очень юных женщин! Женщина всегда должна быть веселой, а не хныкающей! Ведь в школе гетер тебя обучали искусству радостной любви, которая доставляет наслаждение мужчине…

Со смеющимися глазами он опустился на подушки и за руку потянул ее к себе.

– Как видишь, я не держу зла.

Он лгал, и оба знали это. Такие, как Персей, никогда и никому не прощают оскорблений.

Таида опустилась на подушки рядом с Персеем, не делая попытки отодвинуться, когда он тесно прижался к ней.

– Давай попытаемся стать друзьями, полезными друг другу?

– Друзьями? Никогда! – не смогла сдержаться Таида и тут же пожалела о своих словах.

Персей нахмурил брови.

– А если я очень дорого заплачу?

Таида притворно улыбнулась. В другое время и в другой обстановке она могла бы сопротивляться, так как никогда не покорялась властным требованиям мужчин, если это не доставляло ей удовольствия. Но сейчас… Она начала расстегивать застежку хитона, но Персей остановил ее:

– Ведь на этот раз я предлагал тебе дружбу, а ты подумала, что я наброшусь на тебя при первой же возможности…

Она молчала, не зная, что ответить.

– Есть более красивые пути к сердцу женщины, – продолжал он.

– Разве они тебе знакомы? – снова не сдержалась она, внезапно вспомнив, что оставила кинжал в повозке. Как бы он пригодился ей сейчас.

Персей сделал вид, что не услышал ее вопроса, и вкрадчиво проговорил:

– Я не делю ни с кем своих женщин. Отныне ни один мужчина, кроме Смердиса, который будет охранять тебя, и немой рабыни-гречанки, у которой вырван язык и которая будет прислуживать тебе, никто не увидит больше прекрасной Таиды.

Таида равнодушно ответила:

– Мне все равно.

Он придвинулся к ней совсем близко. Она почувствовала, что он готов наброситься на нее, и даже не попыталась сопротивляться.

Но Персей неожиданно поднялся и, не произнеся ни слова, вышел, оставив Таиду в смущении, полном неведении о своей дальнейшей участи и негодовании.

Едва Персей вернулся в предоставленные ему богатые покои во дворце вельможи, перешедшего на сторону македонцев, как явился стражник и доложил, что Бесс срочно ждет его в царском дворце.

Поднявшись с третьего яруса на четвертый, стражник, сопровождающий Персея, подвел его к одному из тайных ходов. Персей удивился:

– Почему не через парадный вход?

– Так приказал Бесс, – был короткий ответ.

Сразу за стенами в нос ударил тяжкий запах мертвечины.

– Что это значит? – гневно спросил Персей стражника, потянувшись к мечу.

Вместо ответа стражник, вытянув руку с факелом, отошел на несколько шагов, и Персей, увидев длинный ряд стоящих трупов, невольно содрогнулся.

– Зачем ты привел меня сюда?

– Таков приказ Бесса. Он просил показать тебе последние жертвы царя.

Лица мертвецов были перекошены, рты разинуты в последнем предсмертном крике. Тела их вздулись. Персей заметил, что ноги бывших приближенных Дария не достают до земли, потемневшей вокруг от запекшейся крови. Внизу, под богатыми одеждами каждого из этих несчастных людей, скрывался тесаный кол.

Наконец Персей вошел в комнату, богато обставленную, где его с распростертыми объятиями встретил широко улыбающийся царедворец.

– Я не очень напугал тебя?

– Что все это значит?

– Ты должен был сам убедиться, до чего дошла мнительность Дария. Он казнит каждого второго. Ему постоянно мерещатся заговоры.

– Но почему я должен в первую очередь знать именно об этом? – еще не оправившись от пережитого, спросил Персей.

– Потому что меня он тоже стал подозревать. Уж не задумал ли я что-то против него.

Персей резко оборвал Бесса:

– Ему придется смириться с этой мыслью, так как сейчас он может рассчитывать только на тебя, Бесс. И он это отлично понимает.

– О Персей, мудрый из мудрейших, ты сразу все правильно оценил. Итак, что ты посоветуешь мне в создавшейся ситуации?

Персей долго молчал, затем очень тихо, так, чтобы слышал только Бесс, ибо во дворце и стены имеют уши, прошептал:

– Свергнуть Дария, захватить трон, собрать большое войско и, главное, сокрушить Александра. Делать это надо немедленно, пока царь не отдал Македонцу последние сокровищницы.

– Ты прав, Персей. Ты пойдешь со мной до конца?

– За этим я и прибыл в Экбатаны.

– С чего мы начнем?

– Прежде всего надо заручиться поддержкой знатных персов, убедить их, что власть сейчас в руках человека; который окончательно погубит и разорит государство.

– Надо приступать к делу как можно скорее! Доколе нам терпеть этот срам!

Бесс вскочил с кресла, ладонь его правой руки легла на рукоять меча, глаза заблестели. Персей понял, что Бесс сам решил захватить персидский трон, отважно броситься в схватку и увлечь за собой остальных.

Персей попросил Бесса успокоиться и сесть на место.

– Бесс, я не сомневаюсь, что ты – доблестный муж. Однако прежде всего необходимо разработать четкий план действий.

Но Бесс перебил его:

– Нельзя медлить, иначе нас ожидает жалкая гибель в подвалах дворца. Пока мы будем размышлять, кто-нибудь непременно донесет на нас Дарию. Я считаю, что лучше всего нам действовать немедленно, сделать главным в этом плане – внезапность.

– И все-таки выслушай меня еще раз.

Персей предложил Бессу план действий, с которым тот согласился.

Проходили долгие однообразные дни, но Персей не появлялся. Таида проводила бесконечные часы в своей комнате под охраной Смердиса, который не желал общаться с ней, и немой рабыни-гречанки, которая ухаживала за прекрасной пленницей. Рабыня каждый день, вероятно по приказу Персея, тщательно ухаживала за ее кожей, делая массажи и умащивая благовониями, одевала Таиду в роскошные одежды. Ближе к вечеру Смердис выводил Таиду во внутренний дворик дома.

Таида невольно стала ждать Персея, думать о том, что как только он появится, надо будет согласиться со всеми его предложениями, какими бы жестокими они ни были. Осторожность нашептывала ей, что глупо препираться, иначе ее ждет неминуемая гибель.

Персей появился внезапно. Он был в легкой тунике, перепоясанной золотым поясом, красив, весел, но, главное, вежлив.

Он залюбовался прической Таиды: волосы были зачесаны наверх и удерживались легчайшим шарфом ярко-синего цвета, подчеркивая голубизну глаз.

– Как ты прекрасна, – сказал он. – Теперь я понимаю, почему в Афинах боготворят тебя.

Он сделал знак рабыне, и та быстро расставила на столе изысканные блюда и вина.

Персей поднял кубок с вином:

– Пью за нас!..

Он осушил кубок.

Таида внезапно вспомнила о кубке Исиды. Как бы он мог пригодиться ей сейчас. Интересно, в чьи руки он попал? Она неторопливо, мелкими глотками стала пить великолепное густое вино.

Персей совсем близко придвинулся к ней и нежно поцеловал.

– Мне кажется, мы скоро полюбим друг друга.

Он снова протянул ей полный кубок. Она заглянула в его глаза и не поняла их выражения. Что-то в его взгляде снова настораживало ее.

– Я пришел любить самую прекрасную женщину Эллады.

Дни, которые она провела в одиночестве, были настолько однообразны, что даже приход Персея обрадовал ее. Она взяла кубок.

– Ты скучала без меня? – поинтересовался он.

– Да… – ответила она.

Но он заметил ее колебание.

– Ты все еще не доверяешь мне? – суровым голосом поинтересовался он.

Она не ответила и осушила кубок до дна. Почувствовав, как приятно расслабилось тело, Таида сама обняла Персея. Он осторожно раздел ее. Ласки его были нежными, они отличались от страстных и необузданных объятий первой любовной ночи в Афинах.

Таида неожиданно погрузилась в легкую приятную дрему, и ей привиделся Птолемей. Волевой подбородок, длинный прямой нос, волнистые волосы, твердый проникающий взгляд. Она вспомнила, как могут загораться весельем его глаза, как его губы могут мягко улыбаться. И страстно обратилась к Афродите вернуть ей поскорее Птолемея, ибо в нем одном видела она свое спасение. Даже Александр в этом ее заточении отошел на второй план. Когда Таида открыла глаза, Персея уже не было рядом.

Бесс просил Персея присутствовать в этот вечер на военном совете в тронном зале, вначале сообщив, что Александр через несколько дней направляется в Экбатаны.

Персей занял кресло в тронном зале рядом с военачальником греческих наемников.

Дарий собрал военный совет, чтобы объявить свою царскую волю.

– Я, Дарий, царь Персии, сообщаю. Наши доверенные люди своевременно известили нас, что войско Александра, царя македонского, через несколько дней выступает из Пасаргад в Экбатаны. Македонец выступает с несколькими небольшими отрядами. К нам уже присоединились наши верные союзники – скифы и кадусии. Я хочу двинуться навстречу нашему смертельному врагу, царю Александру.

Пока Дарий говорил, Бесс еле сдерживал негодование. «Он все еще мнит себя владыкой мира, – думал он, – а сам уже не может быть ни царем, ни стратегом, из-за него погибает Персидское царство. Мы сами справимся с Александром, а Дарий сейчас нам только мешает».

Едва Дарий закончил свою речь, Бесс, обменявшись взглядом с Персеем и получив поддержку, попросил слова.

Дарий дал разрешение Бессу говорить.

– Великий царь! – воскликнул Бесс. – Все твои воины испугаются одного вида сплоченного македонского войска. Мой тебе совет: уходи срочно в Бактрию, подальше от Александра. Там можно собрать войско, способное дать достойный отпор Македонцу. Надо срочно уходить из Экбатан, пока не подошел Александр.

Бесса поддержал сатрап Арахозии и Дрангианы Барсаент и сатрап Нарбазан, а так как они были весьма влиятельны, то к их мнению присоединились и другие знатные персы.

– О царь царей, надо срочно уходить в Бактрию. Гиркания, Парфия, Согдиана, Арахозия и Дрангиана пришлют туда своих воинов.

И Дарий после продолжительного молчания покорно согласился.

– Первыми отправьте обозы с женщинами и имуществом, – были его последние слова на военном совете.

Затем царь встал с трона и вышел из зала.

Раскинувшись на ложе после ухода Персея, Таида думала обо всем, что они сказали друг другу. Желание убежать охватило ее. Убежать! Но как она могла сделать это? У нее не было ни денег, ни лошади, ни проводника, который мог бы указать ей дорогу. Бессильная ярость закипала в ее душе. Ее заперли в клетку!..

И Таида стала продумывать план побега и мести. Больше всего ее приводило в отчаяние то, что никто не видел, как ее похитили в Персеполе, никто не знал, что она находится здесь, в Экбатанах. Она не позволит уничтожить себя. Надо срочно найти выход.

И все-таки брезжил слабый лучик надежды. Александр обязательно придет со своим войском в Экбатаны. Прошло уже достаточно времени. Царь должен прийти, а вместе с ним придет и Птолемей. Она решила, что во время прогулок будет внимательно искать место, где можно спрятаться и дождаться прихода македонцев. И она снова загорелась тем божественным огнем, который начал тлеть в ней, но она не позволит ему погаснуть. «Афродита, помоги мне!» – мысленно взывала она.

За этими думами ее и застал Персей. За несколько часов, которые он отсутствовал, в облике его снова появилось что-то хищное. От него веяло угрозой, хотя все та же мягкая улыбка играла на его красивом лице, а большие темные глава смотрели на нее чуть ли не участливо.

Он наклонится и поцеловал ее. Таида ответила ему улыбкой.

– Так ты рада меня видеть?

Она продолжала улыбаться.

Персей сел на ложе и неторопливо налил в кубки вино. И вдруг ответил улыбкой на ее улыбку. Его улыбка была жесткой.

– Ты не смогла уничтожить Македонца, значит, я уничтожу тебя. Бесс скоро покидает Экбатаны. Ты будешь помехой в пути.

Таида понимала, что стенания, слезы только доставят ему удовольствие, сделают наслаждение более острым. Но она не позволит ему сломать ее, растоптать ее гордость.

– Так что ты думаешь делать со мной дальше? – спросила она.

Он с наслаждением осушил кубок, глаза его заблестели.

– Я дарю тебе несколько дней. Ты будешь в эти дни тем, для чего родилась на свет – игрушкой для мужчины. Только на этот раз для мужчины, которого ненавидишь, но который может сделать с тобой все, что захочет.

– И сколько же дней ты решил мне подарить?

– Столько, сколько сочту нужным.

– Я никогда не сдамся.

– Нет? Разве ты не помнишь, что я люблю, когда женщина сопротивляется, ведь потом она все равно сдается.

Вся его нежность испарилась. Он молча овладел ею и громко расхохотался. Потом встал, оделся и вышел. Его смех долго звучал в ее ушах.

Если раньше одинокие дни и ночи были пыткой, то после ухода Персея она почувствовала себя приговоренной заживо.

Но, как всегда в минуту опасности, мысли стали ясными и четкими, подсказывая выход. Итак, скоро сюда придет Александр. Значит, персы в течение ближайших дней покинут город. Надо срочно что-то придумать. Прежде всего надо успокоиться.

Таида расслабилась, заставила себя заснуть, чтобы утром найти то единственное решение, которое спасет ей жизнь. Но она нашла его во сне.

Ей приснился день убийства матери. И мать подсказала ей решение: «Нужно спрятаться на самом виду убийц. Помнишь, как в детстве. В тот страшный день. И тебя не найдут».

V

Александр спешил добраться до Экбатан, чтобы застать Дария врасплох. Все его войско стремительно продвигалось вперед. Однако царя ожидало разочарование. На шестой день пути Александру доложили, что Дария уже несколько дней нет в Экбатанах, что он направился к Каспийским воротам, через которые пролегает путь в Бактрию.

Персидский царь снова бежал от Александра, снова предав своих подданных, свое царство.

Александр невольно подумал: «Не станет ли Бактрия для тебя, Дарий, местом гибели? Лучше бы ты отказался от дальнейшей войны и сдался бы на милость победителю. Я бы сохранил тебе жизнь. Ты бы снова увидел свою мать, дочерей и сына».

В один из ночных привалов в полосе, освещенной кострами, показались силуэты всадников. Около сотни шагов отделяло их от стражи, охраняющей македонский лагерь.

– Остановитесь! Кто там едет?

Богато одетый вооруженный перс, скачущий впереди, остановил отряд и соскочил с коня.

– Я – Висфан, сын царя Оха – Артаксеркса Третьего. Мне нужно переговорить с царем Александром.

Когда Александру доложили о приходе Висфана, он был крайне удивлен, ведь всесильный и коварный евнух Багой, который отравил его отца, Артаксеркса, умертвил затем почти всех его детей и возвел на трон Дария III. Ходили слухи, что Висфан остался в живых и исчез неизвестно куда. И вот теперь прямой наследник персидского престола просит его, Александра, о встрече.

Александр попросил Каллисфена, находящегося в это время в его шатре, напомнить, почему Багой убил Артаксеркса.

Каллисфея подробно рассказал Александру об убийстве:

– Евнух Багой был египтянином. Когда Артаксеркс покорил Египет, он восстановил Персидскую державу в границах Камбиса. Египтяне, которые оказывали ему длительное сопротивление, сразу почувствовали на себе гнев персидского царя. В стране пирамид снова наступили жестокие времена. Вступив в Мемфис, Артаксеркс приказал приготовить ему и его приближенным обед из мяса священного быка Аниса. Позже он распорядился разрушить многие храмы египетских богов, убить тысячи вельмож и жрецов.

Вскоре в шатер вошел широкоплечий статный перс с правильными мужественными чертами лица и пронзительными голубыми глазами.

Александр поднялся ему навстречу.

Низко поклонившись македонскому царю, Висфан назвал его полным титулом персидских царей:

– Великий царь, царь царей, царь всех стран, царь всей земли!..

Каллисфен переглянулся с Клитом и Птолемеем, которые не могли скрыть своего изумления.

– Это титул царей Персии, – перебил вошедшего перса Александр и, внимательно посмотрев на Висфана, спросил: – Почему ты так назвал меня?

– Все цари Персии косили такой титул.

Александр заметил недовольство на лицах военачальников, находящихся в его шатре, и поспешил сказать:

– Я разрешаю так называть меня.

Затем, предложив Висфану занять место рядом с собой, поинтересовался:

– Значит, ты тот самый Висфан, который должен бал стать царем Персии вместо Дария?

– Да, я мог стать повелителем Персии, но вовремя понял, что конец нашего царства близок. И я предпочел жизнь смерти.

– Где же ты скрывался все эти годы?

– Я удалился туда, где меня никто не мог найти и убить. Я никогда не стремился к большому богатству. У меня есть все, чтобы чувствовать себя счастливым: дети, жена, друзья, деньги.

Александр проникался все большей и большей симпатией к этому мудрому истинному наследнику персидского престола.

– Зачем ты искал встречи со мной?

– Я хочу верно служить тебе, царь.

– Хорошо. Поступай ко мне на службу. Я прикажу найти тебе достойное место.

Висфан подтвердил, что Дарий бежал из Экбатан и что среди персидских вельмож зреет зловещий заговор.

– Надо успеть захватить Дария живым, – задумчиво проговорил Александр и добавил: – Но можем и не успеть!..

В долинах Мидии весна уже вступала в свои права. Более прекрасной и чудесно благоухающей страны трудно было найти. Деревья, кусты и травы пробуждались под весенними солнечными лучами и дурманили головы. Изредка встречающиеся жители опасливыми взглядами исподлобья взирали на македонских воинов.

На двадцатый день пути перед македонцами появились Экбатаны.

Насмерть перепуганный правитель города распахнул перед Александром ворота и поспешил сообщить, что Дарий уже далеко и нагнать его будет чрезвычайно трудно.

Александр, волнуясь, вошел во дворец мидийского царя Астиага, деда Кира Великого. Последняя столица персов Экбатаны была взята. Война отмщения была закончена.

Македонские воины, вступившие в Экбатаны и охраняющие царский дворец, случайно наткнулись в дальнем заброшенном уголке сада на тело женщины. Воин из охраны царя подумал, что она мертва. По одежде и украшениям он определил, что это эллинка. Уложив женщину на носилки, воины решили отнести ее в близлежащий дом. По дороге им встретился телохранитель Александра, который с трудом узнал в женщине, лежащей на носилках, Таиду. Он заметил, что она еще дышит.

– Это же Таида! Знаменитая афинская гетера! Возлюбленная брата царя! Почему она здесь оказалась? Как истощена! Надо отнести ее в покои Птолемея и срочно вызвать лекаря. Может быть, удастся ее спасти.

Таида с трудом приходила в сознание. Она часто кричала в бреду:

– Персей, уходи! Я никогда не покорюсь! Будь проклят! Оставь меня! Оставь!

И снова проваливалась в бездну, и вновь выныривала из темноты, и снова погружалась в нее. Однажды, не открывая глаз, она почувствовала, что лежит не на земле, а на чистых благоухающих простынях, и в отчаянии прошептала:

– Ну, убей меня! Убей! Ты наслаждаешься, испытывая судьбу? Но и твой конец близок. Скоро сюда придут те, кто отомстит за меня.

Птолемей, который в это время находился в соседней комнате, услышав голос Таиды, поспешил к ее ложу. Она лежала с закрытыми глазами, ожидая своей гибели, судорожно сжимая и разжимая руки. Губы ее продолжали шептать:

– Убей! Я не боюсь тебя! Не боюсь!

И совсем тихо, еле слышно, выдохнула:

– Только скорее!..

Она чувствовала присутствие рядом с ней мужчины… «Чего он ждет?» – пронеслось в ее сознании.

Таида приоткрыла глаза. Сквозь узкое окно виднелся тонкий серп луны. Рядом с ложем стоял Птолемей, глаза его были полны тревоги и сочувствия.

– Наконец-то! – как будто издалека услышала она голос Птолемея.

Вздрогнув всем телом, она прошептала:

– Не может быть! – и вновь потеряла сознание.

Когда же сознание стало возвращаться к Таиде, она мгновенно вспомнила все: как она спряталась в углубление под лестницей, как просидела там несколько бесконечно долгих дней, как в один из дней Персей и Смердис появились около ее укрытия.

Тогда Персей яростно схватил Смердиса и закричал:

– Я спас тебе жизнь, но если ты не найдешь ее, я сам лишу тебя жизни! Она не могла уйти далеко.

Таида совсем рядом слышала оглушительный топот их ног и яростное шипение Смердиса:

– Она приносит одни беды и раздоры. Сколько невинных людей погибло из-за нее в Персеполе.

– Зато она опозорила нечестивого Македонца, вырвав у него пальму первенства.

И вдруг голос Персея, раздавшийся вдали, вернул надежду на спасение:

– Все! Пора уходить. Если Таида и останется в живых, я разыщу ее, чего бы это мне ни стоило. Пошли, Смердис, нас ждет Бесс. Мы должны уничтожить Македонца. Сейчас это главное.

Вскоре все стихло и погрузилось в оглушающую тишину. Ночью она выбралась в сад и потеряла сознание.

Таида открыла глаза.

Над ней склонился странного вида лысый человек в белом хитоне. Он держал в руке фиал с каким-то питьем.

– Мне ничего не нужно, – проговорила она тихим голосом.

«Надо быть осторожной. И никому в этом доме не доверять», – подумала она.

И вдруг она отчетливо увидела Птолемея. Он взял в руки фиал и присел на край ложа:

– Выпей! Это поможет. Пожалуйста.

Она выпила и увидела улыбку на лице Птолемея.

– Птолемей!.. – проговорила она.

– Таида… – начал Птолемей.

Она с трудом подняла руку, чтобы он дал ей возможность говорить.

– В том, что случилось, нет моей вины, Птолемей Меня похитил Персей, чтобы я стала послушной игрушкой в его руках и уничтожила Александра, тебя и всех любимых мною людей. Но когда я узнала, что Дарий, а вместе с ним и Бесс, и Персей покидают Экбатаны, мне удалось спрятаться. И они не нашли меня.

– Ты была без сознания несколько дней.

Она была поражена:

– Несколько дней? И все это время ты был со мной?

– А где же я мог еще быть? – нежность звучала в голосе Птолемея.

Он взглянул на лекаря:

– Я хочу остаться наедине с Таидой.

Когда они остались одни, Таида ласково дотронулась до его щеки.

– Увидев тебя на носилках, я подумал, что ты умерла.

– На носилках? Почему?

– Тебя нашли в саду без сознания.

– Я была не права, что сразу по прибытии в Вавилон не рассказала тебе все о Персее. Я боялась, что ты рассердишься… Иола? Где она сейчас?

– Неарх увез ее в Афины. Александр разрешил ему небольшой отдых перед длительной морской экспедицией к берегам Инда. А теперь ты должна снова поспать, чтобы силы вернулись к тебе.

– Ну нет! – с засиявшими глазами она притянула его к себе. – Мне казалось, ты будешь подозревать меня, не поймешь, почему я встречалась с Персеем. Он угрожал мне, требовал, чтобы я помогла ему уничтожить Александра, которого, как он считает, ненавидят в Афинах. Он очень опасен.

Птолемей крепко обнял ее.

– Успокойся. Теперь все позади.

Вдруг в глазах ее снова появился страх:

– Подожди! А где сейчас Персей?

– Он сбежал вместе с Дарием. Но пусть он больше тебя не беспокоит.

Таида содрогнулась.

– Значит, он на воле. Персей коварен и неуловим, он в любой момент может выследить меня снова.

– Да, Персей все еще жив. Но мы поймаем его. Наказание, которое я для него придумал, более страшное, чем смерть.

– Наказание? Ты знаешь, где он?

Птолемей поцеловал ее.

– Я его найду. Обязательно. А сейчас спи. Твои глаза слипаются.

Таида уже засыпала.

– Завтра я буду здоровой.

Завтра она попытается начать все сначала.

Жить – вот что самое главное.

Уже несколько дней Александр жил во дворце персидских царей в Экбатанах.

Оставшиеся в городе жители прятали дорогое имущество в потаенных местах подальше от глаз македонцев. Об Александре многие переговаривались со страхом, но большинство с надеждой на его милость.

– А слышали, что он запретил грабить Пасаргады?

– И никого из персов не тронул ни в Сузах, ни в Пасаргадах, а многих даже возвысил.

– Он назначил сатрапом Мифрена, оставил Мазея на посту наместника в Вавилоне, недавно приблизил к себе Висфана.

– Зато сколько крови пролито в Персеполе!

– Война без крови не бывает. Александр оказался самым великодушным из всех царей.

– Может, Ахурамазда и посылает его нам вовсе не на горе?

Роскошь персидского двора все больше затягивала Александра в свои сети. Великолепие, которое теперь окружало его – скульптуры из бронзы, золотые чаши, изделия из слоновой кости – стало все больше и больше нравиться ему.

Александр наслаждался изысканным восточным богатством дворцовых покоев: в одной из комнат дворца он любовался кубком из отполированного оникса, в другой утопал в пушистых мехах, доставленных из Скифии, получал удовольствие, ступая по мягким персидским коврам. Дворец в Экбатанах поражал своим великолепием и богатством.

Подобно персидским царям, Александр стал принимать своих военачальников и даже самых близких к нему друзей, сидя на троне. С каждым днем среди его приближенных прибавлялись знатные персы. Они кланялись новому царю, восседающему на троне, касаясь лбом пола.

Македонцы начади роптать, опасаясь, что царь скоро заставит и их кланяться ему в пояс.

Однажды во время застолья Александр объяснил Гефестиону:

– Царь великого государства обязан принимать эти почести.

Постепенно жизнь открывала глаза на происходящее вокруг. Александр многое хотел бы смягчить в своих начинаниях, чтобы стать выдающимся правителем, мудрым и справедливым в своих поступках.

В один из дней Александр забрел в огромную библиотеку, выходящую узкими окнами во внутренний двор. В библиотеке были собраны всевозможные свитки, рукописи и глиняные таблички. Царь застал в библиотеке Птолемея.

– Здесь много редких свитков, – сказал Птолемей. – Не мешало бы поручить Каллисфену и Евмеву ознакомиться с ними.

– Ты прав. Пусть Каллисфен отберет все самое лучшее. Я мечтаю построить в Александрии огромную библиотеку. Собрать в ней рукописи народов мира. И еще. Запиши в своих дневниках, что милостью богов мы совершили величайшее в истории человечества деяние. Теперь боги внушили мне мысль объединить все народы.

– Ново и неоценимо будет твое свершение, если ты провозгласишь равенство между народами, – задумчиво проговорил Птолемей, глядя прямо перед собой. – Но большинство думает иначе. Македонцы мужественно довели войну до конца. Победили!.. Они заслужили привилегии и лучшую жизнь.

Александр прервал Птолемея:

– Великие цели жизнь выдвигает перед избранными, наделенными великой мудростью.

– Я согласен. Мы – избранники Зевса!.. – воскликнул Птолемей. – Но вспомни: несколько веков персы держали в рабстве многие народы. Теперь ты приближаешь персов к себе. Не оказывай любви и милости недругам своим, не то войско взбунтуется и покоренные народы погубят великое государство, которое ты стремишься создать.

– Не торопись, Птолемей! – резко прервал его Александр. – В тебе говорит ненависть и чувство мести. Так думает и Таида. Кстати, я слышал, она здесь, в Экбатанах.

Птолемей насторожился.

– Да, она здесь. Она сожалеет о содеянном в Персеполе.

– Я умею прощать людям их слабости, но Таида сделала меня более осмотрительным по отношению к женщинам.

– Будь милосердным к ней. Она много выстрадала. В Персеполе ее похитил Персей и привез сюда, в Экбатаны.

– Персей? – Лицо царя стало жестким. – Я знаю, он хотел сделать ее орудием своей мести.

Птолемей был удивлен, что Александр знает о связи Таиды с Персеем.

– Таида старалась выведать у него нити афинского заговора, рисковала жизнью ради нас.

– Пока я ничего не хочу слышать о Таиде. Нам надо искать решения для достижения великой цели объединения народов, создания единого государства без границ. Но сначала необходимо настигнуть Дария. Когда захватим Дария, пойдем на край Ойкумены, к берегам Инда, в богатейшую страну золота и необычайных чудес.

– Ты думаешь о новом походе?

– Да!.. Часть войска, которое стремится домой, на днях мы проводим в Македонию. Советую и тебе срочно отправить Таиду в Афины.

Птолемей воспринял слова царя как приказ.

Александр задумался ненадолго, затем сказал:

– Афиняне всегда ненавидели и презирали македонян. Таида – исключение. Так пусть она, вернувшись в Афины, выполнит мое особо важное поручение.

– Какое? – удивился Птолемей.

– Узнает все о главных зачинщиках заговора. Персей сейчас находится с Бессом в лагере Дария. Догнав Дария, мы разыщем его и уничтожим. Может быть, нам удастся узнать что-нибудь от Персея, хотя навряд ли. Развязать ему язык будет трудно. Но в Афинах есть и другие заговорщики. Их немало. Они, как и Персей, тесно связаны со сторонниками Дария.

Немного подумав, Александр сказал:

– Пусть Таида придет сегодня ко мне. Скажи, что у меня к ней дело большой важности.

Увидев, как изменилось лицо Птолемея, Александр поспешил успокоить его:

– Не ревнуй. У меня слишком много дел, чтобы тратить время на женщин.

Птолемей вышел из библиотеки задумчивый и подавленный. Он снова ревновал Таиду!.. Как счастливы они были эти несколько дней в Экбатанах. Почему царь вспомнил о ней? Да еще приказал ей к нему прийти. Прав был Филота – Таида виделась с царем в Вавилоне. Она приехала в Вавилон ради Александра!.. Почему он не догадался об этом раньше? Царь и Таида были близки, иначе Таида не появилась бы в Персеполе. Как легко она согласилась сопровождать его, Птолемея, по трудным горным дорогам в Персеполь! Впервые в Птолемее властно поднималась волна яростного гнева против Таиды.

После выздоровления Таиде еще много о чем надо было подумать. Например, о Птолемее. Таида заметила, что она каждый раз с нетерпением ждет его возвращения. Все ее существо тянулось к нему. Но стоило ей вспомнить об Александре, как сердце сжималось от пронзительной обиды. Александр нанес ощутимый удар по ее самолюбию. Предчувствия подсказывали ей, что их пути еще сойдутся. Часто лежа рядом с Птолемеем, она мысленно мечтала о близости с Александром. Эта раздвоенность – Птолемей и Александр – пугала ее. Она и не предполагала, что так все может сложиться, что судьба ее тесно переплетется с судьбой царя и его сводного брата.

Таида познала с Птолемеем всю силу страсти и все же часто после бурных ласк лежала и не могла заснуть. Ей было этого недостаточно.

Наступил вечер. Птолемей запаздывал. Таида вышла на террасу, выходившую на дворцовые сады. Было очень тихо. Она наслаждалась еле слышимым шелестом листьев на деревьях, их шевелил теплый весенний ветер, который нежно касался и ее волос.

Через некоторое время Таида заметила вдали Птолемея. Она заспешила ему навстречу и вскоре шла рядом с ним по дорожке парка. Птолемей молчал и даже не ответил на ее порыв, когда она прижалась к нему.

– Я так ждала тебя. Что с тобой? – удивилась она.

Птолемей коротко, как приказ, произнес:

– Тебя ждет царь. Прямо сейчас. Иди к Александру.

Она все поняла и нежно прижалась к нему:

– Не ревнуй!

Таида шла через анфиладу огромных покоев огромного дворца. Она была уверена, сама не зная почему, что Александр обязательно позовет ее снова. Ее предчувствия сбылись гораздо раньше, чем она думала. Таида шла и улыбалась. Это будет волнующая встреча!..

Телохранители пропустили Таиду в комнату, где ее ждал Александр.

Царь не поспешил ей навстречу, продолжал сидеть в кресле, похожем на трон. Между Александром, сидевшим перед ней, и тем Александром, с которым она поджигала дворец персидских царей в Персеполе, не было ничего общего.

Повелительным движением руки он предложил ей сесть рядом с ним. Она послушно опустилась в кресло.

Таида почувствовала, что острый всепроникающий взгляд царя волнует и возбуждает ее.

– Зачем ты позвал меня? – тяготясь затянувшимся молчанием, первой задала она вопрос.

Александр, не сводя с нее взгляда, взял со стола кубок с вином.

– Ты не боишься моего ответа?

– Я презираю чувство страха. Оно неведомо мне, как и тебе, царь.

Александр с одобрением посмотрел на гетеру.

– Достойный ответ, афинянка. Ну что ж, значит, ты годишься для выполнения моего поручения. Ты знала, что мы встретимся?

– Так же, как и ты, Александр.

– Ты покрыла позором мое имя, взяв пальму первенства в свои руки. Но я не хочу ссориться с тобой из-за Персеполя. Это уже в прошлом. В тебе говорило чувство мести за свой знатный род. Это было для тебя главное.

Таида улыбнулась. Слова царя прозвучали убедительно.

– Ты довольна нашей встречей, Таида?

– Да!.. – был ее ответ.

Она не могла отвести глаз от Александра. Какой он сильный, какой гибкий. Никто не волновал ее так, как Александр. То, что она чувствовала сейчас, было гораздо глубже ее увлечения Птолемеем.

– Хотим мы этого или нет, но Персеполь связывает нас, – тихо проговорила Таида.

– Связывает? – лицо царя выразило недоумение.

Она поняла, что сделала ошибку. Если между ними и оставалась еще связь, то она была очень слабой. Но как ни странно его отчуждение только усиливало ее желание быть рядом с ним, быть равной ему. Она страстно хотела его. Это чувство шло из самой глубины ее души. Между нею и Александром всегда была и будет борьба, но только он один может дать ей то, чего сейчас она жаждала больше всего на свете. Неужели к ней наконец-то пришла любовь?

Таида внимательно посмотрела на Александра. Рот его был упрямо сжат. Царь боролся с собой. Он жаждал ее, как и она его. Но чувство ответственности и долга крепко держали на замке его душу. Он предпочитал мир без любви, лишь бы не навредить задуманным им деяниям.

Таида засмеялась и спросила:

– Почему ты не хочешь снова отдаться любви, самому прекрасному чувству на свете?

Александр резко сменил тему разговора:

– Я хочу, чтобы ты немедленно покинула Экбатаны!..

Она посмотрела на него с недоумением.

Его взгляд скользнул мимо нее.

– Что значат твои слова, царь?

– Ты должна уехать в Афины. Это мой приказ. Я хочу срочно узнать, от кого из знатных афинян идет недовольство моей политикой. Рядом с тобой всегда будет надежная охрана.

Александр резко поднялся, чтобы проводить Таиду. Она подалась ему навстречу, прижалась к нему всем своим трепещущим телом. Ее губы, жаркие и нежные, искали его губы.

Медленно руки Александра заключили ее в свои объятия. Она чувствовала исходящий от него трепет желания. Но так же медленно, как обняли ее, его руки разомкнули объятия.

– Нет!.. – сказал он. – Между нами никогда ничего не будет. Мне трудно говорить тебе все это, но у меня, к сожалению, нет выбора. Я жду твоих сообщений из Афин.

– Я справлюсь, не сомневайся.

Его отказ больно ранил ее, но она решила выполнить задание Александра во что бы то ни стало, ведь это сулило новые встречи.

Птолемей на террасе поджидал Таиду. К его удивлению, ждать пришлось недолго. Увидев ее, идущую по дорожке парка, он не поспешил ей навстречу, а молча наблюдал за ней. По ее походке и поникшим плечам он понял, что ей причинили боль, и не сомневался, что виноват в этом Александр. Внезапно он ясно осознал, что она слишком много пережила за время войны, став невольной свидетельницей жестокостей, которые совершались вокруг. К своему удивлению, он обнаружил, что не ревнует ее к брату, а хочет защитить ее. И хочет услышать ее смех, увидеть в ее прекрасных глазах радость вместо печали и услышать, как ее голос издает стон наслаждения. Он открыл в себе неожиданное желание показать ей, что мужчина может приносить радость и покой.

А потом он скажет ей, чтобы она уехала в Афины. Так приказал царь!.. И проводит ее из Экбатан. Долгой ли будет на этот раз новая разлука?

Таида слепо брела по дорожке парка. Она возвращается в Афины. Персей жив и тоже может неожиданно прибыть туда. На этот раз она уцелела, но какой ценой!.. Какой смертельной опасности подвергает ее Александр, но она обязана выдержать и это испытание.

Таида вытерла слезы со щек и ускорила шаги. Ей захотелось скорее увидеть Птолемея. Это было спасением. Неожиданно ее взгляд наткнулся на неясно вырисовавшуюся мужскую фигуру, идущую ей навстречу.

– Таида!..

Птолемей протянул к ней руки, и она упала в его объятия.

– Я устала, устала… Александр приказал мне отправиться в Афины. Возможно, я снова окажусь в сетях Персея!..

Она зарыдала. Он принялся целовать ее лицо. И Таида невольно подумала, что она в безопасности только в его объятиях.

Они поднялись по ступеням террасы и вошли в покои Птолемея. Он целовал ее страстно, с наслаждением, так что все ее тело пронизывало теплом. И он впитывал ее дыхание, будто они вместе принимали участие в каком-то таинстве.

Через некоторое время Таиде показалось, будто они соединились в центре вселенной и не осталось ничего, кроме стремительного восхождения. Из глубины ее души вырвался крик, а затем мир как бы взорвался. Она была потрясена: Александр снова завладел всем ее существом, всеми ее мыслями. Если бы можно было приказать Александру любить ее! Многие мужчины жаждали ее любви, но она предлагала себя только одному Александру.

Позже, когда они стали погружаться в теплую дремоту после того, как Птолемей даровал ей такой восхитительный экстаз, ее сознание пронзила острая мысль, что разлука с Александром и Птолемеем может оказаться слишком долгой.

Ни Таида, ни Птолемей не подозревали, что эта ночь надолго соединит их.

На следующий день Таида покинула Экбатан. Впереди ее ждали родные Афины и неизвестность.

VI

Дарий III, отринутый всеми добрыми богами, в сопровождении нескольких тысяч воинов, среди которых были и греческие наемники, поспешно двигался к Каспийским воротам, через которые пролегал путь в Бактрию.

Горы были еще покрыты снегом, воздух холоден, дороги трудны. Крутые утесы и стены скал скрывали от глаз солнце.

Это был самый молчаливый поход из всех совершенных персидским царем. И без того малоречивый Дарий почти всю дорогу безмолствовал.

Он постоянно вспоминал недавний разговор в Экбатанах с верным Артабазом, который предостерегал его и советовал:

«Не станет ли для нас Бактрия местом гибели? Туда заманивает Бесс, а он коварен! Одержим ли мы победу? Не лучше ли отказаться от дальнейшей войны и сдаться Александру? Я уверен, что он сохранит тебе жизнь, а это, согласись, не так уж и мало».

Артабаз хотел еще что-то сказать, но он тогда перебил его:

«Нет, второй путь мне не подходит. Я должен собрать новое войско и вступить в сражение с Александром».

И вот теперь впереди самая опасная для его царской жизни битва. Уже многие из ближайшего окружения предали его и перешли к Александру. С кем останется он перед началом сражения?

В эти дни персам приходилось в немыслимой спешке преодолевать огромные расстояния по труднейшим горным тропам. Воины устали до предела и требовали отдыха. Боязнь мятежа вынуждала Дария пойти на уступки и замедлить движение.

Едва выбравшись на равнину, в нескольких днях пути до Каспийских проходов, Дарий приказал разбить лагерь, чтобы дать воинам короткий отдых перед решающей встречей с опасным противником.

Быстро раскинувшийся по всей равнине лагерь персов вскоре погрузился в тишину. Утомленные воины, сложив оружие, мгновенно заснули. Многие спали у догорающих костров. Укрывшись в шатрах, отдыхали военачальники.

Только Дарию не спалось посреди своего огромного, наспех разбитого лагеря. Он стоял в тревожной позе с растерянным видом в центре огромного шатра на красивых разноцветных коврах. Вокруг него горело множество светильников. В последнее время царь не любил и боялся темноты. Жаровни с углями обогревали царский шатер.

Казалось, что царь Персии случайно попал в эти дикие края и теперь терялся в догадках, как бы ему поскорее отсюда выбраться.

Мысли о Бессе будоражили его покой. В душе давно накопилось раздражение против бактрийского сатрапа. Вот уже несколько лет Бесс давал ему свои советы. Но никогда прежде он не был так назойлив и самонадеян. Бесс всегда старался показать, что уважает и почитает мнение своего царя. Вот чем он завоевал в свое время доверие Дария. Но сейчас, в самый трудный момент жизни царя, он постоянно перечит своему повелителю. Царь не должен прислушиваться к мнению кого-либо, даже Бесса. Царь должен сам решать дела своего государства.

Дарий принял решение утром созвать военачальников и объявить им о своем намерении готовиться к встрече с македонцами, чтобы еще раз попытаться победить врага в открытом сражении.

Но не только царь не спал в эту ночь.

В шатре бактрийского сатрапа тихо беседовали Персей и Бесс.

– Говори! – глухо повелел Бесс.

Глаза Персея сверкнули недобрым огнем:

– Ты готов пожертвовать всем для своей цели?

Бесс ответил вопросом на вопрос:

– Что ты предлагаешь на этот раз? Убить царя предательским способом?

Персей оживился:

– Я не предлагаю предательского убийства. Пока, слышишь, пока Дария нужно попугать, испортить ему сон. Показать, кто истинный хозяин на этой земле.

Взгляд Бесса просветлел.

– Кто истинный хозяин на этой земле? – переспросил он. – Что ты задумал?

– Народы не верят более в счастливую звезду Дария. Есть только одно спасение: ты. Бесс, пользуешься большим уважением у восточных народов, ты состоишь в родстве с царским домом, пусть Дарий уступит тебе тиару, пока враг не будет побежден.

Широкая улыбка расплылась по лицу Бесса:

– Ты умен и находчив, эллин.

Бесс продолжал улыбаться, почесывал свою густую и прихотливо завитую бороду. Его глаза были хищно прищурены.

– Давно хочу по душам поговорить с Дарием. Пора расставить все по своим местам. Завтра утром царь созывает военный совет в своем шатре. Лучшего повода для разговора по душам не найти.

– Могу еще кое-что посоветовать, – глядя Бессу прямо в глаза, продолжал Персей.

– Что?! – живо поинтересовался Бесс.

– От имени недовольных должен выступить не ты, а Набарзан. Он и предложит возвести тебя на царский трон. Артаксеркс Четвертый, не правда ли, звучит весьма убедительно? И еще. Нужно всех постепенно приучать к мысли о возможности злодеяния, которое может оказаться единственным спасением для персов.

Утром персидские военачальники собрались в царском шатре. Предложение царя о срочной подготовке к сражению с македонцами подействовало на всех собравшихся угнетающе. Все с ужасом думали о новой битве.

По знаку Бесса первым от имени недовольных выступил Набарзан:

– Необходимость, великий царь, принуждает меня говорить резко. Прежде чем готовиться к сражению, надо собрать и вооружить новые войска. Но это не главное. Лишь один человек пользуется сейчас доверием восточных персов, – это Бесс. Я знаю, что слова мои режут тебе слух, но ведь и лекари исцеляют хворь сильными снадобьями. До окончательного разгрома Македонца доверь трон Бессу, чтобы уберечь восточную Персию и свою жизнь.

Царь в гневе вскочил с походного трона, выхватил меч, с которым последние дни не расставался ни днем, ни ночью, и закричал, указывая на Бесса и Набарзана:

– Изменники! Изменники!

Несколько военачальников поднялись вслед за Бессом и Набарзаном и покинули царский шатер.

В одно мгновение стало очевидно, насколько же тонки были нити, связывающие персидских вельмож с их царем. Персидские вельможи уже не верили своему царю, но они не доверяли и друг другу. Дарий вдруг почувствовал, что попал во власть Аримана, духа зла.

Едва изменники удалились, слова попросил Артабаз:

– О великий царь, заклинаю тебя и прошу: не следуй внушениям гнева. Гнев – плохой советчик. У мятежников больше воинов, чем у тебя. Без помощи бактрийцев, которыми командует Бесс, мы пропадем. Необходимо возвратить изменников к верности и повиновению. Разреши мне переговорить с ними.

Дарий вздрогнул. Вдруг он закрыл лицо руками и едва слышно прошептал:

– Вот оно, возмездие! Ведь это я! Я разрушил великое царство!

Артабаз тронул Дария за плечо и тихо сказал ему:

– Успокойся, царь! Еще не все потеряно.

– Что?! – изумился Дарий и поднял голову, взгляд его выражал глубокую растерянность. – Иди. Приведи их сюда. Я всех прощу.

Артабаз вошел в шатер Бесса, где собрались все сообщники, которые решили отстаивать свои выгоды, а не следовать долгу перед проигравшим свое царство царем.

В шатре воцарилась гнетущая тишина. Все взоры были прикованы к Артабазу.

– Царь прощает тебе, Набарзан, дерзкие необдуманные слова и тебе, Бесс, самовольное отделение. Царь ждет всех в своем шатре, чтобы продолжить военный совет.

Вскоре все вернулись в царский шатер, пали перед царем ниц и выразили лицемерным признанием свое раскаяние.

Как только военный совет закончился и все покинули царский шатер, Артабаз снова обратился к Дарию:

– Завтра мы отправляемся в путь. Таково твое решение, царь. И с ним на этот раз согласились все. Не желаешь ли ты ввериться надежной защите греческих наемников, единственных, кто по-настоящему предан тебе. Они так же, как и ты, ненавидят македонцев. Тогда твоя жизнь будет находиться в безопасности.

Собрав остатки своей гордости, Дарий отклонил предложение Артабаза:

– Нет! Я не желаю оставаться в долгу у греков.

На другой день рано утром персидское войско двинулось далее. Глухая тишина и недоверчивая тревога, господствовавшие повсюду, доказывали скорее об угрожающей, чем о прошедшей опасности. Колесницу царя плотным кольцом окружил Бесс со своими всадниками.

Артабаз, наблюдая за Бессом, неотступно следующим за царем, все больше и больше впадал в отчаяние от собственного бессилия что-либо предпринять, чтобы помочь царю. Верный царедворец, принимавший участие в возведении Дария на престол, чувствовал, что царю угрожает опасность.

Однажды Артабаз стал невольным свидетелем разговора между Бессом и Персеем, скачущими на лошадях впереди него. Артабаз давно присматривался к Персею, чувствовал, что от него исходит зло, направленное против Дария. Этот самоуверенный эллин, сторонящийся своих соотечественников, которые настороженно относились к нему, внушал Артабазу отвращение.

Несмотря на то что Бесс и Персей говорили тихо, горное ущелье, по которому они передвигались, усиливало голоса и донесло до Артабаза их разговор.

Бесс, осторожно подбирая слова, жаловался Персею:

– Дарий потерял главное, что движет любым человеком – надежду. Он не верит в победу над Александром. Безверие – болезнь страшная, неизлечимая.

– Эта болезнь притупляет ум, делает человека безвольным, слабым, легко поддающимся любому влиянию, – голос Персея был жестким. – Ненасытные македонцы не успокоятся до тех пор, пока вся Персия не подчинится им. Остановить их, тем более победить, будет невероятно трудно. Персии нужна твердая рука, железная воля и могучий ум великого стратега. Таким человеком можешь быть только ты, Бесс. Именно ты способен снова возвысить Персидское царство и уничтожить Македонца. Ты можешь целиком положиться на меня.

В душу Артабаза закрались дурные, тягостные предчувствия, едва он услышал эти слова. Артабаз решил срочно переговорить с предводителем греческих наемников и при первой же возможности свести его с царем, чтобы убедить Дария, что ему немедленно нужна надежная защита.

Выждав момент, когда Бесс и Персей отстали от царской колесницы, Артабаз настоял на встрече Дария с Патроном, предводителем греческих наемников.

Бесс и Персей, возвращаясь к царской колеснице, издали заметили беседующих. Персей прекрасно понял мимику грека и коротко бросил:

– Медлить больше нельзя, Бесс.

Они удалились от телохранителей, чтобы их никто не слышал. Бесс ждал, чтобы Персей сам облек в слова то, о чем оба думали.

– Сегодня, как только прибудем в Фару, все должно свершиться. Если мы упустим момент, он может никогда не повториться. Греческие наемники настороженно следят за нами и могут защитить Дария. Правда, нас гораздо больше. Силы будут неравны. И все же… У тебя есть друзья, влияние – все, что необходимо, чтобы стать царем. Ты ведь и сам так думаешь, не правда ли?

Бесс чувствовал, как поднимавшаяся в нем неведомая сила толкает его к последнему шагу, и он ответил не раздумывая:

– Мы должны немедленно схватить Дария, и его выдачей Александру купить мир и восточную Персию. Но не забывай, что я ставлю на карту свою жизнь, если мы не уничтожим Македонца.

– Поставленная цель стоит риска, – голос Персея звучал бесстрастно.

В Фару прибыли поздним вечером.

Войска расположились лагерем. Бактрийцы плотной стеной окружили шатер царя. Они стояли суровые и молчаливые.

При виде огненного кольца факелов вокруг царского шатра Артабаз застонал в отчаянии – поздно… Поздно! Понурив голову, он медленно, с трудом переставляя ноги, побрел прочь, в темноту, подальше от тревожно мерцающих огней.

А в это время в шатре царя послышался шорох, один из ковров, украшающих стены, зашевелился, и в шатер бесшумно вошли заговорщики: Бесс, Набарзан, Барсаент и несколько приближенных к ним лиц.

Ошеломленный от неожиданности царь уронил на ковер чашу с вином.

Внезапно что-то взорвалось в измученной страданиями душе Дария. Зарычав, как затравленный зверь, он вырвал из-за пояса меч, но не успел им воспользоваться: Набарзан выбил меч из рук царя и закричал:

– Убейте его!..

Заговорщики набросились на царя.

Но в Дария будто вселились Эринии. Он выхватил из-за пояса кинжал и отбивался им направо и налево. Заговорщики не ожидали такого бешеного отпора.

Бесс наблюдал за схваткой со злобной улыбкой. Он дал знак Барсаенту. Тот достал веревку и, выбрав момент, точно рассчитанным движением набросил ее на Дария. Чьи-то грубые руки завалили царя на ковер, сопротивляться он уже не мог – его вдруг охватила смертельная усталость и безразличие. Только инстинкт самосохранения заставил царя встать на четвереньки, чтобы стряхнуть с плеч напавших. Но подняться на ноги и избавиться от веревки Дарий уже не смог. Через мгновение все было кончено – царя спеленали как младенца.

Разъяренные заговорщики с ненавистью смотрели на поверженного царя. Только Бесс сохранял невозмутимое спокойствие.

– Оставьте его пока живым. Он нам еще пригодится. Отнесите его в повозку и срочно в путь! – повелительным голосом произнес Бесс.

Весть о пленении царя быстро разнеслась по лагерю. Все воины находились в величайшем смущении, многие открыто выражали свое недовольство.

Предводители эллинов Патрон и Главк вывели своих воинов из лагеря и удалились в горы. К ним присоединился Артабаз и его сыновья. Артабаз уже ничем не мог помочь своему повелителю.

Удалось незаметно бежать из лагеря и двум знатным вельможам – Багистану и Артабелу. Они направились к Александру, который шел по следу Дария.

Александр немедленно принял персов в своем шатре, едва они прибыли в лагерь македонцев.

Войдя в царский шатер, персы склонились в нижайшем поклоне и, потупив взор, застыли в ожидании.

Птолемей, Гефестион, Клит и Кратер, сидевшие рядом с царем в шатре, внимательно разглядывали вошедших. Персидские вельможи выглядели усталыми и озабоченными. В Артабеле узнали сына Мазея, а в Багистане знатного вавилонского вельможу.

Нетерпеливый Александр резко приказал:

– Говорите, что за новости привели вас в мой лагерь в столь поздний час?

Багистан и Артабел замялись, подыскивая слова.

– О великий царь, дурные вести!..

– Дарий?.. – догадался Александр. – Его убили?

Артабел с горечью произнес:

– Нет, пока нет… Набарзан и Барсаент связали царя, бросили в повозку и везут в Бактрию. Власть перешла к Бессу.

– И никто не пытался защитить своего царя? – удивился Александр.

– Артабаз и мы пытались убедить Дария воспользоваться надежной охраной греческих наемников, но царь отказался. Теперь Артабаз с сыновьями ушел в горы… Он не захотел служить Бессу. А мы пришли к тебе, царь!..

Багистан в отчаянии твердил:

– Все Бесс, это все он!

Александр некоторое время молчал, обдумывая новость. Услышанное казалось невероятным.

– Расскажите обо всем подробнее, – наконец повелел Александр и предложил персам сесть.

На этот раз заговорил Багистан. Он поведал царю о всех подробностях заговора. Голос его от волнения часто срывался.

– Заговорщики отступают вместе с Дарием в восточные провинции. Они решили выдать тебе царя взамен обладания персидским Востоком. Если же ты не согласишься и пойдешь дальше, то они соберут большое войско и выступят против тебя. Заговорщики считают, что только они способны справиться с тобой, великий царь, а Дарий им сейчас мешает. Случилась непоправимая беда, поэтому мы и прибыли к тебе.

Содеянное Бессом взывало к немедленным решительным действиям. Голос Александра был суров:

– Берегись, Бесс! Ты мне ответишь за все.

– Да, все случилось по приказу Бесса и советам эллина Персея, – снова напомнил Багистан.

– Персея? – переспросил Птолемей и побледнел от ярости. – Будь проклят этот предатель!

Александр был настроен решительно:

– Вы знаете дорогу, по которой они повезли Дария?

– Да, царь. Мы покажем ее тебе.

– Идите. Готовьтесь в путь. Медлить нельзя.

Когда Багистан и Артабел вышли, Александр в сердцах произнес:

– В моих руках жизнь Дария была бы в большей безопасности, чем среди персов и кровных родных.

– Александр, ты слишком доверяешь варварам. Многие воины недовольны, – как бы невзначай заметил Клит.

– Каждый, кого посылают мне боги, может оказаться мне полезен, – сухо ответил Александр и тут же, еле сдерживая ярость, произнес: – Надо немедленно догнать заговорщиков. Ты, Кратер, останешься здесь до утра, затем последуешь за нами, а мы отправляемся в погоню.

Царь вышел из шатра, тотчас потребовал коня и с небольшим конным отрядом, не теряя времени, этим же вечером бросился за мятежниками.

Александр преследовал заговорщиков с поспешностью, которая граничила с невозможным и которая навлекла бы на него справедливый упрек в деспотической беспощадности, если бы он сам не делил со своими воинами трудов и усталости, зноя и жажды, если бы он сам четыре ночи подряд не участвовал в этой дикой погоне и не выдержал бы ее до последнего остатка сил.

С рассветом пятого дня показались тянувшиеся без прикрытия, идущие медленно и вразброд военные отряды изменников.

– Это они! – доложил царю Артабел.

Несмотря на усталость, воины Александра шли по горным тропам твердым шагом, ни одно копье не дрогнуло в руках, ни один конь не нарушил строя.

У Александра были зоркие глаза. Он увидел вдали Бесса, Персея и крытую повозку, которую везли сильные лошади.

Александр понесся вперед, позабыв обо всем, даже не замечая, что следом устремились шесть десятков его конников, – навстречу во много раз превосходившим их персам.

Приблизившись к заговорщикам, повинуясь команде Александра, его воины принялись метать дротики.

От внезапного нападения персы растерялись. Ранним утром они были не готовы к встрече с грозным противником.

Солнце показалось из-за вершин, и Персей первым увидел Александра.

– Смотри, Александр! – крикнул он Бессу.

– Александр! Александр! Александр идет! – эхом отозвалось среди мятежников.

Колонна персов в панике побежала и рассеялась. А те, кто решил не обращаться в бегство, а оказать сопротивление, тут же оказались пронзенными дротиками и копьями и растоптанными копытами коней мчавшихся за Александром всадников. Скачущие впереди военачальники персов внезапно остались без охраны.

– Проклятые варвары, трусы и изменники! – выругался Персей.

Лицо его пылало, рука невольно сжимала акинак. Кровь ударила в голову. Месть! Месть Александру! Македонец был от него совсем близко. Но, оглядевшись, Персей увидел бегущих в панике варваров. Нет, он не позволит захватить себя в плен.

– Уходим немедленно! Уходим! – звал его Смердис.

Но Персей медлил, не мог оторвать глаз от Македонца.

И только увидев скачущего к нему с отрядом воинов Птолемея, Персей помчался вслед за Бессом.

– Придет время, и я сполна рассчитаюсь с тобой, Александр! – шептал в бессильной ярости Персей.

Птолемей гнал коня, Персей не должен уйти от него.

Один из воинов нацелился, чтобы метнуть в Персея копье, но Птолемей успел крикнуть:

– Он нужен мне живым!

Персей был уже совсем близко, и Птолемей был уверен, что вот-вот настигнет его…

Но дорогу преградили скалы, и Персей, обогнув скалу, с несколькими воинами скрылся из глаз. Он мчался по следам Бесса.

Бесс еще долго беспощадно хлестал своего коня, спасаясь от погони.

Телега Дария, окруженная изменниками, мешала им быстро скрыться от погони. Оставалось только одно средство спасения: Барсаент предложил убить царя. Бесс, а вместе с ним и все остальные заговорщики тут же согласились. Когда Бесс взглянул на Персея, тот кивнул в знак согласия и глухо проговорил:

– У нас нет другого выхода. Нужно срочно уходить в горы.

Набарзан с Барсаентом, проникнув в повозку Дария, нанесли связанному царю множество ударов кинжалами.

Тысячи зарниц полыхнули перед глазами Дария, склубились в огненный шар, обжегший сознание, и ввергли его в грохочущую бездну. Но персидский царь умер не сразу, вскоре сознание вернулось к нему. Какое-то время он лежал в повозке, брошенной среди скал, и несколько слуг суетились возле него, пытаясь остановить кровотечение, но, заслышав топот конских копыт, и они покинули царя, поспешив вдогонку за своими воинами.

Александр был уже близко. Вместе с воинами он лихорадочно метался по горным тропам в поисках Дария.

Воин Полистрат первым наткнулся на брошенную повозку. Полистрат заглянул в повозку и услышал стон. Под овчинами лежал израненный, умирающий человек, одежды которого пропитала кровь. Полистрат узнал Дария по золотым цепям, которыми были скованы его руки. Царю всех царей были нанесены смертельные раны.

Дарий слабеющим голосом попросил воды. Полистрат омыл холодной водой его лицо и поднес к губам умирающего фиал с водой. Царь выпил несколько глотков и еле слышно произнес:

– Самое большое мое несчастье в том, что я не могу ответить добром за добро. Александр отблагодарит тебя, доблестный воин, а ему воздадут боги за его доброту к моей матери и детям.

Затем он протянул Полистрату правую руку и попросил передать Александру его последние слова:

– Протягивая тебе руку, я протягиваю ее Александру, как знак царского доверия.

Дарий взял Полистрата за руку и умер.

Беглец между изменниками, царь в цепях, он пал под кинжалами своих сатрапов, пронзенный своими родственниками по крови.

Александр застал Дария уже мертвым. Он закрыл тело последнего персидского царя своей пурпурной мантией. Это был жест, идущий из самой глубины сердца.

Вскоре к повозке с мертвым Дарием подоспели Птолемей с Клитом. Раздосадованный тем, что ему не удалось захватить в плен Персея, Птолемей, узнав о случившемся, в гневе воскликнул:

– Он погиб от козней, которые замыслили самые близкие ему люди в самый трагический момент его жизни!

Клит с нескрываемым торжеством, тихо, чтобы не слышали окружившие царя персы, ответил Птолемею:

– Персидского царя больше нет. Царь теперь только один – Александр.

Гефестион согласился с Клитом:

– Александра можно считать счастливым, что на его долю не выпала вина убийства Дария.

Александр встретился взглядом с Птолемеем, Гефестионом и персидскими вельможами, перешедшими на его сторону. Все стояли, почтительно склонив голову перед последним царем из рода Ахеменидов. В звенящей тишине эхо разнесло по горам слова Александра:

– Дарий не купил себе жизни ценою тиары, не признал за преступными злодеями прав на престол своего рода. Он умер как царь. Склоняю свою голову перед последним из Ахеменидов и при этом выражаю свое почтение ко всем народам, которыми он правил. Теперь новый царь – я, Александр Македонский, сын Филиппа из рода Аргеадов, потомок Ахилла и Геракла.

Гефестион ликовал. Дарий мертв. Теперь Александр может спокойно принять сан персидского царя, царя всех стран и народов.

Бессу удалось скрыться от преследовавшего его Александра. Персей, неотступно следующий за ним, постоянно напоминал:

– В твоих жилах, Бесс, течет кровь Ахеменидов, только ты истинный преемник персидского царя, а не этот чужеземец-выскочка.

В городе Бактры Бесс прошел обряд посвящения на царство в храме богини войны. В святилище маги-жрецы облачили его в царские одежды и венчали голову тиарой. Затем дали отведать пастилы из плодов смоковницы и выпить чашу кислого молока.

Жрец торжественно произнес:

– Царь Артаксеркс Четвертый, Ахеменид, царь всех стран и народов.

Выйдя на площадь перед храмом, где собралось множество народа, новый царь призвал всех, кто был способен носить оружие, к сопротивлению македонскому сброду.

Обнаружить, изловить и казнить Бесса стало одной из главных целей Александра. Пока Бесс был жив и объединял вокруг себя тех, кто ненавидел македонцев, напавших на их земли, пока дышал этот человек, провозгласивший себя Артаксерксом IV, мировое господство Александра оставалось под угрозой и его так долго вынашиваемый и дерзновеннейший из замыслов – пойти на Индию – был неосуществим.

И воины Александра гнали Бесса от Бактры до Окса. Бесс, охваченный паникой, при вести о приближении Александра поспешно бежал за Окс и, предав пламени суда, на которых переправлялся через реку, отступил со своим войском в Согдиану. Чувство постоянной погони за спиной преследовало Бесса. Свита Бесса из знатных вельмож с каждым днем заметно редела. Многие персидские военачальники, перешедшие на сторону Александра, просили передать Бессу, что они последовали за ним, чтобы восстановить былое величие Персидского государства, а не затем, чтобы бежать, что им в войске цареубийцы делать нечего.

Бактрийские воины, видя, что их земля отдана в жертву чужеземцам, отделились от Бесса и рассеялись по своим родным владениям.

Александр, преследуя Бесса, подчинил себе все земли вплоть до Окса.

Недалеко от берега реки, перед переправой через Окс Александр раскинул лагерь. В царском шатре на военный совет собрались военачальники.

Вслед за македонцами в шатер вошли вновь прибывшие знатные персы, чудом оставшиеся в живых после беспорядочных отступлений по огромной азиатской стране. Персы встали на колени и поклонились Александру, коснувшись лбом пола. Когда они встали, Александр громко спросил:

– Где Бесс?

Один из персов ответил:

– Бесса нет больше. Он провозгласил себя царем всех стран Артаксерксом Четвертым.

– Бесс присвоил себе титул царя! – с раздражением в голосе уточнил Александр.

– Царь, который находится в постоянном бегстве от тебя, Александр! – добавил Гефестион.

Македонцы рассмеялись.

Персидский вельможа с достоинством произнес:

– Нам надоело воевать без победы.

В шатер вошел Птолемей, сел рядом с Клитом, который с горечью в голосе сообщил:

– Новое пополнение в наших рядах. Изменою изменнику и эти хотят войти в милость к Александру.

Перс сообщил царю:

– О великий царь, если ты вышлешь небольшой отряд, мы выдадим тебе Бесса. Мы больше не желаем терпеть его власть. Он отдал наши земли без битв, бросил всех своих подданных в беде.

Птолемей порывисто встал.

– Ты хочешь мне что-то сообщить, Птолемей? – поинтересовался Александр.

– Александр, позволь мне лично захватить Бесса, а заодно и расправиться с Персеем.

– Хорошо, Птолемей, – согласился Александр. – Бери воинов, отправляйся за Бессом и доставь мне его живым.

Отважные воины во главе с решительным и смелым Птолемеем в четыре дня прошли расстояние, равное десяти дням пути. На пятый день Птолемей стоял у стен небольшого селения, в котором с остатком войск находился Бесс, покинутый большинством заговорщиков. Ворота были плотно закрыты. Вокруг стояла настораживающая тишина.

Птолемей через глашатая потребовал открыть ворота и выдать Бесса и Персея, обещая жителям в случае повиновения пощаду. Ворота медленно открылись, и Птолемей попал в водоворот паники жителей, не подготовленных к обороне, застигнутых врасплох. Вместе с воинами Птолемей поскакал через небольшую площадь. Выбежавшие навстречу персидские воины застыли в растерянности.

Казалось, сами камни под копытами коня придавали Птолемею силу. Он поднял меч. Его рука крепко сжимала его, словно срослась с ним. Птолемей примчался сюда, чтобы отомстить за Александра и сразиться за Таиду. Кровь рода Аргеадов, ведь и он был сыном Филиппа, струилась в его жилах. Род победителей не прервался и по его линии.

И вдруг он увидел Персея, стоящего с группой воинов у старого сарая. Персей выкрикивал приказания и хлестал плетью тех, кто отказывался ему повиноваться.

– Персей! – окликнул его Птолемей.

Тот резко обернулся и ухмыльнулся при виде Птолемея.

– Птолемей! Какая радость видеть тебя. Не могу сказать, что встреча для меня неожиданная. Жаль, что с тобой нет рядом Александра!

Птолемей подавил вспыхнувший в душе гнев.

– Иди-ка сюда, да побыстрее, – позвал он предателя. – Ты опоздал получить наказание. Почти на десять лет. Я сам рассчитаюсь с тобой. За все.

– За Таиду? Мне сообщили, что она жива и скачет в Афины. Постараюсь догнать ее.

Птолемей не ответил. Он выхватил меч и направил коня к Персею.

Персей неожиданно вскочил на коня, которого Птолемей не заметил, так как его скрывали фигуры персидских воинов, и взмахнул мечом, чтобы вонзить его в Птолемея.

– Не стоит торопиться, – бросил Птолемей, и его меч со звоном отразил удар.

В груди Птолемея кипела ненависть. Прежде эта ненависть душила его, но сейчас вместе со страстным желанием взять Персея живым он проявлял хладнокровие.

Персей стал отступать.

Воины торопили Птолемея схватить предателя, предлагая прийти на помощь, но он крикнул:

– Он нужен мне живым. Я сам с ним справлюсь.

И вдруг Птолемей услышал взрыв смеха. Персей смеялся ему в лицо:

– Вас ждет Бесс в этом сарае, а мне пора расквитаться с Александром.

Лицо Персея исказилось животной злобой. Шальное копье и дротики полетели в Птолемея и его воинов.

Телохранитель, успевший прикрыть собой Птолемея, упал, сраженный наповал.

Персы, сплошной стеной вставшие на пути македонцев, чтобы дать возможность Персею скрыться, вступили в жестокий бой.

Македонцы направо и налево ударами мечей крушили персов.

– Догнать немедленно и доставить живым! – отдал приказ Птолемей. – Предатель ради одной своей жизни готов пожертвовать десятками воинов.

Короткая схватка закончилась победой македонцев.

Но Персей и на этот раз как сквозь землю провалился.

Птолемей был взбешен. Персей бежал!.. Злодей!.. Изменник!.. Он затаился где-нибудь недалеко и смеется над ним. Гнев Птолемея был безграничным. Со своими воинами он ворвался в сарай.

Из глубины раздался звон цепей. Сидевший в углу мрачного сарая на соломе Бесс вскочил. Руки и ноги его были скованы цепями. Лицо искажено злобой. Но Птолемея больше всего поразило то, что он был в царской одежде, только тиары не было на голове.

Увидев перед собой македонцев с мечами в руках, Бесс закричал:

– Прочь от меня! Я – царь царей, Артаксеркс Четвертый!

И гордо вскинул голову. Во взоре Бесса было что-то роковое, ужасное.

– Ты – цареубийца! – ответил Птолемей. – И поплатишься за свое злодеяние. Куда мог скрыться Персей, твой постоянный советчик?

Бесс заскрипел зубами:

– Коварный изменник! Это он!.. Он хотел сделать меня орудием своих интриг против Александра!

Глядя на закованного в цепи Бесса, Птолемей бесстрастно произнес:

– Плоха та власть, над которой властвуют!

– Персей предал меня! Он поклялся убить Александра! Между ними взаимная месть!

– Месть! Месть! – взорвался Птолемей. – Александру нет дела до какого-то Персея. Персей поплатится за свою месть к истинному царю всех стран и народов. Я лично убью его как бешеную собаку для пресечения его злодейств.

Он приказал воинам:

– Поставьте стражу. Бесса упускать нельзя Утром возвращаемся.

И вышел из сарая.

Воины плотным кольцом окружили сарай и стены селения.

Оставшийся один Бесс впал в отчаяние. Бежать! Бежать скорее! Но как бежать? Коварный Персей не оставил ему даже оружия. Тут же предал, узнав о приближении македонцев!.. Не защитил, когда Набарзан и Барсаент приказали заковать его в цепи. Яда нет, кинжала тоже… Что делать? Как покончить с собой, чтобы не достаться на лютую казнь?.. Он недоумевал. Совсем недавно он был на высоте могущества. Все преклонялись перед ним. И все рухнуло!.. Страшные кошмары преследовали Бесса всю ночь.

Не спал всю ночь и Птолемей. Бесс был у него в плену. Но куда мог скрыться Персей? Птолемей чувствовал себя обманутым. Он всю дорогу обдумывал, как захватить Персея. Но коварный и хитроумный Персей разгадал его замысел и открыто насмеялся над ним!..

Утром, бросив связанного Бесса в простую повозку, сомкнутой колонной Птолемей двинулся с воинами обратно, чтобы присоединиться к Александру. Птолемей заранее спросил царя, в каком виде прикажет Александр доставить ему пленного цареубийцу.

Александр приказал выставить Бесса обнаженным с цепями на шее и привязать к столбу по правую сторону дороги, по которой он пойдет со своим войском.

Так и было исполнено. Когда Александр увидел Бесса, он остановил колесницу и спросил:

– Какой из зверей пробудился в тебе и сподвиг на то, чтобы поднять руку на царя, своего повелителя, своего родственника и благодетеля?

Бесс ответил:

– Я сделал это не один и не по своей личной воле, но по соглашению со всеми вельможами, окружавшими Дария. Мы поступили так, чтобы заслужить твою благосклонность, царь.

– Помилования не будет! – был ответ царя.

Александр на колеснице помчался вперед, отдав приказ бичевать Бесса, после чего отрезать нос и уши, как того требовал местный обычай. Искалеченного Бесса доставили в Бактры, где, привязав за руки и за ноги к кронам двух согнутых, а затем отпущенных деревьев, разорвали на части.

Подданным убивать своих царей воспрещено! Так считал Александр!..

VII

Время, отпущенное Александром Неарху на проводы Иолы в Афины, подходило к концу. До отплытия оставалось три дня.

Над Афинами опустилась звездная ночь.

Неарх нежно поцеловал Иолу, заснувшую в его объятиях. Он вспомнил ее последние слова перед тем, как она заснула, и улыбнулся.

«Я люблю тебя, Иола».

И она ответила: «Я принимаю твои слова на сегодня, на завтра, на целую вечность!..» – И, крепко прижавшись к нему, уснула.

Из сада, раскинувшегося перед домом Иолы, разливался приятный аромат ночных цветов.

«Какая ночь, как все молчит и покоится! Даже соловьи молчат», – подумал Неарх. И тут же вспомнил последний разговор с Александром в Персеполе накануне отбытия с Иолой в Афины.

«Неарх, я должен увидеть Край Земли. Просто увидеть. Это моя мечта. И ее осуществление совсем близко. Вот только поймаю Дария. Завоевание Персидского царства – это мой долг перед Элладой, а теперь я хочу осуществить свою мечту. Зевс шепчет мне: «Ступай дальше, не медли!»

И он ответил тогда: «Я пойду за тобой до самых дальних берегов этого мира».

«Ты должен изучить путь от Инда до Персидского моря, затем обогнуть Аравию, а оттуда выйти в Эллинское море. Тогда все великие народы смогут обмениваться лучшими товарами, делиться мыслями, знакомиться с произведениями искусства других стран. Море – чудесная дорога, которая объединит многие народы, но она еще таит уйму загадок, которые тебе, Неарх, предстоит разгадать».

«Я отправлюсь немедленно, но только разреши мне проводить в Афины женщину, которую люблю».

«Ты любишь? – удивился царь. – Я думал, ты влюблен только в море».

«Я люблю ее всем сердцем».

«Ты ли это, Неарх? Ты нравишься мне все больше и больше. В твоем распоряжении три месяца. Хватит?»

«Этого вполне достаточно. Благодарю тебя, Александр».

Неарх склонился над спящей Иолой и нежно поцеловал ее.

Любовь, стремление к славе, надежды на будущее бушевали в груди Неарха, который чувствовал себя способным на великие дела и понимал, что союз с Александром открывает перед ним дорогу к великим свершениям, и в то же время он ясно сознавал, что может быть счастлив с Иолой, но теперь ему предстоит надолго расстаться с ней.

Картины недавних счастливых дней с любимой и предстоящего будущего сменялись в его воображении. Он предавался мучительным сомнениям, как всякий человек перед решающим шагом в своей жизни.

В объятиях любимой Неарх задремал, и ему приснилось, будто Иола и Александр бросают жребий, кому из них достанется его сердце. Неарх очнулся в холодном поту и вернулся к действительности.

Выиграл Александр!

Неарх был отважен до дерзости, искусен во владении оружием и во всех видах физических упражнений. Он без колебаний мог броситься в огонь, чтобы спасти друга, вступить в поединок с негодяем, обидевшим слабого человека. Но, главное, будучи уроженцем Крита, он чувствовал себя хозяином моря и был готов к любым самым опасным морским приключениям. Ради новых открытий молодой флотоводец был способен пожертвовать всеми благами жизни.

Стройный, сильный, с вьющимися черными волосами, правильными крупными чертами лица, бронзовой обветренной кожей и пронзительными голубыми глазами, Неарх вызывал восхищенные взгляды женщин. Но сердце его безраздельно со дня их первой встречи принадлежало Иоле.

У Иолы была только одна опасная соперница – море!

Неарх проснулся с пением первых птиц на рассвете. Иола еще спала, ее рот немного приоткрылся, из-за этого она казалась печальной и беззащитной. Он нежно поцеловал ее обнаженную грудь. Губы Иолы сомкнулись, синие глаза открылись. Она протерла глаза, улыбнулась и прошептала:

– Только три дня осталось мне видеть тебя рядом.

Он встал и достал мешочек из мягкой кожи, потертый от времени, украшенный золотой вышивкой. Это был подарок матери незадолго до ее смерти. Из мешочка выскользнула на ладонь золотая брошь старинной работы: голубь и голубка, сплетающиеся в нежном поцелуе. «Береги ее, Неарх, это для твоей невесты».

Неарх подошел к Иоле с улыбкой:

– Только тебе. На память!

Она приняла подарок, широко раскрыв глаза.

– Знаешь, Неарх, иногда мне кажется, что я люблю тебя с самого начала моей жизни.

– Милая Иола…

– Только бы кончилось поскорее время разлуки! – воскликнула она.

– Верь мне, оно пройдет скорее, чем ты думаешь. Разумеется, ожидание покажется нам долгим, очень долгим, но когда мы встретимся снова, нам будет казаться, что мы только что попрощались. А теперь вставай поскорее. Я хочу попрощаться с Афинами.

Сумерки сгущались над безмолвным пустынным античным театром.

Иола, усталая от длительной прогулки по городу, опустив голову, медленно шла впереди Неарха.

Он, не замечая ее угнетенного состояния, с пылом и задором, чтобы слышал весь огромный театр, громко говорил:

– Впереди Ганг! По руслу великой реки мои корабли достигнут вод Внешнего Океана. Мы объединим многие народы, возьмем все сокровища мира.

Она обернулась на его слова. До него донесся ее слабый голос:

– Только богам известно, чем закончится это плавание. Мною овладевает какая-то неведомая прежде тревога. Посейдон, бог морей, беспощаден…

Но он не заметил текущих по ее щекам слез, так как был поглощен мыслями о будущем.

– Я проведу мои корабли по неведомым путям, вдоль неизведанных берегов… Не о гибели нашей нужно думать, а о нашей славе…

И вдруг он заметил, что тело ее сотрясают рыдания… В одно мгновение он оказался рядом, взял ее за подбородок, вгляделся в полные слез глаза… Сквозь рыдания услышал:

– Счастье тем, кто может думать о славе. А что делать мне? Я… я… так люблю тебя, Неарх!..

Через три дня на причале Пирея Иола прощалась с Неархом.

Белый праздничный хитон с красными вышитыми краями окружил ее нежный стан свободными складками, которые в талии были собраны золотым поясом. Золотистые волосы украшал венок из свежих пурпурных роз, а на груди сверкала золотая брошь с целующимися голубем и голубкой, подарком ее возлюбленного.

На виду у собравшихся на причале со слезами на глазах Иола обняла Неарха.

– Я боюсь, боюсь за тебя. Если с тобой что-нибудь случится, я умру от горя.

– Не забывай меня ни на миг.

– Никогда, никогда! Я думаю только о тебе!

– Ты всегда будешь любить меня?

– Всегда, всегда!

Неарх крепко поцеловал Иолу, затем резко повернулся и зашагал к стоящей у причала триере.

Гребцы принялись за свою работу. Ветер наполнил паруса. Неарх с палубы послал последний прощальный поцелуй своей возлюбленной. Иола тихо молилась Афродите Эвплейа, покровительнице моряков. Слезы текли по ее щекам, но на губах играла улыбка надежды. С венка, украшающего голову Иолы, упало несколько лепестков, ведь все, кто теряет лепестки со своих венков, ранены стрелами Эроса.

Ранним утром корабль, приплывший из Абидоса, доставил Таиду в Афины.

Она не была здесь больше года.

Позади лежал длинный путь по царской дороге от Экбатан до побережья Малой Азии. Впереди ее ждала неизвестность.

Сойдя на берег, Таида наняла крытую повозку и вскоре через Дипилонские ворота въехала в родной город.

Отодвинув занавески, она любовалась дорогими сердцу видами.

Таида была влюблена в свой город, хотя ее любовь к нему после знакомства с Вавилоном, Сузами, Персеполем изменилась. Теперь она включала в себя не только храмы, улицы, площади, монументы, но и сам народ Афин. После года скитаний, повидав другие народы, живя среди халдеев, мидян, сирийцев, персов, она с особой теплотой относилась к афинянам. Ей были дороги даже оборванные нищие, изредка попадавшиеся на пути.

Был прекрасный летний месяц скифорион. Ласковое солнце согревало город, холмы, покрытые изумрудными виноградными лозами, зеленые сады, дивные яркие цветы, украшающие площади, по которым расхаживали воркующие голуби. Женщины в ярких хитонах оживляли залитые солнцем улицы.

Все было как прежде, как год тому назад… И все же что-то изменилось в городе. В толпе чувствовались напряжение и страх. Таида обратила внимание, что у многих молодых людей было при себе оружие.

Таида невольно разволновалась.

Увидеть снова Иолу, жрицу Панаю…

Она вытерла набежавшие слезы.

Сойдя с повозки, Таида помедлила у ворот своего дома, на страже которого, как у большинства домов, стояла статуя бога Гермеса – герма, отгоняющая зло.

Привратник открыл дверь. Ее не ждали. Прибежавшие вскоре рабыни были удивлены, увидев свою хозяйку живой и невредимой.

Новая рабыня Зоя, которую она купила перед отъездом в Вавилон после гибели Фебы поведала ей о визите Иолы и Неарха, которые сообщили о ее похищении в Персеполе.

Таида решила немедленно отправиться к Иоле.

После отплытия Неарха Иола почти все время проводила в своем доме. Она чувствовала себя одинокой, безмерно одинокой.

Каждый вечер она допоздна играла в саду на флейте, вспоминая возлюбленного и Таиду. Ни одно даже самое выгодное предложение о встречах с многочисленными поклонниками златокудрой красавицы не получало ответа.

Таида вошла в дом Иолы, встретив радостные улыбки рабынь.

Иола еще спала.

Осторожно ступая, Таида приблизилась к ложу подруги и тихо-тихо запела их любимую песню об Афродите. Иола, которая просто лежала с закрытыми глазами и грезила о Неархе, стараясь представить, где он сейчас, решила, что ей причудился знакомый мотив, и, не открывая глаз, жалобно заплакала. Однако вскоре она убедилась, что это не сон, открыла глаза, стремительно вскочила, чувствуя, что сходит с ума, и увидела улыбающуюся подругу. Их глаза встретились, они уже не могли оторвать взгляда друг от друга. У обеих текли по щекам слезы, но они этого не замечали.

– Таида! – шептала Иола. – Таида! Невозможно!

Наконец Иола пришла в себя, и они заключили друг друга в объятия. Подруги стояли, обнявшись, долго-долго.

– Таида! – произнесла Иола. – Я верила, что ты жива, что ты вернешься.

Они уединились в одной из комнат. Рабыни внесли вино, фрукты, запеченное мясо. Когда рабыни удалились, Таида подняла на подругу затуманенные слезами глаза. Еда, разложенная на блюдцах, и камфары с вином были забыты. Им так много надо было сказать друг другу, но, как всегда бывает в таких случаях с женщинами, эмоции выплескивались через край. Они снова упали друг другу в объятия и долго рыдали, оплакивая разлуку, а слезы только крепче связывали их дружбу. В этот момент они были похожи на двух юных учениц школы гетер в Коринфе.

– Помнишь, как мы подружились? – неожиданно спросила Иола.

– Конечно. Ты сказала, что ты – самая красивая.

– А ты возразила, что ты. И Гелиана, услышав наш спор, соединила наши руки и торжественно произнесла: «Красота должна стремиться к красоте. Только тогда Афродита будет довольна и в мире наступит гармония».

Обе одновременно рассмеялись. Таида воскликнула:

– Мы, кажется, выплакали все слезы!

Они стали внимательно разглядывать друг друга. В глубине их глаз, полных теплоты и любви, поблескивал огонек восхищения. Высказав все комплименты, подруги снова направились в спальню Иолы, где на столике лежали коробочки с гримом, флаконы с благовониями и духами. Одновременно смотрясь в отполированные бронзовые зеркала, подруги принялись быстро убирать с лиц следы от слез. Потом посмотрели друг на друга и рассмеялись. Грусть их исчезла. Иола усадила Таиду в кресло.

– Ты должна рассказать мне все. С самого начала. Когда я увидела следы крови и поняла, что тебя похитили… Но я все хочу услышать от тебя самой. Как это случилось? Что произошло тогда в Персеполе? Где ты оказалась потом?..

Таида обо всем поведала Иоле, подробно останавливаясь на тех событиях, которые могли заинтересовать только женщину. Иола вздрагивала, ахала, хмурилась, негодовала, иногда прерывала рассказ вопросами:

– А потом? Что было потом? Где сейчас Персей?

– Я так хочу выбросить его навсегда из памяти. Я даже не знаю, жив ли он…

– Такие, как он, живучи… – с грустью произнесла Иола.

– Лучше всего просто забыть о нем, но… – при воспоминании о Персее ее лицо нахмурилось.

– Что но?..

Таида надолго замолчала.

Иола настойчиво повторила свой вопрос. И Таида рассказала о задании царя…

– Но Александр подвергает тебя смертельной опасности, – возмутилась Иола. – Вдруг Персей вернется в Афины. Если уже не вернулся…

– Царь обещал, что меня будут охранять преданные ему люди.

Воспоминания об Александре взволновали Таиду. Любовь к царю снова нахлынула на нее с такой силой, что она не выдержала и начала изливать подруге все, что тревожило ее и что она никак не могла вычеркнуть из своей памяти.

– Иола, едва ли ты поймешь, как можно одновременно любить двух мужчин. Но это именно так. Я люблю Александра, и я люблю Птолемея. Мной владеют сразу два сильных чувства, но как они различны! Птолемея я люблю за страстную любовь ко мне. Моя любовь к Александру похожа на неистовый поток, разбивающий о неприступную скалу свои мчащиеся воды. Рядом с Птолемеем мне кажется, что я больше всего на свете люблю его, но стоит мне увидеть Александра, как я о Птолемее и не вспоминаю. А когда я остаюсь одна, они оба как живые встают передо мной. Два чувства, соединенные в моем сердце мне на погибель, вступают между собой в борьбу. Я чувствую, что я не в силах разрубить этот роковой для меня узел. Александр снова отверг меня. Боль, причиненная им, разрывает мое сердце. Я представляю царя в объятиях другой или другого и терзаюсь ревностью, нелепой и бессмысленной.

Вздохнув, Таида печально улыбнулась и обратилась к Иоле:

– Я все рассказала о себе. А как ты? Неарх все так же любит тебя?

И, как наивное дитя, Иола поведала Таиде о всех счастливых днях, проведенных с Неархом в Афинах. У нее никогда не было секретов от подруги. Пока она рассказывала, сияя от счастья, Таида улыбалась и на лице ее отражался отблеск радости Иолы. Но это безмятежное счастье было нарушено отъездом Неарха к берегам Инда. На пути влюбленных встал Александр.

Иола с грустью произнесла:

– Да, я люблю Неарха, и он любит меня. Но Александр значит для него гораздо больше. Опять разлука, опять! А я не могу жить без Неарха. Кроме его любви, мне больше ничего не надо в жизни.

– Ты любишь и любима. Это так прекрасно!.. А разлука не вечна для влюбленных. Вот увидишь. И главное, что теперь мы снова вместе.

Внезапно Таида вспомнила о Персее, с которым познакомилась здесь, в Афинах. Она думала, что их пути никогда не пересекутся. Воспоминания о нем наполнили ее глухой ненавистью, невольно подсказав, что прежде чем приступить к осуществлению задания Александра, нужно все разузнать о Персее. Персей хитер и коварен. Она вспомнила слова Птолемея: «Найди у врага уязвимое место и нанеси внезапный удар первым». Именно так она и поступит, если Персей жив и если он окажется в Афинах.

Иола поняла, о чем думает Таида.

– Нельзя так рисковать. Персей опасен.

– Если он жив, я найду его и отомщу за все мои унижения.

– Ты решила пойти в его дом и узнать, в Афинах ли он?

– Угадала. Пойду.

– Мы пойдем вместе, – спокойно сказала Иола.

Таида порывисто обняла подругу и почувствовала, что они никогда не расставались, словно и не было бесконечных дней разлуки.

На рассвете, несколькими днями позже прибытия Таиды, в город въехали на измученных лошадях два всадника. Лица их были скрыты полями шляп.

Это были Персей и Смердис.

Накануне вечером они сошли с торгового корабля керкуры в Коринфе. От Коринфа до Афин всадники мчались всю ночь на лошадях, чтобы рано утром незамеченными прибыть в дом Персея. За час до восхода солнца, без труда открыв ворота, Персей и Смердис остановились перед огромным зданием. Смердис отвел лошадей в конюшню, вернулся к воротам и тщательно запер их на все засовы. Дом будто вымер. Посмотрев на наглухо замкнутые окна и двери, они подошли к боковому, спрятанному за разросшимся кустарником входу. Смердис долго стучал в дверь. Наконец раздались шаги, и человек с грубым голосом раба, явно недовольного тем, что его разбудили, закричал:

– Уходите немедленно! Здесь никто уже давно не живет. Хозяин пал на войне в Персии. Кто ты, пришедший в столь ранний час тревожить меня?

– Отвори, Лисий! – повелительно произнес Персей. – Что ты за раб, если не узнаешь голоса своего повелителя?

Лисий, приоткрыв дверь, всплеснул руками и в радостном удивлении воскликнул:

– Хвала Зевсу-громовержцу! Добро пожаловать, добро пожаловать!

– Почему ты сказал, что я убит?

– От тебя, мой повелитель, долго не было вестей, а несколько дней назад сюда наведывался вольноотпущенник Эсхин, секретарь Демосфена, узнать, нет ли от тебя новостей. Он сказал, что среди противников македонцев распространился слух, что тебя убили вместе со сторонниками Бесса.

– Ну что ж, поддерживай этот слух, всем отвечай, что я убит. Пока так отвечай!.. Слышишь, Смердис, что говорит Лисий?

Смердис, еще не понимая, к чему клонит Персей, согласно кивнул.

– Тем не менее, Лисий, я действительно чуть не попал в плен. И тогда меня предали бы лютой казни.

– О, утаи это от всех, утаи! Сторонники македонцев ожесточились. Они выискивают по городу всех недовольных политикой Александра и бросают их в тюрьмы.

– Молчи! – воскликнул Персей, побледнев. – Меня не так легко поймать. Это не удалось даже хитроумному Птолемею. Молчи и прикажи рабам срочно приготовить нам ванну и любимые блюда.

Лисий поклонился и вышел обо всем распорядиться.

Вскоре Персей, выкупавшийся, натертый благовонными маслами, одетый во все новое, стоял в одном из великолепных залов своего дома и смотрел сквозь просвет в ставне на улицу. Он снова был в родном городе, из которого его хотели изгнать. Эта мысль приводила Персея в бешенство. Персы не смогли уничтожить Македонца, спартанский царь Агис тоже потерпел поражение. Таида сбежала. Попадись она теперь ему в руки, он сам задушит ее. Персей был убежден, что Таида жива, что она в Афинах. Но главное – выследить Александра и убить его. Если прибегнуть к услугам наемных убийц, то его жизнь может подвергнуться опасности. Таида наверняка выдала его замыслы. А умереть Персей вовсе не спешил. После схватки с Птолемеем жизнь казалась ему единственным оставшимся благом. Кроме того, пока он жив, у него остается надежда, что Александр будет уничтожен. Нет, пока он затаится, не станет рисковать, нужно набраться терпения и выждать удобный момент.

Дьявольская усмешка исказила черты Персея. До сего времени две всесильные страсти руководили его жизнью: беспредельное честолюбие и ненависть к Александру. Честолюбие его не было удовлетворено: он мечтал стать выдающимся правителем или полководцем, но македонцы грубо надругались над его мечтой. Судьба каким-то чудом пощадила его жизнь. Теперь ненависть к Александру и всем, кто окружал македонского царя, побуждала Персея к самосохранению, чтобы жестоко отомстить.

Прежде чем отправиться к жрице Панае, Таида стала осторожно выяснять у знакомых афинян о судьбе Персея. Оказалось, что Персей в Афинах не появлялся. Менандр, познакомивший их, считал, что он погиб.

Поздним вечером под покровом темноты повозка Таиды остановилась у ворот перед домом Персея. У Таиды возникла мысль постучать в ворота, но осторожная Иола шепнула ей, что это опасно.

Выйдя из повозки, Таида и Иола обошли вокруг сада и дома и решили, что этот богатый дом, по-видимому, никем не обитаем.

Неожиданно Таиде показалось, что за одним из ставней мелькнул огонь светильника. Но Иола тут же уверила подругу, что это ей померещилось.

В эту ночь Таида долго не могла заснуть, а когда наконец-то погрузилась в долгожданную дремоту, ей привиделись невесть откуда взявшиеся копья, наносившие удар за ударом по статуе. Сплошь покрывающая статую землистая короста вдруг треснула… Отпали первые куски, потом еще… И в лунном свете стал высвобождаться живой мужчина в военных доспехах и ало-красном гиматие. Кровь струилась по его лицу, рукам и ногам.

Это был Александр!

Из темноты к царю приблизился прорицатель Аристандр, склонил голову перед ним и с горечью в голосе произнес:

«Я предупреждал тебя, царь! Наступит день, который станет переходным в твоей судьбе. Если ты пойдешь по пути массовых убийств народов, уже ничего нельзя будет изменить. Твоя жизнь станет фатально короткой».

Таида металась на ложе, в ужасе кричала:

– Александр! Александр! Пощадите его!..

И проснулась. Открыла глаза, вся еще во власти сновидения.

Над ней склонилась встревоженная Иола.

– Ты кричала, Таида!

Гетера, не слыша ее, всматривалась в угол, где только что видела Александра… Нет, пусто, ничего, только полоска лунного света.

Но вдруг, закрыв лицо руками, разрыдалась.

– Александр!.. Его хотят убить, и он чувствует свою гибель!

Иола пристально вглядывалась в лицо Таиды:

– Успокойся! Его окружают верные друзья.

Внезапно Иолу осенило:

– Так может горевать лишь любящая женщина! Таида, неужели ты полюбила?!

Таида, прижавшись к подруге, прошептала:

– Эрот беспощаден!

Часть пятая

I

Закончив войну отмщения, армия Александра уверенно продвигалась на восток. Оставались позади горы без конца и края, пронзающие небо слепящей белизной снегов… Скалы, превращенные ветром в загадочных чудовищ… Богатые зеленые долины… Пали великие персидские города, погиб Дарий, уничтожен Бесс. Теперь Александр стал Великим царем Персии и всех стран света и продвигался со своей непобедимой армией по дорогам собственного царства. Основой его государства была армия, за которой следовали многочисленные чиновники, оружейники, строители, торговцы, женщины, дети, рабы, ибо даже пешие воины были отныне богаты, а военачальники жили подобно царям. Их скарб вмещал десятки повозок, а внешний вид в своей гордыне и роскоши превосходил самого царя.

Теперь Александр повелел почитать себя богом. В глазах македонян тщеславие царя вызвало всеобщее недовольство, так как они не привыкли к рабской покорности.

В шатрах македонских вельмож все чаще раздавались возмущенные возгласы. Многие воины мечтали вернуться в далекую родную Македонию, но царь шел все дальше и дальше. Жажда увидеть невиданное, дойти до Океана обуревала душу Александра.

Войско начинало роптать.

Покинув Гирканию, довольно далеко зайдя на восток, Александр с армией остановился передохнуть в Дрангиане в древнем царском дворце.

Дворец царя дрангианов представлял собой нависшую над массивными скалами крепость, сложенную из грубо обтесанных камней, к которой вели столь же грубо выбитые в скале ступени, а окнами служили узкие бойницы, оставленные для лучников.

Стояла теплая золотая осень 330 года.

Клит в одиночестве брел по ночной Дрангиане.

Вдруг он увидел, как две тени скрылись за воротами. Это явно были свои, но что-то в движениях незнакомцев насторожило Клита. Он постарался быть незамеченным и последовал за ними. Незнакомцы скрылись в развалинах…

Гулкое эхо донесло до Клита слова:

– Мы попали под власть тирана. Это невыносимо ни для богов, к которым он себя приравнивает, ни для людей, от которых он себя отделяет.

Молодой голос возразил:

– Александр могуществен.

Клит разглядел лицо говорившего. Это был совсем юный воин, из вновь прибывших. Страх затаился в его глазах. Более старший, стоящий к Клиту спиной, властно убеждал:

– Он ведет нас к погибели. Хочет, чтобы и мы, и варвары были равны в его царстве.

– Спасите нас от этого, всемогущие боги! – взмолился юный воин.

Старший продолжал наступать:

– Людей, ненавидящих Александра, уже немало. Идем, я укажу тебе место, где лелеют богиню мщения.

Они медленно поднялись по склону и вошли под портик скальной гробницы. Клит прокрался вслед за ними, спрятался за огромным камнем.

Свет факелов освещал лица. Их было всего восемь. Трое были знакомы.

– Царь хочет создать державу, границ которой он уже сам не может вообразить.

– Нас не хватит, чтобы управлять всеми землями.

– Он заменит нас варварами!

– Царь считает, что все равны перед богами и значит перед ним, как сыном бога.

– Безумны замыслы Александра!

Возмущение среди собравшихся нарастало.

– Государство, пределы которого включают в себя эллинов и бесчисленные народы с их богами и варварскими обычаями!

– А эти двадцать тысяч персидских мальчиков, которых он велел обучить эллинскому языку и нашему военному делу…

– И Александр один на всех!

– Нам придется жить под сверхчеловеческой властью.

– Надо остановить его на пути безумия!

Клит больше не мог сдерживаться. С криком, похожим на рычание льва, он ворвался в убежище заговорщиков. Они на секунду оцепенели от неожиданности. Но за эту секунду Клит успел вырвать факел из рук предводителя. И при нападении ловко орудовал факелом и мечом…

Двое упали замертво. Опомнившись от неожиданности, шестеро попытались пробраться к выходу, оказывая сопротивление на ходу. Но Клит метким ударом нанес двум сопротивляющимся тяжелые раны. Оружие выпало у них из рук. Двигаться к выходу, тем более в темноте, они уже не могли. Четверых Клит настиг у выхода и молниеносным приемом обезоружил. Приказал вернуться в гробницу. Привязав к ним их собственными плащами мертвых товарищей, тем самым лишив возможности к бегству, он заставил заговорщиков двигаться к выходу. Двое раненых тоже были подняты на ноги.

Шестеро заговорщиков, подгоняемые Клитом, двигались в темноте к царскому дворцу. Клит в ярости шептал:

– Презренные псы, вы ответите за свои черные замыслы!

Его называли «черным», потому что у него были очень темная кожа и волосы.

Клит, молодой начальник дворцовой стражи, приходившийся братом кормилице Александра Ланике, стал первым его товарищем.

С тех пор как Александр смог стоять на ногах, можно было видеть, как он бегает по анфиладе дворцовых залов в Пелле за Клитом.

В течение четырех лет, с двухлетнего до шестилетнего возраста, Александра все время видели с Клитом, чистил ли тот лошадей в дворцовых конюшнях, начищал ли до блеска оружие или разгружал повозки с трофеями, присланными Филиппом с войны. «Твой отец – великий полководец!» – всегда говорил ребенку Клит.

Он научил маленького царевича подолгу ходить по каменистой дороге, пить сырую воду из родника, валяться в свое удовольствие на зеленой траве.

Временами молодой воин, полный сил, стыдился оставаться в мирной столице, когда далеко, за пределами Македонии, сражались его товарищи.

Прорицатель Аристандр, любивший Клита, утешал его:

«Клит, хватит на твою жизнь сражений и побед. Тот, кто сегодня в славе, еще позавидует тебе. Но снискать славу, которая навеки осенит твое имя, тебе суждено не подле Филиппа, а подле этого ребенка, который спотыкается о твои ноги».

Александр нежился в горячей ванной. Легкая приятная дремота обволакивала его. Теперь его окружали золотые флаконы с благовониями, сосуды с душистыми маслами и притираниями. Он все больше привыкал к персидской роскоши.

Эту приятную тишину нарушил громкий голос Клита:

– Александр, я схватил заговорщиков и заключил их под стражу.

Тут же вслед за Клитом на пороге показался Метрон, один из юных телохранителей царя. Юноша с трудом переводил дыхание, голос его дрожал от волнения:

– Царь, тебе грозит опасность! Тебя хотят убить!..

Александр выскочил из ванной:

– Где заговорщики?

– В оружейной.

Метрон накинул на царя льняную простыню, сбивчиво стал рассказывать:

– Юный Никомах не решился прийти сам, заговорщики убили бы его по дороге. Он все рассказал своему брату Кебалину.

– Что рассказал? – нетерпеливо перебил царь.

Телохранитель поспешно одевал царя, опоясал его ремнем, на котором висел меч.

– Про Димна.

Глаза Александра стали жесткими.

– Идем!..

Сопровождаемый Клитом и телохранителями царь прошел в оружейную.

Юный Кебалин стал рассказывать, что узнал от брата:

– Димн без памяти влюблен в Никомаха.

– Рассказывай о главном, – нетерпеливо перебил его царь.

– На днях Димн назначил брату встречу и рассказал, что многие известные своим мужеством и подвигами македоняне вступили в заговор и уже скоро они будут свободны от власти тирана. Никомах возмутился. Он восхищается твоими подвигами, царь. Но Димн попытался сломить его верность тебе угрозами и сказал, что заговорщики убьют его, если он выдаст их. Никомах, расстроенный, вернулся домой и все рассказал мне.

– Сколько времени твой брат знал об этом, прежде чем открылся тебе?

– Нисколько. Он тут же нашел меня.

– Значит, все это случилось сегодня?

– О нет! Это было два дня назад!..

– Два дня? И ты все это время молчал? Арестуйте его.

Стражи подскочили к юноше. Голос Кебалина сорвался на крик:

– Царь, я отправился к тебе в ту же минуту. Но в приемных покоях не было никого, кроме Филоты. Я умолял его незамедлительно рассказать обо всем тебе.

Клит в сердцах воскликнул:

– Я чувствовал, что от Филоты исходит опасность! Чувствовал давно.

Александр тяжело опустился на скамью.

– Вели арестовать Димна! – приказал он Клиту. – И приведи ко мне Филоту.

Едва Димн увидел стражников, пришедших его арестовать, он мгновенно пронзил себя мечом, но умер не сразу. Его успели на носилках доставить к царю.

Видя истекающего кровью Димна, Александр тут же спросил:

– Почему ты решил лишить меня власти? Чем не угодил я тебе? Неужели Филота более достоин древней короны македонских царей?

Умирающий молчал и, не в силах перенести пронзительный взгляд царя, отвернулся и испустил дух.

Вскоре ближайшие друзья царя собрались расследовать заговор.

Филота вошел в приемную царя с высоко поднятой головой. Он спокойно выдержал холодный взгляд Александра, не удостоил своим взглядом ни Гефестиона, ни Клита, ни Кратера. Только на Птолемее, которого почитал как тонкого политика, Филота задержал свой взор.

Александр обратился к вошедшему со словами:

– Кебалин заслужил смерть лишь за то, что в течение двух дней скрывал правду о готовящемся покушении. Он обвиняет тебя в том, что именно ты вынудил его, против его воли, хранить преступное молчание. Что ты можешь сказать в свое оправдание? Только длительная дружба, которую я всегда питал к тебе, заставляет меня искать доказательства твоей невиновности.

Филота, не смутившись, ответил:

– Александр, мальчишка попросту поссорился со своим любовником. Вполне обычное дело. Я думал, ты поднимешь меня на смех, если я расскажу тебе об этом!.. Зачем тратить твое драгоценное время.

Царь указал Филоте на окровавленное, мертвое тело Димна.

Тот нахмурился.

– Согласен, я виноват в молчании, но сердце мое никогда не давало согласия на участие в заговорах против тебя. Вспомни все мои деяния и наши совместные битвы с врагами, и ты не увидишь ничего, что позволило бы меня в чем-либо подозревать.

Александр встал, подошел к Филоте и протянул ему руку в знак примирения.

– Приходи сегодня на ужин, – пригласил он его.

Всегда решительный и находчивый в битвах, уверенный в себе Филота был выдающимся военачальником. Вся конница подчинялась ему, а конница в македонской армии была решающей силой, силой, способной свергнуть царя.

Едва Филота покинул приемную, друзья горячо стали убеждать Александра не доверять ему. Ненавидящий его Гефестион воскликнул:

– Невозможно ничем оправдать его поведение! Его надо предать пыткам и заставить выдать сообщников.

Филота же был уверен, что вернул к себе расположение царя, не подозревая, что торжественный званый ужин будет последним в его жизни. Ему было позволено беседовать с царем, а тем временем принимались меры к аресту заговорщиков, многих из которых выдали воины, захваченные Клитом. Среди заговорщиков оказались и афиняне. Птолемей предположил, что здесь не обошлось без вмешательства Персея. По всем дорогам, ведущим к Дрангиане, были разосланы конные разъезды, чтобы помешать кому-либо предупредить Пармениона, отца Филоты, командующего мощным македонским войском в Мидии.

Вернувшись к себе, Филота, уверенный в добром расположении к нему Александра, спокойно заснул в объятиях рыжеволосой гетеры Антигоны.

Но Александр в эту ночь не мог сомкнуть глаз. Подобно тяжело раненному зверю, царь метался по своим покоям.

– Филота!.. Филота!.. Что ты натворил!.. – повторял как в бреду царь.

Гефестион с тревогой и болью молча наблюдал за ним.

Александр посмотрел в глаза самому преданному и самому любимому из друзей:

– Он тебе никогда не нравился… Что ж, ты был, как всегда, прав.

– Да, прав! На этот раз мы должны узнать от него все.

– Да, – согласился царь.

Александр присел на край ложа, обхватил голову руками.

Гефестион подошел к другу, положил руку на плечо:

– Успокойся, Александр! И не принимай близко к сердцу. Он не стоит того.

Осторожно, боясь причинить Александру боль, Гефестион спросил:

– Твои чрезмерные благодеяния развратили многих. Иные считают, что могут сравниться с тобой, царь.

– Так неужто меня хотят убить за благодеяния?

– Нет, не за это. Просто зависть.

Страшная догадка исказила лицо Александра. В отчаянии он произнес:

– Неужели они хотят лишить меня жизни только для того, чтобы стать более знаменитыми, чем я?

Александр снова заметался по комнате, выкрикивая:

– Я сын Зевса-Амона, и простым смертным не одолеть меня!

Гефестион снова ласково коснулся плеча царя, стараясь успокоить его и уложить спать:

– Завтра решим, как покарать заговорщиков. Нужна ясная голова. Ложись и усни.

Александр доверчиво посмотрел на Гефестиона, мгновенно, как ребенок, успокоился и послушно лег.

– Ты не оставишь меня, Гефестион?

– Нет, я всегда буду рядом с тобой, – улыбнулся Гефестион.

Помолчал, раздеваясь, подумал про себя: «Если позволят боги!»

Когда Гефестион лег рядом с ним, Александр, крепко прижавшись к нему в поисках тепла, спросил:

– Скажи, что любишь меня, так как без тебя я просто не смогу жить.

В этот момент Александр как никогда нуждался в любви Гефестиона. И тот отдался ему со всей нежностью и страстью. Наслаждение от близости с другом оказалось столь пронзительным, что Александр скоро успокоился и заснул. Гефестион коснулся губами его затянувшейся раны на плече, затем встал, оделся и тихо вышел.

Александр нуждался в любви, как растение в живительной влаге. Всю свою жизнь он ждал любви от воинов, от покоренных народов, от друзей и не мог насытиться. Он был беззащитен перед изменой близких к нему людей. Измена Филоты потрясла его.

Ранним утром царь проснулся, вскочил с ложа. Нервно заходил взад и вперед. От прежней нерешительности не осталось и следа. Это снова был повелитель мира, грозный и непоколебимый в своем величии.

– Никто не остановит меня на пути к Океану, на пути создания единого государства без границ, на пути объединения народов!

Вскоре посланные Александром воины взломали двери, ворвались в покои Филоты, подняли его с ложа и тотчас же заковали руки и ноги в железа.

Судебный процесс был проведен со всей строгостью македонских законов. Приговор выносило войско. На площади перед царским дворцом собралось около шести тысяч воинов.

Царь долгое время хранил молчание. Лицо его было печально. Стояла напряженная тишина, все ждали. Скорбь царя, подавленность военачальников – все это потрясло закаленных в боях македонян.

Наконец Александр поднял глаза и, обратившись к воинам, произнес:

– Еще немного, и вы навсегда лишились бы своего царя! Группа предателей готовила покушение на мою жизнь. Воины, взирая на вас; меня охватывает гнев к заговорщикам, ибо, умерев от их руки, я лишился бы возможности отблагодарить вас за верную службу.

Воины прервали его речь криками одобрения, у многих на глазах выступили слезы.

Царь продолжил свою речь:

– Каково будет ваше изумление, когда я назову имена предателей. Это Парменион, старейший из наших военачальников. Сын его Филота, сплотивший вокруг себя многих из воинов, в том числе и Димна, тело которого вы видите перед собой.

Крики негодования вторили скорбному голосу царя.

Александр поднял руку, призывая к тишине:

– Могут сказать, что Димн перед смертью не назвал Филоту среди заговорщиков. Но разве это может доказать его невиновность? Когда я сообщил Филоте, что оракул в Египте провозгласил меня сыном Зевса-Амона, он имел дерзость ответить мне в письме, что поздравляет меня с принятием в сонм богов, но горько оплакивает судьбу народов, вынужденных жить под властью человека, уверовавшего в свое превосходство над остальными людьми. Уже тогда мне следовало наказать его за такую наглость. Дерзость его перешла в предательство. Меня решили низвергнуть те, кого я возвысил более всех других смертных. Если вы все со мной, я должен быть отомщен.

Прежде чем представить Филоту перед собранием воинов, Гефестион, Кратер и Кен вырвали у него в тюрьме признание.

При виде ужасающих орудий пыток сын Пармениона, привыкший к роскоши и неге, не смог сдержать крика:

– Убейте меня, но не пытайте! Я сейчас же признаюсь во всем!

Но Гефестион приказал подвергнуть его самым изощренным истязаниям. Филота не выдержал страданий и сказал все, что от него хотели:

– Да, это я стоял во главе заговора. Вы знаете, что отец мой был дружен с Эгелохом, убитым в последнем сражении. Именно он стал главным виновником нашего несчастья. Узнав, что царь решил почитать себя сыном Зевса-Амона, Эгелох страшно разгневался: «Неужели мы будем признавать царем того, кто отказался от своего отца Филиппа? Мы все погибнем, если допустим такое. Опьяненный успехами походов, этот безумец Александр думает лишь о возвеличении одного себя. Необходимо избавиться от безумного владыки. Этим мы освободим вселенную от тирана, угнетающего ее, и сами возведем себя в ранг богов!» Таковы были гневные речи Эгелоха на пиру. Услышанное взволновало нас с отцом. Но в тот момент замыслы Эгелоха показались отцу несвоевременными. Дарий был еще жив, и нужно было подождать с исполнением намеченного. Тогда убили бы Александра не для себя, а для Дария. Но когда Дарий будет уничтожен, было решено в награду убийцам Александра отдать всю Азию и весь Восток.

Палачи снова приступили к пыткам и заставили Филоту признать и сговор с Димном.

Филоту вывели со связанными за спиной руками. Голова его была закутана старым изношенным гиматием.

– Какая перемена судьбы дня самого богатого человека в государстве после царя, еще вчера бывшего в фаворе и милости! – воскликнул один из воинов.

Царь огласил признание Филоты, отдал его на суд войска и ушел.

Воины в ярости закидали заговорщиков дротиками.

Александр знал, что суд войска будет беспощаден.

Птолемей, издали наблюдавший за казнью, подумал: «Действуй Александр великодушней, он непременно вскоре пал бы жертвой крепнущего заговора. Надо обо всем предупредить Таиду, чтобы она была осторожней, и обеспечить ей незаметную охрану, которая всегда сможет ее защитить».

Вскоре многие из воинов, которые не задумываясь, без расследований лишили жизни заговорщиков, вина некоторых даже не была доказана, вспоминали лишь их трагический конец. Кое-кто раскаивался, что столь жестоко обошлись с Филотой, мужество в битвах и воинские способности которого заслуживали более счастливой участи, вспоминали его слова, сказанные перед казнью: «Я часто входил в покои царя с мечом в руках. Почему же тогда я не совершил преступления?»

После казни Филоты верный Гефестион советовал царю срочно избавиться от Пармениона.

– Парменион, подобно царю, правит в Мидии. Окруженный собственным воинством, он не боится ни ареста, ни суда. Виновный или же невинный, он бросится вершить кровную месть, едва получит весть о казни сына.

Их беседа была тайной.

Александр лежал, опустив голову на согнутую руку. Он долго молчал, потом сказал:

– Меня будут упрекать за совершенное зло и ныне живущие, и потомки. Но я не мог поступить иначе.

– Чтобы ты ни сделал, ты – царь, сын Бога.

Гефестион всегда был рядом, особенно когда в нем крайне нуждались, всегда находил нужные слова.

Успокоившись, Александр прикрыл воспаленные глаза.

На следующее утро ближайший друг Пармениона Полидам был срочно доставлен к царю.

Царь восседал на троне в персидской одежде, окруженный вооруженными телохранителями, говорил сдержанно, сухо, властно:

– Мне известно о твоей давней дружбе с Парменионом. Но даже дружба, которую я высоко ценю, ничто, когда речь идет о преданности своему царю. Отправляйся немедленно в Экбатаны и доставь мне голову Пармениона, своего друга…

Парменион неспешно прогуливался по тенистым аллеям в садах персидских царей. В его распоряжении были многочисленные войска, запасы продовольствия для содержания армии, неисчислимые сокровища из Суз, Персеполя, Пасаргад, доставкой которых в Экбатаны он и занимался. Парменион, словно царь, владел несметными богатствами, но печаль съедала его сердце. Старый полководец думал о любимых сыновьях: Гектор утонул в Ниле, Никанор умер от болезни. Остался один Филота, выдающийся военачальник, не знающий поражений, опора и надежда отца.

Увидев в конце аллеи Полидама, Парменион бросился ему навстречу. Друзья крепко обнялись. Они не виделись несколько месяцев. Вскоре к ним подошли еще трое македонян. Парменион сердечно приветствовал их, узнав каждого. Это были Клеандр, Ситалк, Менид.

Полидам, посетовав на трудности дальней дороги, ведь им пришлось преодолеть путь через пересохшие озера, высокие барханы, солончаковые пустыни, горные перевалы, передал другу два письма – одно от царя, другое от сына Филоты. Парменион, сломав печать, первым начал читать письмо Александра. В это время Клеандр пронзил его мечом в сердце. Когда старый полководец пошатнулся и упал, остальные нанесли ему множество ран, затем обезглавили тело, чтобы Полидам передал голову Пермениона своему повелителю.

Глядя на окровавленную голову друга, Полидам воскликнул:

– Это был великий полководец, когда-либо родившийся под македонским небом. Его так любил и ценил царь Филипп, отец Александра!

Зреющий заговор был уничтожен. Теперь никто не смел ослушаться нового царя царей, царя всех стран света, сына бога!

Едва отступили зимние холода, армия Александра направилась в Мараканду, раскинувшуюся на землях Согдианы. Здесь пересекались торговые пути из разных стран, слышался многоязыкий людской говор. Сюда заходили со своими караванами купцы из неизвестной страны, именуемой Китаем, о которой Александр услышал впервые. Глаза царя осветились радостью, едва он узнал о существовании новых народов.

– Значит, за пределами Великого Океана существует не только Индия! – воскликнул царь. – Птолемей, узнай все подробнее об этой стране.

Царь долго рассматривал тончайшие шелка из неведомой страны с дивными рисунками экзотических птиц, драконов, пейзажей.

В Мараканде все располагало к отдыху измученного длительными походами войска. Зеленая долина раскинулась вдоль реки у самого подножия гор с белоснежными пиками вершин. Природа просыпалась от зимней спячки. В садах набухали почки на фруктовых и миндальных деревьях.

Александр поселился в роскошном царском дворце. Его окружали персы самого высокого ранга. Персов, которым была оказана честь стать сатрапами Александра и быть приглашенными в его свиту, с каждым днем становилось все больше. Среди них был и брат персидского царя Оксафр, и Мизей, и даже Назарбан, один из убийц Дария, пришедший к Александру с повинной и подаривший ему юного евнуха, красавца Багоя, совсем недавно услаждавшего Дария своими изощренными ласками…

– Надо же, этот персидский мальчик перекочевал из постели Дария в постель Александра! – возмущались македонцы. – Как мирится с этим Гефестион?

Теперь македоняне вынуждены были скрывать свою ненависть и презрение к недавним смертельным врагам и даже оказывать им почести. Отныне побежденные и победители были уравнены в своих правах. Теперь им всюду часто приходилось быть вместе: во время застолий, при обсуждении важнейших государственных дел… Вели же себя побежденные подчас высокомерно и снисходительно по отношению к победителям. Все это было невыносимо для свободолюбивых македонян.

Александр все больше и больше перенимал обычаи персидского двора. Отныне вход в его покои охраняли два копьеносца, требующие даже у ближайших сподвижников называть свои имена, чтобы быть допущенными к царю. Это новшество вызвало бурю негодования среди македонцев. Особенно возмущался Клит, отменный воин, неизменно проявлявший мужество в гуще сражений. Всякий раз, когда ему на глаза попадался перс, охраняющий царские покои, на лице его выражалось сожаление, что он убил их меньше, чем следовало бы. Письма Александр теперь запечатывал перстнем, снятым с руки убитого Дария. Одевался царь все чаще в персидские одежды: в пурпурно-белый хитон, подпоясанный расшитым золотой нитью поясом, а лоб повязывал лентой.

С каждым днем Александр все меньше оставался македонянином и все больше превращался в перса. Ему по-прежнему нужны были его сородичи, но нужны были и те, кого они победили.

Все чаще Александр стал думать о персидском обычае приветствовать царя. Он твердо решил установить среди своих соплеменников ритуал падения ниц – проскинесис.

В один из дней после жертвоприношений и гимнастических состязаний на царском пиру собралась вся македонская и персидская знать. Македонцы чувствовали себя чужими в зале, убранном с истинно восточным размахом и роскошью. Персы держались надменно.

Птолемей, Кратер, Пердикка стояли в окружении знатных македонцев. Клит, сумрачный и встревоженный, разговаривал с Каллисфеном, стоя у одной из колонн.

– Слава невозможна без толпы хвалителей и льстецов, – кивнув в сторону персов, мрачно заметил Клит.

– Сколько льстецов слетелось на пир! – в сердцах воскликнул Каллисфен. – Мне страшно за Александра!

Каллисфен подумал: «Ведь я тоже один из низкопоклонников. Сколько льстивых рассказов сочинил я в своей «Истории» об Александре. И он, благодаря мне, поверил в свою исключительность».

Клит воскликнул с горечью:

– Редко кто из нас скупился на похвалу ему!..

Каллисфен вспомнил, что даже суровый Кратер не удержался от восхваления царя. Когда они охотились в Киликии, Александр вступил в единоборство со львом и убил царя зверей. Эту сцену охоты, заказанную Кратером скульптору Лисиппу, тот отослал в священные Дельфы.

Любезно кланяясь, приветствуя собравшихся в зале, среди гостей появился Гефестион, одетый в роскошный персидский наряд. Гости одаривали всемогущего друга царя подобострастными улыбками. Но взгляд Гефестиона искал Каллисфена и Клита. Гефестион знал, что убедить этих двоих отдать царю земной поклон будет трудно.

Сопровождая Александра на Восток, Каллисфен как очевидец описывал историю его похода. В своих описаниях он представил Александра доблестнейшим из полководцев и справедливейшим из правителей. Сначала царь и историк были дружны между собой. Но постепенно их отношения изменились. Будучи племянником Аристотеля, гордый эллин следовал заповедям философа, что с варварами следует обращаться как со зверями или растениями, быть повелителями над теми, кому на роду написано оставаться в рабах вечно.

Подойдя к Каллисфену и Клиту, Гефестион обратился к ним с просьбой:

– Я искал вас, чтобы убедить отдать Александру земной поклон.

– Я не признаю этого варварского обычая, – возмутился Каллисфен. – Проскинесис унижает человека. Я – свободолюбивый эллин!

Клит поддержал Каллисфена:

– В битвах мы встречали врага лицом к лицу и не сгибались под персидскими стрелами.

Гефестион настойчиво продолжал доказывать:

– Александр завоевал государство Ахеменидов. Он стал царем всей Азии. Азиатские народы привыкли обожествлять своих повелителей. Мы просто покажем царю свою преданность и готовность служить ему.

– Мы уже не раз доказывали это в битвах, рискуя жизнью, – напомнил Клит.

– Старинный персидский ритуал будет похож на богохульство, если ему последуют македоняне, – Каллисфен с трудом сдерживал возмущение. – Я не могу превратиться в варвара, даже если об этом просит царь.

– Клянусь непобедимым Зевсом, у восточных народов есть чему поучиться, – не сдавался Гефестион.

С щемящей душу грустью Клит произнес:

– Земные поклоны, например… Да, кстати, персидское одеяние тебе к лицу!

Гефестион пропустил замечание друга мимо ушей, пристально посмотрел Клиту в глаза. Клит не отвел взгляда и, усмехнувшись, сказал:

– Если для осуществления великой цели нужно стукнуть лбом у подножия трона, я исполню это гимнастическое упражнение.

Взяв за руку Каллисфена, Клит вместе с ним удалился вглубь зала.

Гефестион проводил их тревожным взглядом и подумал:

«Хватит ли у Александра сил подчинить своей воле друзей?»

Верный своему царю-другу, Гефестион внимательно прислушивался к настроению в зале. Многие македонцы роптали, перешептываясь между собой:

– Сегодня он хочет заставить и свободных эллинов кланяться в землю…

– И это наш царь, сын доблестного Филиппа…

– Его тщеславие переступает все границы дозволенного!..

Большой зал пиршества был освещен множеством светильников. Длинный стол стоял посреди зала, представляя сказочно-великолепное зрелище, поражая богатством покрывавшей его посуды и разнообразием изысканных персидских яств.

Старший стольник при помощи нескольких благородных жезлоносцев указывал гостям их места за пиршественным столом.

Когда все уселись, трубные звуки возвестили приближение царя.

Окруженный почетными стражниками, чьи длинные копья были украшены золотыми и серебряными яблоками, в зал вошел Александр в пурпурных, расшитых золотом персидских одеждах, на голове – высокая тиара.

Македонцы поднялись со своих мест и приветствовали своего владыку громовым, непрестанно возобновлявшимся кликом: «Победа Александру Великому!»

Пурпурный ковер был постлан по направлению к царскому трону.

Александр с истинно царским достоинством поднялся по ступеням, сел на золотой трон.

Персидские вельможи, подойдя к ступеням, упали ниц перед царем.

Все чего-то ждали. Старший стольник внес в залу прекрасную золотую чашу персидской работы, наполненную до краев вином, и передал ее в руки Александру.

Царь отпил из чаши и протянул ее Гефестиону, чье ложе, было справа от него. Гефестион отпил вино, передал чашу старшему стольнику и поднялся со своего ложа. Подойдя к Александру, он пал перед ним ниц, затем поднялся на ноги и подошел к царю. Александр обнял его за плечи и расцеловал. Они с благодарностью улыбнулись друг другу. Когда Гефестион вернулся на свое ложе, стольник отнес чашу Птолемею. После восточного приветствия царь подарил другу поцелуй.

Вскоре чаша пошла по кругу.

Некоторые сидели, хмуро понурив головы.

Неожиданно Александр, обладающий чутким слухом, уловил слова:

– Сильнее, сильнее бей головой о землю!

Лицо Александра вспыхнуло от гнева, в бешенстве он крикнул:

– Значит, я, царь, кажусь тебе достойным насмешки?

Македонский военачальник с достоинством ответил:

– Ни царь не достоин насмешки, ни я унижения!

В последнее время Александр не терпел возражений. Приказав стражникам поставить вельможу на колени, он, посмотрев сверху на коленопреклоненного, хмуро произнес:

– Так ты выглядишь умнее!

Затем отрывисто приказал:

– Взять под стражу!

Стражники увели военачальника.

Вскоре дошла очередь до Каллисфена. Философ отпил из чаши и тут же приблизился к Александру.

Гефестион взглядом предупредил царя о неповиновении его приказу. Тот промолчал и отвернулся, не удостоив строптивца поцелуем.

Один из царских угодников крикнул:

– Правильно, царь! Каллисфен не достоин твоего поцелуя. Он не падал ниц перед сыном самого Зевса!

Каллисфен, гордо вскинув голову, отошел от царя и удалился из зала, не проронив ни слова.

Быстрый взгляд Гефестиона отметил, что некоторым гетайрам поведение Каллисфена пришлось по душе.

Несколько македонян послушно пали ниц, словно ничего не произошло, и получили от царя поцелуи. Но настроение Александра уже было испорчено.

Зазвучали восточные инструменты. Под знойную мелодию в зал, грациозно двигаясь, вошли юные танцовщицы из нового царского гарема.

Плавно извиваясь в танце, они подползли к победителю и распростерлись перед ним ниц.

Необычайная грация их движений околдовала Александра. Он обратился к друзьям, возлежащим недалеко от него на ложах за пиршественным столом:

– Я, Александр, сын Зевса-Амона, говорю всем: не лучше ли соединить все народы в один? Иметь общую одежду и трапезы, браки и обычаи? Почему бы македонцам не смешать свою кровь с персами? И кровным родством новых поколений не закрепить наши победы? И тогда эллинским считать доблестное, а варварским дурное…

Взгляд Гефестиона стал тревожным. Он с опаской взглянул на Клита. Лицо его было сумрачным.

Птолемей вспомнил Таиду. Он был уверен, что свободолюбивая афинянка никогда не одобрила бы ни его поведения, ни поведения Александра.

Александр благосклонно поглядывал на македонских военачальников, облаченных в персидские одежды. Таких было немного.

– Неужто персидское платье так уж тебе не по нутру? – обратился царь к Клиту.

Тот промолчал.

Начался пир. Александр был возбужден, много пил и смеялся, но не был весел.

Один из пирующих приподнялся на своем ложе и чуть не упал, запутавшись в длинных персидских одеждах.

Клит удовлетворенно усмехнулся.

Упавший, это был философ Анаксарх, поднялся, быстро оценил происходящее и, высоко подняв кубок с вином, громко сказал, чтобы слышал царь:

– Мы воспеваем подвиги Геракла, но разве подвиги нашего царя, сына Зевса, менее великие?

На лице Александра отразилось удовлетворение. Он надменно улыбнулся этой грубой лести.

Но Клит, с детства презиравший ложь, возмутился, стремительно вскочил и закричал:

– Льстец! Презренный льстец! Не смей унижать имена древних героев Эллады. Александр, опомнись! Как можешь ты выдавать себя за сына Зевса и отрекаться от родного отца Филиппа, своими доблестными победами принесшего славу Македонии?

Гефестион делал Клиту знаки замолчать. Но тот, похожий на разъяренного зверя, ничего не видящего вокруг, поднял правую руку, изуродованную глубокими шрамами от ран.

– Я заслужил право говорить правду! Эта рука, Александр, спасла тебя от неминуемой гибели в битве при Гранике, эта рука научила маленького македонского царевича, сына Филиппа, то есть тебя, царь, владеть мечом и отражать удары. Эта рука…

Александр громовым голосом прервал Клита, закричал на весь огромный зал:

– Замолчи, мне не нужна твоя правда! Сейчас же замолчи!

Но бесстрашный Клит не собирался отступать:

– Я завидую погибшим. Они не увидели тебя, за которого не щадили своих жизней, в персидском платье, в тиаре самого Дария. Им не пришлось унижаться перед персами, прося допустить к своему царю. Меня, твоего военачальника, недавно не хотели пропускать к тебе.

Поднялся невообразимый шум. Гости старались успокоить Клита, Гефестион – Александра.

– Клит, успокойся! – просил Птолемей.

– Ради нашей дружбы! – умолял Кратер.

Но Клит не внимал уговорам друзей:

– Македонцы – свободные люди, привыкшие говорить открыто все, что считают нужным! А ты, сын Зевса, предавший своего отца, живи с варварами и рабами, которые будут льстить тебе и говорить только то, что желают слышать твои царские уши!

Вне себя от гнева царь схватил яблоко и запустил в Клита. Клит успел увернуться. Рука царя нетерпеливо искала меч. Он забыл, что одежда персидского владыки была без меча. Только в Македонии они не снимали оружия, отправляясь на пир.

Гефестион умолял:

– Александр, успокойся!

Верные друзья вторили за Гефестионом:

– Клит не прав, но он любит тебя!

– Остынь! Гнев – плохой советчик!

Александр никого не желал слушать, вскочил с трона, закричат:

– Слушайте все! Царь в опасности! Трубите тревогу! Стража, ко мне!

Щитоносцы стояли не шелохнувшись после его приказа и лишь растерянно переглядывались. Александр в бешенстве ударил одного из них кулаком по лицу.

– Выведи Клита! Выведи его отсюда! – молил Гефестион Птолемея.

Птолемей повис на плечах Клита, стараясь вывести его из зала. Вывел с огромным трудом.

Вернувшись, Птолемей шепнул Гефестиону:

– Я увел его за пределы дворца. Может быть, он придет в себя, успокоится.

Александр бегал по залу, искал Клита. Успокоиться царь не мог, обращался ко всем с одним и тем же вопросом:

– Где Клит? Где подлый изменник?

И вдруг он увидел Клита, входящего в зал. Он дерзко смотрел в глаза Александру:

– Запомни, царь всех стран света и Персии прежде всего! Победа на поле битвы – заслуга воинов, но слава достается одним царям!

Александр выхватил копье у стоявшего рядом телохранителя и с силой метнул его в грудь Клита.

И точно попал в цель!..

Клит со стоном упал.

По огромному залу расползлась зловещая тишина.

Затем послышался хрип Клита в предсмертной агонии. В его сознании, подобно вспышке молнии, пронеслось: Ахилл-Александр поражает копьем Гектора-Клита. Гектор-Клит медленно падает, затем встает. Ахилл-Александр подходит к нему, крепко обнимает. Это было в начале похода, в Трое… Рядом с курганами легендарных героев…

Опомнившись, Александр бросился к другу, позвал:

– Клит! Клит!..

Но Клит безмолвствовал. Поздно! Царь ухватился за копье и вырвал его из груди друга, забрызгав кровью персидские одежды. Он склонился над Клитом и окровавленными руками ощупал его тело, пытаясь обнаружить признаки жизни, но, осознав непоправимость случившегося, срывающимся голосом выкрикнул:

– Я убил друга! Я – убийца!

Царь развернул копье острием к себе, чтобы броситься на него и пронзить горло.

Гефестион и Птолемей схватили Александра за руки и вывели из зала.

Когда царь проходил мимо македонцев, они с ужасом взирали на его лицо и руки, забрызганные кровью.

Войдя в спальню, Александр в окровавленной одежде с рыданиями бросился на ложе.

Он проклинал себя:

– Я убийца вернейших своих друзей! Нет мне прощения!

Гефестион подошел к нему, смыл кровь с его ладоней и лица.

Александр оттолкнул его руки:

– С меня невозможно смыть кровь. Я совершил убийство! Убийство!.. Убийство!..

Он снова и снова, словно в бреду, повторял это слово. Затем резко, срывающимся голосом приказал:

– Уходите все! Оставьте меня одного.

Все вышли.

Александр лежал запрокинув голову. Взгляд его был неподвижен.

Три дня он никого не принимал, не притрагивался к пище, не мог справиться с охватившим его отчаянием.

На четвертый день Гефестион решился нарушить одиночество друга. Александр лежал с отрешенным потухшим взглядом, устремленным в потолок. Он лаже не повернулся на шаги вошедшего.

– Александр, – окликнул его Гефестион.

Глаза царя посмотрели в его сторону, в них была пустота – ни радости, ни печали.

Гефестион склонился над Александром:

– Ты не имеешь права так долго печалиться! Все ждут тебя! Впереди Индия! Разве ты передумал достичь края Ойкумены?

Ответом Гефестиону было молчание. Александр не услышал слов друга.

В спальню вошли прорицатель Аристандр и философ Анаксарх.

Философ Анаксарх твердо громким голосом произнес:

– Великому царю, царю всех стран света, позволено все. Великий царь прав всегда, что бы ни совершил.

Александр застонал, сильная душевная боль снова пронзила его. Ведь он был прежде всего царем македонцев. Он не имел права убить македонца, пока за это не проголосует суд всего войска. Он, царь, преступил один из важнейших законов Македонии.

Ослабевшим от бессонницы голосом Александр напомнил всем собравшимся около его ложа:

– Он был рядом со мной с самого детства, он любил меня, любил… Я совершил убийство! Убийство друга, спасшего мне жизнь!..

Прорицатель Аристандр, мнением которого Александр всегда дорожил, постарался убедить его:

– Так повелели боги! Так повелел твой отец Зевс! А воля отца – закон!

Александр приподнялся на ложе, повторил за прорицателем Аристандром:

– Так повелел Зевс, мой отец!

Царь встал, подошел к Гефестиону, чтобы в глазах друга прочитать прощение своему поступку.

– Воины решили судить Клита за измену. Они считают его гибель законной, – тихо проговорил Гефестион.

– Они правильно считают, – с явным облегчением выкрикнул Александр. – Я прав всегда. И меня, царя, никто не может судить.

С этого дня Александр твердо уверовал в свою непогрешимость и никогда не каялся за содеянное зло.

II

Подходил к концу осенний месяц пианепсинон. Окружающие Афины горы и холмы окрасились в багряно-золотистые тона.

В один из дней, когда воздух был особенно чист и прозрачен, Таида и Иола, внимательно оглядев себя в серебряном зеркале и не найдя в своих нарядах никаких недостатков, спустились в сад дома Таиды. Гетеры удобно расположились на мраморной скамье и начали вспоминать прошлое. Оно стало неизменной темой их разговоров за последнее время.

– Когда сильные руки Неарха обнимали меня, я почти теряла сознание от блаженства. Ах, скорей бы увидеть его снова, скорей бы снова испытать это божественное наслаждение!

Таида заглянула в глаза подруги и сказала:

– Не печалься. Ты знаешь, как я нежно люблю тебя и желаю тебе счастья. Вот увидишь, Неарх вернется и вы вновь будете счастливы. А что делать мне? Мое сердце разрывается от любви к Александру и Птолемею. Я не могу больше. Птолемей неумолим и ревнив, он любит меня. А Александру я стала не нужна. Он живет в своем мире завоеваний и новых открытий, и мне кажется, что этот мир без любви скоро погубит его. Царь любит Гефестиона!.. Но когда мы были вместе, он любил меня. Я не могу забыть его поцелуи. Это были неповторимые мгновения в моей жизни! Я умираю от желания снова принадлежать ему. Иола, я гибну, гибну…

Внезапно Таида прижалась к Иоле и потеряла сознание.

Испуганная Иола растирала Таиде лицо, руки, звала ее:

– Таида, я здесь, с тобой! Ради Афродиты приди в себя!

Таида открыла глаза:

– Иола, со мной что-то происходит… что-то изменилось внутри меня… Этой ночью во сне мне снова явилась Афродита. Она была прекрасна, как всегда. «Ты верно служила мне в ранней юности, – сказала она, – а сейчас ты страдаешь из-за любви к двум дорогим твоему сердцу мужчинам. Я объявляю тебе волю. Ты должна явиться в Коринф, в мой храм, в котором принесла мне в жертву свою невинность. Там ты обязана встретиться со жрецом Иероном, первым посвятившим тебя в таинство любви, рассказать ему о своих сомнениях и попросить совета, что делать. Я сама отвечу тебе устами Иерона или верховной жрицы».

Иола поразилась:

– Действительно Афродита так сказала?

– Да, ведь я ее жрица. Раньше я всегда говорила себе: я – жрица Афродиты и не имею права отказывать в своей любви тем, кто хочет чтить богиню, а теперь…

Таида задумалась, на ее устах блуждала слабая улыбка, наконец она решилась:

– Я исполню приказание Афродиты. Встречусь с Иероном в храме богини, открою ему все, что разрывает мое сердце, и последую его советам.

Иола воскликнула:

– Когда мы едем, Таида? Не оставляй меня здесь одну. Я очень хочу снова побывать в Коринфе. Ведь там я познакомилась с Неархом…

– А я впервые увидела Птолемея, и он подарил мне красавицу Афру. Помнишь?

– Как не помнить!.. Таида, – мечтательно обратилась Иола к подруге, – я тоже хочу попросить Афродиту, чтобы она ниспослала нам с Неархом скорую встречу, много радостных дней и подарила красивых детей.

– Значит, решено!.. Мы отправляемся на днях в Коринф.

Если Иола твердо знала, чего она желает от путешествия в Коринф, то Таиду терзали сомнения. Она пыталась разобраться в том, что таилось в глубине ее сердца. И не могла!.. Иерон мудр, наверняка он поможет осмыслить ее поступки и сердечные порывы.

Когда вдали показались постройки Коринфа, его холмы, окрашенные в золотистый цвет осени, и синие воды залива, Иола и Таида не сдержались от радостного крика, ведь здесь, в школе гетер, прошли их детство и ранняя юность.

– Коринф! Коринф! – ликовали они.

Коринф достиг известности благодаря богине любви и Коринфскому союзу, объявившему войну персам. Из всей Греции, из цивилизованной Азии устремлялись сюда тысячи людей, влекомые любопытством и жаждой плотских наслаждений.

Храм Афродиты Коринфской был чудом искусства по своей красоте и изящной простоте.

Вокруг храма простирался прекрасный сад, привлекавший своими аллеями и ароматом цветов влюбленных. Множество укромных уголков таинственного вида были разбросаны по саду к услугам приносящих жертвы богине любви.

Гетеры сошли с повозки перед вратами храма.

– Иола, твое сердце, должно быть, уже сильно бьется? – поинтересовалась Таида. – Ведь в этом храме ты провела счастливейшие мгновения своей жизни…

– Да! Я не могла заснуть всю ночь, так взволновали меня воспоминания о Неархе.

– Пусть Афродита вновь подарит тебе счастливые дни!

– О Таида! Я буду просить Афродиту именно об этом.

Едва Таида и Иола ступили на территорию храма, как увидели жреца Иерона, идущего им навстречу. Он словно ждал их.

Жрец Иерон сильно постарел, но его сходство с Приапом не уменьшилось. Он широко улыбался, как будто и не расставался с Таидой.

– Я не сомневался, что снова увижу тебя, Таида! – воскликнул Иерон. – Мы рады приветствовать в Коринфе прекраснейших из гетер. Вы явились, разумеется, с тем, чтобы почтить Афродиту. Да ниспошлет богиня на вас свои блага и сделает столь же счастливыми, сколь сотворила прекраснейшими.

– Я должна тебе многое поведать, – нетерпеливо проговорила Таида.

– Сначала посетите святилище и после того, как ты и твоя спутница выразите Афродите свое благоговение, я представлю вас верховной жрице, которая внимательно все выслушает и даст вам свои советы. На меня же, как ты знаешь, в храме богини возложена миссия первого посвящения в таинства любви.

Таида невольно подумала о девушках, отдающих себя во власть Иерона. Неужели жрец до сих пор владеет искусством посвящения?

И снова Иерон, как в те далекие дни, сумел прочитать ее мысли.

– Многих после тебя посвятил я в таинство Афродиты и признаюсь тебе, Таида: ты – избранница великой богини!..

Иерон ввел гетер внутрь храма.

– Созерцайте статую богини вблизи и можете даже прикоснуться к ней.

Он оставил гетер одних в храме. Священный трепет охватил молодых женщин перед этой всеми чтимой святыней. Восхищенные, смотрели они на статую богини, которая представляла величественнейшее зрелище женской красоты.

Подруги опустились на колени и начали молиться.

– Богиня любви, я пришла к тебе, чтобы рассказать о своих сомнениях, терзающих мою душу. Вложи в уста верховной жрицы свои советы в отношении моего пути, и я последую им, – молила Таида.

– Я молю тебя, могущественнейшая из богинь, дарящую людям любовь, величайшее благо на земле, соедини мою судьбу с судьбой Неарха, которого люблю всем сердцем, – умоляла Иола.

Закончив молитвы, гетеры долго оставались погруженными в созерцание богини.

Затем они поднялись и, обвив руками статую, прижали свои головы к стопам Афродиты.

В это мгновение молодые девичьи голоса запели гимн богине.

Величественный гимн, исполняемый ангельскими голосами, был настолько красив, что Таида и Иола, потрясенные, разрыдались.

Когда пение гимна закончилось, они вышли из храма в сад, где их ждала верховная жрица. Калиса, так звали ее, была женщиной выдающегося ума, выбранной из знатной семьи архонта. В ранней юности, в тринадцатилетнем возрасте, она поступила в школу жриц и больше не покидала пределов храма.

Калиса была твердо убеждена, что в ее лице воплощается Афродита, и ее сердце переполнялось радостью, когда со всей Эллады весной и осенью сюда стекался народ, чтобы вознести молитвы Афродите. Верховная жрица была музыкальна, молода и хороша собой.

Иерон представил ей гетер, и она одарила их приветливой улыбкой. Таида и Иола низко поклонились жрице.

– Приветствую воплотившуюся в земной образ славной богини любви, – приветствовала жрицу Таида.

Увидев раскрасневшиеся от слез глаза Таиды и Иолы, Калиса сказала:

– Богиня до слез тронула ваши сердца. Афродита поступает так только с избранными, кому желает даровать свою милость. Сейчас вы можете открыть мне свои сердца. Пройдемте в мои покои. Сначала ты, Таида, затем твоя подруга. Иола, побудь в саду, пока я буду беседовать с Таидой.

Таида и Калиса уединились в великолепных покоях жрицы, украшенных миниатюрными статуэтками Афродиты, рядом с которыми стояли вазы со свежими розами, анемонами, фиалками, нарциссами, лилиями. Таида поведала все о своей жизни, с первый встречи с Птолемеем и Александром, о своей любви к ним, о том, что эти два чувства находятся в постоянной борьбе между собой. Наконец, рассказала историю сожжения Персеполя и о том, как Александр отверг ее. Она откровенно призналась:

– Воспоминания о поцелуях Александра преследуют меня днем и ночью с такой непреодолимой силой, что иногда мне кажется, что я сойду с ума.

Под тяжестью нахлынувших воспоминаний Таида печально склонила голову.

Верховная жрица внимательно выслушала исповедь Таиды и, некоторое время подумав, произнесла:

– Запомни: богиня расценивает страдание как зло, ниспосланное богами, и считает, что человек создан для наслаждений и радости и должен по законам праздника устроить здесь, на земле, свою жизнь. Ты достаточно страдала. Я буду просить за тебя Афродиту. Богиня сообщит мне свои пожелания, и я передам их тебе. Ты же будешь обязана их выполнить. Завтра утром, сразу после восхода солнца, я буду ждать тебя и твою подругу в святилище богини.

Следом за Таидой в покои жрицы вошла Иола.

В эту ночь впервые за долгое время гетеры уснули легким освежающим сном. Проснувшись рано утром, они поспешили в сад храма. Издалека до их слуха донеслось пение.

– Верховная жрица молится за вас Афродите, – сообщил Таиде встретившийся им в саду Иерон.

Вскоре распахнулись двери храма, и с приветливой улыбкой на лице вышла Калиса. Она предложила гетерам последовать за ней в один из тенистых уголков сада, где, расположившись уютно на скамье, они начали беседу.

– Сегодня ранним утром я вознесла за вас молитву Великой богине. Стоя наедине с Афродитой, я почувствовала ее прикосновение к моему сердцу и лицу, мысли мои сразу прояснились. Я услышала повеление богини:

«Гетеры Таида и Иола пришли ко мне и просили помощи. Их просьбы тронули меня. Чтобы облегчить душевные страдания Таиды, я советую ей соединить свою судьбу с тем мужчиной, который первым подарит ей поцелуй по ее возвращении из храма в Афины. Он будет ее избранником, утешителем и обессмертит ее имя в веках».

Таида вопросительно посмотрела сначала на Иолу, потом на жрицу, та продолжала:

«Иоле я советую ждать возлюбленного и быть осторожной».

Не дожидаясь вопросов и слов благодарности, верховная жрица поднялась, простилась легким поклоном с застывшими от изумления гетерами и удалилась по дорожке сада в свои покои.

– Я повинуюсь, – прошептала Иола.

– Скорее в Афины!.. – нетерпеливо вторила ей Таида.

Возвратившись в Афины, Таида получила длинное письмо от Птолемея. Это было первое его послание к ней после их разлуки. Она удобно расположилась на скамейке в саду, чтобы не спеша прочитать его.

Иола недалеко от нее тихо наигрывала на флейте нежную мелодию и наблюдала за подругой. Вдруг она заметила, как мрачнеет лицо Таиды. Таида оторвала глаза от письма, – они были печальны.

– Что случилось? – поинтересовалась Иола.

– Зверски убиты Филота, Парменион!.. А Клита царь убил сам! Слышишь, убит Клит!..

– Как? – вскрикнула Иола, выронив из рук флейту.

Таида, не дочитав письма, разрыдалась.

– Как он мог!.. Как мог убить Клита!.. И все, в том числе и Птолемей, считают, что царь прав… Это ужасно!..

Затем лицо ее стало суровым.

– Я уверена, что все заговоры против Александра придумываются лживыми льстецами, чтобы оправдать убийства его ближайших сподвижников, которые помогли Александру выиграть войну отмщения.

– Таида, успокойся.

– Александр считает, что царю дозволено все. Он превращается в тирана. Ненавижу тиранов! Ненавижу! Варвары воздают ему божеские почести. Его погубит азиатская лесть!..

– Ты этого не одобряешь?

– Разве может истинная афинянка это одобрить? В Афинах свобода слова всегда ценилась превыше всего. А сейчас все боятся друг друга. Теперь я понимаю, почему за последнее время в Афинах достойные люди и шагу не могут ступить по городу без охраны!.. Хотя македонские льстецы находятся далеко от Афин, но наверняка они уже продумывают планы их порабощения.

И совсем тихо Таида добавила:

– В порабощении родного города я принимать участия не буду.

– Неарх рассказывал, что Александр верит в свою божественность, так как боги Олимпа приближают к себе лучших из людей.

Таида с горечью в голосе проговорила:

– Божественные титулы присваивают себе тираны, чтобы быть безнаказанными в своих поступках.

– Александр, и все его друзья, и Неарх мечтают о славе и бессмертии, – проговорила Иола, вспомнив один из разговоров с Неархом перед разлукой.

– Иола, любимая Иола, славу и бессмертие можно обеспечить на века победами над врагами. Но разве можно достичь славы и бессмертия, проливая кровь ближайших друзей?

– Ты сейчас говоришь словами Демосфена.

– Да, возможно. Я обвиняла философа в его ненависти к македонцам, но сейчас… на многое в его философских взглядах и речах я смотрю иначе, чем раньше…

– Что ты имеешь в виду?

– Демосфена обвинили в растрате денег из казны Гарпала, казначея Александра, бежавшего в Афины с пятью тысячами талантов. Гарпал купил покровительство республики. Демосфен выступил против его выдачи македонцам, потому что считает, что афинское государство должно сохранять свою самостоятельность и уважать право гостеприимства. Недавно в Афинах призвали к суду всех, подозреваемых в подкупе Гарпалом. Демосфен также подвергся обвинению сторонниками македонской партии. Его посадили в темницу, но он бежал, вероятно, с ведома властей. Можно не соглашаться со взглядами Демосфена, но чтобы он, честнейший человек, растратил деньги… Это невозможно. Для Демосфена честь Афин превыше всего!..

– А где сейчас Демосфен?

– Он в безопасности. Жрица Паная сказала, что его укрыли в надежном месте… Опасность подстерегает отныне честных людей всюду, Иола…

– Я думала, Таида, что ты гордишься Александром и Птолемеем, а из твоих слов получается, что Александр твоя боль, да и Птолемей тоже, ведь он вернейший последователь дел и поступков царя…

– Да, к сожалению, это так…

– Война длится слишком долго… Теперь они устремляются в Индию… Сколько крови прольется там… Никто из окружения Александра не думает о мире…

– Извини, Иола, я хочу дочитать письмо… А ты сыграй на флейте мою любимую мелодию, посвященную рождению Афродиты…

Таида углубилась в чтение. Птолемей сообщал, что за время их разлуки произошло много очень важных событий.

«На зиму, – писал он, – мы остановились в Согдиане, в месте, укрытом от ветра скалами с водопадами и пещерами. Нас достигли новости о могучем вожде Оксиарте, ранее сдавшемся Александру, а ныне собирающем соплеменников для битвы. Старая история. Но Оксиарт владел неприступной Скалой Согдианы. Взятие такой твердыни – задача, посильная одним только орлам. Скала неприступна со всех сторон. Первый раз в жизни Александр не вел своих людей сам. И все-таки наши воины, выросшие в горах, взяли Скалу.

Был устроен грандиозный пир. Мы с Гефестионом и Кратером боялись, что согдианцы согласились на сдачу, чтобы в разгар веселья вонзить царю и нам вместе с ним ножи в спину. Ведь это непредсказуемый народ, постоянно занятый кровной враждой с племенами, живущими поблизости. В разгар пира в зал под ритм барабанов вошли танцовщицы. Царь не сводил глаз с одной из них. Это была дочь Оксиарта – Роксана. Ты знаешь, что царю нравятся все вещи, которые выделяются красотой среди подобных. Александр не отрывал от нее глаз».

Таида почувствовала волнение, охватившее все ее существо.

«Неожиданно Александр обратился к Гефестиону, который и так сильно переживает роман царя с Багоем, очень красивым мальчиком, ранее услаждавшим Дария, и сказал, что берет Роксану в жены».

Волнение Таиды сменилось негодованием. Она отказывалась верить своим глазам. Согдианка! Дочь какого-то вождя, живущего на неприступной скале!

– Иола, Александр выбрал в жены согдианку, дочь варвара. Неужели во всей Элладе не нашлось для него жен?

– Ну и что? Он попросту взял себе наложницу. У Дария их было больше трех сотен.

– Нет, это серьезно. Это же Александр!

Таида снова погрузилась в чтение.

«По глазам Александра я понял: все решено. Царь твердо сказал, что обязательно должен жениться в Азии. Это необходимо. Наши народы должны объединиться. Как ни странно, македонские воины встретили сообщение о женитьбе царя на азиатке спокойно. Все любят, чтобы у их полководца были свои странности, чтобы складывать о них красивые легенды. Они уже привыкли к красавцу Багою, кстати, великолепному танцору. Если бы постель Александра и дальше пустовала, их бы беспокоило его здоровье. Женитьба царя – совсем другое дело. Тут же на пиру царь сообщил, что скоро отправляемся в Индию.

Свадебный обряд был прост: мечом разрезали каравай хлеба и дали отведать жениху и невесте. Так женились все македонские цари. Впервые за всю историю Македонии азиатская девушка стала женой македонского царя. Поначалу царь навещал жену весьма часто, обыкновенно вечерами, но всегда возвращался к себе в шатер. Вскоре стало понятно, что он не стремится проводить с Роксаной все ночи. Визиты царя к жене становятся все более короткими, часто он выходит от нее сразу, всего лишь поинтересовавшись о здоровье. Ему нравится, чтобы все принадлежащие ему красивые вещи находились под рукой, а среди них и Роксана, и Багой; он привык ложиться спать поздно, а на следующее утро быть никем не тревожимым. Македонские воины не желают, чтобы их сынами правил согдианский наследник, и в душе надеяться, что Роксана будет бесплодной.

На днях все военачальники собрались в шатре Александра, было принято решение на днях выступить в поход, в Индию. Возможно, когда ты получишь мое письмо, мы будем уже в пути.

Таида, ты знаешь, как я люблю тебя. По возвращении из похода мы встретимся в Вавилоне. Александр желает, чтобы этот город стал столицей его царства. А меня влечет Египет.

Прими мои самые нежные поцелуи. Птолемей».

«Значит, с ним я должна соединить свою судьбу, ведь по возвращении из Коринфа я сразу получила его письмо», – подумала Таида и вдруг ощутила сильное недомогание, приступы тошноты, тело ее стало вялым и непослушным.

Таида с трудом дошла до ложа и быстро уснула. Во сне ее окружили неясные фигуры, которые то приближались, то исчезали, тела, которые то соединялись друг с другом, то расходились, стоная то ли от боли, то ли от страсти. Затем ей показалось, что перед ней стоит Александр, и она потянулась к нему, сгорая от желания испытать силу его любви, пусть даже грубой и разрушительной. Но он вдруг презрительно улыбнулся и растаял. А на смену ему явился Птолемей. Он склонялся к ней все ниже и ниже…

Она проснулась. И тут же почувствовала, как все внутри сжалось с такой силой, что пришлось глубоко вздохнуть, чтобы набрать как можно больше воздуха.

– Ты побледнела, – сказала обеспокоенная состоянием подруги Иола. – Тебя расстроило письмо Птолемея?

– У меня, кажется, будет ребенок…

Иола с удивлением посмотрела на Таиду.

– От царя?

– Нет!.. Это ребенок Птолемея. Вот и сбылись советы Афродиты. Я буду матерью и буду любить Птолемея!..

Иола наблюдала за переменой, произошедшей в этот миг во всем облике Таиды. Ей вдруг показалось, что Таида чувствует себя покинутой и одинокой. Великий завоеватель на краткий миг возвысил ее, но теперь вернулся к своей деятельной, не ведающей отдыха жизни, женился между битвами на азиатке, чтобы объединить народы, и оставил Таиду навсегда.

Но Иола ошибалась. Таида твердо сказала себе, что это не конец, а начало. Несколько месяцев спустя Птолемей, которого ждет трон, как предсказывали астрологи и она, Таида, узнает о рождении сына. В том, что у нее будет сын, она не сомневалась. В Экбатанах Таида заметила, что честолюбивые помыслы все больше и больше будоражат Птолемея. Александр вызвал в нем жажду власти и страстное стремление стать равным богам здесь, в этом мире и в этой жизни. Правление Птолемея, подумала Таида, будет мирным, без войн, в его царстве будут процветать музы. Их сын станет той самой лестницей, что поможет ей взойти на вершину славы вместе с Птолемеем. Только какая ей нужна слава? И тут же ответила сама себе: слава музы, дарящей радость от созерцания красоты.

В саду жрицы Панаи апельсиновые плоды набирали силу. Прохладный осенний воздух бодрил. Вход в сад был залит потоками солнечного света. Сквозь эти лучи трудно было что-либо рассмотреть, и прежде чем Таида поняла, что она не одна в саду, ее окликнули.

– Хайре! – услышала она голос жрицы Панаи. – А я все думала, когда же ты ко мне зайдешь снова? Мне уже стало казаться, что ты меня забыла.

– Разве можно тебя забыть, Паная. Я приходила бы к тебе хоть каждый день.

– Ты прекрасно выглядишь, – заметила жрица и улыбнулась. – Я очень рада, что ты пришла повидаться со мной.

– Мне не хотелось тебя волновать, – сказала Таида, – но мне стали известны некоторые сведения об Александре, которые я обязана сообщить тебе.

– Ты можешь говорить все, что сочтешь нужным.

Таида подробно рассказала о письме Птолемея. Она с трудом сдерживала волнение, вновь охватившее ее.

– Александр превращается в тирана! – закончила она свой рассказ. – Он переступил человеческие границы.

Жрица Паная согласно кивнула:

– Он превращается в узурпатора греческих свобод. По приказу Александра пытали и недавно казни Каллисфена, племянника Аристотеля.

Таида ужаснулась:

– А его-то за что? Он как никто возвеличил деяния Александра и в своей «Истории» прославил его на века.

– Сначала Каллисфен отказался упасть перед царем ниц, и царь обвинил своего историографа в организации заговора.

– Расскажи, пожалуйста, обо всем подробнее. Птолемей ничего не сообщил мне об этом, – тихим голосом попросила Таида.

– На пиру в честь женитьбы Александра на Роксане Каллисфен поднял кубок и сказал, что истинных эллинов невозможно заманить в компанию персидских и согдианских богов.

– Молодец Каллисфен! – довольная улыбка озарила лицо Таиды.

– Македонцы, присутствовавшие на пиру, аплодировали ему, высоко оценив его слова.

– Еще бы!.. И это наверняка взбесило Александра?

– Он не поцеловал Каллисфена на прощание.

Таида пояснила:

– Царь никогда не целует тех, на кого обижается.

– Да, это был смертный приговор для Каллисфена.

– Но ведь ты сказала, что его обвинили в заговоре?

– Друг и ученик Каллисфена, юный Гермолай, убил на охоте кабана, который предназначался для копья царя. Александр приказал высечь юношу. Унижение, которому на виду у всех подвергли юношу, было для него непереносимым. Гермолай решил защитить свою честь и убить Александра. Но царя вовремя предупредили. Гермолай и его товарищи были казнены. После казни Каллисфена обвинили в том, что он подстрекал Гермолая поднять меч на царя.

– Каллисфена пытали?

– Да, многие знали, что он не виновен, но от гнева Александра еще никого не удалось спасти.

– Кто поведал тебе об этом?

– Аристотель. Даже ради своего учителя царь не пощадил его любимого племянника.

– А где сейчас находится Аристотель?

– В Афинах.

Это известие потрясло Таиду. Поступки царя рождали в душе ужас и ненависть. Таида содрогалась при мысли о тех переменах, которые произошли в Александре, упившемся кровью и лестью Востока. Она начинала ненавидеть его, как только можно было ненавидеть тирана, уничтожающего свободы своего народа.

– Смерть, смерть и смерть сеет вокруг себя Александр, – донеслись до Таиды гневные слова жрицы и вернули к действительности.

Не сговариваясь, женщины поднялись со скамьи и пошли по широкой аллее, затем свернули на тропинку, которая вела к Илиссу, петляя между деревьями. Внезапно Таида остановилась и посмотрела в глаза жрице.

– Я никогда не буду помогать Александру в раскрытии новых заговоров, тем более в Афинах. Никогда!..

– Таида, никогда ни с кем не говори об этом. Я боюсь за тебя.

Лицо гетеры в этот момент было одухотворенным и прекрасным.

– Дорогая Паная, тираническая власть оскверняет природу человека. И честь тому, кто убьет тирана. Вечная слава Гармодию и Аристогитону, которые во время Панафинейского праздника убили тирана Гиппарха.

– Ты не боишься говорить об этом? Ведь сейчас настали времена, когда об этом даже думать опасно.

– Нет. Ведь и ты пожелаешь смерти тирану, если он будет безнаказанно уничтожать эллинов.

Жрица Паная, задумавшись, стояла перед Таидой, прислонившись, словно дриада, спиной к дереву. Слова гетеры перекликались с ее собственными мыслями. Александр, на которого многие афиняне возлагали большие надежды на преобразование этого несовершенного мира, не изменил его к лучшему. Более того, царь македонцев предал эллинский мир и Афины. Мысли об этом стали источником печали жрицы Панаи. Александр разрушил то, на чем еще держалось доверие к нему в греческих городах: он потребовал от греков воздавать ему отныне божеские почести, как сыну Амона, то есть поклоняться чужому богу, который не значился среди богов Олимпа, и тем самым совершить преступление, караемое во многих полисах смертью. С этим жрица Паная смириться не могла.

Наконец жрица заговорила:

– Я часто думаю о том, что сделал с этим миром Александр. Начавший свой поход под знаменем мести за Элладу, под знаменем ее возрождения, царь забыл о ней, бросил ее. В Азии он понял, что должен совершить нечто более великое, чем мог бы военный вождь эллинов. Теперь он думает о согласии народов. Он принял титул варварского бога, взял в жены азиатку. И потому провозгласил варваров равными грекам.

– Да, Александр уже считает себя богом – общим царем всех народов, – вторила жрице Таида.

Они подошли к скамье, открытой солнечным лучам, и сели.

– Таида, – ласково обратилась жрица к гетере, но в голосе ее чувствовалось беспокойство, – мне не хотелось бы волновать тебя, но твоя жизнь в опасности.

– И кто же угрожает мне? – с достоинством поинтересовалась Таида.

– В Афины возвратился Персей. Его и Смердиса уже видели около твоего дома.

Охваченная смятением Таида посмотрела в глаза жрицы.

– Как бы ты советовала мне поступить?

– Быть осторожной и усилить охрану. Мне кажется, что твой дом кто-то незримо охраняет, потому что Персей, что-то заметив, поспешил скрыться. Он удалился в свое имение на один из островов. Сейчас его нет в Афинах. Но, думаю, это ненадолго.

– Значит, Персей знает, что я жива и сейчас нахожусь в Афинах? – спросила Таида.

– Да.

– А откуда ты знаешь, что он был около моего дома?

– Твоя судьба волнует меня. Будь осторожна, Таида!..

Когда Паная взглянула на Таиду, лицо ее было непреклонным.

– Я знаю лишь одно: необходимо помешать Александру стать тираном в Элладе, – сказала она.

Свежий ветер нес весть о приближении зимы.

Таида неспешно вошла через ворота, распахнутые перед ней услужливым привратником, в свой сад.

Перед деревом, которое она любила и почитала, как самую ценную реликвию в своем доме, стоял мужчина и любовался его необычными, причудливыми формами. Это было древнее дерево, посаженное не менее столетия назад ее славными предками. Лица мужчины не было видно. Он стоял спиной. Заслышав легкие шаги по дорожке сада, мужчина обернулся.

– Лисипп! Ты в Афинах?! – радостно воскликнула Таида.

– Хайре, богиня!.. Я любовался этим деревом. Какой мощный вечный образ! Старое дерево не сдается и тянется к свету, к жизни.

Таида протянула ему руки. Прикоснувшись к ее рукам, скульптор почувствовал, какая у нее гладкая и нежная кожа. Потом Таида улыбнулась ему, и Лисипп забыл обо всем, кроме того, что она здесь, рядом с ним. Ему никогда еще не встречалась женщина, при одном взгляде на которую у него перехватывало дыхание.

– Никогда в жизни моим глазам не узреть подобного сияния! – восхищенно проговорил он.

Она не спешила отнимать свою руку. Лисипп потянулся к ней, заключил в объятия и крепко поцеловал в губы.

«Вот человек, который первым поцеловал меня после моего возвращения из храма Афродиты», – эта мысль буквально пронзила Таиду.

– Войдем в дом, – предложила она Лисиппу, высвободившись из его объятий.

В большой светлой комнате Таида усадила Лисиппа на самое почетное место на тронос и удобно устроилась рядом на изящном клисмосе с изогнутой спинкой.

– Я очень рада, что ты пришел повидаться со мной, – с лучезарной улыбкой произнесла она. – Что привело тебя в Афины?

– К ста четырнадцатым Олимпийским играм я хочу сделать статую «Апоксиомена».

– Атлета, счищающего с себя песок стригелем? Интересно!..

– Да. И еще атлета, завязывающего сандалии. Я хочу осмыслить каноны Поликлета.

– Поликлета? Его скульптуры великолепны. Это высокая классика. А какой динамизм в его «Дорифоре» и «Диадумене».

– Та права. И его копьеносец, повязывающий голову лентой победителя, и его «Амазонка» подчеркивают динамичную выразительность тела, а я хочу попытаться приблизить скульптуру к оригиналу, сделать тела атлетов более легкими, жизненно достоверными.

– Да, твой Александр удивительно похож на царя, – согласилась Таида и подумала, как ей легко и интересно с этим человеком.

– Знаешь, по дороге в Афины я посетил многие храмы и был удивлен однообразием статуй Зевса, сделанных как бы с Александра…

Улыбка исчезла с лица Таиды.

– Сейчас многие без меры восхваляют Александра, не думая о том, что могут погубить его. Лесть, подобно повальной болезни, распространяется мгновенно.

– Вот-вот! Но Александр с удовольствием пьет полные чаши этой отравы.

– Александр нарушил самый главный принцип в мировоззрении мудрого правителя: важнее всего люди, их благополучие. Они должны иметь возможность учиться, расти, совершенствоваться, а не вести войны, которым не видно конца, – с чувством произнесла Таида.

– Ты тоже веришь в право каждого человека продвигаться вперед в меру его способностей?

– Конечно.

– Я попросил у царя разрешение, пока он будет в Индии, покинуть его и работать над статуями атлетов. И ты помогла мне.

Таида искренне удивилась услышанному:

– Я?!

Внимательные глаза скульптора изучали сидящую перед ним удивительную молодую женщину. Лисипп любовался ее нежным лицом, точеной, словно из мрамора, фигурой. В дымке то сгущающейся, то тающей Таида начала приобретать черты то величавые и спокойные, как у мудрой Афины, то страстные и призывные, как у богини мщения, то обольстительные и женственные, как у Афродиты. Он вспомнил ее танец среди ножей на симпосионе в Египте, ее скачущую на белоснежной лошади и, глубоко вздохнув, признался:

– Я так и не смог забыть твоей красоты. Моим самым горячим желанием было снова увидеть тебя.

Испугавшись признания, не обращая внимания на рабынь, расставляющих на столе фрукты, сосуды с вином и угощения, Лисипп быстро встал.

– До скорой встречи, Таида!

Он стремительно, широкими шагами двинулся к выходу. А смотрящая ему вслед Таида почувствовала, что это единственный мужчина, на которого она на самом деле может положиться и которому может вверить свою судьбу.

На душе Таиды потеплело.

III

Возвратившись из труднейшего похода в Индию, где он впервые осознал, хотя и не примирился с этой мыслью, что иногда отступить – значит приобрести многое, вернувшись к развалинам сожженного вместе с афинской гетерой Персеполя, глядя на мрачные руины, Александр думал о Таиде – кем же была она для него. И вдруг, увидев в небе летящую в свободном полете птицу, царь нашел для себя ответ: «Таида – прекрасный символ Эллады. Эллады, которую он забыл во имя Востока».

Царь медленно поднимался по царской лестнице мимо целой кавалькады властителей, изображенных на барельефах. Фигуры воинов чинно маршировали к оставшемуся без потолка тронному залу.

Поднявшись, Александр устремил взгляд к далекой горной цепи, чьи вершины покрывали белые шапки, и сказал подошедшему к нему Птолемею:

– Сохрани в своей памяти то, что я скажу тебе одному, как брату. Македония была страной нашего отца, Филиппа. Эта страна – моя.

Птолемей заметил, что после индийского похода сетка крохотных морщинок покрыла веки Александра – они казались чужими на его молодом лице. Пряди седых волос стали заметны на рыжих волосах после перехода через Гедросийскую пустыню. Сейчас ему было тридцать два года. Ему, Птолемею, – сорок.

– Не раскаивайся, Александр! Ты выстроишь новый, еще прекраснее, и мы устроим там грандиозный пир, – промолвил Птолемей, заметив, что Александр с явным сожалением рассматривает причудливые колонны разрушенного тронного зала.

– Если бы мы не сожгли Персеполь, нас ждали бы роскошные персидские ложа, – с явной досадой произнес Александр. – А теперь…

– Мне и в шатре неплохо! – воскликнул Птолемей. – Более привычно.

Лагерь был разбит неподалеку от города. Большой шатер Дария возвышался над палатками воинов и шатрами военачальников. Александр возил его с собой, чтобы показать себя законным царем Персии.

В закатном солнце почерневшие руины на широкой террасе казались зловещими.

Царь вошел в шатер, позволил Багою, с которым за последнее время не расставался, раздеть себя и попросил оставить одного.

Александр лежал в шатре наедине с собственными думами. Он думал о том, что начал все эти войны, ища для себя не выгоды, но славы! Обрел ли он ее? Безусловно. Но на его веру в свое бессмертие ложились бесконечные раны – одна за другой. Нет такого оружия – режущего, колющего или метательного, – что не оставило бы на нем своей отметины. По ребрам тянулся страшный узловатый шрам.

Он вспомнил, с каким воодушевлением начинался поход к Великому Океану! Он мечтал дойти до самого края земли, укрепить границы своего государства и затем вернуться в Вавилон. Этот город будет столицей его царства. Даже дальновидный Птолемей согласился тогда и сказал что об этом подвиге люди будут помнить вечно.

Александр распростер свои крылья над гигантской территорией. Перед походом в Индию у него было огромное воинство, многие из тех, кто воевал за Дария. Тогда, в начале похода, одного его царского слова было достаточно, чтобы построить неисчислимую армию в фаланги и мгновенно развернуть кругом. Он являлся перед ними в своем парадном облачении. Его доспехи сияли на солнце так, словно с небес спустился сам бог войны. Потом начались новые битвы. Первая же крепость индов выглядела совершенно неприступной. Его предупреждали, что персидским царям никогда не удавалось установить свои законы на землях индов. В первом же бою в его плечо угодила стрела. Любая рана, причиненная царю, лишала воинов рассудка. Воины стремительно перебрались через стену крепости, и жители все бросили и кто как мог спасались по горному склону. Македонцы убивали всех, кого только догоняли, а крепость за их спинами пылала в огне.

После множества битв во время одной из осад он был ранен стрелою в лодыжку, а на следующий день, хромая, повел воинов в бой. Это было в Массаге.

Птолемей, всегда собранный, готовый мгновенно действовать, один из лучших военачальников, неотлучно был при нем. Гефестион же получил под начало собственную армию, принял под свою охрану царский двор и всех женщин вместе с гаремом.

Вначале они одержали немало побед, величайшая из которых – захват горы Аорн, по преданию устоявшей перед самим Гераклом.

На берегах Инда он соединился с Гефестионом. Они переправились через Инд и оказались в настоящей Индии. Здесь он познакомился с нагими философами, свободно расхаживавшими среди людей и не стеснявшимися своей наготы. Философы задали ему вопрос: зачем он проделал столь долгий и опасный путь, ведь ему здесь не принадлежит ничего? Он ответил: «Чтобы познать землю и другие народы». Приговор был суров: «Людей ты и вправду изменил. Через тебя они познали страх и злобу на много жизней вперед».

Вскоре у Гидаспа умер Букефал. Александр воздвиг ему погребальный костер, затем собрал прах и схоронил Букефала, как должно. Старые воины, сражавшиеся у Граника, у Исса, у Гавгамел пришли проститься с его конем.

Александр вытер слезы, невольно текущие по его лицу. Он до сих пор скорбел об утрате своего верного боевого друга. Той ночью, после похорон Букефала, в его волосах появились первые седые нити. И в ту же ночь грянул гром и хлынул поток воды. С такими ливнями его войско встретилось впервые. Затем была самая опасная и самая величайшая из битв. Ее выразительно и талантливо описал Птолемей. Безусловно, Птолемей наделен не только выдающимся даром полководца, но и даром писателя и философа. Да и дипломат он превосходный!.. Александр вспомнил слова Птолемея, когда тот передавал ему свои записи: «Грядущие поколения должны помнить и знать». Он потянулся за рукописью. Она хранилась в шкатулке рядом с «Илиадой» великого и любимого Гомера, подаренной Аристотелем. Стал еще раз перечитывать описание битвы с индийским царем Пором. Великий царь и мудрейший человек, не то что Дарий!..

Как недавно все это было и как давно!

Александр со своими гетайрами первым выбрался на неприятельский берег. Пока переправлялась конница, дождевой поток нашел себе новое русло, отрезав берег и превратив его в остров. Найденный вскоре брод был глубок. Птолемей записал, что бурлящая вода доходила людям до подбородка, а лошади вытягивали шеи, многие захлебывались. Выбравшиеся на берег увязали в грязи.

Пор выбрал участок твердой почвы и приготовился к битве. Оборонительная линия войска индов казалась неприступной: две сотни боевых слонов стояли впереди, защищая воинов, вооруженных до зубов. Яркие одежды, пестро раскрашенные слоны, гудящая и громыхающая музыка были рассчитаны на устрашение неприятеля.

Но Александр был великим мастером военного дела. Он выманил вражескую конницу вперед за своим будто бы отступающими войсками, затем начал стремительную атаку. Слоны были приведены в бешенство стрелами и дротиками, растаптывали не македонские, а собственные войска. Началась невероятная суматоха: ревущие слоны, мечущиеся кони, стремительный натиск пехоты. Ужасающий шум оглушал воинов, приводил в неистовство лошадей.

Пор еще долго продолжал сражаться с неприятелем в своем паланкине, укрепленном на спине слона, не желая признавать своего поражения, хотя был тяжело ранен. Александр по достоинству оценил его храбрость и величие духа. После битвы он пожал Пору руку и спросил: «Как мне следует поступить с тобой?» «Действуй по-царски», – ответил Пор. И он поступил с Пором по-царски, значительно увеличив его владения. На этот раз его вера в человека не была обманута. Вместе с Пором они взяли неприступную крепость Сангалу, вопреки ее мощным стенам, отвесной скале, раскинувшемуся внизу озеру и тройной линии земляных укреплений.

А небеса продолжали истекать дождями. И всадники, и пешие воины еле передвигались по размокшей земле, утопая в грязи. Каждая пройденная дорога казалась бесконечной.

Настроение среди воинов резко изменилось: люди хотели вернуться домой. И ему пришлось выслушать своих воинов и услышать: «Хватит! Возвращайся, царь! Поверь, так будет лучше». Все ждали его ответа. И он закричал: «Я пойду дальше! Я должен увидеть Край Мира! Он совсем близко». Даже верный Гефестион, положив руку ему на плечо, поддержал желание уставших воинов вернуться домой и просил прислушаться к его просьбам.

На следующее утро прорицатель Аристандр, изучая внутренности жертвенного животного, объявил, что знаки неблагоприятны. И Александр сообщил своим полководцам, что не пойдет против воли богов. Мечта его жизни увидеть Край Земли, омываемый Океаном, рассыпалась в горький прах. Казалось, верная Тихе отреклась от своего любимца.

На пути его армии еще оставались маллы. Их необходимо было покорить, прежде чем повернуть к Персии.

Маллы невероятным усилием его воли были покорены. Но длинная толстая стрела попала в его левый бок, расщепила ребро и угодила в легкое. Железные шипы торчали в глубокой ране. Как это все произошло? Усталые от изнурительного перехода воины были недостаточно поворотливы, подтаскивая к стенам крепости маллов лестницы. Тогда он вырвал из рук воинов лестницу, приставил к стене и сразу же залез на самый верх. И тут же был ранен стрелой. Воины думали, что их непобедимый царь Александр погиб. Ярость македонцев на неприятеля обеспечила победу его армии. Два дня он боролся со смертью. Каждый вздох резал его ножом, да и сейчас, много времени спустя, рана дает о себе знать. До сих пор он страдает, если ему приходится дышать глубоко. И старается скрыть этот недуг от окружающих, но друзья видят все.

Он победил тогда смерть. Через несколько дней сел на коня и показался войску. Воины ликовали, желали Александру здоровья и счастья. Он держался прямо, широко улыбался.

А через месяц он все-таки увидел Океан, двинувшись вверх по Инду. Здесь, у берегов Океана, их ожидало настоящее чудо. Вода вдруг ушла. Корабли застряли в грязных лужах, причем некоторые накренились на песчаных откосах. Никто не знал, что и подумать. Вода вернулась с наступлением темноты, поднимая на мели корабли. Македонские триеры под предводительством Неарха вышли в Океан. Океанские просторы поражали воображение. В жертву Посейдону было принесено два быка. Быков бросили за борт для бога. Александр не просто благодарил Посейдона за возможность насладиться видом Океана, он испрашивал снисхождения к Неарху и ко всему построенному им в Индии флоту. Неарх должен был двигаться вдоль берегов Океана, выискивая подходящие места для постройки новых портовых поселений. Александр полагал великим свершением для всего человечества нахождение прямого пути из Персии в Индию, минуя полные опасностей караванные тропы.

Сам же он решил провести армию вдоль берегов Океана по голым и безжизненным землям, выбрав, как всегда, для себя самую трудную часть пути. Персы предупреждали его, что эта часть пути известна своими суровыми пустынями и даже сам Кир Великий познал здесь немало невзгод. Птолемей предостерегал тогда, сказав, что инды поведали ему, будто Кир выбрался из пустыни только с десятком воинов. И все-таки Александр решился на этот путь, ведь он простирался намного дальше пути Кира Великого.

В середине лета они достигли песков Гедросийской пустыни. Немалое войско осталось с доблестным Кратером, шедшим вдоль берега моря. Но с ним шла целая армия из людей самых разных племен. За воинами спешили и женщины с детьми.

Александр заворочался с боку на бок. Невзгоды того пути было тяжело вспоминать. То были страшные дни. И все же он напряг память, восстанавливая один день за другим.

Шли в основном по ночам. Под палящими лучами солнца на марше никто не смог выжить. Дневной жар сохранялся даже ночью. Песчаные барханы трудно было обойти, так как они были слишком длинны. При подъеме по песку на каждые два шага вверх приходился один вниз. Лошади теряли силы прежде людей и первое время становились добычей стервятников. Но это было в начале пути по пустыне. Ему приходилось думать о всех сразу. Он часто клял себя за то, что все угодили в этот ад из-за его нетерпения. Нужно было дождаться зимы, не спешить. Но он не мог не спешить.

Он сам вел свою армию, задавая общий темп. Пеший шел вместе со всеми, возглавляя колонну, убеждал друзей, что ходьба идет ему на пользу. Рана от стрелы маллов настойчиво давала о себе знать. Каждый шаг причинял ему боль, а к утру ходьба превращалась в пытку. Он жил только усилием воли, наказывая себя за то, что заставил страдать других.

Вскоре стали умирать люди. Первыми погибли дети и женщины.

Александр вскочил с ложа, стал ходить по шатру. Нет, эти воспоминания просто невыносимы!

Снова лег.

Все-таки после многих потрясений он вывел людей из пылающего ада пустыни к воде и к морю. Каким наслаждением было прикоснуться разгоряченным телом к прохладной воде. Потом… первые глотки воды… Сначала он дал напиться воинам, потом, последним, напился сам.

Спустя некоторое время, едва в одной из зеленеющих долин они разбили лагерь и устроили первый пир, пришли отвратительные вести о том, чем занимались его сатрапы, прослышав, будто он умирает от раны и больше не поднимется. Многие из сатрапов оказались продажными, не в меру алчными и расточительными. И он поступил с ними так, как было должно!..

Тогда более всего его тревожило отсутствие новостей от Неарха.

Александр невольно улыбнулся, вспомнив, как к нему в шатер ввели двух иссохших, измученных людей с почти черным загаром. Это был Неарх и его помощник. Воины, посланные на розыск, не признали их. Они, друзья детства, крепко обнялись и заплакали. Он решил, что эти двое – единственные, кто сумел выжить. Когда же Неарх поведал, что весь флот, все его люди целы, он, царь, заплакал вновь, но уже от радости.

Спасение Неарха и его людей было отмечено грандиозным пиром. Были устроены игры. Все – и греки, и персы, и фракийцы – блеснули своим искусством.

Поутру глаза царя были открыты. Он не сомкнул их за всю ночь.

Чтобы дать отдых войску, прошедшему через пекло Гедросийской пустыни, Александр отправил его в Персиду под началом Гефестиона. Сам же царь с небольшим отрядом бродил по развалинам Персеполя. Зачем он вернулся к этому пепелищу? Он не мог дать точного ответа. Странное то было ощущение – пройти по знакомым сожженным залам дворца. Безусловно, этот грандиозный пожар был знаком отмщения за поруганные и уничтоженные святыни Эллады. Но что это дало? Смятение и чувство неудовлетворенности. Его терзали эти воспоминания. Персы и так, не сопротивляясь, признали бы его своим владыкой, царем всех стран света. Не надо было уничтожать этот великолепный памятник персидской культуры. Не надо!.. Месть покоренным народам – чувство слабых правителей.

Теперь путь его лежал в Сузы по благоустроенной царской дороге.

Дорога тянулась вдоль стройных финиковых пальм, среди полей, прорезанных канавами, наполненными водой, за которыми тщательно ухаживали. Зима приближалась к концу, и солнце уже щедро дарило природе свое тепло и ярко светило на безоблачном небе. По всему вокруг было видно, что приближаешься к городу, управляемому с заботой и любовью.

Александр, Птолемей и Неарх скакали во главе небольшого конного отряда.

Всю дорогу Александр был задумчив. Птолемей чувствовал, что царь обдумывает новые планы. Неарх первым узнал о причине задумчивости царя.

– Аравия… – вплотную приблизив свою лошадь к лошади Неарха, неожиданно вымолвил Александр.

Неарх пристально посмотрел на царя и услышал:

– Нам нужно побережье, узнать его протяженность на юг и на запад. Подумай только: мы можем построить гавани вдоль Гедросии. Обогнув Аравию, корабли смогут преодолевать весь путь от Инда до Александрии.

Царь говорил и говорил. Его глаза снова сверкали. Его золотистые волосы с седыми прядями были по-мальчишески взъерошены. Сильное послушное тело, гордо восседающее на коне, позабывшее в эти мгновения о множестве полученных ран, было готово мчаться по новому неизведанному пути.

– Вавилон станет нашей столицей.

Отряд Александра приближался к одной из благоустроенных гостиниц. Персидские гостиницы возникли во времена Кира Великого, а Дарий I велел их благоустроить и расширить. Здесь сменялись повредившиеся в дороге лошади, тенистые рощи предоставляли гостеприимный приют во время полуденной жары, а в горах гостиницы служили надежным убежищем от снега и холода. Кир Великий и Дарий I считали, что посредством хорошо содержавшихся дорог можно сократить громадные расстояния своего обширного государства.

Вдали показалось облако пыли. Яркие блики солнца отразились на оружии скачущих всадников.

– Персы встречают тебя, Александр, – сказал Птолемей.

Более двухсот персидских всадников на белоснежных конях, узды, удила, чепраки которых были украшены золотыми колокольчиками и бляхами, перьями, кистями и вышивками, следовали за человеком, ехавшим на вороном коне. Это был сатрап Абулит. Громадная борода скрывала всю нижнюю часть его лица. Приблизившись к Александру, сатрап соскочил с лошади. Примеру его в то же мгновение последовали и его спутники. Сопровождавшие его расстилатели ковров с удивительной быстротой покрыли землю перед лошадью Александра тяжелыми пурпуровыми коврами до самого входа в здание гостиницы, чтобы ноги царя не коснулись придорожной пыли. Знатнейшие персы бросились к царю, помогли ему соскочить с лошади и пали перед ним ниц. Через несколько минут Александр приветствовал встретивших его персидских вельмож, подставляя им лицо для поцелуя.

У входа в гостиницу почтовый курьер вручил Александру послание от Олимпиады, Птолемею от Таиды и Неарху от Иолы.

Птолемей был несказанно обрадован, узнав, что у него растет сын, которому скоро исполнится три года. Таида дала ему имя Леонтиск.

В этот же день Птолемей и Неарх срочно с почтовым курьером отправили письма в Афины своим возлюбленным с просьбой немедленно отправляться в Вавилон, куда они скоро должны прибыть вместе с царем.

В Сузах царь должен был воссоединиться с армией Гефестиона, которая появилась в городе незадолго до прибытия Александра.

Александр был рад вновь увидеть Сузы. Он вынашивал новый план, о котором пока никому не рассказывал, так как прежде всего решил обсудить его с Гефестионом.

Сразу же по прибытии в Сузы царь отправился к царице-матери Сизигамбис, чтобы вручить ей и дочерям Дария драгоценные подарки, привезенные из Индии.

Исполненный достоинства старый евнух проводил Александра в покои царицы.

Царица, величественная и стройная, сидела выпрямившись в высоком кресле, положив руки на подлокотники. Белоснежные волосы были покрыты вуалью из тончайших кружев, концы которой окружали ее длинную шею. В этой рамке из кружев лицо семидесятилетней матери Дария, с правильными чертами, было красивым и вместе с высоким умом носило на себе отпечаток теплого человеколюбия. Она приветствовала Александра, назвав его сыном, и приняла из его рук подарок. Это было великолепное ожерелье, подаренное Александру царем Пором. Царица обрадовалась подарку и спросила царя, как он себя чувствует.

Александр, сев в кресло рядом с Сизигамбис, обратился к ней со словами:

– Мне нужно сказать тебе кое-что важное. Я хочу взять в жены твою внучку Статиру.

Царица радостно воскликнула:

– Да ниспошлет для этого Ахурамазда свое благословение! Я очень рада, сын мой, что тебе пришлась по сердцу моя внучка.

Затем, помедлив, с одобрением добавила:

– Александр, это доставит радость всем персам. Ты воздашь честь моему народу и взрастишь новую царскую династию.

Сизигамбис поцеловала Александра и пожелала ему счастья.

Из покоев царицы-матери Александр отправился в тихий уголок сада, где его поджидал Гефестион.

Гефестион, подставив руки под струи фонтана, смотрел, как брызжет вода, ударяясь о его ладони и разлетаясь в разные стороны. Увидев Александра, он приветствовал его улыбкой.

– Какой важный секрет ты хотел сообщить мне? – тут же поинтересовался он, едва Александр подошел к нему.

Царь начал издалека:

– В Сузах собрались все наши войска. Ты привел сюда свою армию. Привел своих мореходов и Неарх.

Александр замолчал. Гефестион с нетерпением ждал продолжения разговора.

– Так вот. Всем известно, что я женился на согдианке Роксане. Теперь я хочу взять в жены старшую дочь Дария Статиру и еще Парисатис из дома бывшего правителя Артаксеркса Третьего.

Всегда умеющий владеть собой Гефестион не смог скрыть своего недоумения. Услышанная новость поразила его, и он молча смотрел на Александра.

Улыбаясь, царь играл с солнечными струями фонтана и как ни в чем не бывало продолжал:

– Это будет настоящий государственный брак. Это будет не просто моя свадьба, – это будет слияние обоих наших народов.

– Александр, никто другой не смог бы задумать что-либо подобное, – промолвил Гефестион и замолчал.

Замолчал и Александр, обдумывая дальнейший разговор. Вновь найдя в себе силы говорить, Гефестион сказал, что, кажется, царь принял верное решение.

Гефестион был чистокровным эллином и сразу, даже из любви к Александру, преодолеть присущего эллинам отвращения к варварам он не мог. Он мог только скрывать его.

Александр вновь заговорил:

– И тебе, Гефестион, придется жениться.

Гефестион оцепенел. Но Александр неумолимо продолжал:

– Я давно мечтал породниться с тобой. Ты получишь руку Дрипетиды, второй дочери Дария, и станешь моим свояком. Я хочу, чтобы твои дети приходились мне сородичами.

Упавшим голосом Гефестион сказал:

– Александр! Каким испытаниям ты меня подвергаешь!..

– Не только тебя!..

– Кого же еще?

– Всех военачальников. И Птолемея, и Неарха, и Селевка… Всех!.. Я долго прикидывал, сколько пар смогут поместиться в пиршественном зале, и решил, что восемьдесят. Все мои воины, которые пожелают взять в жены персиянок, получат дорогие подарки. Думаю, тысяч десять согласятся. Это укрепит мою власть, и, что самое главное, разлад между эллинами и варварами исчезнет. Мы устроим нечто великое, отпразднуем самый грандиозный праздник за все время моего правления, который сотрет с лица земли границы между народами.

IV

Над Афинами сгущались сумерки. Таида и Иола сидели на террасе дома Таиды, наслаждаясь теплым весенним воздухом, который ласкал их разгоряченные лица. Подруги в один день получили долгожданные письма от Птолемея и Неарха и снова и снова перечитывали их.

– В Вавилон!.. Скорее в Вавилон!.. – повторяла сияющая Иола. – Скорее, скорее!.. Неарх ждет меня.

Таида же была задумчива.

– Я так долго ждала вестей от Птолемея!.. Он впервые за несколько лет ответил мне. Что ждет меня при встрече с ним?

– Ты возьмешь с собой Леонтиска?

– Конечно! Он должен увидеть своего отца. Только боюсь, Леонтиск с трудом перенесет плаванье по морю. Ведь ему едва исполнилось три года.

– Уверена, что легко. Он смелый и решительный, как Птолемей.

У золотоволосой Иолы вдруг вырвалось:

– Я счастлива, Таида! Ведь я скоро снова увижу Неарха. И у нас тоже будет сын. Вот увидишь!..

Неожиданно для самой себя Таида воскликнула, словно выплеснула боль, копившуюся внутри:

– Счастье так изменчиво!

Недавно прогуливаясь с Леонтиском по Афинам, Таиде показалось, что она увидела Персея, который пристально разглядывал ее. Но как только она стала присматриваться к нему, он растворился в толпе. Жрица Паная, к которой Таида немедленно отправилась, подтвердила, что Персей после длительного отсутствия вновь появился в Афинах. С тех пор в душе Таиды поселилась тревога. И даже письмо от Птолемея вызвало в ее душе щемящую грусть. Оно пришло с очень большим опозданием в несколько лет.

Иола не замечала настроения подруги и продолжала мечтать о скором отплытии в Вавилон.

– Через месяц мы увидим их! – снова и снова повторяла она.

Таида подняла на подругу глаза:

– Неарх обещает прибыть в Вавилон раньше Птолемея и Александра?

– Да. Из Суз он сразу отправляется в Вавилон руководить строительством флота для новой морской экспедиции вдоль берегов Аравии. Неарх обещает взять меня с собой. Мы соединимся, чтобы уже не расставаться никогда. Никогда!

– Становится прохладно. Войдем в дом, – предложила Таида.

Они вошли в покои Таиды.

Таида была грустна и задумчива. Иола подсела к подруге на ложе и крепко обняла ее.

– Что тревожит тебя? Ведь скоро ты увидишь Птолемея.

– Не знаю еще почему, но я боюсь этой встречи.

– Боишься? Ты боишься? Разве не ты говорила, что любовь – это пламя, сгореть в котором – наслаждение?

– Любовь часто причиняет горе.

– Но это горе порой приносит новое счастье.

– Она помрачает ум.

– Но укрепляет сердце.

Прижавшись к Иоле, Таида с нежностью проговорила:

– Я так хочу, чтобы ты была счастлива с Неархом. Да сохранит вас Эрос, который соединил ваши сердца, да защитит Афродита!

В саду послышались торопливые шаги.

Иола вскочила.

– К нам гости, – воздыхатели с тугими кошельками и пустыми сердцами. Никого не хочу больше видеть. Пусть возвращаются назад.

– Ты права. Пусть уходят.

Иола выбежала на террасу, спустилась в сад и растаяла в темноте.

Светильники, горевшие в боковой комнате, отбрасывали в темные покои Таиды полосы колеблющегося света. Неожиданно пламя в светильнике затрепетало, и тут же в проеме входа вырисовался четкий силуэт.

Сердце Таиды учащенно забилось. Она замерла и стала шарить рукой в поисках орудия для защиты.

В полосе света появилась Иола. Тень шагнула вперед.

Таида закричала:

– Иола, берегись!

Убийца бросился на хрупкую Иолу и вонзил в ключицу меч-акинак.

Иола непонимающе улыбнулась, протянула к Таиде руки и… упала на пол.

Ноги Таиды словно приросли к полу, голос не слушался, срывался, она звала на помощь:

– Сюда! Немедленно сюда! Скорее! Скорее же!

Прибежали испуганные рабы с факелами в руках.

Но убийца успел скрыться.

Истекающая кровью Иола лежала на полу, – меч торчал в ране, из горла текла кровь…

Таида потянулась к мечу, но ее остановили за руку. Она склонилась над подругой. Веки Иолы дрогнули, в глазах промелькнуло сознание. Еле слышно она прошептала:

– Таида, ты жива?

– Я здесь, родная, с тобой.

Горестный вопль гетеры напомнил крик смертельно раненного человека:

– Иола! Не уходи! Не оставляй меня. Тебя ждет Неарх! Он не переживет твоей гибели! Не уходи!

Иола напряглась, собрала последние силы и выдохнула из себя самое сокровенное:

– Я так люблю тебя, Не-а-р-х-х-х…

И ушла навсегда…

Таида взирала на пол, отягощенный страшным грузом, залитый кровью любимой подруги, затем прижалась к Иоле. Мертвое тело сотрясалось от ее рыданий. Сердце Таиды терзалось в муках, она сожалела, что осталась жить. Но жить было необходимо, – теперь у нее был маленький Леонтиск.

Рабыня с трудом оторвала Таиду от тела Иолы. Шатаясь, еле передвигая ноги, она подошла к светильнику и опустилась на колени, горестно сложив на них руки. Потрясенная, убитая горем, она не спускала глаз с пляшущих языков пламени, будто искала разгадку мрачной тайны гибели Иолы.

Огненная точка вдруг стала расти. Затем взорвалась солнечным протуберанцем, из которого вырвались две всадницы и промчались галопом, как молнии, мимо неотрывно смотрящей на огонь Таиды.

Она, Таида, узнала во всадницах-молниях Иолу и себя!

Огонь разгорался, бушевал. И вдруг! Таида отчетливо разглядела в языках пламени Персея, затем лицо сурового перса Смердиса. Немигающие глаза. Жесткая складка у рта. Смердис и Персей мрачно, неотрывно смотрели на чудом оставшуюся в живых гетеру.

Таида вздрогнула, быстро зашептала, словно прозрев:

– Это Персей! Это он подослал убийцу! Ему не удалось убить Александра, и он решил убить меня! Убийца охотился за мной!

Догадка ошеломила ее.

А пламя бесновалось все сильнее. Теперь из пламени на нее грозно надвигался персидский бог Ахурамазда – Солнце с двумя крылами.

Гетера смотрела на пламя расширенными от ужаса глазами. Ее снова осенило:

– Персеполь! Бог света и добра Ахурамазда покарал меня за Персеполь!.. Сначала Александр, который отверг меня… Теперь – Иола, любимая Иола!.. Нет кары страшнее!..

Раздавленная открывшимся ей, Таида продолжала стоять на коленях у светильника. Громкие рыдания вырвались из ее груди. Закрыв лицо руками, она плакала до тех пор, пока не услышала доносившийся из сада топот лошадей, шум и лязг оружия.

Таида встала и застыла в невероятном напряжении. На лестнице послышались чьи-то гневные голоса. Вооруженные воины ввели связанных Персея, Смердиса и убийцу.

– Убийцы в наших руках, – сказал молодой воин. – На этот раз им не удалось скрыться. По приказу доблестного Птолемея этот дом находится под охраной.

– Они не успели скрыться, но успели убить прекрасную Иолу, хотя охотились за мной, – промолвила Таида и снова заплакала, но, взяв себя в руки, твердо произнесла: – Изменить случившееся не в моей власти, но и царь Александр, и Птолемей давно ждут встречи с Персеем, чтобы воздать ему по заслугам за его черные дела.

Глубоко дыша, в бессильной злобе Персей судорожно сжимал кулаки, избегая взгляда Таиды. Не выдержав, крикнул:

– Мне не удалось уничтожить Александра, но запомни – неминуемая кара скоро настигнет и его!

Бледные щеки Таиды ярко вспыхнули.

– Запомни! Александр настолько велик, что слава его переживет века. Это главное! А ты умрешь, и о тебе завтра никто не вспомнит.

В яростной злобе Персей воскликнул:

– Ты – афинянка – лишила меня законной мести тирану! Если бы я уничтожил Александра, Афины устроили бы грандиозный пир.

– Уведите их! – приказала Таида.

Через несколько дней Таида, похоронив Иолу, покинула вместе с сыном Афины. Путь ее снова лежал в Вавилон.

В Сузах настал день великого пиршества. Такого роскошного празднества еще не видели персидские города, а здесь, как нигде в мире, любили и ценили роскошь. Женился царь сразу на двух персидских принцессах. Женились военачальники. Женились на азиатских женщинах македонские воины. Царь щедрой рукой одаривал всех новобрачных, а их было более десяти тысяч.

Вся площадь перед дворцом превратилась в один огромный шатер, опирающийся на пятьдесят колонн из кедрового дерева. Свет факелов отражался и играл в дорогих камнях, оправленных в дерево, в золотых нитях, сверкающих в льняной ткани шатра, в драгоценном серебряном шитье, украшающем его стены.

Свадьба была полностью устроена по персидским обычаям. Вокруг гигантского стола парами стояли золоченые высокие кресла. Персидские женщины воспитывались в скромности, поэтому невест должны были ввести только во время поднятия заздравных кубков. В галереях вокруг царского шатра разместили девяносто спальных покоев, отделенных друг от друга коврами. Пол усеяли лепестками роз; из светильников веяло ароматом пряных трав. Вокруг шатра расставили навесы для гостей. Чтобы менее знатные гости не пропустили все происходящее, снаружи шатра были расставлены глашатаи, которым надлежало повторять все здравицы и объявить, когда в шатер войдут невесты.

Первым в шатер в царском персидском одеянии с длинными рукавами, с тиарой на голове ступил Александр. За ним следовали его ближайшие соратники: Гефестион, Птолемей, Неарх, Пердикка, Кратер, набирающий силу при дворе молодой Селевк…

Никаких падений ниц. Александр наделил всех отцов рангом царских сородичей, что позволяло им целовать его в щеку. Так как у самого царя тестя не было, эту роль взял на себя высокий красавец Оксафр, брат Дария. Оксафр на голову возвышался над Александром, поэтому для поцелуя ему пришлось нагнуться.

Царь первым провозгласил тост за невест; женихи выпили за здоровье отцов, а отцы оказали им ответную честь, после чего каждый выпил за царя.

Раздались сигналы труб, и на ковры, усыпанные лепестками роз, ступила девяносто одна невеста. Отцы встретили их и за руки подвели к македонским женихам. Лица дочерей знатнейших семей Персиды были закрыты тончайшими покрывалами. Дрипетида, одна из дочерей Дария, была подведена к Гефестиону, Амастра, племянница Дария, – к Кратеру, Артакама, из рода Артабаза, – к Птолемею, Апама, дочь Спитамена, – к Селевку. Сам Александр сватался сразу к двоим.

Дарий передал собственную красоту детям, равно как и стать. И Статира, и Парисатис, которых подвел к царю Оксафр, были значительно выше Александра, но едва они заняли почетные места рядом с троном, вся разница пропала. Александр повелел укоротить ножки кресел, предназначенных для его невест.

Глядя на своих соратников, Александр невольно подумал: «Неужели это те же люди, многие из которых три года назад осмелились отказаться от проскинесиса?» И с удовлетворением ответил сам себе: «Вблизи всемогущего царя, сына Зевса-Амона, они утратили свои собственные взгляды. И думают так, как думает он. Теперь они единогласно, даже Птолемей и Неарх, согласились с его идей слияния народов».

Гефестион с Дрипедитой, Артакама с Птолемеем и Апама с Селевком составляли славные пары.

То, что девяносто одну невесту подвели к девяносто женихам, ничего не перепутав, было заслугой распорядителя придворных церемоний Хареса.

В первую же брачную ночь Птолемей с неистовством варвара срывал одежды с персидской девы. Прочные ткани не поддавались. Кинжалом он грубо разрезал их. Зажмурившись, как бы бросившись в омут, целовал юное лицо. Неистово обладал молодым неопытным телом. Вдруг, как ослепившее видение, проплыло перед ним точеное лицо Таиды, закрыв собою профиль персиянки. Опомнившись, Птолемей застонал, как раненый зверь. Горевшая в нем страсть к Таиде постепенно испепелила ему сердце. Он не подозревал, как его тело измаялось без любви.

Гораздо проще было женить македонских воинов – их собралось вокруг шатра за пиршественными столами более десяти тысяч из пятидесяти оставшихся в живых. Они уже давно жили со своими азиатскими подругами, теперь же по приказу царя должны были узаконить свои отношения. Каждая, ставшая законной женой, получала богатое приданое, а успевшее стать многочисленным потомство – щедрые подарки.

Пышное празднество длилось пять дней. Все пили из одного кубка любви, забыв о прежней вражде между народами. Великим чудом почитали теперь персы Александра, пришедшего с запада чужака, оказавшегося новым Киром, царем многих народов.

К торжествам в Сузах Александр относился очень серьезно. Этой свадьбой он подчеркивал, что не делает и впредь не будет делать различия между победителями и побежденными, между македонянами и персами. Соединение разных наций узами крови должно было привести к появлению единого народа, населяющего его государство.

Царь, полюбивший обычаи и образ жизни Персиды, все больше превращался в азиата.

После завершения свадебных празднеств Александр, посоветовавшись с военачальниками, решил заново формировать армию. Подросло новое поколение воинов из персидских мальчиков, обученных греческому языку и в совершенстве владеющих македонским оружием.

Новая армия вошла в Сузы сразу после завершения свадеб. Весь город явился посмотреть на парад новых войск. Александр повелел установить высокий помост на террасе дворца, откуда он сам и военачальники могли наблюдать за военным шествием.

Юноши построились в гиппархии. У каждого персидское лицо. Каждый научился гордиться своей выучкой. Отряды гарцевали к площади с копьями наизготовку, выступая под музыку, разворачивались перед царским помостом, салютуя пиками, затем удалялись легким галопом, уступая площадь скачущим вослед.

– Какая красота и слаженность! – воскликнул Кратер.

– Александр выбирал лучших! – одобрительно кивнул Гефестион.

– Это мои наследники! – с гордостью за юных персов сказал царь.

Подходы к площади были запружены македонцами. Раньше никто не осмеливался оспаривать у них право называться лучшей армией. Эти персидские юноши осмелились. Теперь среди македонских воинов было много и больных, и старых, уже непригодных к тяжелым битвам и дальним переходам. Их обозы, перегруженные многолюдными семьями со скарбом, замедляли передвижение армии.

Глядя на своих македонских воинов, прошедших с ним бок о бок от Геллеспонта до Инда, Александр твердо решил отпустить домой всех, кто больше был непригоден к военной службе.

Весна вступала в свои права. Пробуждалась природа. Александр решил провести лето в Экбатане, как и все персидские цари до него. Большая часть войска под командованием Гефестиона отправилась по дороге вдоль Тигра к Опиде. Царь же с Птолемеем отправился в Опиду по воде.

Городок Опида был расположен вдоль царской дороги и имел небольшой дом для пребывания царя. Возле дома на площади Александр приказал построить большой помост, с которого собирался обратиться к войскам.

Едва армия расположилась в Опиде, Александр приказал собрать всех воинов на площади. Вскоре перед помостом стояло многоликое, пестрое войско.

Из дома вышел военачальник и от имени Александра объявил:

– Александр Великий, сын Зевса-Амона, царь Македонский, гегемон эллинов, фараон земли Египта, государь Вавилонии, Персии, царь земель Азии и Индии, простирающихся до страны пяти рек, повелевает распустить десять тысяч ветеранов, уставших от ран, и тех, кто недоволен и устал от похода.

Тут вспыхнул настоящий мятеж. Македонские воины кричали:

– Мы, победители, уйдем все вместе!..

– Оставайся один со своими варварами, Александр!

Услышав крики, раздававшиеся с площади, Александр стремительно вышел из дома и взошел на помост. Он оказался перед вопящей сворой, среди которой узнал своих лучших воинов. Царь хотел обратиться к ним, ожидая одобрения его решения, но в первый раз не смог заставить их слушать себя. Воины кричали ему в лицо:

– Тебе дороже варвары, чем соратники!

– Мы теперь не нужны тебе!

Многие стояли, опершись на костыли. Некоторые были без одной руки. Глубокие шрамы обезобразили немало лиц.

– Ты бросил и предал нас, как и свою страну!

– Твоя доблесть будет возрастать, а наши силы уже на исходе!

– Побежденные получили больше от своего поражения, чем мы, победители, от своих трудных побед!

От гнева Александр побледнел.

А толпа ревела:

– Александр, ты предал нас!

Сгрудившиеся вокруг царя Гефестион, Птолемей, Кратер и Селевк умоляли:

– Будь осторожен!

– Толпа может забросать тебя камнями!

Но Александр, оттолкнув телохранителей, пошел на бунтарей.

Встревоженная охрана сгруппировалась для его защиты.

Сопровождаемый криками и угрожающими жестами, царь направился прямо к главарям, которых схватил за волосы и яростно столкнул головами по двое так, что у них чуть не раскололись черепа. Так он швырнул дюжину тел на руки стражи и приказал:

– Смерть им!

Многие в ужасе отпрянули, отступили.

Воцарилась тишина.

Тогда Александр вскричал:

– Теперь выслушайте меня!

Звенящим от гнева голосом он напомнил своим воинам:

– Я не узнаю вас, воины мой. Кажется, не узнаете и вы меня! Что я нашел в казне моего отца Филиппа после его смерти? Шестьдесят талантов и пятьсот талантов долга. Мне пришлось еще одолжить восемьсот, и с этим я покорил для вас мир.

Известно было красноречие Александра, которое вдохновляло воинов перед сражением, но никогда его голос не был таким сильным, речь такой мощной, как в эту минуту, когда противником его были его же солдаты.

Воины стояли стеной и упорно молчали. Александр настойчиво продолжал их убеждать:

– Я присоединил к нашим владениям все провинции Малой Азии. Множество городов я взял штурмом. Все, что там было, я раздал вам. Богатства Египта и Кирены пошли вам. Сирия, Палестина, Месопотамия – ваша собственность. Вавилон, Бактрия и Сузы принадлежат вам. Роскошь персов, драгоценности индов – ваши.

Воины, безмолвные, продолжали стоять, потупив взоры, низко опустив головы.

– А что я оставил себе в награду за всю накопившуюся усталость, кроме вот этой вот диадемы? Я ничего не взял себе в собственность, кроме тех богатств, которые являются общим достоянием.

Александр обвел взглядом тысячи лиц: печать усталости и отчаяния застыла на них. Моральные силы иссякли.

– Я взываю к глухим, пытаюсь тронуть непреклонные и чуждые мне души! Я ему ту же пищу, что и вы, стол моих военачальников более изобилен, чем мой.

Загар пустыни не мог скрыть бледность запавших щек Гефестиона.

– Я сплю в палатках, как и вы, и не позволяю себе отдыха.

Потух острый взгляд Птолемея.

– Мне даже случается часто бодрствовать ночью, заботясь о ваших интересах, о вашем благе, в то время как вы спокойно спите.

Тупое безразличие лежало на многих лицах.

– Есть ли среди вас хоть один, кто может подумать, что пострадал за меня больше, чем я за него? Бросьте! Пусть любой из вас, кто был ранен, разденется и покажет свои шрамы, а я покажу свои.

Двумя руками царь разорвал свой пурпурный хитон и обнажил грудь, испещренную рубцами.

– На мне нет живого места, и все удары я получил только в грудь. Посмотрите! Есть ли хоть одна рана на спине? Со мной никто из вас не познал позора смерти при отступлении! Я, которого вы бросили, найду тех, кто пойдет со мной. Полководцу лучше умереть, чем превратиться в просителя. Возвращайтесь домой! Идите, торжествуйте, покинув своего царя! Я найду здесь место для победы, в которую вы теперь не верите, или для почетной смерти! Уходите!

И снова взгляд Александра скользил по лицам. Царь был потрясен. Люди стояли, опустив головы. Убитый собственный приказом, Александр резко повернулся и помчался в разорванной одежде к своему каменному жилищу. Телохранители поспешили за ним.

Подбежав к дому, Александр приказал стоявшей снаружи страже:

– Никого не впускать! Никого!

Гефестион решительно направился вслед за ним. Но, заколебавшись, остался перед входом.

Царь влетел в спальню. Его вспотевшее от пота, утомленное лицо пылало гневом. Как в бреду, он продолжал кричать:

– Вы бросили меня! Теперь обо мне будут заботиться персы, которых вы сами и покорили. Убирайтесь, убирайтесь в свою Македонию!

Александр с силой швырнул в стену меч, который, ударившись о камень, со звоном упал.

Красавец Багой, ожидающий царя в покоях, приблизился к нему, чтобы помочь раздеться, но он выгнал и его:

– Уходи! Уходи! Сейчас же! Никого не желаю видеть! Я пришлю за тобой. Потом! Потом!..

– Твой хитон разорван!.. Разреши…

– Ты слышал мой приказ? Уходи немедленно!.. Сейчас я не отвечаю за свои поступки.

Едва Багой вышел, Александр рухнул на ложе. Казалось, он дремал, тяжело, как раненый зверь. Ранним утром открыл глаза. Рассвет только занимался. Приподнялся на ложе. Привычно нащупал статуэтку Геракла у изголовья.

Любимый герой был затянут пеленой.

Измученный полководец с ужасом пробормотал:

– Неужели опять слепну?! Как тогда, после удара камнем по голове…

Он машинально нащупал чашу с вином, выпил… Снова налил вина. Пил фиал за фиалом.

Тишина… Мгла… Лик Геракла был в тумане…

Зато в углу, озаренная ярким слепящим светом, стояла Таида!.. Нет, это Афина!.. Таида в облике богини застыла, сверкая шлемом, держа в одной руке боевое копье, в другой – сову, символ мудрости! Она молча и величаво поманила его к себе… Протянула копье… Он протянул к ней руки, как за спасением…

Струящийся таинственный свет, озарявший Таиду, таял.

Александр пытался удержать ее – тщетно… Таида исчезла. Но руки его продолжали сжимать боевое копье…

Стремительно вошел Гефестион:

– Царь, воины в смятении и не знают, что делать.

Приподнявшись на ложе, Александр в бешенстве закричал:

– Не знают? Прекрасно знают. Они давно хотели вернуться в Македонию. Пусть идут!

Гефестион взмолился:

– Александр!

– Прочь, все прочь! И ты тоже! Прочь!

Но Гефестион настойчиво повторял:

– Они хотят только одного – быть с тобой!..

Безумные глаза царя медленно приобретали осмысленное выражение. Он снова становился самим собой.

– Так вот что означало твое явление, светоносная! Ты принесла радостную весть!

Утром македонские воины собрались перед домом царя, сняли шлемы и все громче стали звать Александра. Он заставил прождать их несколько часов, потом вышел. Испустив громкий вопль, воины все как один попадали на колени.

К царю подошел один из командиров всадников Каллин.

– Ты видишь, царь, взрослые мужчины плачут. Ты называешь персов своими сородичами. Ты позволяешь им целовать себя. Эту честь ты ни разу не оказал ни одному македонянину.

Теперь лицо царя было залито слезами. Он крепко обнял Каллина и поцеловал его. Радостные крики пронеслись над площадью. Воины встали с колен и громко приветствовали своего полководца.

– Вы мои братья! – вскричал царь. – Вы все – так я вас и буду называть впредь. Братья!

Он подставил воинам щеку для поцелуя. На лице его играла счастливая улыбка триумфатора.

Через несколько дней старые, больные, усталые воины, запев на прощание пеан, ушли в Македонию. Царь щедро наградил их за многолетнюю службу. Но детей их и азиатских жен оставил у себя, чтобы не принести вместе с ними раздор в Македонию, где воинов уже давно ждали их македонские жены и дети.

Проводить воинов царь поручил Кратеру.

Македонские воины, стройно держа ряды, уходили все дальше и дальше на запад, оставляя покоренную ими Персиду.

Экбатаны в начале весеннего месяца элафеболиона сияли красотой пробуждающейся природы. Царя и его свиту встретила пьянящая прохлада гор и лесов. Могучие зубчатые стены, окружающие город, блестели яркими разноцветными красками.

В угоду богам сразу по прибытии в город Александр решил устроить эллинские игры и состязания.

Целые караваны с актерами, рапсодами и флейтистами спешили в Экбатаны.

Душа же Птолемея рвалась в Вавилон, куда должна была в скором времени прибыть Таида. Его терзали сомнения: правильно ли поймет и простит ли она ему женитьбу на Атакаме. Навряд ли. Но он должен убедить ее. Он передал с Неархом письмо и подарки для Таиды, но ни словом не упомянул о свадьбах в Сузах. Да и теперь он оставил Атакаму в Сузах, в доме ее отца. Птолемей решил сразу же по окончании эллинских игр и состязаний просить у Александра разрешения отправиться в Вавилон.

Каждый вечер в царском дворце устраивались пиры в честь новоприбывших актеров и друзей царя. Особо торжественно, с распростертыми объятиями был встречен любимый актер Александра Теттал.

Во время одного из пиров Гефестиону стало плохо, и он срочно удалился в свои покои. На следующий день состояние его здоровья ухудшилось. Все свободное время Александр проводил рядом с другом. Он пригласил к Гефестиону самого известного лекаря в Экбатане, грека по имени Главкий. Жрецам было приказано принести жертвы, моля богов об исцелении/Александр заклинал богов не отнимать у него друга.

На третий день Гефестиону стало совсем худо. Он пылал жаром и постоянно просил пить.

– Меня мучит жажда.

Гефестион потянулся за кратером с вином, но Александр не дал ему осушить кратер.

– Тебе нельзя пить вина. Нам предстоит много дел. Впереди Аравия. Я хочу, чтобы ты построил в Аравии новый город.

Но Гефестион впервые не слушал его.

В тот вечер устраивался пир в честь актеров, получивших призы за исполнение ролей в комедиях и фарсах. Александр вышел, чтобы проведать Гефестиона, вернувшись, он объявил, что тот спит и выглядит лучше.

Птолемей постарался успокоить царя:

– Гефестион сильный и выносливый, он выжил в аду Гидросийской пустыни, а уж с лихорадкой наверняка справится.

– Если это лихорадка… – невольно вырвалось у Александра.

Когда завершились состязания актеров, начались игры, которые царь особенно любил и подготовкой которых всегда тщательно руководил сам. Александр любил лично награждать победителей венками, за что пользовался уважением среди воинов.

В один из дней спортивных состязаний царь аплодировал юным бегунам. Место Гефестиона рядом с ним пустовало. Царь позволил себе присутствовать на соревнованиях, так как накануне другу стало лучше. Александр застал друга спящим. Дыхание его было легким, жар отступил, и царь подумал, что смерть на этот раз прошла мимо. Приказав Главкию не отходить от Гефестиона, Александр в сопровождении свиты отправился на состязания.

Это было красивое зрелище. Тонкие, бронзовые тела бегунов мчались, перегоняя друг друга. Мелькали их быстрые ноги.

Захваченный зрелищем царь вместе с вопящей от восторга толпой подбадривал соревнующихся.

И вдруг он увидел перед собой телохранителя Гефестиона, испуганного, бледного.

Уже через несколько минут Александр был в покоях друга. Слишком поздно. Гефестион был мертв. Молниеносно перед невидящим, ослепленным от слез взором царя пронеслось детство в Пелле, где он мальчиком играл со своим сверстником Гефестионом, затем беседы в роще с Аристотелем, где они вместе познавали науку мудрости философию, овладевали искусством вести беседу, на уроках владения оружием они также всегда были вместе, десять лет они сражались бок о бок.

А теперь Гефестион лежал на ложе, запрокинув лицо. Кто-то закрыл ему глаза. Сквозь слезы царь не разглядел кто. Александр упал на тело друга, сжимая его в объятиях, затем жалобно застонал.

Неожиданно Александр вскочил и уставился на вошедших в комнату, словно ища ответа на вопрос: кто виноват. И вдруг заорал:

– Где лекарь?

– В амфитеатре. На состязаниях.

– Привести немедленно.

Но лекарь уже входил в комнату. Александр, словно хищный зверь, метнулся к дрожащему от страха Главкию, схватил его, повалил на пол и стал бить ногами.

– Как ты посмел оставить его?

Главкий с трудом поднялся и стал клятвенно уверять Александра, что невиновен. Гефестион шел на поправку. Он отлучился всего на несколько часов. Но никакие уверения не помогли.

– Повесить! – приказал царь. – Немедленно.

И вновь повторилось то, что последовало за смертью Клита: три дня Александр не отходил от мертвого друга, ни о чем не мог говорить, укорял богов за их жестокость. Ему казалось, что жизнь кончилась и для него. Гефестиона больше нет! Нет!..

Оставшиеся игры были отменены. Развевающиеся на золоченых шестах знамена были заменены на траурные венки. Бальзамировщики из египтян, приглашенные к Гефестиону, занялись его телом.

Когда на третье утро Птолемей и Селевк вошли в покои царя, им показалось, что тот потерял рассудок. Александр стоял около своего ложа с кинжалом в руке и безжалостно кромсал им свои волосы.

– На погребальный костер кладут всего один локон, – напомнил тихим голосом Птолемей.

– Нет! – вскричал Александр, пятясь от друзей. – Ахилл остриг все свои волосы ради Патрокла.

Затем Александр осведомился:

– Лекарь повешен?

Селевк кивнул:

– Я приказал пригвоздить его тело к кресту.

Далее царь повелел:

– Остричь гривы всем армейским лошадям в знак траура.

Несколько дней подряд царь лично готовил ритуал похорон. Они должны были состояться в Вавилоне, новой столице его государства, где мавзолей Гефестиона мог бы стоять вечно. А здесь, в Экбатане, царь приказал Лисиппу воздвигнуть статую каменного льва в память об усопшем друге.

V

За несколько дней до прибытия в Вавилон для строительства нового флота и порта, во время одной из стоянок в гостинице на царской дороге Неарху приснился сон.

Иола в мокром, облегающем ее стройную фигуру хитоне стояла на камне посреди бескрайнего моря перед ним, восторженно кричащим ее имя. Казалось, что морская синяя гладь держит на своей поверхности их совершенные загорелые тела.

– И-о-л-а-а! И-о-л-а-а!

Он надел на возлюбленную венок из нежных роз, завернул ее мокрое тело в развевающиеся крылья своего гиматия.

Улыбаясь, Иола шутливо начала сдувать его с камня. Он, тут же поняв условия игры, рассмеялся. И, когда Иола в очередной раз дунула на него, упал в море.

Иола сняла с головы венок из роз и бросила ему для спасения.

Он поднырнул под венок и вынырнул с ним на голове.

Она весело, по-детски рассмеялась. И вдруг… исчезла…

Неарх остался один посреди бескрайнего моря. И снова стал звать подругу:

– И-о-л-а-а! И-о-л-а-а!

Но… теперь он был один среди безмолвной стихии.

Неарх проснулся рано утром с тревожным чувством и поспешил в дорогу. Он мчался до Вавилона без отдыха, меняя на станциях взмыленных лошадей. И только оказавшись перед домом, где его должна была ждать Иола, вспомнил о своей азиатской жене. Что он скажет Иоле? Может быть, вообще не стоит ни о чем говорить? Нет. Будет хуже, если Иола узнает от других. Он постарается ей все объяснить.

На пороге дома его встретила Таида. Лицо ее было печальным.

– Хайре, где Иола? – нетерпеливо спросил Неарх.

– Сначала пройдем в дом.

– Где Иола? Она осталась в Афинах?

Неарх пристально посмотрел на Таиду. Она молчала. Выражение ее глаз не на шутку встревожило Неарха.

Они прошли в комнату, удобно расположились в креслах друг против друга.

Таида сидела, опустив глаза. Когда она подняла их, Неарху стало не по себе от ее взгляда, и он переспросил:

– Где Иола?

С трудом, очень тихо Таида ответила:

– Нет больше Иолы. Ее убили.

Отважный триерарх не сдерживался перед Таидой, слезы градом катились по его лицу.

– Неужели я потерял ее?!

Подробно рассказав Неарху все о гибели любимой подруги, Таида неожиданно выплеснула ему в лицо скопившуюся обиду:

– И ты… даже ты, Неарх, посмел жениться на азиатке?

Обхватив голову руками, Неарх молчал. После долгого молчания виновато спросил:

– Откуда ты узнала об этом?

– О свадьбах в Сузах в Вавилоне знает каждый. Многие отправились туда вместе со своими дочерьми.

Гнев душил Таиду:

– Вы, сильные и мужественные люди, играли предписанные вам роли, словно актеры на сцене театра.

– Мы не могли не поддержать Александра. Это был продуманный царем план слияния двух наших народов.

Таида с презрением посмотрела на Неарха:

– Я понимаю. Царям положены браки по расчету. Они живут в мире без любви. Но ты, но Птолемей!.. Что говорить!.. Невесты были хороши собой, к тому же они из знатных родов – так почему бы и нет?

Неарх не мог произнести ни слова, а Таида безжалостно обвиняла:

– Иола никогда не смогла бы пережить этого предательства…

– Но после свадеб я ни разу не видел свою жену… И не знаю, увижу ли?..

– В этом бракосочетании есть что-то зловещее, противоречащее человеческому разуму, – еле слышно сказала Таида и разрыдалась.

Внезапно осознав всю горечь утраты, мужественный флотоводец тоже не смог сдержать рыданий. Как в бреду, он говорил и говорил:

– Я видел много чудес… Но самым большим чудом была для меня она. Иола помогала мне плыть между острых скал, одолеть голод, пить морскую воду… Для нее я достал со дна эти раковины.

Неарх вытащил из дорожного мешка огромные раковины… Диковинные морские дары переливались, искрились – красивые, необычные, загадочные…

– Я дошел до Великого Океана безмолвия. Кончилось наше плаванье, Иола!.. Кончилось наше плаванье…

Он в изнеможении закрыл лицо руками.

В печальных глазах Таиды застыли слезы. Она шептала:

– Эринии покарали нас!

Письмо от Птолемея и шкатулка с подарками остались у Неарха. Таида отказалась принять их.

Едва Птолемей переступил порог дома Таиды в Вавилоне, как ему показалось, что он попал в Афины. Когда успела Таида так преобразовать вавилонское жилище на свой вкус или она сняла этот дом у эллинов? Птолемея неприятно поразило то, что богатые халдеи прекрасно знали, где обитает знаменитая гетера. Сатрап Вавилона сам доставил прославленного военачальника на своих роскошных носилках к ее дому. Но это было сейчас неважно. Главное, что через несколько мгновений он увидит ее, мечты о встрече с которой волновали его сердце все эти долгие трудные годы похода.

Раб в греческом одеянии приветствовал Птолемея и тут же поспешил сообщить Таиде о его прибытии.

Внезапно Птолемей почувствовал, что в зале находится кто-то еще, и тут же обнаружил присутствие маленького мальчика.

Леонтиск шагнул вперед. Птолемей смотрел на него, а он – на Птолемея.

Отец и сын смотрели друг на друга, испытывая любопытство и восхищение. Леонтиск с замиранием в сердце глядел на настоящего, не игрушечного, военачальника – высокого, широкоплечего, сильного и загорелого, в настоящем шлеме с красным гребнем.

И Птолемей, глядя на этого ребенка – воплощение мечты о сыне, испытывал чувство радости. Ему редко не хватало слов, но сейчас он не знал, что сказать. В зал вошли двое телохранителей Птолемея, нагруженные подарками. Среди подарков были игрушечные солдатики, маленькие осадные машины, триеры, маленький щит и пара крошечных дротиков. Мальчик-раб, возрастом немного старше Леонтиска, ввел пони. Темнокожий мальчик низко поклонился Леонтиску – он тоже входил в число подарков.

Через несколько секунд Леонтиск забрался на пони со щитом в руках.

В зал вошел раб и доложил, что Таида ждет его.

Дойдя до комнаты Таиды, он тут же увидел ее.

Несколько секунд они стояли, молча изучая друг друга Каждый видел изменения, произошедшие в другом за несколько лет разлуки. Красота Таиды стала более законченной, достигшей вершины совершенства. Теперь это была молодая женщина в полном расцвете своей красоты.

Птолемей заговорил первым:

– Таида… после нескольких лет разлуки!.. Наконец-то…

– Птолемей!..

Глядя на его мужественное лицо, Таида видела, как много он пережил за эти годы.

– Я часто думал о нашей встрече. Какой она будет? Я так ждал, когда это произойдет.

– Я тоже ждала.

Птолемей шагнул к ней, обнял ее за талию.

– Нет, – тихо произнесла она.

Но он не обратил никакого внимания на этот протест, прижался к Таиде, чтобы поцеловать ее. Таида отвернулась и неподвижно застыла. Птолемей был уязвлен:

– Ты не рада мне? У тебя кто-то есть?

Она отчужденно посмотрела на него, и он впервые услышал резкие ноты в голосе Таиды:

– Ты позвал меня в Вавилон, чтобы сообщить, что женой доблестного Птолемея стала та, предки которой уничтожили весь мой знатный род?

От неожиданности Птолемей не знал, что ответить. После недолгого молчания он попробовал все объяснить:

– Таида, мы не могли пойти против воли Александра.

Гетера резко бросила:

– Каждый имеет то, чего достоин.

Птолемей заглянул ей в глаза:

– Ты презираешь меня?

Их взгляды скрестились, как острые кинжалы. Он прошел в комнату и устало опустился в кресло.

– Я исчерпал свои силы в походах по Индии. Александр торопится, за ним трудно угнаться, он мечтает завладеть всем…

– И живет в мире без любви, и вас заставляет жить также.

– Боги наделили Александра неистовой страстью. Она заражает…

У Таиды невольно вырвалось:

– Александр зовет туда, где все чужое… и песни, и танцы, и мысли…

Подумав, Птолемей объяснил:

– Царь поставил перед собой великую цель – породнить народы!

Таида тихим от волнения голосом спросила:

– А потом? Что потом? Кто удержит великое царство, которое он создал?

Отголоски прошедших лет пробудились в ней. Она подошла к нему, села рядом.

Таида всматривалась во что-то, видимое только ей. Лицо ее стало похоже на маску, только губы шептали:

– И быть тебе царем!.. Великим царем!.. А мне – гетерой!..

Острая душевная боль, боль любви, пронзила его. Он потянулся к ней, но она резко встала и твердо, превозмогая щемящую тоску, произнесла:

– Тебя ждет персиянка из знатного рода. А я – афинянка и не могу принять любви человека, забывшего о законах свободолюбивой Эллады. Уходи!..

Он нехотя поднялся:

– Кстати, Персей казнен.

– Это заслуженная кара.

Гетера смерила Птолемея долгим, прощальным взглядом.

Птолемей задержался у выхода, все еще ожидая, что она позовет его. Но она молчала.

Он медленно вышел.

Навсегда!..

Огромное войско Александра Великого двигалось к Вавилону. Царь скакал впереди войска угрюмый, замкнутый, забывший, что такой улыбка, и глядел вдаль, куда отправилась погребальная колесница Гефестиона.

Тяжкие испытания перехода через Гедросийскую пустыню, рана, которая постоянно давала о себе знать, и наконец потеря Гефестиона – все это сразило наповал его стойкое жизнелюбие.

Подъезжая к Вавилону, Александр увидел за городскими стенами величественное здание дворца вавилонских царей, вознесенное над городом.

Ликующая толпа народа, стоящая у ворот города, приветствовала его.

Царь встал лагерем на берегу Тигра, чтобы подготовиться к торжественному въезду в город.

На следующий день к нему явились халдеи в священных одеяниях с жезлами, усыпанными звездами. Александр встретил их в парадных македонских доспехах. Они попросили царя уединиться с ними. Оставшись наедине с царем, халдеи передали ему, что звезды говорят, будто ему грозит беда, если он войдет в Вавилон.

Александр верил в предзнаменования, как в добрые, так и в дурные. На этот раз он заподозрил неладное. Было потрачено целое состояние на восстановление Этеменанки, священной башни бога Мардука, однако жрецы задерживали строительство, используя деньги для более важных дел. Их доходы стремительно росли.

Халдеи упрашивали Александра идти на восток, в Сузы. Но все мечты, надежды и неотложные дела царя сходились в Вавилоне: новый порт, завоевание Аравии, похороны Гефестиона.

Когда же из города пришло известие о том, что каждый день прибывают послы из стран всего известного мира с просьбой о приеме, соображения государственной важности одержали верх над верой в магическое.

Устроенный Александром прием послов был столь великолепным зрелищем, что даже сомневающиеся начали верить, что Александр – сын бога, а значит и сам бог.

Пышный царский шатер, стоящий у самого берега Тигра, охраняли богато украшенные боевые слоны и воины-лучники. Послы стояли у входа в шатер, благоговейно застыв. В сопровождении распорядителя придворных церемоний послы миновали зал с колоннами, инкрустированными слоновой костью и серебром, и оказались в зале для приемов. В окружении македонских воинов с серебряными щитами и персидских «бессмертных», вооруженных копьями с наконечниками в форме гранатов, на золотом троне восседал Александр.

Послы явились с богатыми дарами, посоветовавшись с оракулами, так как отправлялись в далекое путешествие на встречу с самым великим человеком мира.

Александр, помня о предсказаниях, заявил, что, поскольку западные ворота неблагоприятны для его вступления в город, он обойдет Вавилон вокруг и вступит в него с востока.

Восточных ворот в Вавилоне не было, так как там простирались топкие болота с множеством мелких озер.

Александру пришлось вступить в город с северо-запада.

Ворота, через которые должен был проехать в своей колеснице царь, настежь растворили перед высокородными лицами свои железные крылья в пятьдесят локтей вышины. С каждой стороны этого входа возвышалось по укрепленной башне, и перед каждой из них был поставлен в виде стража высеченный из камня крылатый бык с человеческой головой и серьезным бородатым лицом.

Как только показался царь в позолоченной колеснице Дария, толпа разразилась громкими восклицаниями восторга. В этот день весь Вавилон был на ногах, чтобы приветствовать величайшего властелина мира. Крыши домов были заполнены женщинами и детьми, которые бросали на дорогу цветы при приближении процессии. Вся дорога была усыпана миртовыми и пальмовыми ветвями, а по обеим сторонам стояли тысячи вавилонян.

Как бы там ни было, вопреки всем знамениям, встретившие царя в Вавилоне новости сулили жизнь и удачу. Здесь выяснилось, что Роксана ждет ребенка.

Но всюду, где бы ни находился царь, его преследовали мысли о Гефестионе.

Пришла пора возводить костер.

Александр лично наблюдал за постройкой огромной платформы. Подножие будущего костра выложили красивыми плитками. На нем этаж за этажом сооружались новые ступени. Каждый ярус был украшен резными деревянными скульптурами. Наверху были сложены военные трофеи, и македонские, и персидские – оба народа таким образом воздавали почести умершему. А на самом верхнем ярусе лежали гирлянды из живых цветов. Внутри была построена лестница, чтобы усопшего с почестями вознести на самую вершину.

Это были поистине царские похороны, словно Александр замыслил все для самого себя.

Тело Гефестиона перед сожжением поместили в большом зале. Он лежал спокойный и торжественный. Александр по нескольку раз в день ходил взглянуть на друга, – скоро его не станет. Безумие, как и в день смерти Гефестиона, вселилось в душу Александра.

Лисипп подарил Александру бронзовый образ Гефестиона, что вызвало у него радость и слезы. Глядя в глаза скульптору, Александр проговорил:

– Мы родились в одном месяце, среди одного народа, во власти одних и тех же богов. Благодарю тебя, Лисипп. Ты подарил ему бессмертие.

Пришел назначенный день. Плечом к плечу стояли военачальники, сатрапы, жрецы, знаменосцы, глашатаи и музыканты.

Тело Гефестиона подняли наверх.

Александр был возбужден. Он первым бросил факел. Языки пламени рванулись вверх. Примеру царя последовали ближайшие соратники. Факелы посыпались к подножию пирамиды. Пламя заревело, рванулось вверх. Наверху оно окутало тело и взметнулось еще выше на фоне рассветного неба. Вскоре весь погребальный костер превратился в один гигантский факел. При его свете Таида видела одно лишь лицо.

Александр стоял не шелохнувшись. По щекам великого полководца текли слезы.

И глаза Таиды затуманились слезами. Она рванулась к Александру.

Молча они вглядывались в лица друг друга.

Обрезанные в знак траура волосы надо лбом, бледный, с запавшими щеками царь стоял перед ней.

Он тоже глядел на гетеру – и тоже не узнавал прежней Таиды – строгая, неумолимая, как судьба, стояла она перед ним.

– Вспоминал ли ты обо мне, царь?

Трагическая улыбка тронула неподвижное, как маска, лицо царя:

– Тебя невозможно забыть, божественная эллинка. – И добавил: – Я сказал правду.

Затем чистосердечно признался:

– Я устал от потерь. Вернейшие друзья сгорают на моем огненном пути.

Царь странно, как ребенок, с полными слез глазами повернулся к Таиде и с болью в голосе проговорил:

– Несравненный Гефестион… Он был для меня как Патрокл для Ахилла…

Речь его прервалась, он с трудом перевел дыхание.

– Я воздвигну ему памятник. Он простоит всего лишь несколько часов, но в людской памяти он будет жить вечно.

В душу Таиды прокралось беспокойство.

– Что же за памятник ты задумал, Александр?

С искаженным лицом, погруженный в безумные грезы, дрожащим голосом Александр произнес:

– Жертвенный костер, каких еще не видывал мир.

Низко опустив головы, стояли воины. Среди них были персы, мидийцы, эламиты, египтяне, халдеи.

– На этот огненный алтарь мы положим тысячу рабов, связанных по рукам и ногам. Пламя взметнется почти до небес, и рев его будет таким громким, что заглушит их вопли.

Губы Александра задергались, сверкнули глаза под золотистыми бровями:

– Я принесу эти жертвы не только Зевсу, но и всем богам.

На лице Таиды отразилась душевная боль, но она, превозмогая себя, заговорила:

– Ты – Александр Великий! Ты не сделаешь этого, не совершишь ужасное зверство.

Блеск глаз Александра потихоньку растаял, они приобрели снова осмысленное выражение. В лице появилось спокойствие и царское величие.

Таида с нежностью посмотрела ему в глаза:

– Позволь мне сказать, как ты можешь почтить память Гефестиона в тысячу раз сильнее, чем массовым сожжением людей. Гефестион был тебе в Македонии другом с детства. Устрой в его память македонский пир.

Лицо Александра просветлело:

– Я устрою этот пир, Таида!

Затем еле слышно произнес:

– Мне пора!

Он поспешно ушел. Вслед за ним, бросив прощальный взгляд на Таиду, удалился Птолемей.

Гетера грустно посмотрела им вслед:

«Увидимся ли мы еще раз?»

Она, опустошенная, стояла совсем одна.

Одна!..

И вдруг чья-то рука легла ей на плечо. Она обернулась. Перед ней стоял Лисипп, мудрый, добрый, все понимающий. Он протянул ей руки и крепко поцеловал.

– Твоя красота стала законченной и совершенной! Я хочу продлить твою жизнь на века. Люди должны всегда помнить, что на свете есть красота. Она должна доставлять радость, и ее надо беречь.

Таида прижалась к Лисиппу. И удивительный покой впервые за многие дни заполнил ее душу.

Скульптор проводил ее до дома, на прощание сказал:

– Я жду тебя в мастерской. За тобой будут посланы самые дорогие носилки.

И это говорил ей человек, ведущий уединенный, аскетический образ жизни.

«Неужели счастье любви снова посетит меня? Ведь художники подобны царям. Они могут вознести человека так высоко, как ни один царь в мире», – невольно подумала Таида.

VI

Носилки доставили Таиду к большому дому на территории царского дворца. Перед домом был разбит сад. Уже в саду Таида увидела статуи, обломки колонн и стен с барельефами. Настоящий музей!

На пороге дома стоял Лисипп. Его выразительное, словно вырубленное из камня лицо с крупными чертами светилось от радости.

– Это счастливый день для меня! – воскликнул он. – Ко мне явилась сама богиня любви!

Огромный зал заполняли скульптуры, бюсты… Стены были увешаны слепками, на полу лежали отдельные куски мраморных рук, ног, торсы, вазы…

В самом центре мастерской стояла законченная статуя Эрота. Стрела Эрота целилась в самое сердце Таиды.

– Привет тебе, Эрот! Бог любви, до конца дней буду поклоняться тебе!

В мастерской находились юные ученики скульптора. Улыбающийся Лисипп указал ученикам на Таиду:

– Афродита удостоила своим вниманием наше скромное жилище!

Ученики бросали на Таиду восторженные взгляды.

Лисипп обнял Таиду за плечи, повернул к себе. Внезапно схватился за сердце, чуть не упал, снова прижал руку к сердцу:

– Сердце мое болит! Бьется с утроенной силой! Я не выдержу этой боли!

Оценив юмор художника, гетера мгновенно изобразила на лице неподдельный страх, в испуге протянула ему руки на помощь.

Лисипп жестом попросил ее замереть, сказал быстро:

– Прошу застынь в этом движении, с этим испугом на лице!

Скульптор обратился к ученикам:

– Видите? Волосы, откинутые резким движением. Брови раскрылись. В линиях фигуры появилась жизнь.

Гетера влюбленно смотрела на Лисиппа.

– Но ты сказал – я причинила тебе боль!

Вместо ответа он очертил рукой в воздухе линии ее плеч, рук, стана.

– Смогу ли я создать статую, равную твоей красоте? Вот моя боль.

Один из учеников обратился к учителю:

– За кем из великих мастеров ты следуешь, Лисипп?

С волнением глядя на Таиду, скульптор ответил:

– За самой природой. Итак – решено. Ты будешь моей моделью! Я терпеливо ждал расцвета твоей красоты. Он пришел.

Гетера слушала его, как покорный ребенок. Ей так необходимы были именно сейчас эти слова. Глубокая нежность охватила все ее существо.

Лисипп внезапно попросил:

– Сбрось одежду. И стань на возвышение.

Таида без ложного смущения обнажилась и поднялась на возвышение в центре мастерской.

Восхищенно вздохнули ученики.

А взгляд художника уже мысленно поворачивал, кружил, со всех сторон прослеживал совершенство линий божественной афинянки: формы изящной головы, шеи, плеч, точеных рук, стройных ног… Он не мог оторвать от нее глаз – его поразила даже не безупречная пропорциональность ее фигуры, а нежно-белый, молочный цвет кожи, словно он был светящийся, как мрамор.

Вдоволь налюбовавшись и оценив это совершенное чудо природы, Лисипп наконец заговорил:

– Прекраснейшая из дев, ты уже усладила наш взор. Но наслаждение наших глаз стало бы еще полнее, если бы ты подарила им красоту движений.

Вскинув голову, Таида произнесла с готовностью:

– Буду танцевать! Только для тебя!

И белоснежная Таида неожиданно воспарила в грациозном прыжке, подхватив в руки развевающийся шарф. Воздушный как облако шарф то прикрывал, то обнажал ее совершенные формы, парил над головой, как летящая птица, обвивал тело, касался волос.

Гетера танцевала исступленно: это была хмельная вакханка из свиты Диониса. Бедра ее призывно трепетали, лицо напряглось от страсти.

Эрот, казалось, с изумлением наблюдал эту вакханалию чувств.

Это был танец для Лисиппа, только для него!

Движения гетеры становились все дерзостнее, исступленнее. Она заманивала Лисиппа, то приближалась, то упархивала, снова возвращалась и снова манила, хмельная от желания, внезапно вспыхнувшего в ней.

Вдруг Таида вплотную приблизилась к нему, на мгновение влетела в его распахнутые объятия и вновь умчалась в быстром кружении…

Взлетев на возвышение, она неожиданно остановилась.

Лисипп, сраженный, пал перед ней на колени и сказал:

– Бессмертные боги ничего лучшего, чем любовь и созерцание совершенной красоты, не дали людям.

Она стояла перед ним во всем блеске своей неотразимой красоты. Она победила! Он встал с колен и весело вскричал:

– Я буду учиться танцевать! Теперь я знаю, что есть мудрость рук и ног.

Таида, звонко рассмеявшись, обмотала себя и Лисиппа шарфом.

Он притянул ее к себе и тихо спросил:

– Ты хочешь принести мне в дар свою душу?

Гетера с облегчением вздохнула:

– Ты понял меня!

Впервые Таида не узнала всегда сдержанного Лисиппа. Она поняла, что это не будет кратковременный роман. Лисипп покорил ее силой своей души и таланта.

К вечеру, когда стемнело, они расположились в саду на траве.

– Спой, Таида, – попросил он. – Птицы уже уснули и не станут тебе мешать, хотя ты вполне можешь соперничать с птицами.

Таида запела. Лисиппу показалось, что время остановилось. Но тут же часы помчались с неимоверной быстротой, и он с ужасом подумал, что скоро Таида уйдет и его счастье закончится. Но гетера в совершенстве владела языком взглядов. Она прочитала во взгляде скульптора: «Я так люблю тебя! Могу ли я надеяться, что и ты полюбишь меня?» Она улыбнулась, и ее глаза ответили: «Я тоже полюбила тебя…» И снова она прочитала в его взоре: «Мы будем счастливы, Таида!» И ее глаза откликнулись: «Я знаю, я верю тебе».

На следующее утро Лисипп был в удивительном состоянии. Ему казалось, что весь мир в его руках. Он так бережно и осторожно касался камня резцом, словно это был не камень, а нечто живое. Он испытывал давно забытое чувство радости. Он снова вернулся к красоте! Ни одна работа не вызывала в нем такого упоения собственной силой, не одаривала его таким восторгом! И сам мрамор был так покорен и податлив, что скульптор не ощущал усилия. Скоро в камне стали вырисовываться контуры танцующей менады. И все время Лисипп не переставал думать о Таиде.

Судьба соединила их. Все закружилось с такой головокружительной быстротой, что уже через несколько месяцев Таида поняла, что Лисипп – это ее судьба и впереди у них вся жизнь.

Весной в Вавилоне было еще жарче, чем в Македонии летом. На поверхности Тигра и Евфрата плавали зловонные зеленоватые водоросли. По утрам над водой клубился серо-желтый туман. Ни малейшего дуновения ветерка.

Александр все больше и больше превращался в восточного правителя во всем: в одежде, манере вести себя, во внешнем виде и поведении окружающей его свиты. Но в глубине души он оставался македонянином.

Все персидские цари в это время года готовились к отъезду на отдых в Экбатану, но для Александра путь в этот город, так понравившийся ему своей живительной прохладой, был закрыт, – там умер Гефестион, самый дорогой ему человек. И царь стер из своей памяти даже название этого города, ставшего ему ненавистным.

Радость жизни, неутомимая энергия, раньше постоянно исходившие от царя, казалось, иссякли, померкли. Но работоспособность осталась прежней, ум был острым, как и в прежние времена, память – уникальной.

Здесь, в Вавилоне, Александр энергично взялся за новую реформу армии. Царь повелел Певкесту подготовить из двадцати тысяч молодых персов копьеносцев и лучников. Они вошли в македонские соединения: две первые и последние шеренги фаланги состояли из македонян, вооруженных сариссами, а промежуточные – из персов, стрелявших из луков и метавших копья поверх голов. Реформа создавалась в духе партнерства и в согласии с новой военной реальностью, требовавшей применения одновременно различных видов оружия. Персы и македоняне были теперь равны.

Второй страстью, охватившей снова царя, было завоевание Аравии, властители которой не прислали ему на поклон ни одного посла. Захват этой богатой страны позволит соединить Двуречье и Египет и возродить древний торговый путь. На этом царь не собирался останавливаться. Дальше он мечтал организовать путешествие под парусами вокруг Африки до Геркулесовых столбов.

Для аравийской кампании нужны были крепкие военные корабли, пригодные к плаванью в открытом море. На новых вавилонских верфях началось строительство кораблей и внутреннего порта, способного принять не одну флотилию. Трудно было раздобыть древесину для строительства судов. Земли на Евфрате и Тигре были бедны лесами. И в прекрасных парках Вавилона пали большие кипарисовые массивы.

Царь внимательно следил за строительством нового флота и причалов в порту.

Четыре месяца минуло с тех пор, как халдеи предупредили Александра о грозящей ему в Вавилоне беде. Александр забыл об этом пророчестве, связывая его с задержкой восстановления Вавилонской башни. Теперь по его прибытии в Вавилон строительство храма бога Мардука шло стремительными темпами. Храм с каждым днем возносился все выше и выше.

В один из дней Александр ненадолго оставил город. Это было всего лишь небольшое путешествие вниз по Евфрату. Александр любил реки. Во время плаванья он отдавал распоряжения Неарху: восстановить одни каналы, изменить русла других. В этих местах река имела множество рукавов. Царь стоял на носу триеры и внимательно смотрел вдаль.

Наконец они вышли в открытое море. Порывом ветра сорвало и унесло в воду его соломенную шляпу от солнца, которую он носил в Гедросии, и диадему, символ царской власти.

Один из гребцов, не раздумывая, прыгнул в море, выловил шляпу, а диадему надел на голову, чтобы не мешала рукам плыть. Высший знак царской власти на чужой голове – это предвещало беду. Все смотрели на царя, оцепенев.

Когда Александр по прибытии в Вавилон вызвал прорицателя Аристандра и поведал ему о случившемся, тот воскликнул:

– Прикажи немедленно убить этого человека, который осмелился воздвигнуть на свою голову знак высшей царской власти! Необходимо срочно уничтожить дурное предзнаменование.

Но Александр рассудил иначе:

– Он был проворнее других и желал мне только добра.

Царь лично отдал приказ казначею наградить гребца талантом серебра.

Александр ежедневно искал усталости, так как больше всего боялся свободных часов, во время которых на него наваливалась тоска и он вспоминал Гефестиона. Это было невыносимо.

Жарким летним днем царь в садах Семирамиды проводил смотр своих новых войск.

В пышном наряде персидских царей, с высокой тиарой на голове, Александр сидел на возвышении в саду на позолоченном троне. Теперь он прекрасно понимал, что означает для персов правильно построенная церемония. За спинкой трона собрался весь царский двор. Кресла, в которых расположились особо приближенные к царю, были значительно ниже царского трона и менее роскошны.

Перед ними, показывая отличную выправку, проходили молодые воины.

Царь изнывал от жары. Наконец, не выдержав, объявил перерыв и направился к бассейну, на ходу предупредив Птолемея:

– Освежусь в бассейне и продолжим.

Неарх обратил внимание, что дыхание Александра было неровным, словно он долго бежал. Заметив, что Неарх пристально его разглядывает, Александр успокоил друга:

– Немного поплаваю, и мне сразу станет легче. Просто сегодня невыносимо жарко.

Свита последовала за своим царем. Так полагалось у персидских царей, а значит, теперь полагается и ему, Александру.

Прохладно голубела вода в бассейне. Ничто во всем великолепном дворце не доставляло ему большего удовольствия. Царю нравился просторный бассейн, выложенный небесно-лазурными плитками. На этот раз царь плавал недолго. Купание не освежило его, жар не прошел. Не вытираясь, Александр накинул только легкий хитон, скорым шагом поднялся по мраморным ступеням на зеленую террасу к трону…

И в ужасе остановился.

Мужчина в грязных обносках, с ясно читавшемся на лице безумием сидел на царском троне. Это было самое тяжкое государственное преступление в Персидском царстве и самое ужасное знамение.

Кричали и оправдывались стражники:

– Мы не успели ему помешать! Персидский обычай запрещает прикасаться к трону царя.

Странный человек тупо смотрел на окруживших его людей, молчал. Его стащили с трона и увели, чтобы предать казни.

Персидские вельможи заволновались:

– Царство может остаться без царя…

Но никто из македонян не понял, о чем говорили персы.

Александр обратился к военачальникам:

– Продолжим завтра!..

Царю впервые стало страшно.

Наступил знойный месяц таргалион. Флотилия стояла на Евфрате, готовая отплыть к берегам Аравии. Неарх должен был выступить в поход со своими триерами первым. Новая страна, новый народ, новый путь, новые земли, новые лишения и новые жертвы, но главное – новая слава открытия неведомых берегов богатой Аравии ждали впереди сподвижников Александра.

День отплытия флота был уже назначен. Обильные жертвы Зевсу, Аресу, Посейдону были уже принесены.

Накануне отплытия Александр созвал на прощальный пир в честь Неарха всех своих ближайших соратников. На пиру много говорили о предстоящем походе, вспоминали прошлые битвы. Из залов царского дворца доносились нестройные голоса. Царь осушал кубок за кубком, отталкивал кувшин с водой, подносимый виночерпием, чтобы разбавить ему вино. Рядом с царем по левую руку сидела Роксана. Ее не покидали мысли о скором рождении сына. Она ежедневно обращалась к богине-матери Анахите, золотое изображение которой стояло в изголовье ее ложа, умоляя богиню оставить этого ребенка в живых. За этим же царским столом справа от Александра сидели Статира и Парисатис. Роксана, не в силах справиться с ревностью к соперницам, пронзила их ненавидящим взглядом. «Скоро, совсем скоро пробьет мой час», – старалась успокоить она себя.

Царь был странно, лихорадочно весел, много говорил о своих подвигах, сравнивал себя с Ахиллом, Гераклом и даже Зевсом-громовержцем. Но Птолемей, заметив, что царь раскраснелся и что его начинает бить озноб, обратился к нему, стараясь перекричать собравшихся гостей:

– Александр, ты нездоров. Если у тебя начинается лихорадка, тебе нельзя так много пить.

– Все уже проходит. Мне значительно лучше, – храбрился Александр. – Ничего страшного.

Он замолчал и вдруг тихо сказал:

– Пойду лягу. Немного посплю.

Царь встал, шатаясь направился к выходу. Телохранители последовали за ним.

У выхода Александр лицом к лицу столкнулся с Медием, своим новым другом.

– Я пришел за тобой, Александр. У меня уже накрыты столы. Выпей с нами вина за новый поход. Почти нас своим присутствием.

Веселый, остроумный Медий пришелся царю по душе. Их дружба после смерти Гефестиона крепла с каждым днем. Не обращая внимания на сильный жар, так как в Вавилоне это не было редкостью, в сопровождении избранных – Птолемея, Пердикки, Неарха, Евмена, Селевка, Певкеста и нескольких особо приближенных персидских вельмож – Александр согласился отправиться на ночной пир к Медию.

Снова пошел по кругу кубок Геркулеса. Едва пирующие осушили кубок, виночерпий Иолл наполнил его снова, предварительно попробовав вино со своей ладони.

Царь жадно, большими глотками стал осушать кубок, но внезапно передал его Птолемею, застонав, схватился за живот и рухнул с трона на пол.

Друзья отнесли Александра на руках во дворец и положили его на ложе. Лекарь, срочно вызванный к царю, не смог быстро облегчить его страдания. Измученный сильной болью Александр с трудом уснул, во сне метался, бредил. Его била лихорадка, преследовали тяжкие видения.

Он Снова шел по пустыне, увязал в раскаленном песке.

Шел один.

Где же друзья?.. Он снова томился от жажды, губы его высохли, потрескались…

В предсмертном бреду Александр летел в пропасть, беспомощно стараясь закрыть лицо от острых мечей, кинжалов, стрел, копий, которые безжалостно вонзались в него.

«Ты по-прежнему хотел бы завоевать мир? Но зачем тебе мир без любви?»

Это был нежный и печальный голос Таиды.

Гетера в образе плакальщицы, подставив руки, старалась замедлить его падение в пропасть.

Александр с трудом разомкнул глаза. Таида-плакальщица исчезла. У его изголовья вместо Таиды стояли военачальники. Царь задыхался. Жизнь, казалось, покидала его. Он хриплым голосом позвал:

– Неарх, где Неарх?

– Александр, я здесь!

– Через три дня отплываем. Я выздоровлю… выздоровлю, – голос не слушался царя.

– Мы ждем тебя, царь! Флот готов к отплытию в Аравию, – еле сдерживая слезы, проговорил мужественный флотоводец.

Многие вышли, не скрывая слез.

– Сколько раз был он на краю гибели.

– Удар меча расколол его шлем и едва не раскроил голову.

– А камень, едва не ослепивший его!.. А стрела, которая прошла через его грудь!..

– Но он всегда побеждал смерть.

Оглядев присутствующих мрачным взглядом, Птолемей сурово и очень тихо сказал Неарху, чтобы слышал только он один:

– А поразило его коварство.

Неарх прошептал:

– Трудно поверить… Яд!..

Все подавленно молчали.

Александр уже ничего не видел вокруг: он снова впал в забытье. В его слабеющем сознании эхом отдалось:

«Зачем тебе мир без любви?»

А из мглы на него надвигалось лицо Диогена.

«Сможешь построить гармоничное государство в этом несовершенном мире?»

Умные проницательные глаза философа стремительно растворились в черноте.

И снова он увидел Таиду. Она набросила на лицо черную прозрачную ткань и исчезла в зеленом луче света.

Один из военачальников, стоящий у ложа царя, сказал Птолемею:

– Сегодня покинул мир Диоген!

Птолемея пронзило страшное предчувствие. Он всмотрелся в мокрое от жара лицо царя. Александр, словно почувствовав его пристальный взгляд, открыл запавшие глаза. Голос его был еле слышен:

– Завтра срочно отплываем!

Неарх поспешил его заверить:

– Твой приказ для нас закон, царь! К отплытию в Аравию все готово.

Александр хотел поблагодарить Неарха, но не сумел – голос отказал ему. Многие заплакали.

– Боги, спасите нашего царя!

– Нашего полководца!

– Нашего друга!

Царь становился все слабее. Его попытки победить болезнь напряжением воли, той демонической силой, которая до сих пор ломала всякое сопротивление, на этот раз были бесполезны.

Военачальники плотным кольцом окружили ложе. Александр переводил взгляд с одного лица на другое.

Выступив вперед, Пердикка спросил:

– Александр, мы все молим богов о твоем здоровье. Но если… кому ты оставишь свое царство?

Александр собирался сказать что-то, но горло сдавило приступом кашля. Пердикка выпрямился и пробормотал:

– Он сказал – наилучшему!

Отдышавшись, Александр поманил к себе Пердикку, неимоверным усилием стащил с пальца перстень с царской печатью с изображением Зевса на троне и протянул его другу. Он избрал себе заместителя на то время, пока сам был слишком слаб, чтобы править. Более это не означало ничего.

В наступившей тишине снаружи послышался многоголосый гул.

Птолемей вышел взглянуть. Вскоре возвратился, подошел к ложу, склонился над царем:

– Александр, снаружи стоят воины, прошедшие с тобой все походы, и новые, молодые… Они хотят увидеть тебя.

Глаза Александра широко раскрылись. У него пропал голос, поэтому он только кивнул в знак согласия, взглядом прося впустить всех.

Евнух Багой, особо приближенный к царю в последнее время, осторожно приподнял подушки и голову Александра.

Воины вошли в спальню, чтобы проститься со своим полководцем и царем. Они плакали так сильно, словно завтра уже не увидят восхода солнца.

Воины шли и шли.

– Он приветствовал меня взглядом.

– Он вспомнил меня.

– Он улыбнулся мне.

И только молодой воин, почти мальчик, прошептал:

– Мир рушится!

И в этот миг Александр Великий навсегда покинул мир. Через несколько дней ему должно было исполниться тридцать три года.

Птолемей тихо обратился к ушедшему в другой мир Александру:

– Вот ты и стал богом!

Все склонились в скорбном молчании около ложа царя.

Таида тихо плакала на плече Лисиппа в его мастерской.

– Неужели его отравил Касандр, сын Антипатра?

– Навряд ли… – в раздумье ответил Лисипп. – Если бы это был яд, он умер бы сразу.

– А может быть, уже изобрели медленно действующие яды? Ведь Антипатр наверняка опасается своего смещения по прибытии Кратера в Македонию, – рассуждала Таида. – Многие говорят и о мести Аристотеля за гибель Каллисфена.

– Такой великий философ, как Аристотель, не мог совершить злодеяние, – отозвался Лисипп.

– И все-таки его отравили! – Таида разрыдалась. – Кто теперь разгадает эту загадку?

– Время! Только время расставит все на свои места.

Таида подошла к бюсту Александра. Лисипп не стремился приукрасить царя. В знакомом дорогом лице Таида увидела красоту правды. Чуть усталая улыбка, проницательный взгляд говорили о глубокой внутренней жизни, силе и мудрости. Это была застывшая в камне память о великом Александре.

«Зачем ты гнал от себя любовь? – мысленно обратилась она к Александру. – Ты так торопился жить… И что? Теперь твое огромное государство утонет в крови, пепле и слезах».

Она подошла к Лисиппу, с нежностью посмотрела на него:

– Ты подарил Александру вечную жизнь, великий Лисипп!

Глядя в глаза любимой, прекрасной женщине, художник тихо и скромно сказал:

– Может быть, может быть. Если грядущие раздоры не превратят все в пепел и осколки.

Таида печально улыбнулась:

– Твои мысли созвучны моим.

Гетера вдруг увидела на столе кубок Исиды. От удивления она вскрикнула:

– Лисипп, откуда он у тебя?

– Кубок Исиды? Я случайно увидел его в доме Птолемея. Кубок мне очень понравился, я попросил Птолемея продать мне его. А он взял и подарил.

– А ты пил из него вино? – загадочно спросила Таида.

– Да, и всегда в это время думал о тебе и мечтал о встрече с тобой.

– Это судьба, – тихо сказала гетера.

Лисипп взял Таиду за руку и подвел к скульптуре, накрытой тканью. Когда он сдернул ткань, Таида ахнула: менада-Таида была чудо как хороша!

– Да, прекрасная афинянка, это ты в быстром танце устремляешься за Дионисом!.. Красота должна доставлять радость людям!..

Они вышли в сад. На зеленой траве лежали обломки античных скульптур: часть лица, торс, кисть руки, складки одежды…

Лисипп перевел взгляд с Таиды на вечное небо с плывущими по нему облаками.

Москва

15.10.1999 – 2.04.2001

Примечания

АБИДОС – с VII в. до н. э. торговая колония Милета и опорный пункт в самом узком месте Геллеспонта. Использовался как плацдарм для войск Александра Македонского.

«АВЕСТА» – собрание священных книг, составлявшихся в течение многих веков; ранние части «Авесты» приписываются пророку Заратустре (см. Зороастр).

АГАМЕМНОН – в греческой мифологии царь Микен, сын Атрея и Аэропы, брат Менелая. Когда Парис похитил Елену, жену Менелая, Агамемнон встал в начавшейся по этой причине войне против Трои во главе греческого войска. После покорения Трои возвратился домой с плененной царевной Кассандрой и был убит женой Клитемнестрой. Смерть Агамемнона центральный эпизод «Илиады» Гомера.

АГОРА – у древних греков рыночная площадь, а также площадь для проведения собраний, игравшая роль центра городской общественной жизни.

АДОНИС – в греческой мифологии бог плодородия и растительности с центром культа в г. Библ. Возлюбленный Афродиты, убитый на охоте. Персефона и Афродита поделили молодого прекрасного бога между собой. Адонису было разрешено шесть месяцев в году пребывать на земле, а остальное время он должен был находиться в подземном царстве.

АИД – в греческой мифологии мрачный царь подземного мира, сын Кроноса и Реи, брат Зевса, Посейдона, Геры, Деметры и Гестии, супруг Персефоны.

АКИНАК – короткий меч.

АКРОПОЛЬ – возвышенная и укрепленная часть древнегреческого города (верхний город), господствовавшая над нижней его частью.

АЛЕКСАНДРИЯ – город, основанный в 332–331 до н. э. в Египте, в дельте реки Нил. Была из-за удобного расположения столицей Птолемеевской династии (323–30 до н. э.).

АМАЗОНКИ – в греческой мифологии женщины-воительницы. Амазонки терпели мужчин исключительно ради продолжения рода.

АМОН – высшее египетское божество. Изображался человеком с двумя перьями на голове либо с бараньей или с гусиной головой, так как священными животными в культе Амона считались баран и нильский гусь. В Фивах почитался как бог-создатель и бог плодородия.

АНАКРЕОНТ (ок. 570–478 до н. э.) – древнегреческий лирик. В своих стихотворениях воспевал мирские наслаждения: любовь (в т. ч. гомосексуализм), вино, пиры.

АНАНКА – в греческой мифологии божество необходимости, неизбежности; мать мойр – вершительниц судьбы человека. Между колен Ананки вращается веретено, ось которого – мировая ось, мойры же время от времени помогают вращению.

АНАХИТ – богиня-мать, богиня плодородия и любви в среднеазиатской мифологии.

АПЕЛЛЕС – выдающийся мастер древнегреческой монументальной живописи 2-й пол. IV в. до н. э., знаменитый художник античности. Стал придворным художником Александра Македонского. Наиболее известные картины Апеллеса: «Афродита Анадиомена», портрет Александра в образе Зевса. Произведения Апеллеса не сохранились.

АРАХНА («паук») – дочь Идмона, красильщика тканей из Колофона. Славилась как вышивальщица и ткачиха.

АРИСТОГИТОН – выходец из знатного афинского рода, вступил с Гармодием в заговор с целью убийства Писистратидов Гиппарха и Гиппия. Во время Панафинейского праздника в 514 г. до н. э. они осуществили свой замысел в отношении Гиппарха, а Гигатию удалось избежать опасности. Гармодий был изрублен телохранителями тирана на месте покушения. Аристогитон бежал, но был пойман, подвергнут пыткам и казнен. С V в. до н. э. за ними закрепилась слава тираноубийц и борцов за свободу (скульптурная группа тираноубийц работы Антенора). Их потомки пользовались особым почетом и уважением.

АРИСТОТЕЛЬ (384–322 до н. э.) – древнегреческий философ и ученый-энциклопедист, основатель перипатетической школы, учитель Александра Македонского.

АРТЕМИДА – в греческой мифологии богиня охоты, дочь Зевса и Лето, сестра-близнец Аполлона.

АРХОНТ – один из девяти ежегодно избирающихся высших должностных лиц в Афинах.

АСПАСИЯ – греческая гетера, родом из Милета, одна из выдающихся женщин Древней Греции, вторая жена Перикла.

АФРОДИТА – в греческой мифологии богиня любви и красоты.

АХЕЙЦЫ – одно из древнегреческих племен. В поэмах Гомера ахейцами называются все греки.

АХЕМЕНИДЫ – династия древнеперсидских царей, берущая начало от мифического царя Гахаманиса (гр. Ахаменис). Дарию I (522–486 до н. э.) предшествовали восемь правителей из рода Ахеменидов, среди которых были Кир II (559–529 до н. э.), Камбис (529–522 до н. э.). За Дарием I следовали Ксеркс (486–465 до н. э.), Артаксеркс I (464–425 до н. э.), Ксеркс II (425–424 до н. э.), Дарий II (424–404 до н. э.), Артаксеркс II (404–358 до н. э.), Артаксеркс III (358–338 до н. э.), Арсис (338–336 до н. э.) и Дарий III (336–330 до н. э.).

АХИЛЛ – в греческой мифологии сын Пелея и Фетиды, один из храбрейших греческих героев, осаждавших Трою.

АЯКС – после Ахилла самый сильный и отважный герой Троянской войны. Он отбил у троянцев труп Ахилла, но был побежден Одиссеем в споре за его доспехи.

БАКТРИЯ – область, лежащая между реками Хиндукуш и Амударья. Расположена в северной части Афганистана. В начале VI в. до н. э. Бактрию завоевали мидяне, в середине этого же века она попала под персидское господство. В IV в. до н. э. область была включена в империю Александра Македонского.

БОЭРАМИОН – 2-я половина сентября – 1-я половина октября.

БРИАКСИЙ – древнегреческий скульптор 2-й пол. IV в. до н. э. Участвовал в изготовлении фризов северной стороны Галикарнасского мавзолея. Создатель образа Сараписа.

БУЛЕВТЕРИЙ – в древнегреческих полисах место заседаний государственного совета (буле), которому поручалось ведение важнейших политических дел.

ВАВИЛОН – греческое наименование города Бабилима («Врата бога») на реке Евфрат. Был столицей Древнего и Нового Вавилонского царства, значительным культурным и хозяйственным центром. В 538 г. до н. э. Вавилон был завоеван персами, в 331 до н. э. – Александром Македонским, затем захвачен полководцем Александра Селевком и вошел в состав царства Селевкидов.

ВАВИЛОНСКАЯ БАШНЯ – священная башня (зиккурат) в честь бога покровителя Вавилона Мардука. Вавилонцы называли ее Этеменанка. Считалась одним из семи чудес света.

ВАРКАЗАН – 2-я половина октября.

ГАРМОДИЙ – сообщник тираноубийцы Аристогитона.

ГЕГЕМОН (вождь, главнокомандующий, властелин) – в Древней Греции человек, наделенный определенной властью в рамках гегемонии.

ГЕДРОСИЙСКАЯ ПУСТЫНЯ – название современного Белуджистана. Греки познакомились с Гедросийским пустынным плато внутри области на высоте 1000 м над уровнем моря, когда Александр Македонский совершил утомительный обратный марш из Азии.

ГЕКАТА – в греческой мифологии богиня мрака, ночных видений и чародейства. Изображение Гекаты помещалось на распутье или перекрестке дорог, где ей обычно приносили жертвы.

ГЕКЗАМЕТР – стих, состоящий из шести стоп.

ГЕКТОР – в греческой мифологии первенец и самый выдающийся из сыновей троянского царя Приама и Гекубы, муж Андромахи. Предводитель троянцев в Троянской войне, нанес большой урон грекам, их лагерю и кораблям, убил в поединке Патрокла. Погиб в единоборстве с Ахиллом, мстившим ему за своего друга Патрокла.

ГЕЛЛЕСПОНТ – длинный узкий пролив (современные Дарданеллы) между Малой Азией и Херсонесом Фракийским, соединяющий Мраморное море с Эгейским.

ГЕРАКЛ – любимейший герой греческих сказаний, сын Зевса и Алкмены. Совершил 12 подвигов: 1. Задушил неуязвимого немейского льва. 2. Убил лернейскую гидру. 3. Поймал быструю керинейскую лань. 4. Уничтожил птиц-людоедов из болот Стимфалоса в Аркадии. 5. Поймал эриманфского вепря. 6. Очистил конюшни Авгия. 7. Укротил огнедышащего критского быка. 8. Укротил пожирающих человеческое мясо коней фракийца Диомеда. 9. Добыл пояс Ипполиты. 10. Пригнал скот Гериона, во время этого похода воздвиг Геркулесовы столбы. 11. С помощью Атланта достал яблоко Гесперид. 12. Спустился в подземный мир, одолел адского пса Цербера и привел его живым на поверхность земли.

ГЕРКУЛЕСОВЫ СТОЛБЫ – в древности так назывались предгорья Абилы (ныне Сеута) на африканском и европейском берегах Гибралтарского пролива. Геракл обнаружил Геркулесовы столбы по пути к великану Гериону или, по другой версии, сам соорудил их.

ГЕРОДОТ (ок. 484–425 до н. э.) – древнегреческий историк. Предпринял продолжительные путешествия (между 465 и 444 до н. э.). Оставил после себя записанное на ионийском диалекте «Изложение событий» из 9 книг. Каждая книга названа именем одной из девяти муз. Геродот проследил историю отношений между древневосточными деспотиями (Азия) и греческими рабовладельческими государствами.

ГЕТАЙРЫ – у Гомера ближайшие друзья и свита вождей, у македонян – советники и сопровождающие царя, а также знать, служащая в тяжеловооруженной коннице.

ГЕТЕРА – в Древней Греции спутница, женщина, ведущая свободный, независимый образ жизни. Известные гетеры были хорошо образованы, знали музыку, философию, литературу, играли заметную роль в обществе.

ГИМАТИЙ – древнегреческая верхняя одежда в форме плаща для мужчин и женщин.

ГИПАСПИСТЫ – пехотные части в армии Александра Македонского. Служили связующим звеном между флангами тяжеловооруженных воинов и активными кавалерийскими флангами. Кроме того, в войске Александра имелись юные гипасписты – пажи из благородных македонских фамилий, род гвардейского подразделения.

ГИППАРХ – сын тирана Писистрата из Афин. Был убит в 514 до н. э. Гармодием и Аристогитоном (см.).

ГИППАРХИЯ – конное подразделение в македонском войске.

ГИППОКРАТ (ок. 460–370 до н. э.) – древнегреческий врач из семьи потомственных врачей.

ГОМЕР – поэт, стоящий у истоков греческой литературы, имя которого связано с древнейшим литературным жанром греков, героическим эпосом, особенно с «Илиадой» и «Одиссеей». Принято считать, что Гомер жил приблизительно в VIII в. до н. э.

ГРАНИК – река на северо-западе Малой Азии (Троада). Здесь Александр Македонский в 334 до н. э. одержал победу над персами.

ДАРИЙ I – персидский царь (522–486 до н. э.). Укрепил основанное Киром Великим и объединившее много народностей Персидское царство.

ДАРИЙ III – последний царь (338–330 до н. э.) из династии Ахеменидов. Потерпел поражение от Александра Македонского.

ДЕМЕТРА – в греческой мифологии богиня плодородия и земледелия, дочь Кроноса и Реи, сестра и супруга Зевса, от которого она родила Персефону.

ДЕМОКРИТ (460–371 до н. э.) – древнегреческий философ, главный представитель античной атомистики.

ДЕМОСФЕН (384–322 до н. э.) – афинский оратор и политический деятель. Идейный вождь в борьбе против Филиппа и Александра Македонских, в которых видел опаснейших врагов греческих свобод.

ДИОГЕН СИНОПСКИЙ (ок. 412–323 до н. э.) – древнегреческий философ-киник. Несмотря на свое знатное происхождение, вел аскетический образ жизни. Диоген жил в бочке (пифосе).

ДИОМЕД – древнегреческий герой, участник Троянской войны, царь Аргоса.

ДИОНИС – в греческой мифологии бог виноградарства и виноделия, сын Зевса и Семелы.

ДРИАДЫ – в греческой мифологии нимфы, живущие в деревьях. Согласно поверьям, умирали с гибелью дерева.

ДРОТИК – небольшое метательное копье. Дротик был до 2 м длиной и 2 кг весом, имел длинный наконечник.

ЗЕВС – в греческой мифологии верховный бог, отец богов и людей, сын Кроноса и Реи.

ЗОРОАСТР (греческая форма имени Заратустра; 1-я треть I тыс. до н. э.) – древнеперсидский жрец и пророк. Был сыном жреца, стал реформатором религии древних персов, получившей название зороастризм. Составил древнейшую часть «Авесты». Для греков Заратустра был образцом великого мудреца, мага и философа.

ИЛА – отряд конницы в македонском войске, около 300 всадников.

ИЛИОН – эолийская колония близ древней Трои со святилищем Афины Илионской. Второе название Трои, по которому получила название «Илиада».

ИОНИЯ – область, лежавшая на западном побережье Малой Азии, близ Лидии и Кари, с островами Хиос и Самое и с двенадцатью городами.

ИСИДА – в египетской мифологии богиня плодородия, воды и ветра, символ женственности, семейной верности. Сестра Осириса и его супруга.

ИСС – город на побережье Киликии, где в 333 г. до н. э. Александр Македонский разбил Дария III и обеспечил тем самым господство над Малой Азией как основу для завоевания Египта.

ИШТАР – в аккадской мифологии центральное женское божество, богиня плодородия и плотской любви, богиня войны и распри. Иштар считалась покровительницей гетер.

КАЛИПСО – в греческой мифологии нимфа, дочь титана Атланта, владелица острова Огигия. Калипсо держала у себя в течение семи лет Одиссея, скрывая его от остального мира, но не смогла заставить его забыть родину.

КАЛЛИСФЕН (370–327 до н. э.) – древнегреческий историк, внучатый племянник Аристотеля, принимал участие в персидских походах Александра Македонского как историограф, создал произведение, в котором возвеличил деяния царя. Причиной их разрыва стал отказ Каллисфена падать ниц перед царем. Каллисфен был казнен по приказу Александра.

КАНФАР – древнегреческий сосуд для питья в форме кубка с двумя ручками, преимущественно на высокой ножке, изготавливался из обожженной глины или металла, атрибут Диониса.

КЕНТАВРЫ – в греческой мифологии полулюди-полукони, потомки Иксиона и Нефелы. На свадьбе царя лапифов Пирифоя они пытались похитить женщин, и прежде всего невесту. Разгорелась битва между лапифами и кентаврами. Кентавры потерпели поражение.

КИБЕЛА – фригийская богиня материнской силы и плодородия.

КИКЛАДЫ – острова в Эгейском море, напоминающие круг.

КИНИКИ – значительная школа греческой философии. Название свое получила либо от Киносарга – холма в Афинах с гимнасием, где занимался с учениками Антисфен, основатель школы, либо от слова «кинос» (собака), поскольку Антисфен считал, что жить следует «подобно собаке». Главные представители кинической школы – Антисфен и Диоген Синопский. Согласно учению киников, конечная цель человеческих устремлений – добродетель, она совпадает со счастьем. Добродетель заключается в умении довольствоваться малым и избегать зла.

КИР II ВЕЛИКИЙ – первый царь государства Ахеменидов (558–529 до н. э.). Завоевал Мидию, Лидию и Вавилонию. Согласно античной традиции, Кир II был смел, добр и терпим к покоренным народам. Он освободил иудеев из вавилонского плена, восстановил Иерусалим. Жизнь Кира Великого описал Геродот. В романе «Воспитание Кира» («Киропедия») древнегреческий писатель и историк Ксенофонт представил его идеалом правителя.

КИФАРА – один из самых распространенных струнных щипковых музыкальных инструментов античной Греции.

КНИД – дорийский портовый город на одном из полуостровов юго-западной части Малой Азии, известность ему принесла школа врачей и святилище Афродиты.

КОРИНФ – крупный дорийский торговый город на Истме с гаванями в Сароническом и Коринфском заливах. В 337 г. до н. э. был центром Коринфского союза, гегемоном которого был объявлен Филипп Македонский, отец Александра Македонского.

КРЁЗ (560–547 до н. э.) – последний царь Лидии. Был известен своим богатством и щедростью. Имя Крёза вошло в поговорки и легенды.

КСЕРКС – персидский царь (486–465 до н. э.), сын и преемник Дария I. Вступил на трон во время внутренних смут (восстаний в Египте и Вавилонии). После их усмирения продолжал дело отца – создание мировой персидской монархии. Тщательно подготовившись, Ксеркс выступил против Греции. Война, поначалу успешная для персов (им удалось разрушить Афины), окончилась рядом сокрушительных поражений – при Саламине, Платеях и Микале.

ЛАПИФЫ – в греческой мифологии многочисленное племя гигантов, обитавшее в Северной Фессалии.

ЛАЭРТ – в греческой мифологии отец Одиссея.

ЛЕОХАР – древнегреческий скульптор, жил в IV в. до н. э. в Афинах, современник Праксителя. Участвовал в создании фриза мавзолея в Галикарнасе. Ему приписывают создание статуи Аполлона (позднее названной «Аполлон Бельведерский»).

ЛЕСБОС – плодородный остров недалеко от Эолиды. С Лесбосом связана жизнь и деятельность выдающихся древнегреческих поэтов (Сапфо, Алкей) и философов (Эпикур).

ЛИКУРГ (ок. 390–324 до н. э.) – государственный деятель и оратор, сторонник аристократической партии, игравший значительную роль в политической жизни Афин, ученик Платона и Сократа, приверженец Демосфена:

ЛИРА – струнный музыкальный инструмент.

МЕСОПОТАМИЯ (гр. – Междуречье) – страна в бассейне рек Тигр и Евфрат.

МЕТАГЕЙТНИОН – 2-я половина августа – 1-я половина сентября.

МИЛЕТ – город на юго-западном побережье Малой Азии. Во II в. до н. э. заселен греками, в VIII в. до н. э. превратился в крупный полис, игравший значительную роль в морской торговле.

МИСТЕРИИ (таинства) – у древних греков и римлян, народов Древнего Египта и Востока обряды эзотерических религиозных обществ. Только посвященные (мисты) имели право присутствовать при ритуальных действиях. Считалось, что мистам, прошедшим посвящение, гарантировалось нравственное очищение и духовное возрождение. Элевсинские мистерии в Греции в честь Деметры восходили, по-видимому, к празднествам плодородия.

МОЙРЫ – в греческой мифологии богини судьбы.

МУСЕЙОН (гр. – место пребывания муз) – первоначально место, посвященное музам, затем созданное Птолемеями в начале III в. до н. э. в Александрии Египетской и отданное под покровительство муз научное учреждение, в котором занимались исследованиями в области астрономии, математики, ботаники и зоологии с использованием самого современного для того времени оборудования. Мусейон просуществовал до III в. н. э.

НАВУХОДОНОСОР (605–562 до н. э.) – царь Вавилонии, вытеснил египтян из Передней Азии. Во время войны с Сирией и Палестиной разрушил Иерусалим и увел в плен большую часть населения Иудеи. Предание о его могуществе и возведенных им постройках сохранилось в иудейских (Библия, Талмуд) и греческих источниках (Геродот).

НЕМЕСИДА – в греческой мифологии богиня возмездия, дочь Никты (ночи), именуемая также Адрастеей («неотвратимой»). Она наблюдает за справедливым распределением благ среди людей и обрушивает свой гнев на тех, кто преступает закон.

НЕРЕЙ – в греческой мифологии морское божество, старик кроткого нрава, сын Понта и Геи. От своей супруги Дориды имел 50 дочерей – нереид.

НИКА – в Древней Греции персонификация победы. Крылатая Ника – непременный атрибут Зевса и Афины, которые изображались с фигуркой Ники в руках.

НИМФЫ – в греческой мифологии низшие божества, олицетворявшие силы природы, часто считались дочерьми Зевса. Нимфы – прекрасные молодые девушки, проводят время на лоне природы в пении, играх, вождении хороводов. Иногда они сопровождают богов, близких к природе, Аполлона, Диониса, Артемиду, или делят общество сатиров.

ОДЕОН – античный крытый театр для музыкальных представлений.

ОДИССЕЙ – в греческой мифологии «хитроумный», храбрый герой троянского цикла, царь Итаки, сын Лаэрта. Он дал совет грекам построить троянского коня. После завоевания Трои, во время своего десятилетнего возвращения домой пережил множество приключений.

ОКС – древнее название реки Амударья, берущей начало в горах Памира и впадающей в Аральское море.

ОМФАЛА – в греческой мифологии царица Лидии, которой по приказанию дельфиского оракула в наказание за убийство Ифита был отдан в рабство Геракл.

ОНЕСИКРИТ – ученик Диогена Синопского, принял участие в походе Александра Македонского в Индию. Был главным штурманом в экспедиции Неарха между устьями рек Инд и Евфрат.

ОРАКУЛ – так называлось в древности место, обыкновенно в святилище, где получали ответ божества на заданный вопрос, а также само прорицание божества. Оракулы давались в различных формах: при помощи жребия, знамений, снов, в форме изречений. Существование оракула было во многом обусловлено религией Аполлона – важнейшего бога-прорицателя.

ПАЛАНКИН – носилки в форме кресла или ложа. Заимствован из стран Востока. В Греции стал известен лишь в IV в. до н. э.

ПАНАФИНЕИ – основной праздник в честь богини города Афин, праздновался раз в четыре года в середине лета.

ПАНЕГИРИК – хвалебная речь на праздничном собрании.

ПАТРОКЛ – в греческой мифологии один из героев Троянской войны, друг Ахилла. Убит Гектором.

ПЕАН – в Древней Греции песня, исполняемая в качестве искупления, перед началом битвы, при праздновании победы.

ПЕЛЕЙ – в греческой мифологии отец Ахилла.

ПЕРИКЛ (495–429 до н. э.) – крупнейший афинский государственный деятель, демократ. Время его деятельности было самой блистательной эпохой в истории Афин.

ПЕРСЕПОЛЬ – один из городов-резиденций персидских царей, построен Дарием I.

ПЕРСЕФОНА – в греческой мифологии богиня царства мертвых. Дочь Зевса и Деметры, супруга Аида, который с разрешения Зевса похитил ее.

ПИАНЕПСИОН – 2-я половина октября – 1-я половина ноября.

ПИНДАР (522–446 до н. э.) – знаменитый древнегреческий поэт-лирик, происходивший из старинного аристократического рода.

ПИФАГОР (ок. 540–500 до н. э.) – греческий филосов с острова Самос, основатель пифагорейской школы. Совершил путешествие в Египет и Вавилон. Развил учение о числах.

ПИФОС – в Древней Греции большой яйцевидный сосуд для хранения зерна из обожженной глины, дерева.

ПЛАТОН (427–347 до н. э.) – один из выдающихся древнегреческих мыслителей, происходил из древнего афинского аристократического рода. Потрясенный судом и казнью своего учителя Сократа, разработал проект государственного устройства, основанного на справедливости, создав в результате философию объективного идеализма. В 388–387 гг. до н. э. основал в Афинах собственную школу – Академию, члены которой занимались главным образом математикой и построенной на ее основе своеобразной диалектикой.

ПОЛИКЛЕТ – древнегреческий скульптор 2-й пол. V в. до н. э., работал в Аргосе, Афинах, Эфесе, Олимпии. Ему принадлежит статуя «Дорифор» («Копьеносец»); считается, что это статуя Ахилла. Поликлету приписывается также «Диадумен», статуя юноши, обвязывающего голову повязкой победителя. Свойственная Поликлету пропорциональность, бравшаяся позднее за образец, подчеркивает динамичную выразительность тела. Наряду с Фидием принадлежит к представителям высокой классики.

ПОЛИС – город-государство, особая форма социально-экономической и политической организации общества, типичная для Древней Греции.

ПОСЕЙДОН – в греческой мифологии бог морей.

ПРАКСИТЕЛЬ (ок. 390–330 до н. э.) – древнегреческий скульптор, представитель поздней классики, завершающего этапа искусства полисов. В образе «Афродиты Книдской» создал одну из первых скульптур обнаженной богини любви. Наиболее известные работы: «Гермес Олимпийский», «Аполлон, убивающий ящерицу», «Пьяный сатир», «Артемида Габийская».

ПРИАМ – в греческой мифологии царь Трои.

ПРИАП – в греческой мифологии бог плодородия.

ПСИХЕЯ (гр. – душа и бабочка) – в греческой мифологии олицетворение души, дыхания.

РАПСОД – древнегреческий странствующий певец.

РИСТАНИЯ – в античности ристания, соревнования на спортивных колесницах, были видом спорта, особо культивируемым в среде правящих классов.

САЛАМИН – остров с городом того же названия между восточным побережьем Аттики и южным мегарским побережьем. Во время персидских войн остров служил афинянам убежищем. В 480 г. до н. э. в Саламинском проливе произошла знаменитая морская битва, во время которой персидский военный флот, состоявший из больших, малоподвижных кораблей, был полностью разгромлен маленькими, юркими греческими триерами.

САПФО – выдающаяся поэтесса античности. Родилась около 650 г. до н. э. на острове Лесбос.

САРДЫ – столица Лидийского царства.

САРИССА – длинное, до 6 м копье.

САТРАП – во времена Дария I наместник персидского царя. Сатрапы во вверенных им областях государства (сатрапиях) взимали налоги, вершили суд, набирали войска, следили за спокойствием и порядком. В руках сатрапов была сосредоточена военная и гражданская власть, что давало им большую самостоятельность, которой они часто злоупотребляли.

СЕМИРАМИДА – вавилонская царица, в правление которой были выстроены знаменитые ирригационные и оборонительные сооружения. Предполагается, что это была царица Шаммурамат (IX в. до н. э.). Предание же о висячих садах Семирамиды – одном из семи чудес света – не имеет отношения к Шаммурамат, так как они были выстроены только в VI в. до н. э.

СЕСТ – портовый город в Херсонесе Фракийском напротив горы Абидос, в самом узком месте пролива Геллеспонт.

СИЗИГАМБИС – дочь персидского царя Артаксеркса II, мать Дария III.

СИМПОСИОН – пир, участники которого увенчивали себя венками, пускали чашу с вином по кругу.

СИНЕДРИОН – в древности название советов, облеченных решающей властью внутри некоего политического образования. Синедрион эллинов, созданный в Коринфе в 337 г. до н. э. и объединивший все греческие государства, присоединившиеся к Македонии, просуществовал до 324 г до н. э.

СКИФОРИОН – 2-я половина июня – 1-я половина июля.

СКОПАС – древнегреческий скульптор и архитектор ГУ в. до н. э., работал над фризом мавзолея в Галикарнасе (восточная сторона).

СОГДИАНА – область в Средней Азии, в междуречье Окса (ныне Амударья), отделявшего ее от Бактрии, и Яксарта (ныне Сырдарья). Расположена в основном на территории современного Узбекистана.

СОКРАТ (470–399 до н. э.) – древнегреческий философ. Жил в Афинах. Письменных трудов не оставил. Диалоги Платона и Ксенофонта – важнейшие источники для изучения деятельности Сократа как философа и воспитателя.

СОЛОН (ок. 640–560 до н. э.) – афинский политический деятель и поэт из знатного аристократического рода. В античное время Солон был причислен к Семи мудрецам.

СОФОКЛ (496–406 до н. э.) – один из трех великих античных трагиков.

СПИТАМЕН – бактрийский вельможа, проявивший незаурядный военный талант. Руководил восстанием среднеазиатских народностей, бактрийцев и согдийцев, против Александра Македонского в 329–328 до н. э. Был убит своими союзниками.

СТАДИЙ – мера длины, равная 176,6 м.

СТРАТЕГИ – в Древней Греции члены выборной коллегии из 10 человек, осуществлявшие верховное командование армией и флотом.

СФИНКС – у древних египтян существо с телом льва и головой человека, олицетворение царя или бога солнца.

ТАЛАНТ – у Гомера встречается впервые в значении «чаша весов». Талант – самая крупная единица массы и денежно-счетная единица в Древней Греции. Как единица массы равнялась 26,2 кг. Из одного таланта чеканили 6000 драхм.

ТАРГАЛИОН – 2-я половина мая – 1-я половина июня.

ТАРТАР – в греческой мифологии мрачная бездна в глубине земли, находящаяся на таком же отдалении от ее поверхности, как земля от неба, окруженная медными стенами и рекой Пирифлегетон. Тартар считался нижней частью преисподней, в которой томились Кронос и богопреступники (титаны, Титий, Тантал, Сизиф).

ТИР – финикийский приморский город.

ТИХЕ («случайность») – в греческой мифологии божество случая. Символизирует изменчивость мира, его неустойчивость и случайность.

ТОЛОС – архитектурное сооружение круглой формы с колонным залом внутри, использовалось в культовых целях.

ТРИЕРА – в Древней Греции простое по конструкции, маневренное военное гребное судно с тремя рядами весел.

ТРОЯ – город на северо-западе Малой Азии. Троя была сожжена Парисом после похищения Едены.

ФАЛАНГА – в древнегреческой армии тесно сомкнутое линейное воинское построение, состоящее из нескольких шеренг тяжелой пехоты. Македонская фаланга состояла из 16–18 тысяч воинов и была построена в 8, 10, 12 или 24 шеренги.

ФЕМИСТОКЛ (524–459 до н. э.) – афинский государственный и военный деятель. Ратовал за создание военного флота – гарантии безопасности Афин. В 480 г. до н. э. дал генеральное сражение персам в Сароническом заливе и одержал полную победу.

ФИБУЛА – в древности пряжка для скрепления одежды, состоящая из иглы и скобы.

ФИДИЙ – выдающийся древнегреческий скульптор периода высокой классики, живший в V в. до н. э. Под его руководством исполнено скульптурное убранство Парфенона, некоторые скульптуры сделаны его руками. Он является создателем «Афины Промахос» на Акрополе.

ФИЛИПП II (ок. 382–336 до н. э.) – царь Македонии (с 359 до н. э.), положил основу македонскому господству в Греции и создал предпосылки для учреждения мировой державы своего сына, Александра.

ФРИЗ – часть ионийского антаблемента между архитравом и карнизом, часто украшается декоративными элементами.

ХАММУРАПИ – вавилонский царь в 1792–1750 до н. э. Во время правления Хаммурапи Вавилон становится великой державой. Многие века ценились изданные им законы. Его называли «совершеннейшим из царей».

ХАРИТЫ – в греческой мифологии богини красоты и женской прелести, сопровождали Афродиту, Диониса, Аполлона, их часто можно было встретить в обществе муз.

ЭДИП – в греческой мифологии сын фиванского царя Лая и Иокасты, отец Антигоны, Иомены, Этеокла и Полиника. Дельфийский оракул предсказал, что Эдип в будущем станет убийцей своего отца и супругом матери. Миф об Эдипе в античной литературе разрабатывали Софокл и Сенека-младший.

ЭЛАФЕБОЛИОН – 2-я половина марта – 1-я половина апреля.

ЭЛЕВСИН – древнегреческий город со знаменитым святилищем мистериального культа, расположенный в 22 км от Афин, с которыми был связан священной дорогой. Мистерии Деметры и Посейдона считались частью афинского государственного культа.

ЭПАМИНОНД (ок. 418–362 до н. э.) – беотийский государственный деятель и полководец.

ЭРЕХТЕЙОН – ионический храм, сооруженный в 421–415 и 409–406 до н. э., последняя постройка классического периода в афинском Акрополе, вместил многие культовые памятники, а также скульптурное изображение Афины.

ЭРИНИИ – в греческой мифологии богини мести, рожденные Геей, впитавшей кровь оскопленного Урана. Эриний три – Алекто, Тисифона и Мегера. Они обитают в царстве Аида и Персефоны, появляясь на земле, чтобы возбудить месть, безумие, злобу.

ЭРОТ – в греческой мифологии бог любви, сын Ареса и Афродиты, всегда сопровождавший свою мать, изображался крылатым стрелком из лука. Своими стрелами он возбуждал любовь между мужчиной и женщиной, а также между мужчинами. Его возлюбленной была Психея.

ЭФЕС – прибрежный город в Карии, один из главных торговых центров древности.

Content

Неля Алексеевна Гульчук
Загадка Александра Македонского

Часть первая

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

XV

XVI

Часть вторая

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

Часть третья

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

Часть четвертая

I

II

III

IV

V

VI

VII

Часть пятая

I

II

III

IV

V

VI

Примечания