Неля Алексеевна Гульчук

Терновый венец Екатерины Медичи

Ольге и Дмитрию Остальским с бесконечной любовью

Нет такого уголка в мире, где различие в религиозных воззрениях не орошало бы землю кровью.

Дидро

Помилуйте, ну что могла сделать бедная женщина, после смерти мужа оставшаяся с четырьмя малыми детьми на руках, перед двумя великими семействами Франции: нашим и Гизов, которые замышляли захватить корону? Не пришлось ли ей поэтому то и дело менять маски, чтобы провести и тех и других, сохраняя, что ей и удалось, своих детей, которые, следуя один за другим, правили под мудрым руководством столь сообразительной женщины?

Французский король Генрих IV

Часть первая

Невеста из рода Медичи

1. Марсель готовится к торжествам

В начале октября в один из чудесных осенних дней, какие дарит Прованс своим жителям, парадная кавалькада всадников и экипажей, искрящаяся молодостью, безудержным весельем, дорогими одеждами, во главе с королем Франции Франциском I, возвышающимся своим высоким ростом над окружающей его свитой, приближалась к Марселю. Предстоящее событие было особо значимым: совсем скоро, в конце месяца, должно было состояться бракосочетание юного Генриха Орлеанского, второго сына французского короля, и Екатерины Медичи, герцогини Флорентийской, внучатой племянницы папы Климента VII.

Высочайшую особу сопровождали: королева Элеонора, сыновья: дофин Франциск, принц Генрих Орлеанский, ради которого королевский двор и отправился из Парижа в путь, младший сын Карл – дочери, телохранители и придворная вельможная знать, пользующаяся особым расположением монарха, со своими приближенными.

Первый суверен в Европе прославился как отважный воин благодаря Байярду, как выдающийся меценат благодаря Леонардо да Винчи, как любитель прекрасных дам благодаря своим многочисленным победам, ставшим легендарными уже со времен молодости. Королю нравилось, чтобы у всех его приближенных были любовницы, а к тем, у кого их не было, он относился с иронией и считал их людьми скучными. «Супружеская неверность укрепляет брак», – часто напоминал своим придворным король.

Перед приближением к Марселю многие дамы пересели из носилок и экипажей на коней поближе к своим воздыхателям и хохотали до слез, потому что их галантные кавалеры, особенно веселые в этот солнечный день, беспрестанно отпускали остроты, стараясь рассмешить окружающих их чаровниц.

– Купидон слеп и мечет свои стрелы наугад, – рассуждал один из щеголей.

– Что вы имеете в виду, месье? – с очаровательной улыбкой спросила его дама.

– А то, что многие красавицы, имеющие красивейших и доблестнейших мужей, ни с того ни с сего влюбляются в самых мерзких уродов и негодяев, каких только видел свет.

– Кого вы имеете в виду, не себя ли? – рассмеялась жеманница.

Общий взрыв хохота заглушил ответ кавалера.

Дофин Франциск во время этого всеобщего веселья уже трижды нашел случай поцеловать шлейф своей возлюбленной и сделал это с ловкостью, свойственной юным любовникам.

Король заметил проделку любимого сына и улыбнулся: «В моем королевстве любовью заниматься легко и приятно». Короля радовало и наполняло гордостью, что пятнадцатилетний дофин уже больше года имел любовницу. Возлюбленной дофина стала юная мадемуазель л’Этранж, фрейлина королевы. Она была очень красива!.. Дофин познакомился с ней на одном сельском празднике, а спустя два часа после знакомства уже был ее любовником. Все эти подробности умиляли короля, который обычно с грустью смотрел на всех девственников, которым было больше четырнадцати лет.

В то время как вся его свита, веселая и нарядная, беззаботным вихрем неслась по дороге к Марселю, короля обуревали тревожные мысли. «Его Святейшество со своей свитой уже находится в море и через три дня прибудет в Марсель. Вдруг что-то не заладится?.. От этой свадьбы зависит очень многое. Главное, при поддержке папы отвоевать у испанцев территории в Северной Италии, ослабить зарвавшегося германского императора и короля Испании Карла V, изгнать его из герцогства Миланского и Неаполитанского королевства. Роскошь моего приема должна превзойти все, что видел папа.

Хотя итальянцев трудно удивить чем-либо. Надеюсь, что Монморанси все успел и не подвел со строительством дворца и украшением города. Генрих тоже крайне беспокоит меня…»

Король бросил мимолетный взгляд на своего вечно угрюмого и молчаливого сына, мрачного душой, но совершенно здорового телом, которого не понимал и недолюбливал.

«Слишком увлекается рыцарскими романами… По-моему он уже все их прочитал!.. А роман «Амадис Галльский» просто выучил наизусть. Лишь бы дофин был здоров… Что будет с Францией, если Генрих станет королем? – от этой мысли Франциск не на шутку встревожился, так как ответ ему был ясен. – Рыцарские турниры будет устраивать каждый день… И хранить верность какой-нибудь знатной даме на потеху всему королевству. Как встретит Генрих флорентийку? Придется ли она ему по душе?»

Франциск вспомнил каждое слово последнего разговора с принцем.

«Разумеется, сир, я женюсь на этой флорентийке. Мне все равно, какова она, красива или уродлива, ибо полюбить ее или хотя бы привязаться к ней я все равно никогда не смогу. Поступайте так, как считаете нужным, а я беспрекословно подчинюсь. То обстоятельство, что я ваш сын, не дает мне права прекословить вам. Разумеется, вы лучше знаете, что нужно для блага Франции».

А для блага своего королевства Франциск I, как и прежде, страстно желал утвердиться в Италии и вернуть территории, завоеванные отцом его первой жены Людовиком XII, и вероломно отнятые у Франции испанцами.

С семейством Медичи Франциск познакомился в первые годы своего правления, когда папский престол занимал Лев X, сын Лоренцо Великолепного. Предложение главы Римско-католической церкви о браке его племянника с одной из родственниц королевской семьи пришло как нельзя кстати. Ответ был отправлен незамедлительно.

Франциск предложил правителю Флоренции Лоренцо Медичи, герцогу Урбинскому, взять в жены одну красивую и благородную даму, графиню королевской крови Мадлен де Ла Тур д’Оверн.

Это была блестящая партия. Мадлен было шестнадцать лет, а герцогу Урбинскому двадцать шесть. Франциск решил превратить их свадьбу в грандиозный праздник в замке Амбуаз. После венчания состоялся бал, за которым последовало пиршество, причем жених сидел рядом с королем, а невеста – рядом с королевой. Вокруг располагались знать и послы. Появление каждого нового блюда сопровождалось громом фанфар.

И только на заре королева отвела невесту на брачное ложе.

Племянник папы Льва X Лоренцо Медичи, герцог Урбинский, был в те дни тяжело болен. Последствия раны, полученной при осаде Урбино, настойчиво напоминали о себе. Но внук Лоренцо Великолепного в течение десяти дней героически превозмогал недомогание. Королевской семье герцог привез изумительные подарки: картину Рафаэля «Святое семейство» для королевы Клод и «Святого Михаила» для короля. Таким образом, был заключен союз между могуществом и богатством Медичи и французской короной.

«Как молоды мы были в те дни. Умели радоваться каждому мгновению жизни», – наблюдая за веселой свитой, возвращался мыслями в дни своей молодости король.

Свадьбу ознаменовали и военные торжества. Король сам объявил турнир открытым.

Жених, несмотря на то, что еще не совсем оправился после тяжелого ранения, проявил себя с самой лучшей стороны. Сражались столь горячо, что сенешаль Нормандии, супруг несравненной Дианы де Пуатье, был серьезно ранен. После состязаний начался грандиозный военный праздник: штурм специально построенной в поле крепости с деревянными стенами и настоящими рвами. И завершились свадебные торжества балетом. Изящные француженки в масках изображали итальянок. Италия в те годы с ее великим искусством стремительно вторгалась в придворную жизнь Франции. Франциск гордился, что именно при нем монархия рассталась с эпохой умеренности. Он не довольствовался тем, что королевские заказы исполняли неизвестные мастера. Ему требовались самые знаменитые художники, такие как Леонардо да Винчи.

Впервые увидев короля, великий Леонардо сделал зарисовку львиной головы. Эта зарисовка вскоре пригодилась художнику для выполнения заказа к торжественному празднику явления нового властелина народу. Франциск улыбнулся, вспомнив, как на площади к нему подошел огромный лев. Двигаясь медленно и важно, лев с помощью механизма, придуманного неистощимым на выдумки Леонардо, раскрыл свое сердце, и к ногам короля упал букет белых лилий – цветов, входящих в герб французских королей. В Амбуазе великого художника встретили как дорогого и желанного гостя. Франциск мечтал, чтобы французский двор служил образцом изящного вкуса и образованности.

Леонардо был у него и архитектором, и живописцем, и декоратором, и механиком. Без него не обходилось ни одно торжество. На свадьбе Лоренцо Медичи он устроил неповторимый маскарад и соорудил из дерева крепость. Славная была свадьба! Она обеспечила Франции поддержку Рима и Флоренции. Если бы был жив сейчас Леонардо!.. За прием высокого гостя в Марселе не пришлось бы беспокоиться.

Как и в те давние времена, Франциск стремился вернуть Франции герцогство Миланское. Тогда – при помощи Лоренцо Медичи, герцога Урбинского, теперь – соединив брачными узами его дочь и принца Генриха Орлеанского. Жаль, очень жаль, что родители невесты умерли почти одновременно: мать через пятнадцать дней после появления малютки на свет, отец пережил свою супругу всего на несколько дней.

«Какая она, Екатерина, правнучка Лоренцо Великолепного? Медичи никогда не блистали красотой, зато отличались умом и утонченным вкусом. Девочка длительное время жила при дворе Папы в Ватикане, кроме того, она прибывает из страны, где поэзией и искусством пронизана вся жизнь, стало быть, воспитание получила приличествующее высокородной девице. И несомненно, у нее должен быть сильный характер. Она может оказать благотворное влияние на моего нерешительного сына, – успокоил себя король. – Спасибо мудрой графине де Брезе. Прекрасной Диане, хоть и с трудом, но все-таки удалось убедить Генриха согласиться на этот брак».

Взгляд Франциска задержался на всаднице, беседующей с принцем. «Двор, при котором нет красивых дам, подобен весне без роз», – любил повторять король. Диана де Пуатье входила в число тех «роз», которые стали украшением двора. Почувствовав на себе королевский взгляд, всадница обернулась и ответила королю улыбкой, сдержанной и величественной, достойной королевы.

Принц и Диана скакали бок о бок, их лошади шли голова в голову, как бы ласкаясь. Король отметил, что, находясь от красавицы на расстоянии вытянутой руки, Генрих наслаждается ее присутствием.

«Ведь именно Диана предложила мне кандидатуру невесты, когда я гостил в ее замке в Ане три года назад, – вспомнил король. – Какую соколиную охоту устроил тогда ее супруг!.. А после охоты во время пиршества и зашел разговор о невесте для принца. Екатерина – родственница Дианы по линии де Ла Тур д’Оверн. У двоюродного деда Дианы, Жана III де Ла Тур Овернского, графа Булонского, было две дочери. Они и явились в те годы главным козырем моей дипломатии. Брак Иоанна Стюарта, герцога Олбани, и Анны де Ла Тур гарантировал мне сохранность бесценного союза с Шотландией. А Мадлен, ее сестра, привлекла на сторону Франции одного из самых значительных людей Италии, герцога Урбинского. Мудрая, мудрая Диана!.. Я не ошибся, поручив именно ей приобщить моего сына к нравам двора после его возвращения из испанского плена. Общество этой Кариатиды приятно. Мне нравится беседовать с ней. Она проницательна и остроумна. Но в любовных играх я предпочитаю герцогиню д’Этамп».

Франциск снова взглянул в сторону Дианы де Пуатье. Эта красивая женщина производила впечатление решительного и разумного человека. Его сын, явно чем-то обеспокоенный, беседовал с ней. «Наверняка о предстоящей свадьбе, – забеспокоился король. – Она снова убеждает его в необходимости этого союза. Не сомневаюсь, мой сын в надежных руках».

Король был убежден, что Диана – его верный союзник и что именно она оказывает на принца благотворное влияние.

Потеряв год назад мужа и достойно проводив супруга в последний путь, вдова Луи де Брезе вновь заняла подобающее ей место при дворе в окружении королевы Элеоноры. Отныне она решила выйти из тени, чтобы в одиночестве вести сражение при ярком свете и завоевать среди придворных первое место. Сонм новых планов, один фантастичнее другого, носился в голове тщеславной красавицы. Наблюдая за пылко влюбленным в нее принцем, она решила внушить ему страстное желание сделаться старшим сыном короля, надеясь, что небо, может быть, совершит для Генриха чудо. Диане нравилось управлять умом и сердцем юного принца. Ее трогала его чистая и бескорыстная преданность.

Только один человек, главный виновник предстоящего торжества, чувствовал себя одиноким и выбитым из колеи в веселой, нарядной свите короля. С нежностью глядя на Диану, Генрих сетовал:

– Я самый несчастный принц на свете.

– Почему? Ведь совсем скоро вы увидите свою невесту.

– Невесту, которую я никогда не видел и видеть не желаю, – воскликнул Генрих с выражением полного отчаяния на лице. – При первой же встрече я хочу произвести на нее отвратительное впечатление.

– Это дурно и недостойно сына короля! – строго произнесла Диана, и ее взгляд омрачила тень тревоги. – Интересы Франции надо ставить выше своих собственных. Меня огорчает, что вы так недоброжелательно относитесь к предстоящей свадьбе.

– Эта свадьба никогда не принесет мне счастья. Если бы можно было ее отменить!

– Об этом нечего и думать. Это невозможно. Поверьте, эта свадьба необходима для славы французского двора и чести Валуа, – настойчиво убеждала Диана.

Принц находился в крайне беспокойном состоянии. Он был чересчур молод, влюблен в Диану и не научился еще владеть собой.

– О, мадам, поймите, мое сердце принадлежит только вам.

Диана сделала вид, что не расслышала слов юноши, и строго произнесла:

– Генрих, поймите, наконец, вашим непочтительным отношением к невесте, если подобное вдруг случится, вы можете разрушить план, который так важен для вас. Запомните, ничего не дается даром в этом мире. Раз вы опять настроены против предстоящей свадьбы, давайте снова вернемся к нашему недавнему разговору и поговорим о вещи самой завидной в этом мире – о престоле.

И уже в который раз она, изучившая все слабые стороны его характера, убедительно и настойчиво начала рисовать перед Генрихом ослепительные перспективы предстоящего брачного союза.

– Главное, невеста баснословно богата. Даже во Франции у Екатерины много владений и еще немалую их часть ей предстоит унаследовать по линии де Ла Тур д’Оверн от своей матери Мадлен. Все земли невесты только во Франции представляют собой целое княжество.

Расчетливая и дальновидная Диана умела точно оценить доход земельного удела. Зная о пристрастии принца к рыцарским романам, она еще раз напомнила:

– Екатерина по женской линии связана с династией Каролингов. Среди членов ее семьи из Булонского дома был знаменитый Годфруа де Буйон, предводитель, как вам известно, Первого крестового похода. Вдобавок через Жанну де Бурбон-Вандом Екатерину связывает родство с Людовиком Святым.

Однако лучшим доводом в пользу предстоящего брака для юного принца и на этот раз стали слова Дианы о том, что он получит средства следовать по пути французских королей-завоевателей – Карла VIII, Людовика XII и Франциска I.

– Папское государство и Тоскана для ведения войн и содержания армии предоставят вам, месье, военный резерв сокровищ банков Медичи и Ватикана. И вы сможете сломить могущество Карла V и отомстить своему тюремщику, так долго томившему вас в испанских тюрьмах.

Все слова Диана произносила так убедительно, что Генрих согласился вести себя достойно сына монарха. Мечты о славе, которыми тешила его Диана, вновь обрели для него реальные очертания.

– Раз уж нельзя избежать этой свадьбы, то чем быстрее она состоится, тем лучше, – согласился Генрих.

Подъехавший к ним паж сообщил, что королева Элеонора призывает Диану к себе.

– Мадам, не покидайте меня, – взмолился Генрих.

– Извините, Генрих, приказ королевы для меня закон. Все, о чем мне надо было вам напомнить, я сделала.

Глаза Генриха стали печальными.

Диана вдруг почувствовала, что этот юный принц, к которому она с детства проявляла материнское участие, превращается в мужчину.

Генриху так хотелось закричать вслед Диане, чтобы она вернулась и снова была рядом, ведь только с ней он не чувствовал своего одиночества. Но принцы, скованные собственным величием и правилами этикета, не смеют поддаваться первому порыву, которому следует обычный человек в своих страстях. Словно услышав зов его сердца. Диана обернулась и одарила Генриха улыбкой. Лицо принца сразу просияло, как будто небесный луч коснулся его.

Он помнил во всех подробностях каждую встречу со своей прекрасной дамой. Принц Генрих Орлеанский влюбился в Диану, когда ему было семь лет. День их первой встречи был самый страшный и самый незабываемый в его жизни, день, которому предшествовали годы разгара борьбы Франции с Испанией за Италию, оставившие в его детской душе неизгладимый след.

В те годы его отец, король Франциск I, замыслил вновь вернуть Франции герцогство Миланское и продолжил Итальянские войны, начатые французскими королями Карлом VIII и Людовиком XII. Планы Франции, победоносно начавшиеся, потерпели поражение не только на юге, но и в герцогстве Миланском, где укрепились испанцы. Начавшаяся вновь война, теперь уже между Франциском I и Карлом V, шла с переменным успехом. Кровопролитное сражение при Павии не принесло долгожданной победы французскому королю. Маленький Генрих вскоре узнал, что его отец находится в плену у императора, французская армия разбита и гибель постигла весь цвет французской знати. В тот день всеобщей печали непримиримая Луиза Савойская, обняв внуков, – семилетнего Франциска, шестилетнего Генриха и трехлетнего Карла – воскликнула:

– Король в плену, но Франция свободна!

Для короля начался долгий период жизни в неволе, а для принцев – томительное ожидание возвращения отца из испанского плена. Год ожиданий закончился подписанием Мадридского договора. В испанской тюрьме король согласился отдать императору Бургундию и отказаться от притязаний на Миланское герцогство. Кроме того, император потребовал в обмен на освобождение короля выбирать между отправкой в Испанию в качестве заложников двух старших сыновей или дофина и двенадцати вельмож. Регентша Луиза Савойская предпочла первый вариант второму, чтобы ее Цезарь, так она называла своего любимого сына, не лишился последних военачальников и не оказался бы бессильным продолжить войну.

Для детей начался тягостный путь к Пиренеям.

Луизу Савойскую сопровождала настоящая армия, в том числе и кортеж из молодых фрейлин, которым предстояло сразу же по возвращении из плена утешить своего короля. Красавицы изнемогали от нетерпения скорее увидеть кумира всех женщин Франции. Разговоры кокетливых дам касались только Франциска. Никто не обращал внимания на сирот, обреченных на изгнание и заточение в одном из мрачных испанских замков.

Холодным мартовским вечером при свете многочисленных факелов кортеж прибыл в Байонну. По строгим условиям испанского договора детей отсюда отправляли к границе в сопровождении маршала де Лотрека, а в плен с ними следовал лишь воспитатель обоих мальчиков Рене де Коссе, носивший титул сеньора де Бриссака.

Наступил момент прощания, которого так страшились братья, ведь впереди их ожидало одиночество, столь трудно переносимое в детстве! А на лицах придворных отражалась нескрываемая радость от предстоящей встречи с королем. В те минуты Генрихом овладело отчаяние, он с трудом сдерживал слезы: обидно, но все ласковые слова были обращены к старшему брату, дофину, а о нем, казалось, забыли. В ту страшную ночь он был уверен, что его ждет скорая неминуемая гибель!

На прощание маленькие принцы получили строгое напутствие Луизы Савойской, для которой, как и для всех, главным было одно – освободить короля. Она торопилась отправить в плен внуков, лишь бы скорее обнять своего любимого сына.

– Запомните: и ты, Франциск, как наследник престола, и ты, Генрих, вы покидаете пределы Франции ради ее блага и будущей победы над Испанией! Государству необходим король!.. Бог и король вознаградят вас за ваше терпение и мужество. Надеюсь, ваш плен будет недолгим.

Лицо регентши светилось от счастья – главное, король возвращается в королевство!..

Фрейлины обступили дофина, стали прощаться с ним, советовать мужественно переносить невзгоды заточения, желали скорее вернуться здоровым и невредимым. Страдания Генриха, который еще переживал недавнюю потерю матери, несравненной и ласковой королевы Клод, казалось, никого не волновали.

Генрих стоял, опустив голову, дрожал от страха и обиды, что о нем забыли. И вдруг к нему приблизилась прекраснейшая из дам. Состраданием к ребенку было проникнуто все ее существо. Он почувствовал, что она молится за него, просит Бога облегчить его страдания и участь, желает его скорейшего возвращения из плена.

Молодая женщина нежно поцеловала его в лоб и прошептала с улыбкой сквозь навернувшиеся на глаза слезы.

– Мужайтесь, месье! Верьте, все будет хорошо! Рыцари не плачут! Рыцари сражаются во имя победы!

– И во имя прекрасной дамы! – прошептал ошеломленный Генрих.

– Мы совсем скоро встретимся! – она снова нежно поцеловала его и поспешила присоединиться к свите фрейлин.

Он смотрел, как она удаляется, растерянный и растроганный до слез.

Этот поцелуй стал для Генриха незабываемым. Через несколько дней ему исполнялось семь лет. Прекрасная дама вдохнула в него силы. Он влюбился! Навсегда! В женщину двадцатью годами старше его. Ее звали Диана де Сен-Валье де Пуатье графиня де Брезе.

Ранним предрассветным утром на реке Бидассоа, реке разлуки, естественной границе, разделяющей государства двух соперников, должен был произойти обмен короля на двух его сыновей. Карл V решил завладеть живым будущим Франции. Две лодки тронулись в путь одновременно: одна – от испанского берега, вторая – от французского.

На закрепленном якорем посреди реки понтоне, отец встретился с сыновьями. И конечно, первым он обнял дофина, который был похож на него и отличался такой же живостью ума и воинственностью. Затем прижал к себе молчаливого Генриха, походившего и обликом, и характером на недавно умершую королеву Клод. Слезы катились по щекам монарха – его дети становились пленниками вместо него!

– Терпение, мальчики!.. Победа будет за нами, – тихо произнес король.

Он осенил детей крестным знамением, отечески благословил их и перебрался в лодку, где его с нетерпением ожидал маршал де Лотрек.

Генрих отчетливо слышал и на всю жизнь запомнил, как отец, заключив в свои могучие объятия маршала, воскликнул:

– Слава богу, я все еще король!..

Лодка с принцами и их воспитателем под надежной охраной из восьми солдат двинулась к испанскому берегу. Глядя на суровые лица испанцев, Генрих не выдержал и разрыдался. Воспитатель постарался успокоить его, а дофин надменно произнес:

– Принцам слезы не к лицу!.. Не следует доставлять радость тем, кто ее не заслуживает.

Главные оскорбления ждали их впереди. Мальчиков доставили в замок, возвышавшийся на огромной серой скале над безжизненным плато, лишенном деревьев. Крепость со множеством сторожевых башен была окружена неприступной стеной. За пределы замка пленникам выходить не позволяли.

Думая с тревогой о будущем, мальчики пребывали в вечном страхе за свои жизни.

Вскоре стало известно, что их отец нарушил клятву, следуя рыцарской поговорке, что «человек под стражей не обязан держать обещание». Франциск I отказался вернуть Карлу V бургундские земли. Но, главное, весь мир встал на сторону французского короля: немецкие лютеране, турецкий султан, наконец, папа, которого ужасало грозящее всему миру господство Габсбургов.

Жертва своей победы, Карл V, которого обвели вокруг пальца, выместил свою злобу на юных заложниках. Именно им пришлось расплачиваться за то, что их отец не сдержал слово: детей лишили слуг, единственного воспитателя и перевели в изолированную от всего мира крепость Педраццо делла Сьерра. Запертые в тесной темнице, в окружении молчаливых тюремщиков, королевские дети пролили столько слез, что они образовали бы целое море.

Чувствительный и легко ранимый Генрих страдал сильнее, чем его старший брат. И в те мрачные годы он создал для себя собственный мир, который освобождал его от тисков бесчестья и унижений. Он убежал от действительности в мечту. Его излюбленным чтением стал роман «Амадис Галльский» Гарсии Ордоньеса де Монтальво. Как схожи оказались судьбы сыновей короля Галлии Периона – Амадиса и Галаора – и короля Франции. Амадиса и Галаора тоже сослали в чужие земли. В плену у злого волшебника оба принца стойко выносили испытания, которым тот их подвергал. Амадис рано возмужал – в двенадцать лет он казался пятнадцатилетним. Влюбившись в дочь короля Ориану, и ради этой любви он вынужден был прибегнуть к колдовству феи Урганды. Фея-воительница вручила юному герою волшебное копье, сделавшее его непобедимым, и даровала влюбленному вечную молодость.

Эта сказочная история опьянила Генриха. Подобно Амадису, он захотел столкнуться с тысячей препятствий, чтобы соединиться со своей Орианой, у которой в его воображении было лицо той, что подарила ему нежный поцелуй и своим дыханием вдохнула в него силы в самый несчастный день его жизни.

Но всему, даже тяжелым испытаниям, однажды приходит конец. Пришел конец и четырехлетним страданиям королевских сыновей. Позднее Генрих узнал, что именно Диана де Пуатье начала собирать деньги для уплаты гигантского выкупа за детей короля.

Помимо выкупа французский король взял обязательство жениться на Элеоноре Австрийской, сестре Карла V, вдовствующей королеве Португалии. Добрая королева Элеонора также старалась облегчить участь принцев: по ее просьбе им вернули слуг и воспитателя, вместе с ними она покинула родную Испанию.

Генриху, в душе которого испытания плена оставили неизгладимый след, отцом при первой же встрече была нанесена тяжкая обида: Франциск расточал ласки своему старшему сыну, наследнику престола, своему образу и подобию, воплощению всех его надежд. Так было и до плена, но по возвращении ничего так и не изменилось. Родные любили Генриха меньше всех королевских детей, даже меньше младшего брата Карла и сестер. Это причиняло ему, печальному и мечтательному подростку, страдания. И вскоре он перестал стремиться к сближению с блистательным любвеобильным отцом и суровой бабкой Луизой Савойской. Он мечтал о своей великолепной Даме и с нетерпением ожидал встречи с ней.

Это произошло во время коронации королевы Элеоноры. Празднество было пышным и многолюдным. Генрих сразу почувствовал ее присутствие и вскоре увидел среди супруг сановников и фрейлин. Он узнал свою Диану и замер на месте.

Элеонора была усыпана бриллиантами, рубинами, изумрудами, но красота Дианы де Пуатье была ярче всех драгоценностей королевы. После торжественной литургии три дамы приблизились к алтарю с дарами новой королеве Франции: то были супруги главного мажордома двора Монморанси, адмирала Шабо де Бриона и великого сенешаля Нормандии. Первая поднесла два хлеба – золотой и серебряный, вторая – вино, а Диана – белоснежную восковую свечу.

Генрих жадным взглядом следил за каждым движением Дианы, вдыхал аромат ее духов, заполнивший пространство вокруг нее. Когда Элеонора со скипетром и десницей правосудия воссела на поставленный на возвышение напротив алтаря трон, дофин Франциск и Генрих подняли над ее головой корону. Это был символ примирения и соединения домов Габсбургов и Валуа. Но для Генриха главной в этот день была Диана.

При выходе из собора они случайно встретились. На лице принца вдруг появилось такое выражение растерянности, что Диана улыбнулась, подошла к нему и поцеловала, как в тот день их первой встречи.

– Монсеньор, придите в себя!

Он молчал и любовался ею.

– Вы пережили трудные времена. А теперь будьте веселы. Жизнь принесет вам и добро, и радость! Верьте мне! Я не ошибаюсь!..

Голос ее показался Генриху волшебной музыкой. Она снова заглянула в его сердце и окончательно покорила его.

Въезд королевы Элеоноры в Париж стал еще одним праздником примирения Франции и Испании.

Королеву везли в носилках, украшенных золотой тканью и открытых для всеобщего обозрения. Впереди носилок шли лучники, музыканты с гобоями и трубами, сотня швейцарцев королевской охраны, послы и папский легат. Королева была одета в расшитый жемчугом корсаж и парадный ало-красный роб, поверх которого была наброшена подбитая горностаем накидка с драгоценными камнями. Голову украшала корона, усыпанная бриллиантами и рубинами.

Рядом с носилками гарцевали на конях дофин Франциск и герцог Орлеанский. За ними двигались носилки с матерью короля Луизой Савойской, а далее следовали принцы и принцессы, фрейлины, сеньоры и пажи. Мужчины восседали на горячих рысаках, женщины – на иноходцах в богатых сбруях. Среди них была и Диана де Пуатье, при взгляде на которую у Генриха начинало учащенно биться сердце.

Весь Париж давал грандиозное театрализованное представление в честь новой королевы. В воротах Сен-Дени величественные фигуры Мира и Согласия, окруженные Добродетелями, вручили царственной особе ключи от города. Мост Нотр-Дам украсили тысячи зеленых гирлянд и огромных позолоченных лилий. Богиня у фонтана Невинных младенцев напомнила, что королева должна нести мир и благополучие своим подданным.

На каждом перекрестке молодые девушки распевали сочиненные по этому случаю гимны.

У собора Парижской Богоматери королеву приветствовали прелаты, выражая ей свое глубокое почтение.

Зрелище было поистине великолепным и незабываемым. Однако не богатство одежд поразило парижан и гостей больше всего. Перед собором Парижской Богоматери на втором этаже одного из дворцов король Франциск наблюдал из окна за кортежем, прижав к себе белокурую Анну д’Этамп. Франциск I публично продемонстрировал на людях свою привязанность к прелестной молодой особе.

Давно уже французские короли не вели себя так вызывающе во время коронации своих супруг. Иностранные послы были поражены этой связью, бесстыдно выставленной напоказ, а французы понимающе смеялись: супруга с толстой талией и короткими ногами явно проигрывала блистательной любовнице. Французы любили своего жизнерадостного, храброго и прекрасно образованного короля. Их король умел радоваться каждому мгновению бытия. И все подданные радовались в этот день вместе с ним.

Едва принцы ступили на берег родной Франции, их окружил щебечущий рой очаровательных кокетливых фрейлин. Всю неделю всеобщего пира и непрерывных увеселений ослепительные нарядные дивы заботились о них, долгое время лишенных любви и ласк.

Обычно все празднества торжественного въезда в Париж завершались турниром.

На улице Сент-Антуан на огромном ристалище, напоминавшем ярко-зеленый ковер, раскинутый между Бастилией и замком Турнель и окруженный виноградниками и вишневыми садами, собрались рыцари со всех замков королевства.

В турнире приняли участие и оба принца.

Под приветствия парижан королева Элеонора в окружении прекрасных дам воссела на трон, установленный на помосте. Диана разместилась возле королевы. Генрих издали любовался ею. Это было, как ослепление, причиняемое ярким солнечным светом, и головокружение, вызванное сильным биением сердца. Она, самая блестящая из всех дам, своей ослепительной красотой лишила его покоя. Все в ней было совершенно, начиная с высокого лба до глаз цвета сапфира, правильной формы носа, безукоризненного овала лица, нежного оттенка белоснежной кожи и коралловых губ. Ее глаза устремились на него, и взгляды их встретились: она желала ему удачи. Генрих волновался – это было его первое боевое крещение. Он должен одержать победу во имя Прекрасной Дамы!..

Принцы прогарцевали по ристалищу. На обоих были позолоченные доспехи, украшенные геральдическими лилиями. Пажи несли их знамена, которые принцам надлежало преклонить к ногам тех дам, за чью любовь они, как молодые рыцари, собирались бороться.

Дофин избрал королеву Элеонору.

Генрих свой выбор сделал уже давно! Его стяг опустился перед Дианой де Пуатье.

Этой Даме он, как истинный рыцарь, решил служить до самой смерти. Ему было двенадцать лет, и для него светоч рыцарства царил над миром насилия и лжи. Бог, честь и прекрасная женщина составляли для юного Генриха триединое понятие о вере, уважении рыцаря к своим обязанностям и высоких представлениях настоящего благородства! Без рыцарства общество и церковь станут легкой добычей худших из людей, таких как Цезарь Борджиа и Карл V, был убежден Генрих. Для себя он в тот день твердо решил: «В один из прекрасных дней, после того как я совершу несколько выдающихся подвигов, Диана будет моей!»

Вскоре в возрасте семидесяти двух лет скончался великий сенешаль Нормандии Луи де Брезе, супруг Дианы.

Путь к сердцу Прекрасной Дамы был свободен.

И вот теперь эта ненавистная свадьба встала на его пути к заветной цели.

Пополудни королевская кавалькада прибыла в Марсель, и Генриху, вопреки его желаниям, пришлось оторваться от воспоминаний и вместе со всеми отвечать на приветствия многотысячной толпы.

Весть о прибытии короля, блистательных дам и сеньоров быстро разнеслась по городу. Этого приезда ждали с нетерпением. Город заполнялся ликующими марсельцами, которых интересовали не разукрашенные экипажи и носилки, не нарядные придворные, а прежде всего Франциск I.

Король ехал по Марселю верхом на вороном коне в пурпурном бархатном плаще, расшитом лилиями. Его красивое лицо, еще совсем недавно омраченное тревожными думами, излучало улыбку! Величественный облик, наполненный светом и радостью, вызывал восторг у подданных. Король был доволен оказанной ему торжественной встречей! На ходу он успевал дарить комплименты местным красавицам.

Генрих внимательно прислушивался к возгласам марсельцев.

– Славный король!

– Даже ростом наш король выше всех!

– В его царствование Франция помолодела!

– Дофин так похож на отца!

– Если бы! Франциску I нет равных! И навряд ли будет!

– Возможно, вы и правы! Дофин лишь бледное подобие своего отца! В нем нет величия Франциска.

На Генриха никто не обращал внимания. Про себя он отметил, что и на этот раз находится в тени. Главное для всех – король и дофин, хотя центральным лицом предстоящего события является он, герцог Орлеанский. Впервые он задумался, как хорошо быть королем, особенно, когда влюблен в Прекрасную Даму, а, чтобы завоевать ее сердце и достигнуть вершин власти, надо самому научиться управлять и распоряжаться своей судьбой.

Шумная толпа сопровождала короля до расположенной рядом с портом площади, на которой сотни мастеров за короткое время возвели грандиозный деревянный дворец. Он соединялся крытой галереей с дворцом графов Прованских и царил теперь над всей округой. Новое здание было предназначено для наместника святого Петра и его кардиналов. Во дворце графов Прованских, благоустроенном согласно вкусу Франциска, предстояло разместиться королю и его окружению.

У ворот дворца короля поджидал любопытный марсельский люд, прибывший сюда со всех концов города. В толпе подданных короля можно было увидеть простых горожан, ремесленников, торговцев, женщин с детьми, солдат, монахов. У всех было одно желание: пережить мгновение счастья от встречи со своим королем. О предстоящей свадьбе второго сына короля никто и не вспоминал, главное – увидеть Франциска I.

Уже на площади каждый старался протиснуться к нему поближе, коснуться хотя бы края его одежды, бросить к копытам коня цветы. Телохранители старались оттеснить наиболее любопытных и настойчивых, забывающих о том, что особа монарха неприкосновенна.

Главный распорядитель французского двора Анн де Монморанси в окружении именитых сановников города поджидал короля у входа в новый дворец. Созданное за очень короткие сроки, это здание вызывало искреннее восхищение.

Анн де Монморанси, приблизившись к сошедшему на землю королю, трижды пытался преклонить перед ним колено, но Франциск, довольный увиденным и тем, что его опасения, будто строительство дворца не будет завершено к приезду папы, оказались напрасными, каждый раз удерживал его словами:

– Молодец! Не подвел своего короля! Уверен, Его Святейшество будет доволен!

Вместе с Монморанси король прошел в новый дворец.

Франциск расхаживал по залам, внимательно рассматривал ковры, гобелены, картины, статуи, мебель. Он любил роскошь и удобства и был удовлетворен, что в отведенных для высокого гостя покоях все соответствовало самым изысканным вкусам! Его Святейшество был из рода Медичи и, без сомнения, вкус имел утонченный. Монморанси вовремя успел доставить в Марсель ценные предметы из королевских замков в Амбуазе и Блуа. Стены личных покоев папы были украшены фламандскими гобеленами на библейские сюжеты, настоящими шедеврами, которые вывешивались в самых торжественных случаях: Давид и Голиаф, Поклонение Волхвов, Крещение, Распятие… Каждая деталь в убранстве дворца подчеркивала, что он предназначен для приема человека, могущество которого простиралось на весь христианский мир. Великолепие залов было великолепным даже для короля, привыкшего к роскоши: фрески на стенах, потолки с позолотой, мраморные консоли, обтянутые шелком стены, мягкие восточные ковры на полу из мраморных плит, изысканная мебель, соответствующая этим величественным залам. Зная о любви папы к певчим птицам, в помещениях разместили клетки с золотыми колокольчиками и разноцветными лентами, в которых пичужки и канарейки уже распевали свои песни.

Воистину Анн де Монморанси был достоин королевской похвалы!

– К приезду и торжественному приему Его Святейшества все готово! Преуспел Монморанси, ей-богу, преуспел! – не скупился на похвалы король.

2. Флорентийка

Его Святейшество Климент VII, удобно расположившись на палубе своего корабля «Капитанесса», пребывал в задумчивости. Во время долгого пути по морю – приближался к концу уже одиннадцатый день как папская флотилия из восемнадцати больших галер отчалила от берегов Италии – папа не раз в своем сердце возносил благодарность Творцу за то, что тот послал безветренную солнечную погоду и спокойное море.

Даже пронзительные крики чаек, круживших над корабельными мачтами, не нарушали хода его мыслей.

В эти тихие предзакатные часы все вокруг: и спокойное море, и крики чаек – словно старалось напомнить ему те знаменательные события, подчас роковые, которые навсегда запечатлелись в его памяти.

«С тех пор как по воле Господней я очутился десять лет назад на самой вершине христианского мира, на мою долю, особенно в первые годы правления, выпали неудачи во многих моих начинаниях, – папа поднял голову от своих сжатых рук, тяжелые веки его опустились, лучше думалось с закрытыми глазами. – Мне на удивление не везло. Можно даже сказать не везло фатально!»

С годами он все больше убеждался, что волнения и тревоги – естественное состояние человека, как бы высоко он не вознесся к вершинам власти.

В лице отца Екатерины Лоренцо Медичи, герцога Урбинского, сына Лоренцо Великолепного Пьеро, изгнанного из Флоренции за предательство, смерть унесла последнего законного наследника и потомка Козимо Медичи по мужской линии. Теперь остались двое незаконных Медичи – Ипполито и Алессандро – и законная наследница по женской линии Екатерина, герцогиня Флорентийская. Эта девочка стояла на пути к власти его любимого незаконнорожденного сына Алессандро.

«Мой сын!» – подумал папа. Его мать, темнокожая рабыня с побережья Берберии, ласковая и любящая, подарила ему несколько незабываемых месяцев любви и сына. Как ему хотелось сказать всему свету: «Это мой любимый сын!» Это было невозможно, и ему приходилось выдавать мальчика за внебрачного сына отца Екатерины, у которого было столько внебрачных детей, что еще один ничего не менял. Он терпеливо ждал удобного момента, чтобы Екатерина освободила его сыну дорогу к престолу.

Все долгие годы его правления несчастья осаждали семейство Медичи. Бедствия начались с правления Льва X, первого папы из рода Медичи, который не проявил достаточной проницательности в политике: он поддержал французского короля Франциска I против испанского короля Карла V и допустил ошибку, которая могла оказаться гибельной для власти Ватикана. Вскоре Карл подчинил себе Нидерланды и Германию. В Германии Мартин Лютер бросил вызов владычеству папы: «Может ли христианская вера терпеть еще одного главу Вселенского собора… если у нас есть Христос?»

«Мне досталось тяжелое наследство, но я сам стремился захватить его. После кончины Льва X и недолгого правления Адриана VI Медичи в моем лице снова оказались на папском троне. Итальянцы вскоре разочаровались во мне. Они считали, что волнения в Италии вызваны той политикой, которой я придерживался в своих отношениях с главными монархами Европы – тремя самыми могущественными людьми этого беспокойного времени: французским королем Франциском, испанским монархом Карлом и властителем Англии Генрихом. Я считал, что я, святой отец, папа Климент VII, стою выше этой троицы. Я был убежден, что глава Ватикана должен быть монархом над монархами, что в мире должна существовать только одна сила – папство, а вскоре осознал всю ошибочность моих желаний, ощутил, что меня распинают на кресте», – он снова и снова пытался осмыслить свои свершения, удачные и неудачные за истекшие годы.

В последнее время, когда выдавались свободные часы, он все чаще подводил итоги сделанному им.

В первые годы своего правления он совершил непростительные ошибки.

В беспрерывных войнах между народами, которые начинались не по одной какой-либо причине, а по множеству причин разом, он неизменно поддерживал ту сторону, какую не следовало бы поддерживать. Армию его союзников-французов разбили при Павии испанцы, дружественные предложения которых он отверг. Он менял союзников часто и почти всегда невпопад. В Германии и Нидерландах тысячи верующих поддерживали Реформацию, а он решительно ее отверг и никогда не смирялся с нею.

В наш проклятый век, как только стихнет бряцанье мечей, так снова где-нибудь грянет катастрофа.

В 1527 году император Карл впал в великий гнев. Его тридцатитысячная армия подступила к Риму, чтобы наказать папу, а затем подчинить себе и Флоренцию. В это же время флорентийцы штурмовали дворец Медичи. Ипполито и Алессандро бежали из города. В те страшные дни левая рука Давида (великого творения гениального Микеланджело), державшая пращу, от удара тяжелой скамьи, брошенной мятежниками, отвалилась по локоть, упала на каменья площади и раскололась.

«Разве можно было что-либо спасти в этом бесконечном мире войн? – уже в который раз задавал он себе мучающий его вопрос. – Во Флоренции ко мне относились резко враждебно. Ненависть разгоралась еще и потому, что во дворце Лоренцо Великолепного жили два подростка, незаконные Медичи, которых воспитывали как будущих правителей города. “Какой позор падет на наши головы, если городом будет править даже не сам выродок, а его отродье!” – кричали флорентийцы. Это они так называли меня и моего любимого сына! Люблю ли я Флоренцию? Да, несмотря ни на что! Этот город принадлежал и, пока я жив, будет принадлежать Медичи. Для меня в те годы главным было вернуть в город и обеспечить место правителя Флоренции моему сыну Алессандро. Я имею на это право и не собираюсь обращать внимания на то, что флорентийцы считают меня человеком грубым и жадным».

Рука, украшенная перстнями, угрожающе сжалась в кулак.

«Боже мой, в какое время ты поставил меня своим наместником!» Мысли папы вернулись к страшным дням разграбления Рима, когда он оказался пленником Карла. В испанской армии было много наемников-лютеран. Они призывали уничтожить Климента VII в его логове, возмущались, что папская армия двинула свои силы против войск Карла как раз в тот момент, когда с востока надвигалась турецкая опасность. Папа, считали в народе, отдает христианский мир мусульманам на истребление. Испанцы требовали жестоко расправиться с ним. Главнокомандующий армией Георг Фрундсберг заявлял: «Когда я приду в Рим, то прежде всего повешу папу». Господь хранил своего избранника; Фрундсберга, ужасающегося недисциплинированности ландскнехтов, постиг апоплексический удар. Его банды ворвались в Рим. В тот день во всех церквах Вечного города били в набат.

И снова Климент VII содрогнулся, как в те окаянные дни, когда он вынужден был укрыться в замке Святого Ангела на долгое время от всего христианского мира! Каждый день вероломная армия, как поток разливаясь по Риму, одерживала все новые и новые победы. Началась грандиозная резня. Улицы представляли собою кровавые болота. Трупы тысячами бросали с моста в Тибр. Грудных детей сбрасывали с башен. Немецкие, испанские и итальянские отряды грабили, жгли, опустошали город, уничтожали священные произведения искусства, разбивали алтари, мраморные изваяния Девы Марии, пророков, святых. Статую Климента VII тоже выволокли на улицу и разбили.

В те дьявольские дни он не выходил из своей молельни, подавленный горем и стыдом, спрашивал себя, какой отчет он даст Богу за вверенное ему стадо. По городу на ослах разъезжали переодетые в кардинальскую одежду солдаты, как шуты они рядились перед замком Святого Ангела в папские одеяния и провозглашали Лютера новым папой.

«Что за преступление я совершил, о Господи, ответь!» – громко вопрошал он себя в те адские времена.

Когда же враги наконец ушли, оставив горы трупов и дымящиеся развалины, для него перемирие с Карлом стало неминуемой необходимостью. Папе пришлось отправиться в Болонью и короновать там ненавистного Карла, вдохновителя этого ужасного похода на Рим, императорской короной. Из Карла I он превратился в Карла V, у ног которого лежала Италия, и ему одинаково повиновались и Милан, и Неаполь. Племянник Лоренцо Великолепного, гордый флорентиец, он, превозмогая себя, перенес это унижение. А что оставалось делать? Смириться… Он пошел на компромисс, чтобы спасти свое стадо и обеспечить место правителя Флоренции своему сыну, правда, в ущерб Ипполито и Екатерине.

Вновь возвратившись в Ватикан, он восстановил свою папскую власть над предавшими его итальянскими, французскими и английскими кардиналами, которые во время разгрома Рима возжелали переустройства, старались возвести на престол нового главу, жаждали решительной и немедленной реформы. Направив свою армию, составленную из отрядов герцога Урбинского, отрядов Колонны, испанских войск, против независимой Флоренции, он решил беспощадно наказать врагов Медичи и восстановить в городе власть своего семейства. Одиннадцать месяцев продолжалась осада Флоренции папскими войсками.

«Многие недооценили меня тогда и жестоко поплатились за это. Флоренция пала», – усмехнулся папа.

В своем родном городе он старался разобщить и рассорить те партии, которые еще существовали: пусть они постоянно держат друг друга за горло. Алессандро был привезен во Флоренцию и теперь располагал войсками отца. Император наградил его сына герцогским титулом и отдал ему руку своей незаконнорожденной дочери Маргариты Австрийской.

Успех этой сделки предполагал удаление из Флоренции Екатерины, единственной законной наследницы по линии Медичи. И папа решил использовать Екатерину как разменную политическую монету. Еще перед осадой Флоренции, когда Екатерине было всего девять лет, он уже прикидывал возможные партии: принц Феррарский, Эркюль д’Эст, герцог Ричмонд, граф Ноттинген, сын короля Генриха VIII Английского.

В самый разгар осады Флоренции Климент VII предполагал отблагодарить командующего войсками Филиппа де Шалона, принца д’Оранж, отдав руку Екатерины и восемьдесят тысяч золотых экю в счет платы солдатам принца, а также в качестве трофея сто пятьдесят тысяч экю из казны города. Но судьба распорядилась иначе: принц д’Оранж пал на поле боя.

Существовал еще один принц, с лучшим среди претендентов положением. Это был миланец Франциск II Сфорца, человек болезненный, тридцати семи лет, уставший от бесконечных испытаний, связанных с постоянными нашествиями на его герцогство.

Миланский герцог вновь заключил договор с императором. В этом случае Екатерина становилась герцогиней Миланской, а у папы были бы связаны руки. Он боялся, что тогда ему придется пойти навстречу Карлу V и созвать Собор с целью обсуждения религиозной реформы, которая рано или поздно, он в этом не сомневался, положила бы конец некоторым решениям Ватикана.

В это время Франциск I решил, что именно сейчас наступил момент, когда необходимо одержать победу над своими врагами, на этот раз на дипломатическом поприще. Он поручил епископу Тарбскому Габриэлю де Грамону представить в качестве кандидата на руку Екатерины своего сына Генриха, герцога Орлеанского, которому в ту пору исполнилось двенадцать лет.

Предстоящий брак с французским принцем позволял изящно устранить претендентку на престол. Союз герцога Орлеанского и Екатерины был выгоден для папы: Алессандро становился пожизненным властителем города.

«С некоторых пор мирные договоры скрепляются не только печатями и подписями властителей мира сего, но и брачными союзами! Впервые после многих лет император, выдав замуж свою сестру Элеонору Австрийскую за Франциска I, решил склониться в сторону Франции. Однако я не верю в длительность этого перемирия. – Папа поднял прищуренные глаза, устремил насмешливый холодный взгляд на морскую гладь, в которую медленно погружалось солнце. – Для меня сейчас главное, чтобы брак Екатерины с французским принцем был заключен как можно скорее и не сорвался по каким-либо причинам. Ведь совсем недавно осуществление этого союза, уже во всех деталях согласованного с французским королем, находилось под угрозой срыва. Переговоры с Франциском I проходили в течение двух лет и по вине Екатерины грозили не состояться. Ох уж эта молодежь! С ними всегда надо быть настороже».

Из предстоящей свадьбы племянницы он старался извлечь максимальные для себя и своего сына выгоды. Но неожиданно события приняли нежелательный оборот.

В один из дней его посетил Ипполито Медичи, доводившийся Екатерине по линии отца двоюродным дядей. Юный кардинал, красивый и обаятельный, рожденный от безвестной красавицы крестьянки, был взволнован. Преклонив колено и поцеловав папе перстень на руке, он признался:

– Ваше Святейшество, я намерен жениться на Екатерине. Мы любим друг друга.

Папа, привыкший ничему не удивляться, на мгновение растерялся.

– На Екатерине? Вот как?

Он некоторое время молчал, раздумывая в поисках достойного ответа.

Наконец, собравшись с мыслями, поднял голову и внимательно посмотрел на Ипполито. Лицо папы как всегда оставалось бесстрастным: он умел владеть собой.

– Сын мой, – негромко, но твердо произнес он, – я не желаю, чтобы вы воспользовались минутной слабостью, поэтому не имею права позволить восторжествовать несправедливости. Екатерина не может стать вашей женой. Я без промедления пошлю за ней и объявлю мою волю.

– Неужели вы не хотите, чтобы Екатерина обрела свое счастье? Ради нее я готов отказаться от сана кардинала.

Но папа оставался непреклонен. То, что он услышал, ему явно пришлось не по душе, и он резко оборвал юношу.

– Расстаньтесь навсегда с мыслью стать мужем Екатерины.

Ипполито вынужден был покориться воле Его Святейшества.

Екатерина тоже вынуждена была повиноваться, хотя это и не обошлось без слез.

– Я умру в разлуке с Ипполито! Я так люблю его!

Глядя в эти минуты на Екатерину, он почувствовал, что готов рассмеяться. Неужели Екатерина действительно полагала, что папа способен забыть о государственных интересах и позволить своей родственнице разрушить его политические планы?

– Дочь моя, – напомнил он, – вам придется выйти замуж за сына французского короля, о чем вы, к моему удивлению, успели запамятовать. Если вы отвергните его, вас станут проклинать за то, что свое душевное спокойствие вам важнее мира и благоденствия в Италии.

Произнося эти слова, Климент VII не слишком терзался угрызениями совести, ибо не верил в сию всепоглощающую страсть. Он поцеловал Екатерину и ласково произнес:

– Дитя мое, к алтарю я поведу вас сам.

Екатерина успокоится довольно быстро, рассудил папа. Несмотря на свой юный возраст, она была умна, проницательна и уже понимала, что любовь и политика совмещаются крайне редко, и почти все браки сильных мира сего основываются не на любви, а на выгодных сделках. Какие бы чувства она, герцогиня Флорентийская, не питала ко второму сыну французского короля, ей придется, как решили король и папа, стать женой принца Генриха Орлеанского.

Его Святейшество был рад, что свадьба состоится в ближайшее время. В Марселе он вновь согласует все условия брачного договора, не упустит ни одной мелочи и к концу месяца, по прибытии невесты в Марсель, поведет ее к алтарю. Лишь бы гордые французы не изменили своего решения и не заявили на этот раз, что приданое невесты для них слишком скромное. Он утешил себя мыслью, что власть дана ему Богом и людьми на то, чтоб править, а не на то, чтоб договариваться и просить. Климент VII склонил голову.

Громко кричали чайки, тихо переговаривались сопровождающие его кардиналы, вышедшие на палубу полюбоваться закатом, но он их не слышал. Он спал.

Климент VII пробудился незадолго до рассвета.

После окончания церемонии одевания папы и утренней молитвы в покои Его Святейшества вошел герцог Олбанский, дядя Екатерины с материнской стороны, и сообщил, что папская флотилия находится в часе пути до порта.

Едва солнце вынырнуло из морской глади, на набережной Марселя собрался почти весь город, а как только утренний туман рассеялся, взорам встречающих открылось на зеркальной ярко-синей глади поистине сказочное зрелище. Большие галеры пурпурного цвета были великолепны!.. Слепили глаза борта папских кораблей, обшитые золотыми и серебряными пластинами.

Темпераментные всезнающие южане, повидавшие в своем порту множество диковинных кораблей, не скрывали своего восхищения.

– Даже корабль самого венецианского дожа похож на скромное торговое суденышко рядом с кораблем папы.

– Такое великолепие мы видим впервые.

Этого торжественного дня марсельцы ждали с нетерпением. Великая удача для любого города, если его удостоил своим посещением сам папа римский.

Как только с замка Иф было передано сообщение о появлении папской флотилии, в море вышли королевские фрегаты. На их борту находились французские дворяне и музыканты.

Папская флотилия вошла в порт под оглушительный салют трехсот пушек и перезвон всех городских колоколов.

Огромный корабль, под ослепительными лучами утреннего солнца плывущий в окружении алых галер к Марселю, олицетворял для всех христиан города всемогущество политики Климента VII.

Первым приветствовать Его Святейшество в Марселе был уполномочен маршал Анн де Монморанси. На палубе «Капитанессы» посланца короля ожидало впечатляющее зрелище, от которого захватывало дух: святой отец, восседающий под трепещущим на легком ветру балдахином в окружении кардиналов.

Джулио Медичи, занявшему престол Святого Петра под именем Климента VII, уже исполнилось пятьдесят шесть лет, но из-за перенесенных невзгод и трагедий, оставивших на нем свой след, выглядел он значительно старше. Несмотря на все потрясения, папа держался достойно и величественно.

Под пристальным взглядом множества устремленных на него глаз Анн де Монморанси, всегда уверенный в себе, почувствовал, что робеет: ноги отказываются идти и он забыл начало заранее заученной речи. Легкая доброжелательная улыбка папы вернула ему уверенность. С высоко поднятой головой твердым шагом маршал Франции направился по ярко-красному ковру к трону, преклонил колено на подушечку, лежащую на нижней ступени, поцеловал перстень с изображением святого Петра, который забрасывал сети, сидя в лодке, на руке папы и с достоинством королевского посла произнес:

– Ваше Святейшество, своим прибытием в Марсель вы оказали Франции величайшую честь. Король Франциск I счастлив приветствовать в своих владениях столь высокого гостя.

Коротко поблагодарив посланца короля, Климент VII перешел на фрегат, доставивший его к пристани.

Весь город вышел ему навстречу, люди падали ниц, счастливцам удалось поцеловать полы папского плаща. Два ряда копейщиков с трудом сдерживали натиск горожан.

Сквозь коридор из лучников гвардии, швейцарцев и коленопреклоненных марсельцев папа и кардиналы торжественно продвигались к носилкам. Они двигались не спеша, как во время церковной процессии, чтобы придать шествию особую значимость. Впереди на белой лошади везли Святое причастие.

Пурпурные носилки, влекомые белоснежными конями под пурпурными чепраками, минуя коленопреклоненный людской коридор, доставили папу и его свиту во дворец.

Трубы и фанфары возвестили о прибытии высоких гостей.

Сопровождаемые Монморанси понтифик и его свита вошли во дворец. Сразу же при входе гостей ожидал первый приятный сюрприз. Поднявшись по лестнице, они остановились перед большим портретом Климента VII в папском облачении.

Анн де Монморанси галантно поклонился и произнес:

– Король постарался, Ваше Святейшество, чтобы ваше пребывание в Марселе не особенно отличалось от того образа жизни, который вы ведете в Риме.

Высокие гости вслед за главным распорядителем французского двора отправились дальше. Внутреннее убранство апартаментов, предназначенных для папы, приятно всех удивило. Повсюду царили красота и роскошь.

Франциск I, королева Элеонора, дофин и второй принц крови в окружении главных сановников королевства ожидали гостей в тронном зале. При входе в зал Его Святейшества все склонились в низком поклоне и ждали, пока владыка христианского мира проследует к стоящему на возвышении в центре зала богато изукрашенному трону.

Климент VII занял свое почетное место и мягко улыбнулся. Он оценил тонкость замысла короля: ничто не должно было затмить явление французам папы римского.

На понтифике была полотняная сутана и доходившая до колен в мелких сборках туника с узкими облегающими рукавами, плечи покрывала, спускаясь до локтей, алая бархатная пелерина, отороченная горностаем; этот мех украшал и его алую бархатную шапочку.

Король и королева бок о бок опустились на колени на вышитые золотыми нитями подушечки у подножия трона, затем поочередно почтительно приложились к папскому перстню.

После благословения наместника Господня на земле король, охваченный религиозным экстазом, с воодушевлением воскликнул:

– Ваше Святейшество, я выражаю вам свое глубочайшее почтение, как велят традиции моих предков, королей Франции. Признаю в Папе Римском Клименте VII истинного наместника Христова и преемника апостолов Петра и Павла.

«Меня не раз уверяли, что он самый красивый мужчина во Франции, с чем я охотно соглашаюсь, – отметил про себя папа, пристально разглядывая короля. – Его не портит даже длинный крупный нос. Он высокий и такой сильный, что может свалить медведя».

С нескрываемым любопытством папа рассматривал и новую французскую королеву Элеонору Австрийскую, сестру ненавистного ему императора Карла V. «Привлекательна… Великолепная стать… Белокура и белолица… Вот только нижняя губа ее портит, надменная и выпяченная, как у всех Габсбургов…»

Сидячих мест в тронном зале было мало: несколько кресел и скамеек, так что большинство знатных гостей, присутствующих на церемонии приветствия папы, вынуждены были стоять, а высочайшие монархи разместились в креслах рядом с понтификом.

Римский первосвященник благословлял знатных дворян, припадающих с глубоким почтением к его стопам, и украдкой следил за стоящим рядом с креслом короля принцем Генрихом Орлеанским, который был в отличие от всех хмур и явно не в духе. Климент VII с тревогой подумал, как бы этот четырнадцатилетний юноша не сорвал его замысел. Вдруг он в отличие от отца считает, что для него, французского принца, брак с девушкой из рода флорентийских банкиров – недостойный его неравный брак. Хоть бы в сердце этого не по годам зрелого и рослого юноши не было противления отцовской воле.

Едва закончилось благословение папой высокопоставленных особ королевства, на смену душевному порыву французского монарха быстро пришли политика и расчет.

– Ваше Святейшество, когда вы намерены приступить к переговорам и окончательному утверждению и подписанию договора? – спросил король.

– Сегодня же, после короткого отдыха, – ответил папа.

Во второй половине дня Климент VII и Франциск I приступили к переговорам, касающимся в первую очередь личных интересов Его Величества и Его Святейшества. Бракосочетание герцогини Флорентийской и герцога Орлеанского являлось лишь поводом для осуществления их замыслов.

Климент VII постоянно искал возможности для гарантии своей самостоятельности, ловко лавируя между монархами могущественных государств. Он всегда считал, что испанская империя более опасна для Италии, чем французское королевство. Господство клана Медичи во Флоренции вновь стало возможным только под покровительством императора. Но Климент VII желал быть выше Карла V. Он был убежден, что только по его повелению подданные могут судить и свергать королей, а папу никто не смеет судить. Необходимость обеспечить папскому престолу стабильность стала для него превыше всего на свете.

Франциск I не сомневался, что Климент VII вступил с ним в переговоры, чтобы подготовить западню для беспокойного Карла V. Этот союз помог бы свергнуть в Италии господство испано-габсбургской династии и тем самым спасти интересы папского абсолютизма.

Французский король главным в предстоящих переговорах и бракосочетании видел возможность при поддержке и содействии папы отвоевать у императора Милан, Геную, Неаполитанское королевство и герцогство Урбино. Хотя номинально Екатерина еще продолжала носить титул правительницы Урбино, герцогство предстояло отвоевать у семейства Делла Ровере.

Происхождение Екатерины в данной ситуации для французского короля не являлось особенно важным, ведь она выходила замуж не за дофина, который, благодаря Господу, отличался, как и второй сын, отменным здоровьем.

В беседе с глазу на глаз папа и король должны были уточнить все статьи брачного договора, который утверждался обеими сторонами уже в течение двух лет.

Ни папа римский, ни король французский не могли забыть, каким унижениям подвергал их Карл V: папу – разгромом Рима, короля – позорным пленением его самого и его старших сыновей. Тяжкие воспоминания и того и другого постоянно взывали к отмщению. Они вместе посетовали на общие несчастья.

Из окон зала, где проходили переговоры, открывался великолепный вид на море.

– Даже небеса оказывают нам и нашим чадам явное благоволение. Я даю в приданое Екатерине сто тысяч экю при условии, что она откажется от своих владений во Флоренции.

Папа выжидающе поднял брови.

– Ваше предложение я считаю приемлемым, – согласился король. Со своей стороны он тоже не скупился. – Я подтверждаю, как и было согласовано прежде, предоставить ренту в тридцать тысяч ливров для принца, десятитысячное наследство и полностью меблированный замок для его жены. Вы же, Ваше Святейшество, со своей стороны должны помочь юным супругам вновь обрести для их совместного правления герцогство Урбинское.

Климента VII это удовлетворило.

Франциск I хорошо понимал ситуацию – он был уверен, что необходим папе.

– Это будет многообещающий брак, – продолжил король и напомнил о главном, – при условии, что Милан, Генуя и Неаполитанское королевство будут принадлежать французской короне.

– Отлично, – очень спокойно, с улыбкой произнес римский первосвященник, – к этому решению я пришел уже давно. Приданое невесты обогатилось дивными драгоценностями, подаренными лично мной: «Неаполитанским яйцом», «Миланским пиком» и «Генуэзской скрижалью».

Король поклонился и поцеловал папе руку. Названия драгоценностей красноречиво подтверждали, что через восемнадцать месяцев после церемонии бракосочетания папа окажет содействие королю Франции в завоевании этих территорий.

Переговоры не ограничились только обсуждением выгод от предстоящего бракосочетания. Король, который прекрасно понимал, как сильно Церковь нуждается в реформе, обратился к папе с просьбой.

– Ваше Святейшество, меня крайне волнует, что количество протестантов, которых я все еще продолжаю поддерживать, значительно выросло в моем королевстве. Они стали сплоченней и решительней, открыто отрицают все церковные авторитеты, во весь голос заявляют, что человек может сам без посредничества Церкви решать напрямую с Богом вопрос о своих грехах. Неприятие доктрин Церкви грозит перерасти в противостояние государственному правлению. Многие министры и знатные дворяне требуют применения самых суровых мер к протестантам.

– Что же предлагаете вы, сын мой? – поинтересовался Климент VII и внимательно взглянул на короля.

– Мне бы хотелось сохранить единство своего королевства и свободу мысли. Я хочу убедить лютеран вернуться в лоно католической общины. Этими мирными мерами мы лишим Карла ореола предводителя христианского мира.

– Вы уверены, сын мой, что сдержанность, взаимопонимание и истинная религиозность одержат победу над фанатичными еретиками?

– Я приложу все усилия, чтобы уладить этот конфликт с честью, как подобает гуманному правителю просвещенного государства.

Король смиренно склонил голову.

Климент VII решил поддержать короля в этом вопросе. Он был доволен, что его новый всесильный союзник попросил об одолжении, которое, на его взгляд, по сравнению с требованием о территориальных изменениях в Италии было легко выполнимым. Святой отец благословил короля Франции.

– Благословение Вашего Святейшества в этом вопросе для меня является неиссякаемым источником вдохновения, – выразил благодарность папе король, которого сама идея покарать некоторых подданных за приверженность к реформистским философским воззрениям приводила в ужас.

Так завершились переговоры о заключении брака между Генрихом Орлеанским и Екатериной Медичи, герцогиней Флорентийской, искусно проводимые в течение более чем двух лет и имевшие целью вернуть влияние Валуа в Италии.

Вечером серебряные трубы возвестили о приглашении к пиру, который устраивал король в честь высокого гостя.

На пир собралась вся вельможная знать в роскошных нарядах. Король любил изысканность в одежде и являлся образцом для подражания. Это было настоящее соперничество тщеславия – ярких нарядов, великолепных драгоценностей, стоивших целые состояния: пурпуэны и шоссы из золотой парчи, красного, синего, белого и черного бархата, усеянные блестками; поверх пурпуэнов накидки до пояса, подбитые мехом, береты, украшенные шнурами из жемчуга и страусовыми перьями, на мужчинах; парадные робы из парчи с расходящимися полами спереди, сюрко, отделанные вышивкой и переливающимися камнями, на дамах.

Пиршественный зал был декорирован гирляндами из живых благоухающих цветов.

Создавалось впечатление, что гостей пригласили в райский сад. Огромные канделябры с зажженными свечами напоминали о солнечных лучах, пробивающихся сквозь зеленую листву.

Посреди зала возвышался помост, на котором стоял стол, застеленный парчовой скатертью, для высокого гостя, короля и его семьи. Внизу были накрыты столы для свиты Его Святейшества и знатных сановников.

Папа занял место в центре почетного стола, одесную – его король и королева, ошуюю – дофин и принц Генрих Орлеанский.

Кардинал Бурбонский благословил застолье.

Чаши с водой для омовения рук подали сначала Его Святейшеству, затем королю и королеве, потом дофину, второму сыну короля, принцам крови и гостям. За каждым участником пира стоял стольник, в обязанности которого входило нарезать мясо.

Кухня французского короля славилась повсюду: гостям предлагали воистину чудеса из чудес. А в этот вечер в особенности. Королевские повара приготовили столько изысканных блюд, что ими хватило бы накормить весь город. Пажи, выстроившиеся цепочкой, передавали из рук в руки серебряные и позолоченные блюда, украшенные лилиями из эмали и золота, на которых повара возводили целые башни кушаний из карпов, осетров, мяса каплунов, домашней птицы, рябчиков, куропаток, аистов; все это в соусах из выдержанного вина или из «сока» жареной птицы. Виночерпии разливали гостям всевозможные вина из Орлеана, Бордо и Экса с ароматными травами, пряностями и без оных.

Пажи чинно вносили одно блюдо за другим, и сам король указывал, на какой стол его подать, отдавая таким образом особую честь каждому гостю. Непринужденность поведения короля пленяла всех присутствующих на пиру.

Наблюдая за королем, которому не исполнилось и сорока лет и который одаривал своей улыбкой красивых дам, бросающих на него свои красноречивые взгляды, папа подумал: «Король явно наслаждается тем, что проникает в чужие сады и пьет из разных источников».

Пищу вкушали в тишине, перебрасываясь изредка лишь короткими репликами, – в присутствии столь знатного гостя разговоры считались неуместными.

Приглядываясь к папе, король подумал, что этот властитель более мирской, чем духовный. Склонный к интригам, Климент VII был рослым, красивым мужчиной, похожим на своего отца Джулиано Медичи, любимого родного брата Лоренцо Великолепного. Этот величественный красавец с сухощавым лицом, прямым носом, круто выгнутыми черными бровями был холоден, мало улыбчив и высокомерен.

Наверняка он интриговал так искусно, что папа Лев X объявил незаконнорожденного Джулио законным сыном своего отца, ссылаясь на то, что брат Лоренцо Великолепного готов был жениться на матери Джулио и что только смерть Джулиано от руки убийцы помешала состояться этому браку. После того как происхождение Джулио было узаконено, его назначили кардиналом, а после смерти Адриана VI – папой.

Во время пира король и папа учтиво улыбались друг другу, довольные завершившейся сделкой.

Дофин также был удостоен пристального внимания папы. Климент VII отметил, что этот пятнадцатилетний юноша прекрасно осознает, к чему обязывает его высокое рождение и титул, знает, что родился он по воле Господней, дабы стать выше всех людей, и, что когда пробьет час, он будет как суверен управлять целым государством, научен следить за выражением своего лица и каждым жестом, старается сохранить уверенность в себе, чтобы не позволять никому забыть, кто он есть.

«А вот средний сын в отличие от старшего не наделен даром скрывать свои чувства, но это теперь не имеет никакого значения, – усмехнулся Климент VII. – Гонец уже отправлен во Флоренцию за Екатериной, чтобы она немедленно собиралась в путь».

Время свадьбы Екатерины стремительно приближалось, а хлопот хоть отбавляй! Приходилось принимать портных и примерять платья, давать заказы на роспись сундуков для приданого, выбирать лучшие ткани, серебряные и золотые украшения, посуду – приданое невесты из рода Медичи должно соответствовать ее высокому положению. И только когда из Марселя от папы прибыл гонец и Алессандро сообщил, что надо срочно собираться в дорогу, она очнулась от сиюминутных забот, комок подкатил к горлу, и она разрыдалась.

На лице Алессандро застыла торжествующая улыбка – единственную законную наследницу ловко убирали с его дороги.

– Святой отец обеспечил твое блестящее будущее, дорогая Екатерина.

– И когда отправляться в дорогу?

– Послезавтра и ни на один день позднее, – ответ звучал как приказ.

Тотчас забыв о ней, новоявленный правитель Флоренции покинул роскошные покои во дворце Медичи.

После ухода Алессандро у Екатерины появилось предчувствие, что она никогда больше не увидит Флоренцию. С этой минуты час ее отъезда из любимого города неумолимо приближался. Она прекрасно понимала, что ее, сироту, использовали как заложницу политических интриг и выгодно продали. Но будет ли это замужество счастливым для нее? Об этом никто не подумал. Ее человеческому достоинству нанесли оскорбление.

Мыслями она ушла глубоко в себя и перенеслась в прошлое.

С самого рождения Екатерина превратилась в живую ставку сильных мира сего. Смерть родной тети Клариче Строцци, которая после смерти герцогини Альфонсины Орсини, бабушки Екатерины, взяла на себя заботу о сироте, относилась к девочке, как к собственной дочери, и воспитывала ее вместе со своими детьми, совпала с разграблением Рима, мятежом во Флоренции против Медичи и обрушившейся на город чумой.

Восьмилетнюю сироту отправили в бенедиктинский монастырь делла Мюрате, единственное место во Флоренции не тронутое чумой.

Войдя под своды монастыря, куда на обучение и для воспитания в лучших христианских традициях отдавали девочек из знатных семей, Екатерина получила благословение настоятельницы монастыря аббатисы де Мюрат, которая была ее крестной матерью.

Многие из монахинь монастыря проявляли в это трудное время внимание к семье Медичи. Они посылали украшенные фамильным гербом Медичи корзины с едой и фруктами тем приверженцам Медичи, которые томились в темницах.

Монастырь был одним из тех немногих привилегированных мест, где еще можно было верить в Божественное милосердие. Под ласковым, но твердым руководством настоятельницы обитель жила одной большой дружной семьей. Вдали от канонады и человеческих трагедий шла обычная жизнь со своими простыми радостями. Сестры тепло встретили восьмилетнюю сироту, и очень скоро она стала всеобщей любимицей. Екатерина была такой нежной, хрупкой и послушной, что сестры очень близко принимали к сердцу все горести и потрясения, выпавшие на долю девочки. В труде, музыке, молитвах и созерцании маленькая герцогиня Флорентийская открыла для себя гармоничный духовный мир, нашла сочувствие и поддержку, обрела душевное равновесие. Славу обители принесла особая атмосфера приобщения послушниц к наукам и миру прекрасного. Религиозные церемонии в монастыре превращались в праздники музыки. Службы были чрезвычайно красивы. Екатерине нравилось участвовать в них и петь вместе со всеми. Для нее монастырь стал самым спокойным местом в мире. Здесь ее научили ценить красоту.

Екатерина любила проводить время со своими сверстницами за вышиванием. Работая над покрывалом для алтаря, девочки разговаривали, рассказывали друг другу о себе.

Екатерине нравилось думать об Ипполито, его благородстве и обаянии. Втайне она мечтала о том, что они, когда она вырастет, поженятся.

Счастливые дни пребывания в монастыре однажды трагически оборвались.

Там, где правит зло, детство кончается быстро. Для Екатерины оно закончилось в десять лет: началась осада Флоренции. Очередные волнения переросли в гражданскую войну. Флорентийцы попытались провозгласить республику, но их попытки терпели одну неудачу за другой. Войска папы римского подошли к городу, чтобы подвергнуть его той же участи, которой Карл подверг Рим. Ненависть к папе Клименту VII, его полководцам, солдатам и всему роду Медичи была столь велика, что правители осажденного города вспомнили о маленькой герцогине и приняли решение поставить девочку, раздетую догола, на крепостную стену под непрерывный огонь пушек ее родственников, ненавистных Медичи, изгнанных из города, а затем отдать законную наследницу солдатам на потеху.

Вооруженные топорами и кинжалами горожане однажды поздно вечером ворвались в женский монастырь с требованием выдать им Екатерину.

– Что же мне делать? – спросила Екатерина у настоятельницы.

– Спрятаться, а потом я помогу тебе бежать в Рим. Постараюсь, чтобы нынешней ночью ты покинула обитель.

– Но это измена.

– Поверь, дитя мое, это лучше, чем быть убитой.

– Меня проклянут, как прокляли моего деда Пьеро. Я не хочу позорить имя моего доблестного отца и славного рода Медичи, – девочка была непреклонна в своем решении. – Господь не оставит меня и поможет.

Тщетно настоятельница умоляла мятежников пощадить ни в чем не повинное дитя.

Злоба переполняла непрошеных гостей. Обезумев от ненависти, они кричали:

– Мы подожжем обитель со всеми послушницами, если немедленно не выдадите нам наследницу рода Медичи.

– Она – Медичи, ей уже десять лет, и она уже способна принести несчастья.

– Монахини не позволят тронуть сироту, – пыталась уговорить бунтовщиков настоятельница.

– Медичи не дают ввозить в город продовольствие, обрекают наших детей на голодную смерть, а вы упорствуете: «Пощадите сироту!»

– Мы не собираемся щадить отродье тиранов.

Маленькая Екатерина, услышав угрозы, которые неслись в ее адрес во дворе обители, обратилась за помощью к Богу и с удивительной для своих лет находчивостью приняла первое в своей жизни смелое самостоятельное решение: она поспешно остригла волосы, облачилась в монашеское платье и вышла к озверевшей толпе. Главарь потребовал, чтобы она надела светское платье.

Не дрогнув, маленькая герцогиня с достоинством произнесла:

– Я выйду с вами из стен монастыря в одежде монахини. Пусть все флорентийцы видят, как новоиспеченные правители нарушают монастырский устав.

Верхом на лошади в монашеской одежде под вооруженной охраной Екатерина с гордо поднятой головой ехала по городу, в котором воцарился полнейший хаос. Повсюду чувствовался дух вражды, вслед ей неслись крики ненависти.

– Долой Медичи!

– Уничтожим это осиное гнездо, всех до единого!

– Мы не впустим в город Алессандро!

– Долой папу Климента VII, который приказал убивать жителей Флоренции.

Екатерине было страшно, но она громко крикнула в толпу:

– Граждане Флоренции, именем своего великого прадеда Лоренцо Великолепного и именем моего отца, который принес Флоренции много побед, заклинаю вас – остановитесь!

Кто-то из толпы крикнул:

– Молодец, Екатерина! Вся в своего отца и великого прадеда. Держись!

Она, пересилив страх, улыбнулась неизвестному смельчаку и подумала: «Моего деда Пьеро изгнали из города за трусость, бессилие и покорность перед лицом врага. Я никогда не склоню голову перед своими врагами и найду способы уничтожить их всех до единого!..»

Поведение юной пленницы сторонники династии Медичи оценили как смелый вызов, брошенный узурпаторам законной власти во Флоренции. Шествие монахини под конвоем среди разъяренной толпы вызвало у многих сочувствие к ней и осуждение насилия.

Ее доставили в доминиканский монастырь Святого Марка, отличающийся своими строгими правилами. Она оказалась в тесной и темной келье с деревянным распятием, висевшим на стене. Холодные каменные стены и жесткость узкой кровати заставляли девочку горько плакать по ночам. Все ее молитвы и слезы были посвящены Ипполито, о судьбе которого она ничего не знала.

Семь мрачных месяцев провела Екатерина в монастыре Святого Марка.

Изгнание из Флоренции, угроза расправы и перемещение в доминиканский монастырь стало первым жестоким испытанием для одиннадцатилетней флорентийки.

Снова и снова она возвращалась к этим трагическим событиям, породившим в ее душе страх и сознание полной беспомощности перед человеческой ненавистью.

Вскоре Флоренция сдалась войскам папы. Климент VII вернул власть. Его Святейшество взялся залечить последствия душевной травмы Екатерины. Он прислал за девочкой карету, отряд швейцарских гвардейцев для охраны и приказал срочно доставить ее в Рим.

Недалеко от ворот Сан-Лоренто герцогиню Флорентийскую встретили монахи, гвардейцы папы, свита прелатов и кардинал Лоренцо Кампеджо.

Кардинал произнес приветственную речь на латинском языке, а затем сделал знак двигаться дальше, и кортежи Екатерины, духовных и военных лиц слились воедино.

Перед воротами Вечного города кардинал обратился к Екатерине:

– Дочь моя, не забудьте прочитать «Отче наш», как это делают пилигримы, входя в Рим, где находятся могилы апостолов Петра и Павла.

Когда кортеж снова двинулся в путь под приветственные звуки труб и звон всех колоколов Вечного города, жители Рима приветствовали ее на всем пути следования и бросали цветы на дорогу.

В папские апартаменты она вошла уже затемно.

Папа встретил племянницу в своем кабинете и протянул девочке правую руку, на которой сверкало кольцо с изображением святого Петра-рыболова. Екатерина опустилась на колени, поцеловала священный аметист, потом отступила назад и села на указанный ей стул. Кардиналы разместились полукругом по обеим сторонам от папы.

Климент VII приветливо посмотрел на девочку и ласково произнес:

– В моем дворце, дитя мое, ты снова обретешь покой. Бог с ней, с Флоренцией, она и без тебя проживет. Там теперь будет править Алессандро. Титул герцогини Флорентийской останется при тебе.

Это было счастливое и беззаботное время для Екатерины. Наконец-то она обрела настоящий дом, ее опекали и даже по-своему любили.

Папская резиденция была хранилищем уникальных творений человеческой мысли.

Екатерина долгие часы проводила в библиотеке, самой богатой не только в Италии, но и в Европе. Папа Лев X собрал в ней растасканные во время флорентийского восстания 1494 года из дворца своего отца Лоренцо Великолепного манускрипты древних философов и поэтов, редкие издания итальянских гуманистов Марсилио Фичино и Леоне Батисто Альберти. В папской резиденции Екатерина наслаждалась чтением, созерцанием картин и скульптур, любовалась фресками великих мастеров. Мир Вечного города Рима, удивлявшего и восхищавшего ее своей способностью возрождаться из руин, стал главной школой Екатерины. Восприятие гармонии между природой и гением человеческого разума научили ее верить в созидательную силу красоты.

В Риме в дворцовых садах на закрытой террасе Бельведера около статуи Лаокоона она встретила свою первую любовь. Она не виделась с Ипполито несколько лет и с трудом узнала его в юноше с выразительным патрицианским лицом, нежными и внимательными глазами. Изысканность проступала в каждой черте мужественного лица, в котором чувствовалась уверенность в себе, но не было и тени высокомерия. Лицо Ипполито освещала ласковая улыбка, иссиня-черные волосы прикрывала красная шапочка. По темно-красному бархату сутаны шла полоса золотых пуговиц.

Екатерина неожиданно для себя смутилась и вместо приветствия спросила:

– Тебя возвели в сан кардинала?

– Да, совсем недавно, – просто ответил Ипполито и крепко обнял ее. – Екатерина, да хранит тебя Бог! Приветствую твой приезд и рад видеть тебя в Риме! Ты стала совсем взрослой. Я слышал, ты много пережила. Расскажи, как тебе жилось?

– Как в дантовом аду, – только и ответила она.

– Теперь все в твоей жизни изменилось к лучшему, и счастье не обойдет тебя стороной.

Она наслаждалась звуками его голоса. Ей вдруг захотелось навсегда сохранить в душе это ощущение счастья.

Между ними тут же возникло теплое чувство, хотя Ипполито и был старше Екатерины на десять лет.

– Прими меня как своего защитника и верного друга. По первому призыву я приду к тебе и всегда буду охранять.

– Я слишком одинока и с радостью принимаю твое предложение. Ни отца, ни матери я совсем не знала.

– Как и я, – напомнил ей Ипполито.

Он смотрел на нее и думал, как схожи их судьбы: его отец Джулиано Медичи, герцог Немурский, родной брат деда Екатерины, которого флорентийцы называли прекрасным принцем за его сходство с родным братом Лоренцо Великолепного, друг и покровитель Леонардо да Винчи, умер от чахотки в возрасте тридцати семи лет, когда сыну было всего лишь семь лет. Мать ненадолго пережила своего возлюбленного.

С этой встречи Ипполито в глазах и сердце Екатерины стал высшим существом, достойным уважения и счастья. Ипполито увлекался поэзией и музыкой, переводил на итальянский язык поэтов Античности, виртуозно играл на флейте. Для Екатерины Ипполито стал частью ее прекрасного мира искусств родной Флоренции. Молодой человек отвечал взаимностью маленькой, худенькой и большеглазой девочке. Их дружба с каждым днем становилась все более трепетной и нежной.

Они часто встречались в папских садах, бродили среди молодых дубов, разросшихся по воле солнца и ветра. Они полюбили полянки, усеянные пунцовыми и белыми маргаритками, над которыми жужжали пчелы. Удобно расположившись в густой траве, они читали Никколо Макиавелли «Историю Флоренции», посвященную папе Клименту VII и «Государя» – дань уважения отцу Екатерины, постигали смысл и мудрость «Божественной комедии» Данте, мечтали жить во Флоренции и вернуть родному городу былое величие столицы искусств, которую называли Афинами Европы.

Больше года длилось это беспечное счастье.

Идиллические настроения влюбленных не соответствовали планам их всесильного покровителя.

В один из весенних дней Ипполито объяснился с папой и попросил благословить его брак с Екатериной.

Климент VII ответил резким отказом и напомнил молодому человеку, что трагически прерванный смертью родителей Екатерины союз с французским монархом должен быть возобновлен и герцогине Флорентийской в супруги предназначен сын французского короля.

Екатерине же папа приказал без промедления покинуть Рим, отправиться во Флоренцию и готовиться к предстоящей свадьбе, которая состоится сразу же после окончательного согласования условий брачного договора.

И Ипполито, и Екатерине пришлось покориться воле святого отца.

После разговора с папой Екатерину не покидала мысль, что самая большая опасность в жизни – это родиться на свет. После рождения начинается игра, где все предопределено. И главное не быть пешкой в этой игре, научиться выжидать, делать все, чтобы дождаться своего звездного часа, а затем самой диктовать условия игры.

В тот день Екатерина нашла Ипполито в библиотеке за чтением старинного манускрипта – так он пытался отогнать от себя чувство тоски и потери. Она не подошла к нему, а опустилась в жесткое кресло, прижала руки к груди, чтобы унять волнение, не позволявшее ей ясно мыслить.

Наконец глухо произнесла:

– Его Святейшество не изменил решение. Мне было очень больно узнать об этом.

Он молчал и смотрел на Екатерину. Она протянула руки к камину, чтобы согреться.

– И когда свадьба?

– Не скоро. В конце года.

– Значит больше, чем через полгода?

Она опустила глаза.

– Да, но Его Святейшество завтра отсылает меня во Флоренцию.

После недолгого молчания, словно ища ответа, она посмотрела ему в глаза.

– А вдруг принц Генрих Орлеанский не полюбит меня?

На глазах ее блестели слезы. Он хотел взять ее за руку, чтобы успокоить, но сдержал свой порыв и молчал. Ей было нестерпимо больно, что ее вынуждают расстаться с Ипполито, преданным, любящим и красивым. Но выбора ни у нее, ни у него не было, приходилось покориться воле сильнейших.

Она резко поднялась. Ее желанием было броситься к нему, и мысленно она это сделала. Но эти мысли вылились в слова.

– Я сделаю то, что должна и обязана сделать. Прощай.

Повернулась и ушла.

Расставшись с Ипполито, она словно потеряла часть своей души, стремящейся делать добро.

Она приехала в Рим ребенком, а вернулась во Флоренцию повзрослевшей девушкой.

Готовясь к свадьбе с сыном французского короля, Екатерина часто вспоминала Ипполито, и эти воспоминания согревали душу.

Теперь Флоренцией правил Алессандро. Он устанавливал свои законы и следил за их исполнением. Алессандро не останавливался ни перед чем: он убивал среди дня своих противников, уничтожал в городе последние признаки свободы, совращал и насиловал девушек и быстро привел город в состояние анархии.

Флорентийцы ненавидели Алессандро и при первой же возможности были готовы его свергнуть, но сильная армия папы охраняла своего ставленника. Флоренция постепенно превращалась в покорный город. Флоренции поры первых Медичей уже не существовало. Флорентийцы ходили по улицам с опущенными головами. Правление Алессандро после бесконечных войн и поражений явилось как бы последним ударом по городу.

Во дворце Медичи царил гнетущий мрак. Алессандро хотя и был вежлив с Екатериной, но вел себя так, словно она обязана ему всем. Ощущение сиротливости от его присутствия во дворце только усиливалось.

– Ну вот, – вздохнула Екатерина, оторвавшись от воспоминаний, – в трудную для Флоренции минуту я должна ее покинуть. И все по воле Его Святейшества. Но я навсегда останусь флорентийкой, не итальянкой, а именно флорентийкой. Я всегда буду любить мою родную Флоренцию, потому что я – Медичи.

Она зашла в кабинет прадеда. Кругом стояли шкафы с книгами, статуи, вазы из яшмы и сардоникса, миниатюрный бюст Платона, две картины Мазаччо. Во времена Лоренцо Великолепного Флоренция была совершенно другой. Искусство для ее прадеда было столь же важным в жизни, как и его флотилии, плавающие по всем морям мира, как его банки, опутавшие, словно сеть, всю Европу, как оценивающиеся в миллионы золотых флоринов товары Флоренции – шерсть, оливковое масло и вино, – которые обменивались на экзотические благовония, пряности и шелка Востока. Здесь, в этом дворце, собирались ученые, поэты и художники. Полициано и Пико делла Мирандола, Боттичелли и Гирландайо, Вероккьо и Микеланджело.

Платоновская академия, основанная Марсилио Фичино, стала интеллектуальным центром Европы. Лоренцо Великолепный начертал на своем знамени слово «ГУМАНИЗМ». Он стремился вернуть человеку право ощущать себя как личность, а не быть рабом, закованным в цепи.

Теперь здесь все было по-другому: ученые, поэты и художники уже не приходили во дворец, их заменили шуты и молодые гуляки, приятели Алессандро. Дух Лоренцо Великолепного угасал во дворце и городе.

Екатерина вышла на открытую лоджию.

Осенние дни стояли еще совсем теплые. Полная луна освещала город. Мерцали острые верхушки церквей Санта-Кроче и Санта-Мария Новелла, легко узнавалось громадное здание Синьории, поблескивал красный купол кафедрального собора и белый купол баптистерия. И всю эту красоту охраняла городская стена, усеянная множеством смотровых башенок и сторожевых башен.

Четырнадцатилетняя Екатерина Медичи прощалась с Флоренцией и уезжала во Францию, чтобы навсегда связать свою судьбу со страной, которая, как она знала, принесла немало бед Италии. При крещении ее нарекли тремя именами: Екатериной, любимым именем в роду Медичи, Марией в честь Богородицы и Ромулой – наследникам знатных родов давали имя одного из основателей Рима. Обрывались последние нити, которые связывали ее с родиной. Сможет ли она когда-нибудь их снова восстановить? Единственное, что утешало ее, это отзывы о французском короле. Его называли самым гуманным и просвещенным монархом, сравнивали с ее великим прадедом.

И вот наступил момент расставания. Вместе с Екатериной уезжали двенадцать знатных дам и четыре пажа, состоящие у нее на службе. Охрана из швейцарцев должна была проводить почетный кортеж до Марселя.

Екатерина сердечно попрощалась со всеми домочадцами.

Алессандро на прощание крепко обнял ее.

– Я верю, Екатерина, что мы еще встретимся.

До выезда из города, прежде чем пересесть в карету, она решила ехать верхом на рыжем иноходце.

Конюший помог Екатерине поставить ногу в стремя и подсадил в седло.

И в этот момент расставания она услышала утренний звон колоколов. Эти звуки родного города, который Алессандро хотел поставить на колени, говорили ей «Прощай!»

3. Бракосочетание герцогини Флорентийской

Екатерина Медичи прибыла в Марсель в последних числах октября, когда уже совсем стемнело. Толпы любопытных опять заполнили все улицы, по которым двигался великолепный кортеж, освещаемый множеством факелов. И знать, и простолюдины сгорали от любопытства, какая она, флорентийка?

Флорентийка появилась верхом на иноходце, покрытом ярко-красной позолоченной попоной, в сопровождении двенадцати нарядных красавиц, флорентийских пажей и папских гвардейцев.

– Настоящая торговка, – шептались в толпе.

– Выскочка, которой посчастливилось вскарабкаться на трон Капетингов, – возмущались знатные дамы.

– И как этой чужестранке удалось вознестись на такую высоту? – недоумевали многие.

– Только благодаря папе римскому.

– Наш король любит красавиц, а эта… Нос длинный, брови черные, глаза навыкате, нижняя губа толстовата.

– Красавиц достаточно в ее окружении. Одна прелестнее другой.

Нашлись и доброжелатели.

– Зато у невесты неплохая фигура и платье под стать королеве.

– Главное, что она получила сказочное приданое.

К счастью, Екатерина не слышала, что о ней думают и говорят марсельцы.

У входа во дворец герцогиню Флорентийскую встречали самые влиятельные вельможи в парчовых облачениях и шеренга пажей в разноцветных шелковых одеждах. Придворный шут в бархатном платье и золотом колпаке крутился вокруг невесты и ее фрейлин, создавая атмосферу беззаботности и веселья.

Анн де Монморанси произнес небольшую приветственную речь и упомянул об отеческой заботе французского короля к герцогине Флорентийской.

Екатерина ощутила приятное стеснение в груди, чувство горделивое и радостное оттого, что оказалась центром внимания устремленных на нее сотен глаз важных господ. За считанные минуты она сумела оценить все благоприятные перспективы своего предстоящего замужества и даже мысль об Ипполито, самом благородном и красивом, казалась ей теперь далекой.

Под веселую музыку, исполняемую на флейтах и серебряных трубах, невесту и ее фрейлин сопроводили в отведенные им роскошные покои, расположенные рядом с покоями папы. Монморанси пожелал Екатерине хорошо отдохнуть перед приемом высоких гостей, намеченном на следующий день, и в первый же вечер предоставил к ее услугам множество служанок и слуг.

Испытывая страх перед неизвестностью, Екатерина с нетерпением ждала того часа, когда, наконец, увидит своего принца и французского короля.

Долгожданная встреча произошла на следующий день в покоях Климента VII, куда в полдень явился король вместе с королевой, сыновьями и свитой.

Увидев короля, Екатерина сразу осознала, что только чудом вознеслась на такую высоту. Умная и находчивая от природы, она решила проявить скромность и послушание, и на глазах у всех упала ниц перед властителем Франции.

Франциск тут же галантно поднял ее и внимательно рассмотрел лицо невесты своего вечно угрюмого сына. «Не красавица, – тут же отметил про себя король, – навряд ли Генрих влюбится в нее: вероятность почти равна нулю. Да и лет им обоим маловато. И ему, и ей всего лишь четырнадцать… Но зато в глазах ее светится ум, со временем мой сын, безусловно, оценит это. А улыбается она очень мило…»

Екатерина так сильно волновалась, что едва слышно пролепетала слова приветствия и стыдливо умолкла, опустив голову.

Отечески поцеловав девушку, король подвел к ней сына и представил его:

– Вот наш сын Генрих, и мы с радостью вручаем его вам.

Мария Сальвати, с рождения Екатерины исполняющая обязанности ее наставницы, стояла, как всегда, рядом и еле слышно прошептала:

– Тебе следует сделать реверанс.

Поклонившись будущему супругу с достоинством истинной герцогини и поборов смущение, Екатерина смело взглянула на него. Ей показалось, или в самом деле Генрих усмехнулся. Она отметила, что жених – настоящий могучий атлет, полная противоположность утонченному Ипполито.

Генриху было приказано с нежностью смотреть на невесту, и он, конечно, смотрел, но взгляд у него был отсутствующий. Всегда равнодушный ко всем, кроме Прекрасной Дамы своего сердца, принц и в эту минуту думал о Диане де Пуатье, которая стояла рядом в свите королевы Элеоноры.

– Герцогиня, – наконец негромко произнес он после того, как Анн де Монморанси прошептал ему на ухо, что пора ответить на приветствие невесты, – я счастлив приветствовать вас и надеюсь, Франция понравится вам и вы обретете здесь свою вторую родину.

Даже не успев толком разглядеть друг друга, они обменялись чинными поцелуями.

Франциск улыбался и одобрительно кивал головой.

Королева Элеонора взяла руки взволнованной Екатерины в свои, привлекла ее к себе, поцеловала и про себя твердо решила всегда и во всем помогать сироте советами.

Диана де Пуатье с интересом разглядывала свою итальянскую родственницу и с тревогой думала о том, что такая супруга совсем не скоро заставит Генриха забыть о прелестях платонической любви доблестных рыцарей к красавицам. А ведь именно с ее легкой руки флорентийка становится супругой королевского сына. Кто знает, может быть, когда-нибудь она станет королевой Франции. Чудеса случаются!

Великосветскому собранию было объявлено, что торжественная церемония бракосочетания герцогини Флорентийской и герцога Орлеанского состоится в часовне временного дворца папы Климента VII через три дня, 28 октября.

В этот знаменательный день заря выдалась красной, а солнце было скрыто за облаками. Екатерина вышла на балкон после ночи, ей так и не удалось уснуть. Только теперь она окончательно осознала, что ей предстоит жить в чужой стране.

В назначенный час церемонии фанфары возвестили о прибытии жениха и невесты, короля и королевы. Зал был уже до отказа заполнен именитыми гостями.

Франциск I в мантии из белого атласа, расшитой геральдическими лилиями и сверкающей драгоценными камнями, сам вел Екатерину к алтарю.

Все взоры были устремлены на флорентийку, родственницу Его Святейшества, которую большинство приглашенных видели впервые, и, конечно, на самого Климента VII, гордо восседающего на богато изукрашенном троне.

Рядом с королем герцогиня Флорентийская в парчовом платье с корсажем из фиолетового бархата и длинным шлейфом, который несли два итальянских пажа, казалась совсем невзрачной, несмотря на это обилие драгоценностей. Всеобщее изумление вызвало колье невесты из крупных жемчужин и золотая корона с бриллиантами и рубинами.

Оценка невесты светскими красавицами была безжалостной.

«Эти украшения скорее подавляют, чем украшают светлейшую герцогиню», – рассудила фаворитка Анна д’Этамп, самая образованная среди красавиц и самая красивая среди образованных.

«Ни бриллиантов, ни рубинов, ни жемчуга, к сожалению, недостаточно, чтобы добавить обаяния Екатерине. Едва ли ей удастся когда-нибудь завоевать сердце романтичного Генриха, – вздохнула Диана де Пуатье. – Бедный Генрих, он так печален!»

Угрюмый жених, одетый в расшитый золотом свадебный наряд, шел чуть впереди невесты в сопровождении самых преданных ему придворных: Сент-Андре, Дампьера и Бриссака.

Папа отметил изящную походку невесты и мягко улыбнулся Генриху и Екатерине, когда они приблизились к нему. Будучи человеком жадным до богатства и скупым на благодеяния, Климент VII для себя уже давно решил не выполнять своих обязательств перед Францией.

Наблюдая за невестой из рода Медичи и Его Святейшеством, чрезмерно осмотрительный Анн де Монморанси встревожился: «Для короля главное, что этот неравный брак преподнесет Франции три бесценных сокровища – Милан, Геную и Неаполь. А вдруг счета окажутся неоплаченными? Я слабо верю обещаниям папы…»

Острое, почти болезненное неприятие невесты не оставляло Генриха, но он не имел права отвернуться от нее и, превозмогая неприязнь, опустился рядом с Екатериной на колени у подножия трона папы Климента VII. И в этот же миг он заметил Диану; ему показалось, что она никогда еще не была так прекрасна, как сегодня. «Ну почему я должен согласиться на этот брак с итальянкой? Я не могу быть счастлив ни с кем, кроме Дианы. Мне не нужна Екатерина Медичи».

Генрих остро почувствовал воцарившуюся вокруг тишину, увидел напряженное лицо отца и глухо произнес:

– Буду любить от всего сердца.

– Буду, – отозвалась Екатерина и сразу же почувствовала, что сможет полюбить этого юношу с печальным взглядом.

Во время мессы папа благословил кольца супругов.

После благословения наместника Господня на земле кардинал Бурбон совершил таинство бракосочетания. Жених с невестой обменялись обручальными кольцами, пока по традиции над их головами держали обнаженный меч, знаменующий собой верность или смерть.

Папа произнес проповедь о священных узах брака.

Продолжением торжества стал грандиозный свадебный пир.

На пиру Екатерина сидела за большим праздничным столом рядом с королем и своим мужем. Климент VII занял место напротив, возле королевы, дофина, кардиналов и принцев.

Король выказывал такое дружелюбие к гостям, что Екатерина поняла – редкая женщина может устоять перед обаянием короля. Франциск сразу покорил ее сердце. Он общался с окружающими легко и непринужденно, переходя с серьезного тона на шутливый. Особенно часто король обменивался шутками с прелестной блондинкой, и все весело смеялись.

Екатерина отметила, что король самый веселый и остроумный человек на пиру, а ее муж – самый серьезный и угрюмый. «Ну почему он не обращает на меня внимания?» – с тоской думала она. Даже в этот день Генрих сидел, уткнувшись взглядом в стоящее возле него серебряное блюдо с зажаренными фазанами.

Генрих не верил, что сможет терпеть эту некрасивую итальянку рядом с собой и с ужасом ждал часа, когда они останутся одни.

– Ты должна научить своего мужа смеяться, – подмигнул Екатерине король и доверительно сообщил: – Теперь ты, Екатерина Мария Ромула, будешь жить во Франции и я буду называть тебя Катрин. Запомни, чтобы завоевать любовь и дружбу французов надо чаще устраивать веселые и шумные праздники.

– Я благодарна вам. Ваше Величество, за столь мудрые советы, – вежливо поблагодарила короля Екатерина и вдруг заметила, что лицо Генриха просветлело и он с нежностью смотрит на высокую темноволосую женщину. На фоне ярких нарядов знатных дам она выделялась среди всех своим черно-белым траурным платьем.

После пира началось веселье: показ подарков, представления и танцы.

Екатерина танцевала с королем и дофином, Генрих с дамой в черно-белом платье.

Наблюдая за Дианой де Пуатье и сыном Генрихом, в вечно печальных глазах которого впервые за весь день появился радостный блеск и улыбка на лице, король впервые задумался: «Безукоризненность репутации мадам де Брезе не давала мне оснований для каких-либо подозрений, когда я доверил именно ей роль наставницы принца, но я, кажется, ошибся. Общение принца с прекрасной вдовой вполне может перерасти в близкие отношения. Как бы прекрасная Диана не стала единственной обладательницей сердца моего юного рыцаря. Ведь она годится Генриху в матери, хотя и выглядит великолепно, лучше многих молодых девиц. А Екатерина мила, к сожалению, не красавица, зато умна, приятна в общении и танцует великолепно».

Все в юной чужестранке: речь, манеры, улыбка – подкупило короля своей юностью и искренностью. Однако ближайшее окружение Его Величества восприняло итальянку по-иному: завистливые взгляды придворных заметили только ее низкорослую фигуру, большеглазое лицо, выпуклый лоб, крупный нос и оценили как выскочку.

Ближе к полуночи, когда танцы были в самом разгаре, королева Элеонора, прервав неспешную светскую беседу с Климентом VII и обменявшись с ним красноречивым взглядом, поднялась с кресла и негромко приказала своим фрейлинам:

– Пора!

Четырнадцатилетняя Екатерина, смущаясь под устремленными на нее пристальными взглядами царедворцев, последовала за королевой и свитой фрейлин в покои новобрачных, обтянутые золотой парчой. Для церемонии не пожалели ни благовоний, ни свечей, святой водой окропили супружеское ложе. Фрейлины королевы раздели итальянку, умастили благовониями, расчесали длинные волосы, по общему недружелюбному мнению жесткие и непокорные, облачили в ночную одежду из тончайшего шелка и помогли возлечь на огромную кровать, также украшенную золотом.

Екатерина и страшилась лечь рядом с супругом, и страстно мечтала об этом. Горячая южная кровь все настойчивее напоминала о себе.

Королева внимательно наблюдала за церемонией и осталась довольна видом невестки.

– Можно приводить герцога Орлеанского! – приказала королева.

Генриха сопровождал сам король. Франциск решил провести возле молодых их первую брачную ночь, чтобы помочь неопытному юноше в трудную минуту советом, если таковой вдруг понадобится.

Наконец молодые оказались под одним роскошным покрывалом и двери спальни распахнулись. В покои торжественно вступили несколько знатных дворян, предводительствуемые Анном де Монморанси. Представители высшей знати должны были наблюдать за тем, как сын короля в первую брачную ночь справится со своими супружескими обязанностями. Празднично разодетые дамы и кавалеры окружили брачное ложе в ожидании волнующего всех момента.

Со страхом глядя на обращенные на нее взгляды, Екатерина поняла, что обязана выполнить все прихоти мужа в постели, но она понятия не имела, что такое искусство обольщения и как пробудить в супруге интерес и любовь к себе.

От внимания доброй королевы Элеоноры не ускользнул отразившийся на лице Екатерины стыд и ужас, и она взяла на себя смелость нарушить традицию французского двора.

– Я приказываю всем немедленно удалиться и позволить молодым супругам выполнить свой священный долг.

Королева приказала фрейлинам задернуть полог супружеского ложа и вместе с придворными удалилась. Только король остался в брачных покоях и внимательно наблюдал за юными супругами. Ему было жалко бедную Катрин – она заслужила более внимательного мужа. Генрих не удостоил ее ни одним нежным взглядом за весь день, зато не сводил глаз с Дианы де Пуатье. Кто мог подумать, что женщина, которая на двадцать лет старше, завладеет его мыслями и чувствами.

Франциск заметил, что сын дрожит.

Генрих почувствовал, что его ждет самое тяжкое испытание из всех, которые ему уже довелось пережить по вине отца. Но, ощущая его присутствие рядом, Генрих закрыл глаза и заставил себя вообразить, что рядом с ним не итальянка, а его несравненная дама сердца. Словно бросившись в омут, он стал целовать юное лицо, неистово овладел молодым неопытным телом. Вдруг, как ослепительное видение, перед ним проплыло точеное, совершенное, прекрасное лицо Дианы. Генрих глухо застонал, словно его тяжело ранили в самое сердце.

Убедившись, что сын не нуждается в его советах, Франциск с облегчением вздохнул и радостно улыбнулся. «Франция не ударила в грязь лицом! Бракосочетание состоялось!..» – еле слышно прошептал король и со спокойной душой отправился к прелестной герцогине д’Этамп.

На рассвете в опочивальню зашел папа, чтобы лично убедиться, что супружество состоялось де-факто.

Почувствовав на себе пристальный взгляд Климента VII, Генрих открыл глаза и тотчас догадался, что привело Его Святейшество к супружескому ложу. Он покраснел и ненависть к отцу, папе римскому и юной жене захлестнула его душу.

На лице же Екатерины сияла улыбка. Она влюбилась в своего мужа, и образ утонченного Ипполито растворился и исчез, как она надеялась, навсегда.

Заметив, что Екатерина смотрит на супруга с обожанием, всем довольна и совершенно счастлива, Климент VII с удовлетворением для себя отметил: «Дочь моя с честью, достойной Медичи, выдержала испытание».

Но Его Святейшество радовался преждевременно. Для окружающих первая ночь юных супругов прошла удачно. Однако переделывать свою романтическую натуру Генрих не собирался. На следующий же день вечером он отправился к Диане де Пуатье и поделился с ней всеми своими печалями.

– Значит, монсеньор, вам пришлась не по душе ваша юная супруга?.. – посочувствовала Диана своему рыцарю. – И вы совершенно не почувствовали себя счастливым?

– Счастливым я себя чувствую только рядом с вами, – был ответ.

Диана улыбнулась и прикоснулась губами ко лбу Генриха.

– Вы должны повзрослеть, мой дорогой принц! Запомните, Франции нет никакого дела, что вы не жалуете свою супругу. Вы обязаны относиться к ней с почтением и обзаводиться наследниками. Однажды может наступить день, когда ваш брат Франциск покинет этот мир, а вы займете место на французском престоле. Так что вам придется постараться. Мне кажется, что вы недооцениваете Екатерину. По-моему, она умна и образованна.

Будучи наставницей принца, Диана научила Генриха многому: вести себя среди придворных, одеваться, приветствовать дам, но не научила улыбаться другим людям. Генрих дарил свою улыбку и нежность только ей одной. Она гордилась тем, что сын короля Франции был ее творением. Только ее стараниями застенчивость принца сменилась осознанием своего общественного положения. Теперь ей предстояло обучить его искусству любви. Диана терпеливо выжидала, когда юноша наберет силу и превратится в красивого молодого мужчину. А пока умная и дальновидная красавица решила встать на защиту флорентийки и рассказала Генриху трогательную историю о том, как ее в возрасте Екатерины выдали замуж за старика.

– Моему мужу было пятьдесят шесть лет, мне – пятнадцать.

– Я слышал, что он был несносным в обращении.

Генрих смотрел на Диану с любовью и состраданием, и ей нравилось это, ведь все ее слова предназначались для него.

– Но зато его дедом был Карл VII, а он сам – великим сенешалем Нормандии, и имя госпожи де Брезе – действительно славное имя.

– Разве это так важно, когда брак столь противоестественен, когда Красоту выдали замуж за Чудовище?

– Я была обязана исполнить свой долг по отношению к родителям для осуществления их замыслов и не пролила ни слезинки, а приняла свою судьбу с решимостью, что привело в замешательство многие излишне чувствительные души. Я оценила достоинства моего супруга и сумела сделать наш брак счастливым.

«Как она добродетельна! – думал Генрих, наслаждаясь голосом Дианы. – Ни одна женщина во Франции и даже в мире не может сравниться с ней».

– Именно мой муж научил меня искусству следовать основному жизненному правилу: ни шага без пользы для себя. Так что, дорогой мой Генрих, ничего не поделаешь – интересы государства и рода Валуа должны быть для вас превыше всего.

Диана разгадала натуру принца и поняла, что он принадлежит к той породе людей, что отдаются целиком одной страсти. Вероятно, после поцелуя в Байонне и со времени возвращения из плена его сердце принадлежало только ей, и она умелыми руками незаметно плела вокруг него сети в ожидании своего звездного часа.

По настоянию своей наставницы Генрих вернулся в спальню жены, а уже через несколько дней оставил свою супругу и отправился на охоту вместе с прекрасной Дианой. Бедная флорентийка осталась одна. Нет, она не надеялась, что ее полюбят, но все-таки не думала, что супруг будет обходиться с ней подчеркнуто равнодушно.

Екатерина была вне себя от горя, когда вскоре поняла, что вовсе не нужна своему мужу.

– Неужели его сердце принадлежит другой женщине? Кто она? Если бы я только знала… – часто вглядываясь в свое отражение в зеркале, в отчаянии шептала она. – Я люблю Флоренцию и уверена, что на своей родине была бы счастлива, если бы Господь по милости своей разрешил мне жить там вместе с Ипполито.

Маленькая итальянка не пришлась по вкусу большинству придворных, стремящихся жить в мире бесконечных удовольствий, веселых балов и маскарадов.

Элегантные дамы ухмылялись при ее появлении и злословили.

– Нельзя так обожать мужа… Она просто не спускает с него глаз.

– Стоит ему только посмотреть на нее, как она приходит в восторг на виду у всех.

– Должна заметить, что принц весьма редко удостаивает флорентийку своими взглядами.

– Ему с ней скучно.

Трудные годы детства научили Екатерину хитрости и выносливости. Она стойко сносила все унижения при помощи добродушной улыбки, за которой скрывала свои страдания. Никто не догадывался, что за робким, покорным выражением лица таятся сила характера и гибкость ума.

Генрих старался избегать Екатерину, проводил с ней все меньше времени, а если и приходил в ее покои, то только по настоянию Дианы де Пуатье и необходимости продолжения рода Валуа.

Екатерина страдала от такого обращения, но сердцу не прикажешь. Она полюбила мужа, но Генрих не намерен был что-либо предпринимать – совершенно ничего! – чтобы сделать ее счастливой. «Я непременно добьюсь его расположения», – решила для себя Екатерина и продолжала вести свою партию, выказывая мягкость и покорность и, конечно, воздерживаясь от упреков и капризов.

Между тем для августейших особ, решивших судьбу наследников своих домов, дипломатическая игра продолжалась. Папа продлил свое пребывание в Марселе еще на три недели в надежде увидеть Екатерину в интересном положении, тогда от нее уже не смогли бы отделаться. Его Святейшество ждал напрасно.

Перед отъездом в Ватикан папа встретился со своей юной родственницей, ставшей по его воле герцогиней Орлеанской. Приблизившись к Клименту VII, она опустилась перед ним на колени.

Благословив Екатерину, он сразу же поинтересовался:

– Возлюбленное мое чадо, у тебя есть радующая меня новость?

– Нет, Ваше Святейшество.

– Ты регулярно молишься о том, чтобы твой союз с принцем не остался бесплодным?

– Регулярно, святой отец.

Она встала, и папа поднялся вместе с ней. Он поцеловал ее в лоб и дал на прощание последний совет:

– Умная женщина всегда знает, как завести детей. А тебя Господь умом не обделил.

Для себя папа римский решил не торопиться с выполнением условий брачного соглашения.

Знакомство с Францией началось для Екатерины Медичи с похожего на Италию наполненного светом Прованса, радушия французского короля и свадебных торжеств. По мере удаления от теплого южного солнца прохлада усиливалась, как в погоде, так и в отношении к ней ее супруга.

Холодный ноябрьский ветер со свистом раскачивал ветви деревьев с редкой, трепещущей на ветру облетающей листвой, которая уже покрыла своим багряным ковром дороги Франции.

Екатерина ехала в Париж в роскошных носилках вместе с королевой Элеонорой. Наглухо задернутый полог из кожи спасал от пронизывающего ветра. Два пажа в подбитых мехом плащах сопровождали их на мулах вблизи носилок и внимательно следили за поступью четверки лошадей, чтобы не трясло в дороге королеву. Они предупреждали малейшее нарушение ритма движения. Внутри носилок, обитых ало-красным бархатом, обложенных мягкими подушками и обогреваемых жаровнями, две женщины сидели каждая в своем углу и лишь изредка перебрасывались незначительными фразами. Екатерина грустила: она редко видела Генриха. Королева заметила напряженное выражение на ее лице, плотно сжатые губы и догадалась, что только гордость не позволяет итальянке разрыдаться. Ей стало жаль невестку, но что поделаешь? Видимо, французские мужья все одинаковы. Франциск I тоже редко удостаивал ее вниманием, охотнее развлекал дам из своего ближайшего окружения и любимую фаворитку.

В дороге Екатерина все отчетливее замечала разницу между мужем и его отцом.

Генрих был сдержаннее короля. Он не обладал жизнелюбием и обаянием своего отца.

Короля окружал рой красивейших женщин, которых природа щедро одарила и счастливой внешностью, и умом. Франциск умел быть одновременно и величественным, и любезным, особенно с дамами. Он получал удовольствие от бесед с ними. Такой галантный кавалер не был создан для супружеской верности. Генрих же общался только со своей наставницей Дианой де Пуатье. Несмотря на пронизывающий ветер, Диана много времени проводила в седле, причем, в отличие от других дам, никогда не надевала на лицо маску, и Генрих всегда оказывался рядом с ней.

Мысли Екатерины снова и снова возвращались к даме в черно-белом одеянии. Впервые увидев Диану в Марселе, Екатерина, преклоняющаяся перед совершенной красотой, испытала восхищение, но вскоре необъяснимое чувство заставило ее насторожиться. Почему Генрих слишком много времени проводил со своей наставницей, которая была значительно старше его? Навряд ли она нравится ему как женщина, а следовательно, не может быть его любовницей, убеждала себя Екатерина. Значит, ее не надо опасаться и с ней необходимо подружиться, ведь эта светская львица, безусловно, оказывает на Генриха влияние. Екатерина решила, что по приезде в Париж будет следить за Дианой де Пуатье, чтобы знать о каждом ее шаге и при первой возможности разорвать дружеские узы, связывающие супруга с красавицей.

«Неужели я завидую Диане де Пуатье? – попыталась уговорить сама себя Екатерина, с трудом сдерживая слезы. – Я не должна ей завидовать!.. Нет и нет… Это смешно. Генрих сам признался мне в брачную ночь, что я у него первая женщина».

Екатерина с нетерпением ждала приезда в Париж. Однако по прихоти беспокойного, не привыкшего долго засиживаться на одном месте Франциска, двор перед возвращением в столицу остановился в Блуа, любимой резиденции короля Людовика XII и его дочери королевы Клод, первой жены Франциска I, матери Генриха и всех королевских детей. От королевы Элеоноры Екатерина узнала, что король любит переезжать из одного замка в другой, и после Блуа им предстоит еще заехать в Амбуаз и Фонтенбло, а до Парижа они доберутся в лучшем случае к весне.

В Блуа Генриха и Екатерину поселили по соседству с принцами и принцессами. Войдя в отведенные молодым супругам покои, Генрих увидел стены, украшенные гобеленами с животными, и с грустью воскликнул:

– Моя мать очень любила этот замок. Здесь прошло ее детство.

– Анри, ты очень любил свою мать?

– Я и сейчас тоскую по ней, хотя она умерла очень давно, когда мне было всего лишь пять лет…

Екатерина обняла мужа. Она чувствовала, что за его угрюмым видом скрывается добрая, отзывчивая и ранимая душа. Святой отец, сообщая ей о предстоящей свадьбе, поведал подробности о женихе и рассказал, как в испанской тюрьме более сильный Генрих всегда мужественно защищал своего старшего брата Франциска и, несмотря на жестокие наказания, брал на себя любую его вину. «Как схожи наши судьбы», – подумала тогда Екатерина и разрыдалась. Разрыдалась она и на этот раз – ей было жаль своего юного мужа. Она чувствовала, что воспоминания о рано покинувшей этот мир матери болью отзывались в его душе. Воспоминания Генриха были так созвучны ее воспоминаниям об одиноком сиротском детстве.

Генрих неумело погладил жену по щеке, стирая слезы, и как всегда заторопился уйти. Он безуспешно пытался скрыть, что их близость не приносит ему радости.

В окружении королевского семейства, временно обосновавшегося в Блуа, постоянно находилось множество дам и девиц, состоящих на службе. Своими нарядами и изысканными манерами они демонстрировали гостям великолепие французской короны.

Торжественные церемонии, особенно утренние «восходы» короля и королевы и их отходы ко сну, каждому давали возможность выставить напоказ свои роскошные одежды.

Это было самое большое и беспокойное хозяйство, которое Екатерине когда-либо приходилось видеть: целая армия слуг, пажей, священников, музыкантов, танцовщиц, лекарей, телохранителей. Все они были постоянно заняты и шумной, нарядной толпой перемещались по замку.

Здесь, в Блуа, Екатерине представили ее челядь. Она приняла клятву верности у своих кладовщиков, искусных поваров, поставщиков вин; она устала считать, как много людей ждали ее, чтобы обслужить и накормить ее одну: фрейлины, распорядитель, раздающий милостыню, конюшие, ведающие ее лошадьми и экипажами, лекари, аптекари, хирург, часовщик, мастера по изготовлению гобеленов, мастерица по парикам…

Юный дофин Франциск был добр и внимателен к маленькой итальянке и в первый же вечер по приезде в Блуа оказал ей честь, пригласив послушать стансы своего талантливого пажа Пьера де Ронсара. От Генриха Екатерина узнала, что десятилетний поэт – сын небогатого дворянина, снискавшего благосклонность короля в итальянском походе, а позднее сопровождавшего принцев из заточения в испанской тюрьме во Францию. После возвращения дофина из плена сын худородного сеньора Пьер стал пажом у наследника французского престола. Так король оказал честь своему верному подданному, любому дворянину лестно было отдать своего отпрыска в королевскую семью.

Лишенный в детстве родительской ласки, Генрих не скрывал своего искреннего уважения к отцу мальчика и с нежностью, так не свойственной его замкнутому характеру, рассказал Екатерине о Луи де Ронсаре.

– Отец Пьера – благороднейший человек, самый лучший на свете. Так считает его сын и мы с братом. В Испании он помог нам вернуть веру в справедливость. Пьер однажды сказал моему брату: «Если в будущем я добьюсь славы, все похвалы отцу. Это все благодаря ему».

– А ты, Анри, ладишь с отцом? – осторожно поинтересовалась Екатерина.

Генрих промолчал. Она почувствовала, что ее вопрос вызвал в сердце мужа такую боль, словно в него вонзили нож.

– Луи де Ронсар в Испании учил нас, как жить. «Уважайте человека, который умеет держать слово и поступайте по справедливости. Старайтесь, принцы, делать так же, и вы никогда не собьетесь с пути истинного». Вот что я называю образованием. А мой отец? Иногда мне кажется, что он даже имя мое вспоминает с трудом, – Генрих рассмеялся нервно, с надрывом. – В моем сердце до сих пор остались рубцы от четырехлетнего пребывания в испанском плену.

Екатерина всей душой стремилась установить доверительные отношения с Генрихом, но опасалась даже слушать, как он критикует своего отца, – рядом могли оказаться все слышащие уши. Потерять расположение Франциска, которое она снискала и которым дорожила, было очень легко, а завоевать вновь почти невозможно.

– Говори тише, Анри, – шепотом попросила она, – нас могут услышать. Здесь много доносчиков. Твои слова передадут королю.

Генрих плотно сжал губы, но молчать и сдерживать себя был уже не в силах, ему необходимо было поговорить с кем-нибудь о наболевшем. Слишком много обид на отца накопилось в его душе за долгие годы.

– Я ненавижу ту жизнь, которую ведет мой отец. Он окружил себя порочными и алчными женщинами, которые разоряют Францию. Я презираю мадам д’Этамп и мне искренне жаль благородную королеву Элеонору, – голос у него сорвался и понизился до шепота. – Король безрассуден. Когда необходимо быть осторожным, он идет напролом вместо того, чтобы остановиться и все взвесить. Отец не может успокоиться и тянет руку к твоей родине – стране лучших в мире художников.

В отличие от мужа Екатерина понимала незаурядную личность короля гораздо лучше, чем его нелюбимый сын. Она искренне полюбила Франциска и преклонялась перед ним, как перед властелином.

– Пойми, только снова вернув Милан, король сможет забыть о поражении при Павии, – старалась она убедить мужа. – Этот разгром французской армии и позорный плен внушили королю страх перед новым поражением.

– Король – непревзойденный любовник и беспомощный стратег, – упрямо продолжал свои обвинения Генрих. – Он заключил договор с турками! С неверными!.. Ни один христианский монарх не решился бы на это.

– Умоляю, говори тише! Тебя могут услышать!

– Отец должен знать правду. Это пойдет Франции только на пользу.

– Скоро король вернет Франции Милан, что было обязательным условием при заключении нашего брачного договора, и сразу восстановит былое величие своей монархии и свое доброе имя выдающегося полководца.

Екатерина с нежностью посмотрела на Генриха. Он еще ни разу не сказал ей, что рад их браку и счастлив с ней. А она ждала от мужа именно эти слова. Но по выражению лица дорогого ей Анри поняла, что ее доброжелательное отношение к королю только увеличило пропасть между ними.

Генрих поспешно покинул Екатерину, на прощание равнодушно бросив:

– Желаю провести приятный вечер с дофином и его друзьями.

– А разве ты не пойдешь со мной, ведь нас пригласили вдвоем?

– Нет.

После его ухода Екатерина словно окаменела и долго неподвижно сидела в кресле.

Генрих снова унес с собой все ее силы, все чувства. Ей хотелось броситься за ним, но гордость не позволяла это сделать. Очнувшись от долгого оцепенения, она встала, велела привести себя в порядок и с небольшим опозданием отправилась к дофину, чтобы провести вечер в веселой кампании молодых придворных, которые увивались вокруг наследника престола и составляли его собственный двор.

Когда Екатерина вошла в покои дофина, Пьер де Ронсар уже начал свое выступление.

– В прошлом веке именно в этом зале Франсуа Вийон читал королю Людовику XII свою знаменитую «Балладу поэтического состязания в Блуа».

Юный поэт замолчал, заметив вошедшую в зал герцогиню Орлеанскую.

В парадных покоях дофина у изящного камина с тлеющими поленьями, наполнявшими зал запахами леса, вокруг хозяина полукругом расположилось общество придворных. В одно мгновение они обернулись в сторону чужестранки, окинув ее пытливыми взглядами. Чувствительная Екатерина уловила на лицах гостей выражение, какое обычно возникает при появлении чего-то неприличного. В зале повисла тишина. Лишь пламя чуть потрескивало в камине.

Лицо дофина при виде вошедшей Екатерины озарилось приветливой улыбкой.

– Проходите, Катрин, и присоединяйтесь к нам.

Высоко вскинув голову, она приблизилась к дофину и склонилась перед ним в грациозном и почтительном реверансе.

– Извините за небольшое опоздание. Я бесконечно счастлива возможности засвидетельствовать вам свое почтение.

Даже самые взыскательные среди придворных не смогли бы найти ни одного недостатка в изысканном реверансе флорентийки. А вот ее итальянский акцент заставил некоторых злорадно ухмыльнуться.

– Я рад видеть вас среди самых близких моему сердцу друзей, – дофин указал ей на свободное кресло рядом со своей возлюбленной, белокурой красавицей мадам д’Этранж. – Присаживайтесь и украсьте своим присутствием наш вечер.

– Монсеньор, благодарю вас за столь лестные слова. Вы не представляете, сколь дороги они моему сердцу.

Екатерина опустилась в одно из кресел, затянутых голубым шелком и расшитых серебром, и с интересом посмотрела на стоящего посреди зала невзрачного мальчика. Он был маленького роста для своих лет, темноволосый, смуглый, с выразительными, лукавыми, черными, как маслины, глазами.

– Порадуй нас новыми стихами, Пьер, – приветливо обратился к своему пажу дофин. – Да не оставят музы своим покровительством твои труды.

Все ободряюще улыбнулись юному дарованию.

Мальчишеским, немного хрипловатым голосом Пьер де Ронсар тихо начал читать стихи. Они звучали как-то особенно нежно, словно высказанное наедине в весеннем саду, полном щебетания птиц, признание в любви.

В этой неповторимой музыке слов звучало что-то неземное. Мальчик, безусловно, обладал светлым умом и высокой душой. Он мгновенно преобразился и воспарил над всеми, стал похож на Амура, явившегося на землю, чтобы подарить людям радость.

Екатерина любила поэзию и превосходно знала ее, благодаря урокам и беседам с несравненным Ипполито. Именно о нем, о его нежности и любви к ней она вспомнила в эти минуты. Она смотрела на Пьера де Ронсара созерцательно и серьезно, словно на редкое произведение искусства. Муза, безусловно, щедро одарила мальчика своей высочайшей милостью. Юный поэт казался ей пришельцем из совершенно иного, бесконечно далекого и прекрасного мира. Стихи Ронсара глубоко тронули ее, взбодрили душу, подействовали наподобие целебного снадобья, и, слушая его, она забыла о своих потерях и неразделенной любви.

Как только Пьер закончил свое выступление, похвалы не замедлили себя ждать.

– Ты делаешь заметные успехи в стихосложении, – первым по праву хозяина похвалил поэта дофин. – Со временем ты прославишь Францию и ее правителей. Кстати, поведай нам, как ты пишешь стихи?

– Они пишутся сами, – скромно ответил Пьер.

Екатерина с интересом наблюдала за тем восторгом, который вызвало у гостей выступление юного поэта.

– Стихи так волнуют и так прекрасны, что тут же хочется влюбиться, – воскликнула вслед за своим возлюбленным мадам д’Этранж, прозванная при дворе «блистательной мерзавкой». Злые языки придворных щеголей утверждали, что в искусстве любви ей, как и фаворитке короля Анне д’Этамп, трудно было найти равных.

Мадам д’Этранж обменялась с дофином томным взглядом.

Дофина Франциска нельзя было назвать красивым. Генрих, несомненно, был гораздо приятнее и мужественнее своего старшего брата. Но дофин обладал тем естественным величием, которое несет с собой наследник престола. Высокий, чересчур хрупкий, в отличие от брата он имел слабое здоровье – результат длительного пребывания в испанском плену. Превозмогая недуги, принц большую часть времени старался проводить верхом, совершая со своей возлюбленной длительные прогулки. Как и его великий отец, он любил очаровывать женщин, являлся куртуазным кавалером. Придворные дамы обожали принца и восторгались поэтическими вечерами, которые он часто устраивал. Они наперебой стали хвалить юное дарование.

– В твоих стихах, Пьер, столько глубоких чувств!

– Их сразу же хочется переложить на музыку.

Губы Пьера расплылись в победной улыбке, придавая его лицу мальчишеский задорный вид: мальчик был растроган. Скрывая радость и волнение, он сказал, что счастлив, что стихи, эти милые безделушки, так понравились присутствующим.

Дофин обернулся к Екатерине:

– А вы, что скажете, Катрин?

– То же, что и вы. Ронсар – многообещающий поэт и уже превзошел многих, а ведь он только начинает. В его стихах есть все: жизнь, музыка, искренность.

– Итак, вы по достоинству оценили стихи юного Пьера де Ронсара, – произнес громкий, властный голос. – Это похвально. Люблю тех избранных, кто умеет развлекать и доставлять наслаждение. Ты, Пьер, с детства наделен этим неоценимым даром. Счастливчик! Да благословит тебя Святая Дева!..

В зале неожиданно появился король Франциск.

– Перейдем от слов к делу. Завтра я приглашаю всех на охоту.

Эта весть обрадовала и развеселила дофина и его свиту.

– Сир, это самое большое удовольствие для нас! – воскликнул дофин.

– Наконец-то! Едем! Едем! – обрадовались дамы.

– Сейчас лучшее охотничье время.

Вслед за королем в зал вошли особо приближенные к Его Величеству молодые дамы и королевская фаворитка герцогиня Анна д’Этамп. Окружение Франциска, как и он сам, было неистощимо на выдумки: дамы сочиняли пьесы, устраивались каждодневные танцы, еженедельные маскарады, частые розыгрыши во время вечерних застолий при свечах. Остроумные шутки и советы красавиц забавляли и веселили короля. Попасть в круг избранных считалось высшей привилегией, и Екатерина задалась целью добиться этого, забыть о своих печалях и стать безразличной к невнимательному мужу. Блистательное королевское окружение возглавляла фаворитка. Она управляла королем, а через него – всей страной. Во Франции не было человека более влиятельного, чем Анна д’Этамп.

Еще в дороге Екатерина решила: необходимо завоевать дружбу всесильной фаворитки и с ее помощью добиться изгнания Дианы из королевского окружения. Сразу же по приезде в Блуа она нанесла визит Анне и преподнесла ей подарки: вышитые перчатки, духи и благоухающее мыло.

Фаворитка благосклонно приняла дары, тут же открыла один из стеклянных флаконов и с наслаждением вдыхала изысканный аромат духов. Затем она соизволила немного поболтать с итальянкой. Из этого разговора Екатерина постаралась запомнить все, что могло бы оказаться для нее полезным. Она узнала главное: Анна ненавидит Диану, которая отвечает ей тем же.

– Я понимаю, почему Генрих так много времени проводит со своей наставницей. В ее лице он обрел мать, с которой ему не пришлось пообщаться в детстве. Бедная королева Клод скончалась, когда Генриху не было и пяти лет. Но материнские ласки Дианы опасны. Я уверена – она занимается колдовством и вытягивает силы из юношей. Надо постараться избавить от нее принца.

Осторожная Екатерина молчала и только кивала головой в знак одобрения.

На прощание фаворитка с дружеской улыбкой произнесла:

– Доверьтесь мне, моя милая.

Заметив среди гостей дофина флорентийку, Анна д’Этамп улыбнулась ей и удостоила своим вниманием.

– Я рада видеть вас среди друзей дофина. Сожалею, что вы, как всегда, в гордом одиночестве. Это так похоже на Генриха. Вы, Катрин, так терпеливы, потому что так молоды.

Екатерина проигнорировала явный укол фаворитки. Пока ее устраивала репутация робкой и покорной жены.

– Сегодняшний вечер так неповторим. Он надолго останется в моей памяти. Я благодарна дофину за приглашение и счастлива, что нахожусь среди его гостей, – с безмятежной улыбкой промолвила она.

Услышав ответ Екатерины, Франциск подумал: «По-моему, за этим простодушием и скромностью скрывается большая мудрость». В этот вечер король был в прекрасном настроении и, чтобы ободрить невестку, на виду у всех расцеловал ее в обе щеки.

– Катрин, с этого дня ты займешь в моем окружении самое почетное место. Твоей обязанностью станет развлекать меня беседой, делиться своими секретами и ехать рядом со мной во время прогулок и охоты.

– Катрин несомненно украсит наше веселое общество, – поддержала короля Анна д’Этамп.

– Я не сомневаюсь в этом, – согласился король, которого всегда привлекало все новое и оригинальное.

Екатерина была счастлива – исполнялось ее самое заветное желание: быть рядом с королем, завоевать его расположение и добиться признания своего личного достоинства. Боже, как же хорошо чувствовать себя не одинокой!..

Ранним морозным утром множество всадников и всадниц в масках, богато одетых, верхом на горячих лошадях, бьющих копытами о землю и нетерпеливо кусающих удила, суетились во дворе замка в ожидании короля. Звуки труб, лай собак, ржание коней, громкие шутки и смех – все это создавало шум, приятный для слуха почитателей королевской охоты.

Король Франциск всегда держал большую охоту. За огромные деньги он покупал лошадей и собак для конюшен и псарней. У него была личная свора: шестьдесят собак, гончих и борзых из Нижней Нормандии. Собаки, любимицы короля, жили в необыкновенной роскоши, которая поразила экономную, умеющую считать каждый су итальянскую банкиршу. Борзые щеголяли в черных бархатных ошейниках, отделанных белоснежными горностаями, гончие в ошейниках из ломбардской кожи с золотыми клепками – настоящих колье, и получали особый уход: лапы им мыли в теплом вине, еду готовили аптекари, ради них совершались молитвы, спали они на настоящих ложах под балдахинами.

Пока все с нетерпением ожидали выхода короля, Генрих подошел поздороваться со своей женой и затем спешно вернулся к Диане де Пуатье. Екатерина, стоя в одиночестве, издали наблюдала за поведением обоих. Генрих весело смеялся, глядя на свою красавицу наставницу. Ревность снова болью отозвалась в сердце четырнадцатилетней флорентийки, и она вдруг стала одержима одной-единственной мыслью – она думала о мести.

Выход Его Величества охотники приветствовали радостными криками, собаки – дружным лаем. Король, мгновенно помолодевший и счастливый, кивнул всему обществу, собравшемуся во дворе, вскочил на своего жеребца и под звуки фанфар, сопровождаемый главным охотником двора Пьером д’Анто, конными ловчими, слугами с ищейками, псарями с восьмьюдесятью гончими и вельможной свитой, выехал за ворота замка.

В дороге король был занят беседой с Пьером д’Анто о месте лежки обложенного кабана и его возрасте.

– Ловчий уже обошел зверя и сообщил, что кабан в кругу, – доложил королю главный охотник.

Екатерина ехала неподалеку от Франциска и мадам д’Этамп. В отличие от королевской фаворитки и изнеженных придворных дам она, как и Диана, не надела маску, защищающую лицо от ветра и сучьев, а главное, на удивление всем, презрев дамский обычай верховой езды, флорентийка скакала на своем коне верхом, как ловкий наездник-мужчина. Ее положение среди придворных на этот раз было особенно почетным, но она желала быть только рядом с Генрихом. Однако в свите мужа ей места не было, там царила всесильная наставница Диана де Пуатье, с которой Генрих не сводил восхищенных глаз. Екатерина умело скрывала свою ревность за беспечной улыбкой. Этим искусством она овладела в совершенстве. Но возненавидеть Генриха так и не сумела, ее юная душа все сильнее и сильнее тянулась к нему. Чтобы освободиться от тоски, она всецело отдалась стремительному ритму скачки.

Подъехав к лесу, король сам подал в рог сигнал «набрасывать собак», и все дружно устремились к месту охоты.

В таком густом девственном лесу, надежном убежище для множества диких зверей и птиц, Екатерина оказалась впервые. Вскоре все собрались у места лежки.

Ищейки тут же стронули из засады кабана, укрывшегося в колючих зарослях кустарника. Зверь оказался крупным и агрессивным. Более сорока гончих бросились вслед за ним. Король немедленно присоединился к гону. Екатерина вместе с охотниками не отставала от короля. Она старалась быть отважнее других и добиться признания при французском дворе. А главное, произвести должное впечатление на короля. Тогда ее любимый Генрих, размышляла она, со временем оценит все ее достоинства.

Гон шел по труднопроходимой чаще леса, и многие дамы и кавалеры отстали от короля, но только не Екатерина. Она наслаждалась бешеным гоном стаи из нескольких десятков собак.

Король вместе со спущенными запасными стаями мчался вслед за кабаном прямо через густой лес, трубя изо всех сил в рог, и Екатерина, благодаря отличной лошади, которую ей подарил король, не отставала. Франциск, не без удовольствия, обратил внимание, с какой неустрашимостью его невестка преодолевает все встречающиеся на пути препятствия.

– Молодец, Катрин! – крикнул на скаку король. – Ты достойна называться царицей амазонок.

Эта королевская похвала была для истерзанной души Екатерины лучшей наградой.

Немного погодя, Екатерина увидела мчащегося кабана, за которым, вися у него на хвосте, неслись наиболее вязкие гончие, выжлятники и устремившийся за ними король, за которым ринулась и Екатерина. Ее конь едва касался ногами земли. Вдогонку ей на звуки гона бросились и оставшиеся далеко позади придворные.

– Генрих, а твоя жена смелая и находчивая, – кивнув в сторону Екатерины, заметила Диана. – Мне пора познакомиться с ней поближе, тем более что она – моя дальняя родственница, которая стала твоей женой не без моего участия.

Генрих с удивлением посмотрел на даму своего сердца.

– Сегодня подходящий для этого день. Не забывай, у твоей жены, пусть и некрасивой, и нежеланной, есть три уникальные драгоценности – Милан, Генуя и Неаполь.

– Пока только на словах, – буркнул Генрих.

В этот миг гончие, подстрекаемые криками короля и выжлятников, всей огромной сворой накрыли кабана, вокруг которого широким кругом расположились подоспевшие охотники и дамы, остановившиеся чуть поодаль отдельной группой.

Екатерина не сводила глаз с яростно защищающегося кабана, искалечившего несколько собак. Королю подали охотничью рогатину, и метким ударом в сердце Франциск сразил наповал могучего зверя. Всеобщее ликование эхом отозвалось по лесу.

Поздравить короля с победой Екатерина подъехала первой из дам.

– Катрин, тебе понравилась охота?

– О, да. Но больше всего мне понравился король. Меткий удар в самое сердце могучего зверя был воистину королевским.

– А ты, оказывается, великолепный дипломат, – король непринужденно рассмеялся.

Екатерина рассмеялась вместе с ним. Она не думала, что сможет снова так беззаботно смеяться. Главное, она одержала первую, пусть и небольшую победу в чужой стране.

Вдруг она увидела рядом с собой Генриха и его постоянную спутницу. Улыбка Дианы на этот раз предназначалась Екатерине.

– Мадам, вы – лучшая наездница в нашем королевстве. Между прочим, моя бабушка по линии матери приходится родной сестрой вашему деду по материнской линии. И я рада сообщить вам об этом.

– Значит вы – моя дальняя кузина? – мило улыбаясь, уточнила Екатерина.

В этот раз Генрих был настроен более дружелюбно по отношению к жене.

– Да, Диана де Пуатье – мой друг и твоя родственница. И нас всегда должно быть трое. Запомни это, Катрин.

«Мужайся, – приказала себе Екатерина, – и улыбайся Диане, не смей выдать ни взглядом, ни жестом свою неприязнь к ней».

– Я счастлива обрести родственницу и друга в вашем лице, мадам, – покорно произнесла герцогиня Орлеанская.

4. Невеста без приданого

Первый год пребывания Екатерины во Франции подходил к концу. Все пережитые за год испытания изменили жизнерадостный ее характер, сделали замкнутой, осторожной и предприимчивой. Идеалы и мечты юности, о которых она вела длительные беседы с Ипполито, – вернуть Флоренции былое величие Медичи, покровительствовать выдающимся философам и художникам, сделать счастливым многострадальный народ Италии – улетучивались, уступая место трезвому прагматизму. В один из дней по приезде в Париж, как и в тот страшный день, когда ее в одежде монахини везли по Флоренции, она поняла, что еще один период жизни закончился. Тогда – детства, теперь – юности. Екатерина стала не по годам взрослой. Она мучительно искала ответа на вопрос, почему ее супружеская жизнь с самых первых дней пошла совсем не так, как хотелось? В своем желании сблизиться с Генрихом она постоянно натыкалась на стену равнодушия. Муж заглядывал утром в ее апартаменты, чтобы поклониться и, не сказав ни слова, уйти. Изо дня в день повторялось одно и то же. Их беседы были краткими и редкими. Ее терзало ощущение своей отвергнутости, боль, которую женщины с их чувствительностью к такого рода страданиям испытывают особенно остро. Ей стало известно, что Генрих безумно, как одержимый, влюблен в Диану де Пуатье. Она притворялась, будто не замечает унижений, которым ее подвергает муж, и научилась быть терпеливой. Со стороны отношения Екатерины и Дианы казались теплыми, даже дружескими. В поведении герцогини Орлеанской не было и намека на ревность. Екатерина выжидала!..

Она полюбила Париж и королевские замки с частыми праздниками, балами и маскарадами. Многие придворные дамы, бросающие на нее косые взгляды, согласились, что у флорентийки утонченный вкус. При дворе изысканные наряды Екатерины и безукоризненно подобранные к ним драгоценности очень быстро сделали ее законодательницей столичной моды. Даже самые знатные придворные дамы старались усердно подражать ей.

В Париже Екатерина с азартом, присущим молодости, в сопровождении служанки совершала длительные прогулки по городу, желая поближе познакомиться со столицей и нравами ее обитателей. Особенно много она узнавала в шумных, многолюдных кварталах Ситэ. Каждая улица и переулок были связаны с определенным родом деятельности: стучали по железной ноге башмачники, поодаль хлопотали в своих лавках кондитеры, ловко раскатывая аппетитное тесто. На набережной ювелиров, согнувшись над тиглями, трудились золотых дел мастера. Неторопливо шагающие покупатели и зеваки забивали все проходы между лавками и лотками. В ушах у нее звенели пронзительные крики торговцев, зазывающих покупателей в свои лавки и нахваливающих разложенный на прилавках товар. Никто не догадывался о том, что юная, малопривлекательная, добродушная девушка, вступающая с ними в беседу, – невестка короля. Мало что укрывалось от ее проницательного взора. Она умела проникать в суть увиденного и услышанного и заметила, что парижане, как и придворные, разбиты на две явно враждующие между собой партии. «Католики ненавидят протестантов, протестанты – католиков, и не скрывают этого», – отметила про себя Екатерина во время одной из прогулок и решила, что, как и король, будет придерживаться нейтралитета, но предпочтение отдавать победителям.

Екатерина получала удовольствие от таких прогулок и делилась своими впечатлениями с королем, с присущим ей тонким юмором рассказывала об услышанных разговорах и подсмотренных сценах. Неожиданно для себя Екатерина превратилась в ловкую шпионку, что веселило Франциска. Она была умна и часто высказывала трезвые суждения, которые король не мог не оценить. Благодаря своему мудрому поведению, ей удалось отлично поладить с королем, которым она искренне восхищалась. Пристально наблюдая за Франциском, она твердо решила всю жизнь придерживаться принципа: если хочешь победить, научись выигрывать сражения.

Одна из таких прогулок особенно запомнилась Екатерине, не на шутку насторожила и встревожила и, как позже выяснилось, не случайно. Смутные предчувствия не обманули прозорливую флорентийку.

В тот день октябрьское солнце, освещавшее готические шпили, башни, купола и улицы Парижа, было особенно тусклым, настойчиво напоминая о скором приближении холодов. Екатерина, закутавшись в теплый плащ с капюшоном, неспешно прогуливалась по улицам, а когда дошла до Деревянного моста заметила, что настроение в толпе изменилось. Над толпой повис тревожный шум, время от времени пронзаемый угрожающими криками.

– Накажи, наконец, Мать Богородица, этих нехристей!

– Да здравствует месса!

Екатерина замедлила шаг, остановилась у самого начала моста и подумала: «Кажется, я увижу сегодня нечто интересное…»

Небольшая толпа, к которой присоединялись все новые и новые прохожие, судя по одежде ремесленники и торговцы, угрожающе разрасталась. Каждый на свой лад старался перекричать друг друга.

– Придет время, и мы сметем всех нечестивцев с лица земли!

– Если бы!.. Его Величество обращается с протестантами, как и с католиками. Не делает между нами и ними различия.

– Родная сестра короля – защитница еретиков!..

– Не сомневаюсь, король скоро почувствует на себе их клыки.

– Необходимо изгнать из Парижа всех гугенотов, пока они не изгнали нас.

– Не изгнать, а сгноить в тюрьмах!

– Нет, сжечь всех на кострах!..

Наблюдательная Екатерина вдруг отчетливо увидела, как в большом котле Парижа закипает ненависть к протестантам, на которых парижане смотрели как на чужестранцев и врагов, и эта ненависть готова вот-вот выплеснуться наружу. В этих выкриках она услышала грубую, неуправляемую, мощную силу, угрожающую уничтожить несокрушимый на первый взгляд порядок в королевстве. А за своей спиной ее чуткий слух уловил перешептывание группы студентов.

– Так вы гугенот?

– Сеньор, я – протестант! И веру мою от меня можно оторвать только вместе с жизнью.

– Извините, я спрашиваю из простого любопытства. Для меня главное – честно служить нашему великому королю.

Дальновидная Екатерина почувствовала, что во Франции зарождается нешуточная религиозная война. В детстве она уже встречалась лицом к лицу с переполненной злобой толпой, и ей стало страшно. Она решила при первой же встрече рассказать обо всем королю, но события, произошедшие через несколько дней, опередили ее.

Утром 18 октября 1534 года жители Парижа и многих крупных городов, проснувшись, обнаружили, что статуи некоторых святых покалечены, а стены домов увешаны обращениями к народу, обличавшими церковные догматы и, в особенности. Святое причастие. В Блуа, куда королевский двор прибыл на несколько дней на охоту, к дверям королевской опочивальни прикрепили памфлет против мессы. В замке воцарилась гнетущая атмосфера. Все сознавали опасность произошедшего.

В рабочем кабинете короля за высокими окнами балкона неслись свинцовые тучи, подгоняемые порывистым ветром, усиливая раздражение, овладевшее Франциском: во время утреннего туалета он узнал о тревожных новостях из Парижа и об осквернении личных покоев в Блуа.

В его кабинете все было призвано радовать глаз, создавать уют и хорошее настроение: и тисненые цветные кожаные обои, и каменный балкон с рельефной резьбой, и мраморный камин с изысканным орнаментом, в котором пылали сосновые поленья, и шкафы из черного дерева с инкрустацией из серебра и слоновой кости. Но в этот день он был раздражен.

Франциск в ожидании Монморанси сидел за письменным столом и вчитывался в текст памфлета. Закончив чтение, он долго оставался неподвижным, сосредоточенно размышляя над возникшей проблемой в поисках единственно правильного решения. Положение дел в государстве грозило оказаться весьма серьезным. Он сознавал: терпимость, проявленная им по отношению к протестантам ради сохранения мира в государстве, грозила обернуться против него.

Еще вчера он пребывал в прекрасном расположении духа: ему подарили четырех испанских борзых со словами:

– Ваша псарня, Ваше Величество, по справедливости считается лучшей в мире!

Проверив крепость собачьих клыков и ощупав их мощные груди, король остался доволен. Действительно, собаки были великолепны!.. И подарок поистине в радость для любителя псовой охоты!..

И вот теперь самая крупная из борзых, особенно ему приглянувшаяся, положив свою морду на колени, преданно, не отрываясь, смотрела на нового хозяина.

Франциском овладела ярость. Она бурно разрасталась и ослепляла: охота под угрозой срыва, ему, противнику казней и жестокости, самому гуманному королю, необходимо принять непростое решение и спешно, едва приехав в Блуа, возвращаться в Париж. Его терзали сомнения. В своем либерализме он значительно возвысился над современной ему эпохой… Но теперь!.. Теперь он не мог не изменить своего отношения к протестантам. Не желая того, он, как глава государства, на этот раз обязан прибегнуть к репрессивным мерам. И тут же возразил сам себе. Нет и нет!.. Необходимо найти выход, достойный короля Франции!..

Минуя череду комнат, залы для караула и приемов, где в ожидании короля уже собрались придворные, обсуждая взволновавшую всех новость, Анн де Монморанси замедлил шаг, приблизился к королевскому кабинету и остановился, чтобы окончательно собраться с мыслями. Что ждет его за этой дверью? Перед отъездом из Парижа, король накричал на него. И все из-за любимой сестры Маргариты. Деятели богословского факультета Сорбонны обвинили ее в защите еретиков. И были абсолютно правы!.. Зачинщиком же этого мероприятия король посчитал его. Досталось ему и от самой Маргариты.

– Не забывайте, что вы всего лишь слуга короля, а я его сестра, – бросила она в лицо Монморанси, столкнувшись с ним в одном из залов Лувра.

Возможно, король уже забыл о случившейся между ними размолвке, ведь, как оказалось, он был прав. Гугеноты наглеют с каждым днем и становятся опасны. Достигнет ли он сегодня согласия с королем? Приученный к методичности и последовательности, как в мыслях, так и в делах, приведя свои раздумья в порядок, он наконец открыл дверь.

Когда Анн де Монморанси тяжелым армейским шагом вошел в кабинет, Франциск уже принял для себя решение. Но, прежде чем огласить свою волю, пожелал выслушать коннетабля, который открыто призывал к борьбе с ересью, а вслед за ним свою сестру Маргариту, мнением которой особенно дорожил.

Анн де Монморанси склонился в нижайшем поклоне, затем отступил на шаг, как полагалось по этикету. Этот сиятельный вельможа был ровесником короля, одного с ним роста и с такой же внушительной осанкой. Лицо Монморанси отличалось невозмутимым спокойствием, монументальностью и суровостью воина. Он обладал большой властью, соединив в своих руках должности командующего армией и управляющего королевским двором, был умен и проницателен. Его блистательная карьера и богатство вызывали всеобщую зависть, но с ним приходилось считаться. Он олицетворял собой незыблемость настоящего. Основные его идеи сводились к обеспечению мира внутри государства и на его границах, достигаемого полным подчинением королевской власти.

– Монсеньор, – первым начал беседу Франциск, как только Монморанси в ответ на его повелительный жест расположился рядом с ним в кресле, – я хотел бы знать ваше мнение о случившемся.

Глядя королю прямо в глаза, Монморанси подался вперед и решительно произнес:

– Мое мнение не изменилось. Сир, какой может быть компромисс с учением, отвергающим сущность католицизма? Угроза возросла как никогда. Оставаться терпимым становится опасно. Поймите, гугеноты стремятся не просто справлять религиозный культ, они хотят навязать этот культ всем французам, а для этого им необходимо захватить власть. Эти воззвания – явное подстрекательство к заговору против Вашего Величества. Опасность начинает обретать очертания готовящейся войны во имя Господа. Милосердие и терпимость, к которым вы призывали, не принесли добрых плодов. Всякое снисхождение обращается против государства.

Из-за сгущающихся туч в кабинете стало совсем темно. Король пододвинул светильник поближе к коннетаблю, чтобы яснее видеть выражение его лица. Очень многое зависело от того, как правильно они поймут друг друга. О возникших между ними недавних разногласиях Франциск решил не вспоминать и забыть, как будто их и не было. Но смягчить воинственный пыл коннетабля было необходимо.

– Если мы пойдем на крайние меры, враждующие братья начнут беспощадно уничтожать друг друга. Может наступить хаос.

Фанатичный защитник государственных интересов Монморанси не собирался сдаваться, твердо решил на этот раз отстоять свою точку зрения о немедленном принятии чрезвычайных мер.

– Ваше Величество, Бог свидетель, я радею лишь о ваших интересах и вашей славе. Милосердие и снисхождение к еретикам не принесет добрых результатов. Необходимо отплатить возмездием за оскорбление католиков и осквернение ваших личных покоев. Еретиков надо казнить! И немедленно!..

От этих слов Франциск отшатнулся, откинулся на спинку кресла. Монморанси замолчал и поднял взгляд на короля. Наступила минута тягостного ожидания ответа.

Король медлил. Речь шла о двух противоборствующих религиях, и, если он пойдет на крайние меры, религиозные разногласия неминуемо грозят обернуться тысячами жертв, потоками крови. Необходимо усмирить бурные страсти, добиться спокойствия враждующего общества. Но и виновных оставить безнаказанными нельзя.

Вместо ответа Франциск снова задал вопрос:

– Уже известно, кто автор пасквиля?

Спокойный голос короля насторожил коннетабля.

– Антуан Маркур, французский священник, проживающий в Швейцарии, ближайший сподвижник Кальвина. А в королевство несколько его печатных листков попали через Гийома Фере, королевского аптекаря.

– Где он сейчас?

– Его ищут. Как только найдут, немедленно отправят в Бастилию.

Франциск кивнул в знак одобрения.

– Хочу обратить ваше внимание, что придворная среда стала весьма благоприятной для пропаганды новых идей. Сейчас считается признаком образованного человека не разделять мнения, совпадающего с установленными истинами христианского учения. Сир, время компромиссов закончилось. Какой может быть компромисс с учением, отвергающим саму сущность католицизма?

Король снова решил не отвечать на вопрос. Пусть все знают, что последнее слово за ним. Он прекрасно понимал, что разногласия, происходящие до поры до времени подспудно, становятся явными. Ему нанесли личное оскорбление и он как глава государства не может пойти против течения. Но он был и останется сторонником идей гуманизма и должен пытаться призвать всех к благоразумию.

– А что с остальными заговорщиками?

– В ближайшие дни все будут арестованы.

– Поручите моим советникам, сторонникам умеренной политики и христианам в душе, склонить их к примирению.

Перспектива перемирия с гугенотами, так ужасавшая Монморанси, сторонника крайних мер, вызвала в его душе возмущение. Как истинный воин, он всегда предпочитал наступление и отступать в данном случае не собирался.

– Ваше Величество, поймите, неприятие доктрин Церкви грозит перейти в массовое противостояние государственному правлению. Зачинщиков необходимо подвергнуть пыткам для выявления всех их сторонников и сожжению на кострах. Это требуется для сохранения мира и порядка.

На лицо короля набежала тень. Он приблизил лицо к свечам. Пусть Монморанси видит, что он непоколебим в своих убеждениях и только его королевское повеление решает все.

– Опалой трудно подавить движение протестантов. Не уместно ли сначала выслать зачинщиков из Франции? Казни откроют путь новым распрям. Страшно представить последствия братоубийственной бойни, – слова короля звучали все более властно. – Поймите, протестанты – мои подданные, как и католики, и должны оставаться под моей защитой.

Анн де Монморанси был явно разочарован.

– Ваше Величество, за вами право принимать решение. Главное, чтобы это решение было на благо государства.

Главному распорядителю королевского двора больше нечего было сказать. Он сказал все. И теперь ждал приказа короля.

– Свое решение в отношении дальнейшей судьбы зачинщиков я сообщу по возвращении в Париж. Немедленно отправляйтесь в столицу и держите ситуацию под контролем.

Взмахом руки король отпустил коннетабля и остался один со своими мыслями и собакой.

Франциск с нетерпением ожидал прихода своей любимой сестры Маргариты, самой дорогой ему женщины, обладающей сердцем ангела и умом мужчины. Своими светлыми мыслями Маргарита облегчала ему бремя власти, чем оказывала немалую помощь. Он часто препоручал ей вести особо важные дела и с нетерпением ожидал окончательного решения. Ее точные рассуждения приводили в восхищение послов, которые по возвращении писали об этих встречах пространные донесения своим государям. Кротость, осмотрительность и благожелательность Маргариты часто совершали чудеса.

Какая удача, что именно сейчас сестра оказалась рядом, приехав в Блуа вместе со своей шестилетней дочерью Жанной. К сожалению, брак с королем Наварры Генрихом д’Альбре, который был на одиннадцать лет моложе ее, как и первый с герцогом Алансонским, человеком преклонного возраста, за которого Маргариту выдали замуж в семнадцать лет, не принес ей счастья. Зато во втором замужестве Маргарита стала матерью. Всю свою любовь она, как и прежде, дарила ему, Франциску, а теперь и дочери. Франциск любил Жанну, словно свое дитя, только сожалел, что внешне девочка была похожа на отца, короля Наваррского, негодяя и самодура. Он улыбнулся, вспомнив недавний разговор с маленькой плутовкой. Жанна задала ему вопрос: «Ваше Величество, вы тоже считаете, что женщина должна любить родного брата сильнее, чем мужа и ребенка?» Маргарита от слов дочери покраснела. Девочка была очень непосредственной и своими вопросами часто ставила взрослых в тупик. Он тогда ответил: «Только если брат – король, как я. А я – твой дядя – желаю тебе только добра. Запомни, Жанна, мои слова на всю жизнь: твоя мать – великая королева. Она – самая благородная женщина Франции».

При дворе Маргарита слыла мудрой советчицей короля и покровительницей гуманистов, особенно тех, кто был гоним и нуждался в опеке. Ее поддержка и помощь преследуемым Церковью еретикам часто становилась опасной для нее самой и была чревата серьезными последствиями. Но ничто не становилось препятствием для благотворительной деятельности бесстрашной Маргариты. Бдительные богословы Сорбонны усмотрели ересь в ее благородных деяниях и бесцеремонно посоветовали королю начать борьбу с еретиками с его ближайшего окружения. Франциск, уверенный в добрых намерениях сестры, встал на ее защиту, убеждал, что она слишком любит брата, чтобы навредить ему и государству. В беседах с ним Маргарита постоянно возвращалась к идеям церковной реформы, к переосмыслению Священного Писания, но в отличие от протестантов не ставила своей целью порвать с конфессиональной традицией и с Римом. Набожная Маргарита осталась верной религии королевского рода, но при этом не жалела сил в своих попытках уберечь еретиков от тюрем и костров. Что скажет она теперь? Ее совет может стать решающим для вынесения им окончательного приговора нарушителям спокойствия в королевстве. В добрых намерениях сестры Франциск не сомневался никогда.

«Какая бы была моя жизнь без Маргариты?» – часто задумывался Франциск. За нежность и заботу он называл ее «своим амулетом». В страшный год его пленения она участвовала в переговорах с Карлом V об условиях его освобождения. Ее письма в мадридскую тюрьму были полны самых искренних чувств, беззаветной любви и решимости во что бы то ни стало добиться возвращения брата из плена на родину. Одно из писем он выучил наизусть: «Что бы ни случилось, пусть даже тело мое будет сожжено и пепел развеян по ветру, никакая жертва ради вас не покажется мне чрезмерной, тягостной и страшной, а напротив, будет должной, сладостной и почетной». Сопричастность к его государственным делам доставляла ей истинное удовольствие. Воля Франциска всегда становилась ее волей.

Наконец дверь отворилась и вошла королева Наваррская.

– Маргарита!

– Ваше Величество!

Первым непосредственным чувством брата и сестры была радость. Они с детства радовались каждой встрече друг с другом, даже если виделись ежедневно. Оба одновременно поспешили навстречу друг другу. Маргарита вошла, как обычно, с книгой в руках и улыбкой на лице, нежной и солнечной.

Франциск усадил сестру рядом с собой на скамью, обитую цветной кожей.

– Еле дождался тебя.

– Задержалась в библиотеке.

– Я так и знал, поэтому и послал за тобой в библиотеку, твое излюбленное с детства место уединения и размышлений.

Собака удобно расположилась у ног короля и королевы и внимательно наблюдала за ними, положив свою морду на вытянутые лапы.

– Узнав о случившемся, я специально пошла в библиотеку, чтобы подготовиться к встрече с тобой и быть тебе полезной в принятии правильного решения, достойного короля Франции.

– Ты искала ответа в книгах у мудрецов?

– Да, у Эразма. Как мы с тобой смеялись, читая «Похвалу глупости». Вспомни, дорогой мой брат, что говорит у великого гуманиста Глупость: «Обыщите все небо, и пусть имя мое будет покрыто позором, если вы найдете хоть одного порядочного и приятного Бога, который обходился бы без моего содействия».

Согласись, на фоне строго судящих всех и вся Глупость выглядит весьма привлекательно.

Франциск впервые за этот мрачный день расхохотался. И этот смех сразу отмел все недобрые помыслы в его душе.

– Что ты хочешь этим сказать, мудрейшая из Маргарит? Твое мнение очень важно для меня. Ты, как никто, умеешь разглядеть основное в каждом человеке и явлении.

В голосе сестры зазвучали убедительные ноты, напоминающие голос матери, когда она ответила:

– Только напомнить, что все люди – и католики, и протестанты – имеют право на жизнь, на счастье, на свое мнение и свою веру и все равны в этом праве.

– Однако Эразм не примкнул к протестантам, несмотря на свою критику католической церкви, – отозвался Франциск. – В силу склада своего характера он искал компромиссное решение.

– Вот именно. Как и ты. Ведь ты всегда соизмерял свою политику с лучшими традициями.

Наступила пауза. Франциск отлично сознавал, что сестра права. Она подтверждала правильность уже принятого им решения, но не считаться с суровой действительностью становилось слишком опасно, поэтому лишний раз все взвесить и продумать было необходимо.

– Хотелось бы, но сейчас я не имею на это права, – наконец произнес Франциск.

Это было не утверждение, а скорее раздумье и вопрос: «Имеет ли он право на прощение заговорщиков и перемирие с ними… Не чревато ли это новыми бедами?»

Маргарита прекрасно понимала, что брат вызвал ее на этот разговор, чтобы не сделать опрометчивого шага, который может привести к человеческим жертвам. Только от его королевской воли зависит, как велико будет количество этих жертв. Ясно и доходчиво, как бывало всякий раз, когда дело представлялось ей чрезвычайно важным, Маргарита изложила свое видение произошедшего.

– Протестанты нуждаются в твоей поддержке, как никогда. Эти воззвания лишь обращение ко всем здравомыслящим людям о необходимости усовершенствовать Церковь. Жизнь не стоит на месте, в обществе постоянно происходит борьба идей, и каждый новый поворот влечет за собою потребность пересмотра канона.

Франциск отозвался на слова сестры не сразу. Некоторое время он наблюдал за языками пламени в камине.

– Иной раз насильственной его ломке. Думаю, что сейчас компромиссное решение не устоит под общим напором разъяренной толпы.

Грустная улыбка тронула губы Маргариты.

– Для того чтобы одержать победу над создавшимися обстоятельствами, гораздо важнее восстановить падшую нравственность до ее древнего добродетельного состояния. Необходимо вернуться к чистому христианству, которое существовало в глубине веков, вернуться к апостольским первоосновам христианской веры. Но на это нужно время… Сейчас же главное, чтобы великое прошлое Франции из-за религиозных разногласий не утонуло в потоках крови. Мы сами не должны призывать совершать убийства, пытки и казни. Тогда и враждующие партии не будут нападать друг на друга. Народ любит добрых правителей. Ничто так не популярно в народе, как доброта. Ведь именно мы всегда подаем пример. Волнения среди протестантов можно направить в любую сторону и даже извлечь из них полезное и доброе.

Маргарита замолчала. Она почувствовала, что ее слова достигли цели.

Громовым голосом король вызвал главного королевского дворецкого Артюса Гуфье де Буази, который быстро явился на зов, и отдал распоряжение об отмене охоты и срочном возвращении в Париж. Маргарита подтвердила его решение попытаться немедленно найти компромисс.

Пока король собирался в дорогу, фанатики среди духовенства и членов Малого совета воспользовались его отсутствием в столице и издали приказ об аресте заговорщиков и возведении в Париже шести костров. Напрасно советники короля взывали помиловать приговоренных к казни. Мысль о терпимости, высказанная несколькими храбрецами, не устояла под общим напором разъяренной толпы.

Грубые голоса тысяч горожан, собравшихся у стен Бастилии, то и дело срывались на женский визг.

– Не одних протестантов нужно опасаться. Следует расправляться и с теми, кто слишком терпим и называет себя католиком.

– Верно, главное зло в людях, которые чересчур уступчивы. Они призывают к соглашению во имя мира между религиями.

– Постыдный мир с еретиками невозможен.

Ненависть восторжествовала. Двести гугенотов были преданы огню.

Когда король въехал в Париж, мрак победил свет, падающий от затухающих костров. Костры подернулись серым пеплом, и лишь изредка то тут, то там вспыхивали искорки и тут же гасли.

Франциск понимал, что допущена непоправимая ошибка, которую он не успел предотвратить, и поэтому пребывал в самом угрюмом расположении духа. Свершившиеся казни настойчиво убеждали, что необходимо срочно принимать решение, которое устраивало бы враждующие стороны. Как только король прибыл в Лувр, он приказал немедленно вызвать Монморанси и советников.

Поздним вечером в одном из королевских покоев Лувра, выходившего окнами на площадь и прилегающие к ней переулки, в высоких дубовых креслах напротив друг друга сидели король, коннетабль и несколько советников.

Монморанси сразу же стал докладывать королю последние новости. Он сделал беглый обзор настроений, царивших в различных слоях общества, рассказал в мельчайших подробностях о гневе толпы на улицах, еще не казненных гугенотах, томящихся в Бастилии и ждущих приговора, и, наконец, сожжении наиболее опасных главарей заговорщиков.

– Им предложили отречься от новой религии и вернуться в лоно католической церкви. Но гугеноты, все как один, категорически отказались, заявив, что лучше предпочтут смерть. У ворот Бастилии толпа требовала их немедленного сожжения. Малый совет вынужден был прибегнуть к крайним мерам без промедления. Ни один из приговоренных не пожелал раскаяться. Только казни могли усмирить страсти.

– Казни лишь разжигают страсти, – резко оборвал коннетабля король.

С тревогой смотрел Монморанси на мрачное лицо короля. Наконец, сделав над собой усилие, убежденно произнес:

– Интересы королевства и христианской веры вынудили нас действовать именно так.

Повелитель Франции не мог скрыть своего негодования.

– Королевство все время, по любому случаю – королевство. Так надо было ради королевства. Так требуют интересы королевства.

Король резко выпрямился, словно повинуясь внутреннему приказу: «Думать о погибших поздно. Надо думать о спасении и здравии живых». Затем обратился к своим советникам и высказал пожелание немедленно найти выход к скорейшему примирению враждующих партий католиков и протестантов.

– Сдержанность, взаимопонимание и истинная религиозность должны одержать победу над фанатизмом и мракобесием. Пока я жив, казней протестантов за приверженность своей вере во Франции не будет… – помедлив, уточнил: – За исключением случаев проявления особой жестокости и нетерпимости в отношении католиков. Главное, запомните: я желаю уважения и мира между сторонниками разных религий.

После бурных событий октября Париж стал постепенно успокаиваться, но ненадолго.

По прошествии всего лишь нескольких дней, как были сожжены на кострах двести гугенотов, всесильная судьба, творящая все по своему, одной ей известному усмотрению, часто наперекор желаниям человека, даже если он – король, вновь нанесла непредвиденный удар французскому монарху.

25 октября 1534 года внезапно умер глава Церкви, папа Климент VII.

Приехавшие из Рима послы поведали молодой герцогине Орлеанской страшные подробности: многие полагают, что папу отравили.

«Да и он отравил немало неугодных ему людей», – подумала Екатерина.

Вечный город, вся Италия бурно радовались смерти Климента VII. Народ считал папу виновником в разграблении Рима. Во время похорон, несмотря на всю их пышность, проявилась ненависть к папе: на улицах царило ликование, а ночью толпы народа совершили набег на его могилу, осквернив и ее, и тело усопшего. Только вмешательство любимого всеми кардинала Ипполито Медичи остановило глумление граждан Италии над могилой папы.

Екатерина с ужасом думала о том положении, которое обрела после смерти папы. Она не любила своего дядю Климента VII, разрушившего ее счастье. Как бы она была счастлива с Ипполито, если бы не он… А что ее ждет теперь? Вдруг ее брак с Генрихом будет расторгнут, а она отправлена в монастырь? Она отовсюду слышала вслед презрительное «итальянка», «морда Медичи». Придворные, собираясь в залах и коридорах дворца маленькими группами, обсуждали случившееся, а завидев Екатерину, не стеснялись и говорили намеренно громко, чтобы она все слышала.

– Его Святейшество одурачил нашего короля. Незадолго до смерти передал все итальянские активы рода Медичи своему внебрачному сыну Алессандро.

– Ну и нравы в их роду. Алессандро – вылитый мавр. Весь в свою мать – мавританскую рабыню.

– Рухнули надежды короля на казну Медичи.

– Прав был мудрый Монморанси. Предупреждал о коварстве и алчности папы и о бессмысленности брака принца с флорентийкой.

Эти слова больно ранили душу Екатерины. Вся тяжесть сплетен и ненависти обрушилась на нее. Особенно оскорбительными были суждения фрейлин об отношении к ней Генриха.

– Где щедрое приданое Медичи? Невеста-то оказалась без приданого.

– Зато Генрих теперь может избавиться от своей некрасивой жены. Он даже видеть ее не желает. Особенно теперь.

– Монморанси предлагает отослать флорентийку обратно в Италию.

– И правильно. Зачем мучить нашего красавца принца, раз он не любит свою жену?

– Итальянка унижает достоинство не только принца, но и короля, и всей Франции.

Теперь никто из придворных не скрывал своего пренебрежительного отношения к ней. В один из дней она увидела идущего ей навстречу по длинному коридору короля со свитой и опустилась в почтительном реверансе. За королем следовали молодые красивые фрейлины, как всегда, целый рой. Франциск едва удостоил невестку взглядом, а фрейлины ужалили герцогиню Орлеанскую ядовитыми торжествующими улыбками, красноречиво говорящими, что чужестранке, попавшей в немилость, нет места в блистательном королевском окружении. Но самым обидным было то, что король, которого она боготворила, был заодно со всеми. Екатерина прекрасно понимала, что король всегда обязан действовать на благо государства и только изредка в угоду своим прихотям и симпатиям. Теперь государству мало от нее пользы, поэтому Франциск и смотрит на нее неласково. Это и понятно, он раздражен новостью, полученной из Рима, просчетом своей ориентации на щедрого обещаниями недавнего главу Святого престола, крушением надежд на утверждение французского влияния в Италии. Смерть Климента VII перечеркнула политические стороны брачного контракта. Не стоило и надеяться на их признание новым папой Павлом III, ибо он принадлежал к имперской партии. Ныне ей нет места при французском дворе! Слезы брызнули из глаз Екатерины. Она отвернулась и поспешила в свои покои. Никто не должен видеть ее слез. Никто и никогда!

Екатерина вошла в свои покои, приказала камеристке раздеть ее, распорядилась не беспокоить и дать возможность как следует выспаться. Внутри у нее все одеревенело, она чувствовала себя раздавленной, на душе было тоскливо и мрачно, как в хмуром ноябрьском небе за окном. Она в изнеможении опустилась на ложе. Ей казалось, что жизнь ее остановилась. Она с горечью думала о своей второй родине, к которой она привыкла и которую полюбила не меньше, чем родную Флоренцию. Никогда больше не услышать перезвона колоколов собора Парижской Богоматери, не вдыхать запахи Сены, не участвовать в веселых маскарадах – при одной мысли, что придется отказаться от всего этого, у нее больно сжалось сердце. Из глаз снова потекли слезы, которые уже невозможно было сдержать. Уткнувшись лицом в подушки, она разразилась такими рыданиями, которые вместе с потоками слез вырывали из груди и ее сердце. Сердце бешено колотилось, она тряслась, как от холода, а отчаяние было подобно падению в пропасть. Она почувствовала, как зубы до боли крепко закусили губу. И вдруг оказалась во власти видений, более реальных, чем окружающая действительность. Она впервые увидела себя на троне в тронном зале Лувра, ясно ощутила, как приятно управлять судьбами людей и всем королевством. Толпящиеся рядом придворные, еще недавно презрительно смеющиеся ей прямо в лицо, склонялись перед ней в подобострастных поклонах. Пронзительно печальные события последних дней, запечатленные яркими красками сновидения, – похороны папы; уродливый толстогубый Алессандро, считающий ее деньги; набожные женщины-католички, опережая одна другую, подкладывающие в дрова смертельного для мучеников гугенотов костра вязанки сухого хвороста; король, отталкивающий ее от себя на фоне смеющейся свиты; убегающий в обнимку с Дианой де Пуатье Генрих, – стремительно удалялись от нее.

Когда она очнулась от сна и видений, через зеленые бархатные занавеси виднелось солнце. Солнечный свет, который принес новый день, отрезвил и успокоил Екатерину. Лежа в тишине и одиночестве в постели, она начала анализировать события, произошедшие с ней за последнее время. «Несчастья посылаются мне судьбой неслучайно и для того, чтобы я нашла новые, верные пути к познанию жизни. Суровы уроки судьбы, но в душу они проникают глубже, чем все, что занимало меня в дни безмятежного существования. Эти испытания научат меня правильно оценивать происходящие вокруг события и окружающих меня людей». Трезво и спокойно рассуждая, она поняла, что спокойных убежищ на этом свете нет, и чем больше внутреннее прозрение открывало ей опасности человеческой жизни, тем решительнее она укреплялась в вере в свое высокое предназначение племянницы двух пап, правнучки Лоренцо Великолепного и единственной законной наследницы великого рода Медичи. Она заставит считаться с собой! Придворные французского короля, да и сам король, и Генрих, вероятно, запамятовали, что ее мать состояла в родстве с французскими королями. Она добьется признания, ибо дальновиднее и мудрее многих в этом королевстве. Она серьезно обдумала ситуацию, возникшую в ее жизни после смерти папы, и пришла к единственно верному с ее точки зрения выводу: только король может помочь ей избежать отправки на родину. А точнее, в монастырь, что означает пожизненное одиночество, без Генриха, которого она полюбила, без детей, о рождении которых молилась и мечтала. «Надо действовать без промедления, надо идти к королю, – приказала себе Екатерина и встала. – Я не имею права сдаваться. Потому, что я – Медичи!»

Вошедшей камеристке она приказала причесать себя и одеть в самое скромное и незаметное платье, рассудив, что любой пленник – в данном положении она считала себя пленницей, – когда он прикидывается еще более приниженным, чем требуется, поступает правильно, ибо тот, кто ожидает своего звездного часа и верит в него, должен вести себя как можно скромнее и неприметнее.

Как правило, король принимал с раннего утра. Аудиенции длятся несколько часов, а потом король остается в своем рабочем кабинете с советниками и секретарями для решения неотложных государственных дел, и попасть к нему сегодня будет уже невозможно. Время приближалось к полудню. Прием уже давно начался. Медлить было нельзя. Екатерина заторопилась. Когда она дошла до королевских покоев, оказалось, что у короля на приеме посланец из Рима. Скорее всего, эта аудиенция закончится поздно и король будет в плохом настроении. Отступать она не собиралась, твердо для себя решила проявить терпение и сохранить решимость выиграть этот поединок.

Екатерина окинула беглым взглядом приемную. В ней, как всегда, собралась целая толпа ожидающих аудиенции. То были представители самых разных сословий с прошениями о должности, помиловании какого-нибудь родственника, угодившего в тюрьму, с докладами об исполнении королевских приказов и поручений. Небольшими группами у окон и по углам огромного зала стояли придворные в ожидании поручений от короля. Во всем, что касалось августейших особ, двор придерживался чрезвычайно сложного церемониала, в котором каждый выполнял строго определенные обязанности, зорко следя, чтобы его не обошли низшие по званию. В зале царило оживление. Предметом всех разговоров была внезапная кончина папы. Говорили приглушенными голосами, но нетрудно было догадаться, что обсуждали одно и то же. Все без исключения делали вид, что не замечают герцогини Орлеанской. Екатерина тоже решила не обращать ни на кого внимания, стерпеть в этой ситуации оскорбления, но навсегда сохранить их в своей памяти.

Собрав все свое мужество, Екатерина подошла к секретарю и застенчиво испросила аудиенции у короля. Она провела больше часа в напряженном ожидании, прежде чем ее впустили к нему. Сердце у нее тревожно билось, когда она вслед за капитаном гвардии Его Величества переступила порог королевских апартаментов. В кабинете возле кресла, в котором сидел король, стоял его шут Бриандис. Подняв полные страданий глаза, Екатерина тихим голосом попросила Франциска поговорить с ней наедине. Увидев ее молящий взгляд, король попросил шута, считавшего себя привилегированной персоной, имеющей право на высказывание своего мнения в отношении всех дел, происходящих в королевстве, немедленно удалиться.

Отвесив низкий поклон своему повелителю, шут скорчил гримасу и громко произнес:

– А невеста осталась без приданого и оставила нашего мудрого короля с носом! Без Милана, без Генуи, без Неаполя.

– Уйди отсюда, Бриандис! – повторил свой приказ король.

– Я думал, мой король предпочитает правду лжи… а он выгоняет меня за правду. Правда никому не нравится, даже мудрейшему из мудрых.

Франциск нахмурился, указал шуту на дверь.

– Вижу, вижу, что мой друг король повелевает мне молчать. Если б не забота о благе государства, я б постыдился вмешиваться в это дельце, – заливаясь смехом, шут не спеша удалился.

Екатерина от нанесенного оскорбления зарыдала, бросилась к королю и упала около его ног на колени.

– Встань, Катрин, встань! – смущенно проговорил король.

Она не торопилась подняться, хотя ей было страшно и унизительно и хотелось немедленно убежать. Стоя на коленях, она торопливо, опасаясь, что не успеет высказать все наболевшее за эти дни, заговорила:

– Еще совсем недавно вы, Ваше Величество, оказывали мне честь, называя меня своим другом, а теперь… Разве я виновата в случившемся? Я не переживу вашего презрения ко мне. Вы должны простить меня за все… Если вы прикажете, чтобы я удалилась в монастырь, я смиренно покорюсь вашей высочайшей воле… Знайте, ваша дружба была главной радостью моей недолгой жизни во Франции. Ведь я еще так молода… Только от вас я видела добро.

Екатерина замолчала. Слезы текли по ее щекам.

Франциск редко оставался безучастным к женским слезам. Как и в первый день их знакомства в Марселе, он подошел к коленопреклоненной перед ним невестке и поднял ее.

– Вы пожелали, чтобы я принял вас, – и вот вы здесь. Вам даже не пришлось долго ждать. Что вы хотите?

Король, обычно приветливый и доброжелательный, на этот раз говорил с ней весьма резким, официальным тоном. Он почти уже принял решение о разводе и отправке Катрин в один из монастырей Италии, ведь у нее с Генрихом до сих пор не было детей, а теперь и приданое не соответствовало утвержденному договору.

Встреча начиналась плохо, но у Екатерины хватило мужества сохранить решимость.

Как можно трогательнее она ответила:

– Я мечтаю преданно служить вам, величайшему и мудрейшему из королей.

Она стояла перед ним такая беззащитная и юная, с таким преданным взглядом, что он сжалился над ней, усадил в кресло рядом с собой и, чтобы успокоить, спросил:

– Вам нравится во Франции?

– О, да!

Глаза Екатерины еще полны были слез. Она соображала быстро и поняла: король вспомнил, что он – рыцарь. В нем уживались два совершенно разных человека: он был и великим королем, и большим ребенком, который постоянно влюблялся и обожал играть роль благородного рыцаря перед женщинами.

Франциск молчал, долго и пристально разглядывал Катрин, словно увидел впервые. Она разрушила его мечту утвердиться в Италии… Отправить ее в монастырь?.. Но она так молода… Ей нет еще и шестнадцати. Он невольно задержал свой взгляд на идеальной красоте и изяществе ее рук и вспомнил Мадонну Леонардо с такими же руками совершенной красоты. Вспомнил, что по странному стечению обстоятельств Катрин родилась в тот же год и тоже весной, всего за несколько дней до смерти гениального Леонардо да Винчи. Леонардо – флорентиец, как и она. «Это знак свыше!.. Не случайный!.. Что бы это могло значить? – задумался Франциск. – У меня с ним и с ней много общего: любовь к прекрасному, умение видеть его, желание познать окружающий мир, блестящая образованность. С Катрин интересно вести беседу. А какая она бесстрашная наездница. Я пригласил обоих флорентийцев во Францию. Леонардо, чтобы французский двор не уступал своей изысканностью знатным дворам Италии, Катрин, чтобы через брак с моим сыном, с которым у меня, к сожалению, нет ничего общего, вновь завоевать господство над Италией. Леонардо преждевременно, к моей величайшей печали, покинул меня, папа обманул. Теперь понимаю, что даже если бы папа и остался жив, обещаний своих он бы не выполнил. Надо было прислушаться к предостережениям Монморанси – он безусловно дальновиден и мудр. Что же мне теперь делать с Катрин?.. Что?.. Всё и все против нее, если бы не знак свыше, указующий на пересечение ее судьбы с судьбой ее гениального соотечественника, величайшего мыслителя и художника. Я не буду отправлять Катрин обратно, – решил Франциск и усмехнулся. – Если бы Катрин знала, что на этот раз ее судьбу решил великий Леонардо!.. Пусть это будет моей тайной…»

– Катрин, – ласково произнес король, – Господу было угодно, чтобы ты стала моей невесткой. Оставайся ею и впредь!..

«И еще… Если Генрих останется с Катрин, он может остаться бездетным. И это к лучшему, – рассудил король, обрадовавшись открывшейся перспективе, – и тогда мой любимый младший сын Карл сможет взойти на трон после Франциска. Карл обладает всеми данными для правителя Франции. Он – лучший из моих сыновей. Генрих же может оказать пагубное влияние на королевство».

– Запомни, Катрин, – продолжил король, – мы все живем в жестоком мире, и король, пойми меня правильно, никогда не должен забывать об этом.

– Ваше Величество, я буду учиться мудрости у вас, величайшего из королей.

– Я еще раз убедился, что ты – искусный и тонкий дипломат!.. Кто бы мог подумать… Но это очень хорошо!.. Это пригодится тебе в жизни, и не раз…

По залу приемов Катрин возвращалась в свои покои с высоко поднятой головой. Она одержала победу, не сделала ни одного неверного шага, не сказала ни одного неверного слова. Придворные устремили на нее свои взоры, но в них уже не было презрения, а только недоумение.

«Вот так! Я еще не раз удивлю всех», – торжествовала Екатерина, а на лице ее была, как всегда, застенчивая улыбка.

5. Школа терпения

Когда человек страдает, для него естественно обращаться к Богу.

Екатерина опустилась на колени в крошечной часовне, которую украшал образ Скорбящей Богоматери, – икона была привезена из Флоренции, когда она приехала, чтобы выйти замуж за Генриха. Атмосфера, наполненная ароматами эфирных масел, спокойная и располагающая к уходу в себя, лишь усиливала боль, вызванную отъездом Генриха на войну.

Времена после смерти папы Климента VII выдались для королевства и самой Екатерины трудными. В Истамбуле король Франции заключил мирный договор с главой мусульманского мира турецким султаном Сулейманом, самым заклятым и могущественным врагом императора Карла V. Монморанси, Диана де Пуатье и находившийся под их влиянием Генрих возмущались: христианнейший из королей, видящий своего главного врага в императоре, вступил в союз с турками. С неверными, лучше сказать, с самим дьяволом!.. Флотилии корсара Барбароссы, беев Алжира и Туниса повергли в ужас побережье Средиземного моря. Вся Италия была поставлена под удар. Проснувшись утром на родной земле, человек внезапно оказывался в плену, а если и оставался на свободе, то лишался семьи, родных, близких и друзей. Тысячи несчастных попали на каторгу и в гаремы. Крики боли и ужаса были слышны в каждом уголке христианского мира. Папа Павел III лично обратился к императору Карлу V с призывом отбросить неверных в Азию. Франциск I устыдился содеянного и не посмел препятствовать снаряжению карательной экспедиции под предводительством Карла V. Вскоре император с триумфом вернулся с Востока: он нанес сокрушительное поражение Барбароссе, захватил Тунис, уничтожил десятки тысяч магометан, разрушил знаменитую арабскую библиотеку. Освобожденные рабы-христиане вернулись в Европу, прославляя Карла V.

Перед Франциском, на яркой жизни которого словно вечным пятном отпечатался позор Павии, возникла необходимость срочно стабилизировать ситуацию на Западе и помешать своему сопернику достигнуть мирового могущества. Франциск воспрепятствовал началу крестового похода императора против турка и захвату Истамбула и Иерусалима. Оба двора, императорский и королевский, вынуждены были склониться к мирному решению вопросов. Карл V, уязвленный крушением своих надежд на крестовый поход и мировое господство, предложил королю уладить разногласия в поединке – выйти на турнирное поле и сразиться один на один, дабы Божьим судом решить, кто из них прав. Но прежде чем скрестить копья, каждый должен что-то поставить на кон: Бургундию, с одной стороны, а Миланское герцогство, с другой, отдать одному из сыновей короля. Франциск тут же предложил кандидатуру Генриха, герцога Орлеанского, которому эти владения были обещаны в брачном договоре. Карл V отказался, посчитав, что супружеские узы с Екатериной Медичи делают принца опасным противником. О Генрихе император не хотел и слышать.

Намечавшийся мирный договор провалился. Франциск выдворил из Франции имперского посла. Многочисленные военные кампании с плачевным исходом убедили Франциска в необходимости получить не только Миланское герцогство, но и Савойю и укрепиться в Альпах.

Вторжением в Савойю и Пьемонт началась вторая война Франциска I с Карлом V.

Противник войны Монморанси, ратующий за примирение с императором, попал в немилость. В фаворе оказался адмирал Шабо де Брион, ставленник королевской фаворитки Анны д’Этамп и близкий друг королевы Маргариты Наваррской. Он стал главным министром и предводителем армии. Для войны нужны были деньги, много денег, и король отдал распоряжение изъять треть церковных доходов, а также половину доходов епископов и архиепископов. Для Екатерины это были уроки политического реализма, еще более привлекательные и действенные, чем теории флорентийца Макиавелли. Ее восхищало во Франциске все! Она чувствовала в нем защитника, обдумывала каждое слово короля, пыталась понять ход его мыслей и поступков. Она высоко ценила его незаурядный ум, отмечая при этом желание Франциска казаться легкомысленным для того, чтобы скрыть свое истинное лицо макиавеллевского властителя. Он вынашивал проекты зачастую противоречивые, а иногда и авантюрные, например, попытку объединить интересы французских католиков, протестантов и турок. А почему бы и нет? В будущем это вполне может случиться.

В начале войны удача улыбалась Франциску. Но вскоре все изменилось: католики не могли простить королю союзничества с неверными. Папа Павел III и английский король Генрих VIII предпочитали не вмешиваться и наблюдали за происходящим с недоброжелательностью. Император торжествовал: общественное мнение христианского мира целиком и полностью было на его стороне. Адмирал Шабо де Брион мог захватить Милан, но проявил нерешительность, и время ушло.

Франция подверглась ужасному нашествию – пятидесятитысячная императорская армия перешла через Альпы и захватила Прованс.

Карл V уже чувствовал себя победителем, громко заявляя, что на месте французского короля он бы сразу вышел сдаваться со сложенными руками и веревкой на шее.

Франции грозила опасность. Теперь главная цель заключалась в защите королевства от имперской агрессии. Поскольку адмирал де Брион не сумел остановить врага, он впал в немилость.

Король вынужден был вновь обратиться к Монморанси. Чтобы снова обрести свое могущество, Анн де Монморанси без колебаний согласился вести ненавистную ему войну. Его назначили командующим армией. Бывшая партия мира объединилась с партией войны, религиозные разногласия временно отошли на второй план.

Вместе с сыновьями король отправился в Валанс, в штаб-квартиру военных операций в тылу.

Перед отъездом Генрих зашел к Екатерине проститься. Она обрадовалась его приходу, ведь их встречи были очень редки, особенно после смерти Его Святейшества. Она так жаждала услышать, что он будет тосковать о ней, что он любит ее, несмотря на то, что она оказалась без обещанного приданого. Но он говорил только о войне.

– Монморанси – выдающийся полководец. Он все тщательно продумал.

– Я слышала, что он жесток и его все боятся.

– Это мнение недоброжелателей, – резко возразил Генрих. – Его жестокость оправдана, а военные действия дальновидны, что принесет Франции победу. Он решил стянуть все силы в большой укрепленный лагерь и дать императору возможность поиграть в завоевателя до тех пор, пока голод не застанет Карла V врасплох. Он применит тактику своих предшественников, великих полководцев, а именно тактику выжженной земли. По его приказу уничтожено сто городов и деревень, разрушены мельницы, иссушены поля, отравлены колодцы. Из-за нехватки продовольствия Карл V уже приостановил продвижение своих войск вперед.

Генрих был увлечен рассказом и, как всегда, не думал о Екатерине.

– Генрих, ты совершишь много подвигов, я знаю это, и отомстишь императору за те унижения, которым он подверг тебя и дофина, – прервала его Екатерина, чтобы тот, наконец, обратил на нее внимание. – Почему мы так редко видимся? Ведь я твоя жена!

Она крепко обняла его и заплакала.

– О, только не это! – взмолился Генрих.

Екатерина беспомощно опустила руки.

Генрих продолжал размышлять о военной кампании отца, о том, как проницателен Монморанси и как беспомощен в качестве стратега его отец. Ему необходимо было выговориться. Обычно молчаливый и замкнутый, в этот день он испытывал необычайное волнение из-за происходящей на территории Франции войны и желания поскорее очутиться на полях сражений, покарать ненавистного Карла. В нем заговорил воин-рыцарь.

– Если бы не Монморанси, Карл бы уже двигался к Парижу. Я хочу быть рядом с Монморанси, хочу учиться у него искусству командовать армией.

«Как он ошибается в оценке своего отца! Какая трагедия, что отец и сын не понимают и не любят друг друга! – искренне сожалела Екатерина. – Он восхищается коннетаблем, потому что Монморанси – ближайший друг Дианы. Генрих не замечает, какой он жестокий, грубый, неистово преданный вере, высокомерный и алчный. Монморанси вызывает отвращение у многих молодых дворян, но только не у моего любимого Анри».

Словно очнувшись от обуревавших его мыслей, Генрих замолчал. Некоторое время они в полной тишине смотрели друг на друга. Он понял, что больше всего волнует Екатерину, и, смягчившись, дружелюбно произнес:

– Пойми же наконец: Диана де Пуатье – благороднейшая и прекраснейшая из женщин, мой друг, моя вдохновительница, мой талисман, в советах которой я нуждаюсь постоянно.

– Анри, ты забываешь, что нужен и мне. Мне об этом иногда хочется кричать.

Его взгляд был понимающим и ласковым.

– Пока меня не будет рядом с тобой, искренне советую – подружись с Дианой. Не забывай, что ты стала моей женой не без ее участия.

В эти минуты расставания он возвращал ей пусть слабую, но все-таки надежду на возможное семейное счастье.

После отъезда Генриха Екатерину охватило ужасное ощущение пустоты. Оставшись одна, она долго размышляла над словами мужа. Генрих никогда не лгал, раз он признался, что Диана – его друг, наставница и только, значит, пока их отношения чисто платонические. Это признание успокаивало, она даже допускала, что со временем завоюет сердце мужа. Но почему он был настроен против их брака? Неужели только потому, что брак одобрял его отец? Чем больше она сближалась с Франциском и чем доверительнее становились их отношения, тем непреодолимей становилась стена между ними, Екатериной и Генрихом. Недавно ей пересказали случайно подслушанный разговор между Генрихом и Дианой: «Я вообще не должен был на ней жениться. Все так считают, но только не мой отец», – сказал Генрих. А Диана ответила: «Монсеньор, нравится вам или нет, но жизнь сложилась именно так…» Раз Генрих так привязан к Диане и считается только с ее мнением, значит, действительно, он прав: она должна войти к Диане в доверие и подружиться с ней.

Стоя на коленях в часовне, Екатерина, намеревавшаяся использовать эти минуты тишины и уединения для размышлений, вдруг поймала себя на том, что молится Пречистой Деве так, как никогда прежде не молилась. Сейчас Генрих был на пути в военный лагерь. При мысли о том, что она не скоро увидит его, Екатерина почувствовала себя покинутой и одинокой посреди огромного пустого пространства. Из ее раненого сердца поднялась горячая молитва.

Теперь она молила Пречистую Деву только об одном, чтобы Генрих скорее вернулся, вернулся живым и невредимым, вернулся к ней и ни к кому другому.

Вскоре пришло послание, которого в Париже с нетерпением ожидали: король звал к себе королеву и двор, назначив местом встречи Лион, ставший на время проведения военной кампании своего рода столицей. На линию фронта к королю регулярно привозили всех придворных дам. Отъезд готовился в спешке, несмотря на изнуряющую летнюю жару. Екатерине не терпелось поскорее увидеть Генриха и предстать перед своим кумиром – королем.

Однако судьба продолжала испытывать Екатерину: главный торговый город королевства, могущественный Лион, встретил прибывший двор зноем и трагическим известием, ошеломившим всех.

Несколько придворных сбивчиво рассказали Екатерине, едва переступившей порог отведенных ей апартаментов, о произошедшем недавно событии.

Девятнадцатилетний дофин Франциск разыгрывал партию в лапту. Сильно вспотевший принц выпил стакан воды со льдом, поднесенный ему одним из дворян – итальянцем, графом Себастиано ди Монтекукули. Вскоре принцу стало дурно, произошло кровоизлияние, и через несколько дней он скончался.

Никто не верил в естественную причину произошедшего, несмотря на заключение королевских врачей. При вскрытии обнаружились признаки болезни легких и ни малейшего намека на яд.

Екатерина стояла перед открытым окном, не обращая внимания на снующих с сундуками слуг. Она пыталась справиться с тревогой, охватившей ее в ту минуту, когда узнала о смерти дофина. «Боже, какое горе, – шептала она. – Анри так любил брата. Оберегал и защищал его во время плена в Испании. И вот теперь это непоправимое несчастье! Наследник престола умер! Немыслимо!»

Дофин всегда дружелюбно относился к ней и однажды решил порадовать ее, назначив на должность своего оруженосца итальянца, который приехал во Францию в составе ее свиты. Екатерина выразила дофину благодарность за честь, оказанную соотечественнику. Со временем она забыла об этом событии. И вот теперь произошедшая трагедия напомнила о тех днях. Монтекукули арестован и подвергнут жесточайшим пыткам. Сам король присутствует на допросах. Он не сомневается, что итальянец – отравитель, которого подослал Карл V. В причине смерти дофина могут обвинить и уже наверняка многие обвиняют ее, родившуюся в стране Борджиа, думают, что это несчастье ей на руку, ведь она становится дофинессой. У придворных хватит ума распустить эти нелепейшие слухи.

«Дофин Франциск мертв. Его место займет Генрих. Я становлюсь дофинессой, – Екатерине стало страшно, мысли путались. – Если у нас с Генрихом не будет детей, то своим наследником король может назначить младшего и любимого сына Карла… А вдруг теперь Франциск заявит, что она не пара наследнику престола, потому что бесплодна, и по этой причине Генрих может претендовать на другой, более выгодный для Франции союз? Внезапное возвышение Анри может стать для меня роковым, ведь я по своему происхождению могу оказаться недостойной, чтобы занять французский трон».

Екатерина опустилась в одно из кресел, откинула голову на подголовник и задержала свой взгляд на потолке. Его роспись изображала ночь, купающуюся богиню Диану, окруженную нимфами, и очарованного красотой богини юношу-охотника.

«Диана, всюду Диана!.. Она словно преследует меня, – ужаснулась Екатерина. – Генрих наверняка сейчас у нее. Он – ее пленник!» Диана де Пуатье снова возмущала врожденную гордость герцогини Флорентийской, да и просто гордость женщины. «А если посмотреть на происходящее с другой стороны? – задумалась Екатерина. – Если Диана станет возлюбленной дофина, то навряд ли она захочет, чтобы меня, застенчивую и робкую, не мешающую ей проводить долгие часы с Генрихом, заменила более высокородная и властная принцесса, которая не потерпит ее присутствия рядом со своим мужем. Может быть, Генрих и прав: Диана должна стать моей союзницей, пока мне это выгодно». Эта мысль требовала тщательного обдумывания, как подчинить Диану своим замыслам. Она даже забыла о Монтекукули.

Весь день и весь вечер Екатерина с нетерпением ждала Генриха. Он прибыл в Лион из военного лагеря несколько дней назад и знал о прибытии королевы и двора. Значит, ее предположение правильно: Анри у своей наставницы Дианы, которая опередила их в дороге. Впервые при воспоминании о Диане де Пуатье глаза Екатерины не вспыхнули гневом. Она решила на время смириться, ведь переделать независимый характер Генриха ей навряд ли удастся, надо добиться расположения соперницы, и с ее помощью осуществить свои замыслы. Теперь ей было над чем подумать. Судьба упорно отказывала ей в любви, но дарила надежду на власть и корону. Если беды обойдут ее стороной, если у нее родятся дети, она станет королевой Франции. Чудеса пусть редко, но случаются. Для избранных!.. Возможно, род Медичи избран в ее лице править великой Францией…

«Не вздыхай и не плачь, – приказала себе Екатерина. – Тебя ждет блестящее будущее. Даже сон уже предупреждал об этом». С этой мыслью после нервного напряжения минувшего дня ей, наконец, удалось заснуть.

В полдень к Екатерине зашел Генрих. Она сидела в кресле с кожаной спинкой, обитой золотыми гвоздями. На верхней части спинки был изображен французский герб, ручки представляли собою двух саламандр – любимую эмблему короля Франциска I, символизирующую дух огня. Король Франции, покровитель искусств и литературы, объяснял выбор этого символа так: «Я питаю хорошее и уничтожаю плохое».

Возле Екатерины разместились фрейлины. Обычные роскошные и яркие одежды пышной моды двора Франциска I сменились в эти дни на темные траурные платья. Генрих услышал, как одна из фрейлин обратилась к Екатерине:

– Дофинесса…

Но ее тут же оборвали:

– Не называйте меня так… Его Величество еще не принял своего решения.

Было настолько жарко и душно, что Екатерина не пожелала выйти из своих покоев. Она пила прохладительные напитки и обмахивалась веером. При виде долгожданного мужа, ее сердце так бешено забилось, что она коснулась рукой груди, будто желая его успокоить.

– Анри, наконец-то! Сегодня самый жаркий и самый продолжительный день в году, я заждалась тебя.

Он подумал, что она могла бы ему даже понравиться, если бы показала характер, рассердилась на него, все, что угодно, только не уподоблялась преданной собаке.

– Оставьте нас! – приказала Екатерина фрейлинам. Те мгновенно удалились.

Генрих выглядел расстроенным, однако зоркий глаз Екатерины заметил, что, хотя муж был хмур и печален, душу его наполняло радостное чувство. Значит, она не ошиблась в своих догадках: Генрих после смерти брата нашел успокоение в беседах со своей наставницей, и та утешила его, не отличавшегося находчивостью в мыслях, что теперь он – дофин, наследник престола, важнейшая персона и в скором будущем станет одним из величайших королей.

Екатерина указала мужу на кресло рядом с собой, но он не пожелал садиться, а подошел к распахнутому окну.

– Катрин, – глухо произнес Генрих, – отец объявил меня дофином.

«А меня?» – хотела крикнуть Екатерина, но сдержалась, поняла, что за свое будущее ей придется бороться.

– Я так рада за тебя, Анри.

Он вздрогнул и резко произнес:

– Я радовался бы случившемуся, если бы это произошло не благодаря убийству итальянцем моего любимого брата. Мне неприятно, что я так выиграл от смерти дофина. Мы вместе сидели в тюрьме, помогали друг другу не сломаться и не терять надежды. Я никогда не забуду Франциска.

И тотчас между ними опустилась непроницаемая завеса, отделившая супругов друг от друга. Снова Генрих испытывал желание убежать от молящих о любви и понимании глаз жены, от слишком горячих губ, тянувшихся к нему.

– Король приказывает мне срочно отправляться в Авиньон в распоряжение Анна де Монморанси.

– Неужели снова отправишься на войну, ведь ты только что вернулся из военного лагеря?

– Да, и с радостью. Больше всего на свете я ценю храбрость и воинскую доблесть, а у коннетабля их хоть отбавляй! У него есть чему поучиться! Лучше находиться подальше от королевского двора. Если испанцы избавят отца от меня, он будет счастлив.

– Не говори так! – вскричала суеверная Екатерина. – Ты же не станешь рисковать своей жизнью?

– У меня нет ни малейшего желания доставить подобное удовольствие Его Величеству.

«Генрих был бы другим, если бы родился дофином, – наблюдая за мужем, думала Екатерина. – Его бы не угнетало соседство более одаренного брата, которого больше любили. Между ним и отцом не образовалась бы такая глубокая пропасть».

В атмосфере траура, постигшей королевскую семью, Екатерина понимала, что отъезд мужа представляет для Генриха своего рода освобождение от близкого общения с королем, боль которого от потери дофина была безмерна. Видеть в эти дни Генриха королю было тяжело – Екатерина не сомневалась в этом. Да и Генриху куда больше подходила жизнь в военном лагере, чем участие в чопорных церемониях двора.

Заметив, что их беседа неприятна Генриху и раздражает его, Екатерина решила обратить течение разговора себе на пользу. Тихим, ласковым голосом она спросила:

– Как обстоят дела на войне? Как скоро ты вернешься?

Генрих сразу оживился:

– Последние новости хорошие. На проведение длительной осады Арля, Тараскона и Марселя обескровленная армия императора уже не способна. Испанцам не хватает продуктов и воды. Их падение – вопрос дней.

Екатерина поразилась: Генрих радовался не тому, что стал дофином, а своему отъезду на войну. Он разговорился, пробудился от меланхолии к действиям. В свои семнадцать лет он отличался необыкновенной силой и блестяще владел оружием, блистал спортивными подвигами и победами на турнирах, однако живой и дерзкий ум, необходимый наследнику короны в первую очередь, развивался в нем с трудом. Генрих был тугодумом, не отличался легкостью в рассуждениях, не был любознателен. Придя к какому-либо решению, почти всегда с чьей-либо помощью, он отстаивал его с редким упорством. В отличие от отца он не признавал никаких компромиссов. Если он кого-то любил, то надолго, если ненавидел, то навсегда. Екатерина догадалась, что Монморанси, как и Диана, подобрал ключи к его сердцу, вошел в доверие, стал ближайшим другом.

Словно в подтверждение ее мыслей, Генрих произнес:

– Я считаю себя учеником Монморанси и, пока я жив, всегда буду ему другом.

– Ты нашел друга столь же верного и надежного, как Диана? Они ведь ровесники? – Екатерина сразу же поняла, что сказала лишнее.

К ее удивлению, Генрих не рассердился, а лишь задумчиво посмотрел на жену и с горечью произнес:

– Тебе будет сейчас очень трудно. При дворе ходят нехорошие слухи.

– Какие? – испугалась Екатерина.

В тюрьме пытали Монтекукули. Под пытками он мог сказать все что угодно, все, что потребуют палачи.

– Многие уверены, что, если бы итальянцев не впустили в страну, дофин был бы жив.

– Анри, умоляю, что еще говорят? Скажи мне все.

– Многие считают тебя организатором убийства!.. Город полон слухов.

– Но ведь меня не было здесь!.. Я приехала только вчера!.. – не выдержала Екатерина.

– Для того чтобы организовать убийство, совсем не обязательно находиться рядом с жертвой, – беспристрастно заявил Генрих.

Екатерине казалось, что он смотрит на нее с отвращением. «О боже, неужели он верит лживым слухам?» – содрогнулась она.

Генрих подошел к ней, наклонился, заглянул в ее загадочные флорентийские глаза. Он не понимал ее. Она не отвела взгляд.

– Анри, я не имею никакого отношения к случившейся трагедии. Как и ты, я скорблю о потере Франциска. Он был так добр ко мне! Один из немногих!

– Пойми, ты и я, мы оба, – так считают почти все – выиграли от смерти моего любимого брата.

С трудом сохраняя спокойствие, понимая, что ей необходимо с достоинством выдержать эту пытку, Екатерина, чье детство было чередой потрясений, сдержанно спросила:

– Ты считаешь, что все против меня, а за меня никого?

– Диана, если вдруг возникнет необходимость, защитит тебя, пока я буду на войне. Она обещала мне.

– Благодарю за эти слова.

Она поняла, что выдержала это трудное испытание, которому подверг ее Генрих.

Впервые Екатерина захотела, чтобы ее любимый Анри поскорее уехал, подальше от сплетен и пересудов о ней, пока время не расставит все по своим местам.

Дворец в Лионе, нашпигованный интригами, где, не переставая, скрещивались чьи-то ненависть, любовь и интересы, подавлял Екатерину. Печальные дни траура сделали атмосферу во дворце особенно угнетающей. Король запретил танцы, игры, маскарады и все увеселительные зрелища, уединился и принимал только своих советников, докладывающих о последних новостях с полей сражений и о результатах допросов Монтекукули. Произошедшая трагедия не оторвала Франциска от продолжения борьбы с Карлом V. Изнывающие от скуки придворные дамы изощрялись в придумывании сплетен, козней и всяких небылиц.

Со дня приезда в Лион Екатерину разглядывали с вызывающим любопытством и осуждали с изощренными издевками.

О ней шептались, за ней следили, ее подозревали.

Екатерина старалась не покидать своих покоев и ограничилась лишь визитами к королеве Элеоноре. В эти траурные дни она подружилась с добродушной и сердечной королевой, сестрой заклятого врага короля Карла V. Их многое сближало, особенно в эти дни: обе говорили с легким акцентом, только одна с итальянским, другая с испанским, что делало и ту и другую чужими и непонятными при изысканном французском дворе; итальянка страдала от незаслуженной клеветы и неразделенной любви, испанка – от равнодушия мужа, который, как и Генрих, открыто выражал жене свое презрение, и страха за своих родственников. А главное, именно с королевой Екатерина могла поговорить о своем любимом Анри, который почитал и по-своему любил Элеонору. Она питала нежные чувства и к Генриху, и к безвременно ушедшему из жизни старшему пасынку. Ведь именно она приветила и обласкала пленных, брошенных на произвол судьбы детей, смягчала их наказания в испанской тюрьме. Объединенные взаимной привязанностью Екатерина и королева здесь, в Лионе, стали часто встречаться. От королевы Элеоноры Екатерина узнавала о последних новостях с полей сражений.

Однажды, направляясь в ее покои, Екатерина в одном из залов услышала разговор шушукающихся фрейлин из цветника короля.

– Загадочная смерть дофина сделала из итальянки дофинессу.

– Пока еще, слава богу, нет! Король ждет признаний итальянского графа.

Паника вновь охватила Екатерину. Она хотела только одного – не потерять Генриха, без которого теперь не мыслила жизни. Вместе с сопровождающей ее фрейлиной Жаклин де Лонгвей, герцогиней де Монпансье, Екатерина замедлила шаг и укрылась за колонной, чтобы не выдать своего присутствия.

– Теперь Генрих – дофин. Я слышала, что, вернувшись с войны, он тут же разведется с флорентийской торговкой.

– Давно пора! Какая польза дофину от этого бесплодного союза.

– Как вульгарно она сидит на лошади, хочет быть похожей на амазонку.

– Это специально, чтобы не отставать от мужчин, следовать за ними повсюду.

– Или чтобы показать свои красивые ножки. Ручки и ножки, единственное, что у нее есть привлекательного…

– Кто же вместо нее станет дофинессой?

Одна из фрейлин осмелилась произнести:

– Думаю красавица Луиза – дочь герцога Клода де Гиза.

– Красивая и достойная будет пара.

И совершенно неожиданно для себя Екатерина услышала голос Дианы де Пуатье:

– Король любит свою невестку за ум, образованность и безупречные манеры и менять ее ни на кого не собирается. С кем еще король может так интересно поговорить о литературе и живописи, как не с ней? Но самое главное, король высоко ценит преданность герцогини Орлеанской своему мужу.

Величественная мадам де Брезе удалилась, оставив фрейлин в замешательстве и недоумении.

Екатерина воспряв духом, шепнула своей фрейлине:

– Пусть себе бесятся, им же хуже.

И поспешила в покои королевы, радушно приветствовав встретившихся ей на пути сплетниц. «Нужно иметь смелость жить на высоте своего имени и положения, – мудро рассудила она, – презирать ничтожество других и твердо знать, что ты хочешь…»

Приемная королевы Элеоноры, украшенная фламандскими гобеленами и мягкими коврами, с генуэзскими креслами, с бархатными подушками нежно-кораллового цвета, мебелью, инкрустированной перламутром и слоновой костью, монументальным камином и большими окнами, была полна истинно королевского достоинства.

Королева Элеонора, склонная к уединению и тишине, проводила все больше и больше времени в молитвах за короля, за его победы, за возвращение Генриха живым и невредимым, за своих испанских родственников, с которыми сражался король, в советах и длительных беседах с исповедником. Она искренне радовалась каждому приходу Екатерины.

В порыве чувств Элеонора, вопреки этикету, поднялась и подошла к ней.

– Вы даже не представляете, какую радость доставили мне своим приходом.

Приветливая улыбка, которой королева одарила Екатерину, была способна открыть даже самые закрытые сердца. Они уютно расположились в креслах около большого венецианского зеркала. Вскоре вслед за вошедшей Екатериной в дверях показался секретарь с письмом на подносе.

– Королевская почта, – объявил он, – послание Ее Величеству.

Королева поспешила ознакомиться с содержанием письма. По выражению ее лица, сначала озабоченного, но постепенно просветляющегося, Екатерина поняла, что полученные известия обрадовали королеву.

Закончив чтение, Элеонора некоторое время молчала, затем, отложив письмо на стоящий возле нее столик, подняла глаза на Екатерину и доверительно сообщила:

– Мой брат настоящим письмом извещает меня, что под покровительством Его Святейшества решил начать переговоры. Карл надеется заключить справедливый и разумный мир.

«Еще бы, – подумала Екатерина, – победа, судя по всему, ускользает из рук императора. Хорошие новости из военного лагеря французов поступают одна за другой. Думаю, что король навряд ли согласится сейчас на заключение перемирия».

– Что вы думаете по этому поводу, мудрая Катрин? – прервала ее размышления королева. – Разумный и скорейший мир необходим сейчас всем – и французам, и моим соотечественникам – испанцам. Неужели король не согласится?

Екатерина не хотела разочаровывать королеву. Она взяла ее руку в свою, чтобы успокоить, и мягко высказала свое мнение.

– Думаю, что Монморанси по-прежнему остался сторонником мира, и, несмотря на одержанные им победы, с огромной радостью согласится на это предложение императора, и уговорит короля в необходимости скорейшего перемирия.

Однако даже вмешательство папы Павла III не повлияло на решение Франциска, о чем Екатерина узнала на следующее утро, явившись в покои королевы в момент ее пробуждения.

Камеристки, одевавшие королеву, бесшумно двигались в тишине, достойной монастыря. Екатерина тут же заметила, что королева обеспокоена и недавно плакала. После церемонии одевания Элеонора прослушала вместе с Екатериной мессу, позавтракала в одиночестве и лишь затем попросила фрейлин оставить ее наедине с Екатериной.

– Что так расстроило Ваше Величество? – поинтересовалась Екатерина.

– Франциск не собирается начинать переговоры до тех пор, пока все территории Франции не будут освобождены императором, – ответила королева.

«Я и не сомневалась в мудрости короля», – обрадовалась Екатерина. Именно в таком ответе монарха она была уверена.

Через несколько дней вечером на приеме у королевы Элеоноры собралось небольшое общество лишь особо приближенных придворных, среди которых была и Екатерина.

Свечи в высоких серебряных канделябрах создавали уют в небольшом зале, где дамы в траурных одеждах тихо переговаривались с королевой.

Неожиданно в зал с видом победителя вошел король. В Лионе Екатерина увидела его впервые. Она почувствовала, что, несмотря на бравый вид, душу короля гнетет печаль. Франциск осунулся и постарел. Он очень страдал от потери сына.

Екатерина вместе со всеми дамами встала и склонилась в низком реверансе. Ее взгляд, обращенный на короля, выражал участие. Все эти дни она так ждала встречи с ним, а король удостоил ее лишь мимолетным отсутствующим взглядом.

– Великая новость, Ваше Величество! – воскликнул король, обращаясь исключительно к королеве. – Я только что получил известие об окончательной победе наших войск. Карл V отдал приказ об отступлении. Все его планы рухнули. Я надеюсь, что мы навсегда вышибли из Франции войска вашего любимого брата.

Присутствующие дамы зааплодировали – все, кроме королевы и Екатерины.

– Итак, что вы можете на это сказать?

Королева, растерявшаяся от услышанной новости и оскорбленная тоном, каким эта новость была сообщена, не находила слов для ответа.

Король в упор смотрел на нее.

– Вы рады, сир, этого достаточно, чтобы радовалась и я, – наконец произнесла мудрая королева Элеонора хоть что-то приличествующее случаю.

Франция была спасена. Для Монморанси и Генриха это было великой победой. Ни опустошенный Прованс, лежащий в руинах, ни нанесенный разрушениями ущерб не помешали французам превозносить победителей.

Под звуки труб и крики ликующей толпы победители въехали в Лион.

Высоко на протянутых между домами веревках были развешаны гобелены, полотнища шелка и алого бархата, повсюду висели яркие панно, изображающие позорное бегство Карла V и его армии. Мостовая, по которой победители двигались к собору, была усыпана душистыми травами и цветами.

У входа в собор, в котором должен был совершиться благодарственный молебен по случаю изгнания из Франции имперской армии, победителей встречали король и королева. Голову короля венчала тяжелая золотая корона, усыпанная алмазами и изумрудами. Франциск ощущал восхищение и любовь от окружающих его подданных. Лица многих были залиты слезами, – молодые лица, пожилые лица, старые лица, – всех их объединяло чувство обожания своего монарха. В эти минуты гордость переполняла короля: он отомстил Карлу за поражение при Павии и свое унижение, оправдал надежды своих подданных, которые они возлагали на него, когда он двадцатилетним юношей взошел на французский престол.

Екатерина стояла рядом с королевой и наблюдала за королем. Своим величественным видом Франциск затмевал всех окружающих. В этот день он выглядел значительно моложе, чем в последние несколько недель. Екатерина вдруг отчетливо осознала, что ради таких мгновений наивысшего успеха за власть стоит бороться. Она ощутила душевный подъем, увидев въезжающую на соборную площадь конную кавалькаду, возглавляемую Генрихом, Монморанси, Клодом де Гизом, и услышала:

– Как возмужал Генрих!

– Какой красавец!

– Настоящий богатырь!

– Теперь он дофин!

Победители спешились и приблизились к королю. Франциск обнял и расцеловал в обе щеки Генриха, Монморанси и герцога Лотарингии Клода де Гиза.

Затем их обняла и расцеловала королева.

Генрих подошел к жене, сухо обнял ее, затем приветствовал придворных, которые спешили преклонить колени и поцеловать руку будущему правителю Франции.

Богослужение заняло более трех часов, и все это время приветственные крики многих тысяч подданных, собравшихся возле собора, заглушали пение и музыку.

Одержав победу над императором, Франциск мог наконец предаться отмщению за смерть сына. Он был убежден, что принца отравил итальянец Монтекукули, приехавший во Францию в свите Екатерины Медичи, а до того служивший у Карла V. Подвергнутый жесточайшим пыткам молодой дворянин в конце концов признался, что подсыпал яд в принесенную принцу воду, и заявил своим мучителям, что получил указания от имперских агентов, а они исполняли волю самого императора. Вскоре несчастный отказался от этих слов. Ни в чем не повинного графа Себастиано ди Монтекукули приговорили к четвертованию на площади Гренет в Лионе. Он был итальянец, и именно этот факт казался всем самым веским аргументом для обвинения его в умышленном убийстве.

В предвкушении грандиозного зрелища тысячи жителей Лиона пришли со всех концов города к площади Гренет, где должна была состояться казнь. Многие женщины несли на плечах детей, чтобы те запомнили увиденное на всю жизнь. Такое зрелище, как казнь отравителя наследника престола, можно увидеть нечасто, скорее всего, только раз в жизни, да и не при каждом короле.

Лучники и швейцарские гвардейцы, вытянувшись цепью, сдерживали напор толпы, рвущейся поближе к эшафоту и возведенным вокруг него помостам. В окнах всех домов, выходящих на площадь, виднелись любопытные лица. Под навесом вблизи от эшафота нетерпеливо били копытами по мостовой четыре сильные лошади. Их громкое ржание было слышно далеко вокруг.

Все новые и новые толпы зевак прибывали к месту казни.

Звуки фанфар возвестили о появлении короля с королевой и сопровождающей их свиты. Придворные, тихо перешептываясь, занимали места, отведенные каждому согласно занимаемому при дворе положению. Сиятельные особы прошествовали в специальную ложу, обтянутую красным шелком и украшенную королевским гербом. По левую руку от короля заняла свое место королева Элеонора, по правую – спаситель Франции Анн де Монморанси с супругой Мадлен Савойской. Рядом с королевой разместились новый дофин и Екатерина.

Шепот прошел по первым рядам зрителей и среди придворных: флорентийка сидит вблизи короля, значит, он не считает ее виновной в смерти сына. А напрасно!

Народ приветствовал своего монарха и победителей в лице Монморанси и Генриха громкими криками.

Король и королева поклонились народу.

Франциск был в черном бархатном пурпуэне без драгоценностей и украшений. Только на берете, придерживая три завитых пера, сиял бриллиант.

Екатерина высоко держала голову, ее лицо было бесстрастным. Она хорошо уяснила суровые уроки жизни – одна минута несдержанности может перечеркнуть все планы на будущее. Лицо короля было суровым, королевы Элеоноры – задумчивым и печальным, лицо Генриха выражало безграничную скорбь. Король пришел расквитаться за гибель сына, королева и Екатерина вынуждены были присутствовать при четвертовании, которое у них вызывало ужас. В этот день Генрих, ставший по воле судьбы наследником престола, был впервые солидарен с отцом в своем отношении к происходящему.

Многие придворные дамы, убежденные в причастности Екатерины к отравлению дофина, не спускали с нее глаз. У Екатерины хватило мужества и выдержки, не потупить взор и с достоинством выдержать взгляды недоброжелателей, обращенные на нее.

«Терпение и только терпение, – убеждала она себя. – Высокородные избранницы судьбы должны сохранять хладнокровие и выдержку при любых обстоятельствах. Я не имею права выдать своего волнения, ни одним, даже мимолетным взглядом выразить сочувствие соотечественнику. На моем лице должно быть написано презрение к врагу всех французов. Никто не должен догадаться, что моя душа скорбит о гибели невиновного Себастиано ди Монтекукули, мужественно выдержавшего все пытки».

И действительно, наблюдая за Екатериной, никто не догадывался, что ее душа разрывается на части от горя и страха. Больше всего флорентийку приводила в ужас мысль, что нити, связывающие ее с родной и любимой Италией, рвутся одна за другой. Только чуткая королева Элеонора, тоскующая по родной Испании, понимала душевное состояние Екатерины. Она пожала ей руку и чуть слышно прошептала:

– Дитя мое, происходящее заставляет вас сильно страдать. Запомните: став французской королевой, я вынуждена была оставить всех своих соотечественников у подножия трона. Наше с вами положение обязывает нас забыть о близких и думать только о своем долге перед Францией.

– Ведут, ведут осужденного! – услышала Екатерина и чуть не вскрикнула от ужаса.

Палачи вынесли несчастного Монтекукули. Он не мог стоять на ногах. Красавец граф был настолько изуродован пытками, что стал неузнаваем.

Лишь огромным усилием воли Екатерина заставила себя не опустить головы, не потупить взор и выдержать устремленный на нее взгляд короля. Она только невольно придвинулась к мужу, ища у него защиты. И тотчас поняла: она допустила ошибку. Генрих отодвинулся и установил между ними дистанцию. «Неужели он солидарен с теми, кто подозревает меня в отравлении его любимого брата?» – содрогнулась Екатерина. От обиды она вдруг лишилась своего главного оружия – самообладания, почувствовала, что начинает краснеть, – щеки у нее пылали. К счастью, никто уже не смотрел на нее. Все взоры переключились на осужденного. И внимание короля также было сосредоточено на преступнике.

Лучники тупыми концами пик оттесняли вопящую толпу, чтобы вокруг эшафота образовалось свободное пространство, позволяющее лучше видеть казнь.

Священник произнес молитву, затем по знаку распорядителя церемонии четыре королевских гвардейца вывели четверку коней.

Монтекукули затравленным взглядом окинул огромную площадь с тысячами любопытных глаз подданных французского короля, от которых нечего было ожидать пощады.

Все затаили дыхание. Над площадью Гренет повисла тишина.

Взмахом руки король отдал приказ начинать казнь.

Четверо всадников вскочили на лошадей, четыре удара кнута – и четверка коней рванулась в разные стороны. Страшный треск и душераздирающий вопль пронзил площадь. Многие женщины лишились чувств, дети закричали.

Екатерина не отвела глаз от чудовищного зрелища и мужественно выдержала страшное испытание. На ее лице возникла торжествующая улыбка. Она победила себя: ей удалось скрыть волнение, вызванное жестокой казнью соотечественника.

Однако многие в толпе и среди придворных по-прежнему считали ее участницей заговора, целью которого было приближение Генриха к трону.

Вскоре в Лионе появился пасквиль, напечатанный по повелению Карла V. Император с возмущением отвергал всякую причастность к смерти дофина и указывал истинных виновников. По мнению императора таковыми были второй сын короля Франции Генрих и его жена Екатерина Медичи.

Подобная клевета больно ранила короля.

Поскольку уже ничто не могло вернуть юного Франциска к жизни, слухи и домыслы о его гибели постепенно стали утихать.

Уставшие воители после всех переживаний и потрясений вернулись в Париж.

Екатерина вновь начала ездить с королем на охоту. Она не уступала ни одному наезднику в смелости и изяществе, и Франциск вновь благоволил к своей невестке, старавшейся угодить ему и предупредить его малейшее желание. Вновь при дворе устраивались спектакли и балы, на которых каждый придворный танцевал и беседовал с дамой своего сердца. В блеске роскошной жизни Екатерина умело прятала обиду и грусть, связанные с холодностью мужа, который по-прежнему обществу жены предпочитал общение с Дианой де Пуатье.

Затишье, извечный предвестник бури, длилось для Екатерины недолго. Однажды, сославшись на головную боль, она покинула бал и уединилась в своих покоях, где ее и разыскал кузен Пьеро Строцци, вернувшийся накануне из Рима.

Обхватив руками колени, Екатерина сидела на подушке, брошенной прямо на ковер перед камином, устремив взгляд на танцующие языки пламени. На ее лице сохранились следы недавних слез. Заслышав шаги, Екатерина повернула голову, с беспокойством посмотрела на вошедшего кузена. Скрыть свою слабость было уже невозможно. Она тут же упрекнула себя: глупо давать волю чувствам, на месте Пьеро Строцци мог быть кто-нибудь из недоброжелателей.

Кузен смотрел на нее печальными глазами.

– Вы плакали? Значит, недобрые вести уже дошли до вас?

– Пьеро, о каких недобрых вестях вы говорите?

– Екатерина, я как никто другой, знаю о вашей привязанности к кузену Ипполито…

Екатерина мгновенно поднялась, пересела в кресло и указала кузену на стоящий напротив стул с высокой спинкой, инкрустированной перламутром.

– Ипполито, что с ним? Рассказывайте, какие новости вы привезли из Рима.

– Вам хорошо известно, что многие знатные флорентийцы бежали из родного города от тирании Алессандро. Изгнанники решили уговорить Карла V избавить Флоренцию от ненавистного тирана и назначить правителем города Ипполито. Карл принял делегацию, но решил отложить решение вопроса до своего возвращения из похода против берберийских пиратов. Узнав о решении императора, Ипполито решил поехать к Карлу и сражаться на его стороне.

– И шпионы Алессандро узнали об этом, – догадалась Екатерина и ужаснулась.

– Да, в Итри, куда благородный кардинал прибыл, чтобы сесть на корабль, его отравил один из агентов Алессандро. Яд был в вине. Ипполито скончался. Его недолгие мучения были ужасными. Флорентийская колония в Риме погрузилась в глубочайшее уныние. Флоренция безутешна. Вся Италия оплакивает великого кардинала.

Эта утрата была для Екатерины особенно тяжелой. Она разрыдалась.

– О, Ипполито, дорогой, любимый Ипполито! Как бы мы были счастливы, если бы Его Святейшество не принес нашу любовь в жертву своим амбициям. О, наша бедная страдающая Италия! Надеюсь, за смерть Ипполито отомстят. Алессандро не должен избежать страшного суда! – стараясь унять рыдания, прошептала Екатерина.

– Флорентийцы отомстят Алессандро за смерть Ипполито! – заверил Екатерину ее любимый кузен Пьеро Строцци, а он слов на ветер не бросал.

Вскоре Алессандро был убит в доме, расположенном рядом с дворцом Медичи. Это сделал дальний родственник Екатерины, Лоренцино Пополано, немедленно ставший героем Флоренции. Тиран шел на свидание с его сестрой, юной и чистой девушкой. Флоренция была теперь свободна. Ее хищный тиран погиб. Жизнь Алессандро, коварного и жестокого, завершилась насилием над ним самим.

В день известия о смерти Алессандро Екатерина всю ночь провела без сна.

«Жизнь всего рода Медичи полна опасностей. Климент VII, Ипполито, Алессандро – все погибли насильственной смертью. Теперь за меня даже некому заступиться, – рассуждала она. – Что ждет меня?.. Я прекрасно усвоила суровые уроки детства и юности и поняла, что мое самообладание и ум способны совершать чудеса. Настало время опробовать свои крылья!..»

Часть вторая

Трудный путь к трону

1. Ученица Макиавелли

Перемирие с императором длилось недолго. К весне война разгорелась с новой силой.

Дофин мечтал снискать славу выдающегося полководца, и король поручил сыну вместе с Монморанси выступить из Пьемонта во главе авангарда, отправляющегося навстречу императорским войскам. Генрих торжествовал – после победы в Провансе он вновь объединился с Монморанси, которого считал идеалом для подражания и у которого учился искусству побеждать врага. Коннетабль, как и Диана, стал его верным другом и поверенным.

Анну де Монморанси было сорок пять лет, Генриху восемнадцать. Опытный, искушенный в дворцовых интригах придворный был хитер и жесток, он прекрасно распознал рыцарский характер Генриха и поэтому проявлял симпатию и отеческую заботу к молодому человеку, за которым угадывалось будущее Франции.

На войне Генрих, сильный, выносливый, превосходно владеющий оружием, чувствовал себя в своей стихии.

Под руководством коннетабля дофин успешно провел свое первое сражение – взял в осаду крепость Авильяно. Два дня солдаты Генриха дрались с такой яростью, что приступом овладели укреплением и предали мечу всех вражеских солдат и мирных жителей, оставив лишь четырех командиров, которых повесили на зубцах крепостной стены в назидание тем, кто упорствует в обороне.

Во время затиший между баталиями Генрих проводил время в развлечениях вместе с приятелями. Это были наихрабрейшие из придворных, мечтающие, как и дофин, о воинской славе. О проделках стремительно взрослеющего принца и его ближайшего окружения, в которое входили Сент-Андре, Дампьер и Ла Ну, Монморанси подробно сообщал своей верной подруге Диане де Пуатье, а королю лишь о ратных подвигах начинающего военачальника. У дофина не было тайн от Монморанси. Их объединяло столь же глубокое доверие, как и с Дианой.

Однажды вечером, когда лагерь отдыхал после утомительного перехода, Генрих вошел в палатку Монморанси. Коннетабль, сидевший за походным столом, быстро обернулся, недовольный, что кто-то нарушил его отдых, но, увидев дофина, протянул ему руки.

– Монсеньор, что привело вас ко мне в столь поздний час? Есть новости?

– Да, – смущенно ответил Генрих, – я крайне нуждаюсь в вашем мудром совете и помощи.

Угрюмый дофин с тоской смотрел на своего учителя.

– Почему у вас такой мрачный вид? – встревожился Монморанси.

Генрих присел напротив него на табурет, обреченно произнес:

– Итальянка Филиппа Дуччи, сестра пьемонтского конюшего, с которой я провел всего лишь несколько ночей, ждет от меня ребенка.

– Ах, вот в чем дело! – громко расхохотался коннетабль. – В молодости это случается с каждым. Это пустяки, шалости!

Он порывисто вскочил, подошел к Генриху и крепко стиснул его в своих объятиях.

– Вот и отлично! Вы наконец-то доказали, что можете продолжить славную династию Валуа.

– Это же будет незаконный ребенок! Бастард!.. – смущенно пробормотал Генрих. – Плод греха!.. Мне бы очень хотелось, монсеньор, чтобы этот ничего не значащий эпизод в моей жизни не стал достоянием сплетен и был от всех скрыт.

Лицо коннетабля стало серьезным. Он снова опустился в кресло напротив дофина.

– Нет!.. О случившемся непременно должны узнать. Эта новость долгожданная, она обрадует всех. Главное, что у вас могут быть наследники! Вот это новость! Вот это победа!

Генрих покраснел. Ему было стыдно. Заметив его смущение, Монморанси по-отечески постарался объяснить принцу о его ответственности за произошедшее.

– Монсеньор, вы никогда не должны забывать о своем высоком, исключительном положении. Этот ребенок будет нуждаться в воспитании, соответствующем его статусу отпрыска дофина. После рождения ребенка необходимо будет доставить во Францию.

– А что будет с его матерью? – поинтересовался Генрих.

– Матери будет выплачена значительная сумма, после чего ее отправят в монастырь, – тон главного распорядителя двора был неоспоримым. – Монсеньор, вы – дофин и должны относиться к себе, как к будущему правителю государства, и исполнять свой долг. Судьба матери ребенка вас больше не должна интересовать. Ваша жизнь отныне принадлежит вашим подданным. Обязанности венценосцев отличаются от обязанностей всех прочих людей.

– Беда моя в том, что я люблю Диану де Пуатье, – Генрих был в отчаянии. – Поймет ли она меня после всего случившегося? Если я ее потеряю, я погибну. Если бы даже супруг госпожи де Брезе был еще жив, я все равно бы любил ее и не старался бы подавить в себе это непобедимое чувство. Истинная любовь не слушает приказов и спастись от нее нельзя.

Монморанси тут же прикинул, что титул дамы сердца дофина для Дианы может стать триумфом! Да и ему, главному распорядителю королевского двора и коннетаблю, возвышение Дианы будет только во благо, ибо Генриху рано или поздно предстоит стать королем, а неувядающей прекрасной Диане – его фавориткой. О флорентийке Монморанси даже не вспомнил, ибо никогда не брал ее в расчет. Коннетабль гордился своей победой над неповоротливым тугодумом Генрихом, легко подпавшим под его влияние. Как человек уже зрелый, он без труда смог внушить юноше свои взгляды и вкусы. Монморанси давно заметил, что предмет обожания печального мечтателя – прекрасная Диана де Пуатье. «Пусть Диана станет его возлюбленной, пусть статуя оживет, – решил Монморанси. – Только она может обеспечить наше дальнейшее могущество. Умная, проницательная, дальновидная она окажет неограниченное влияние на наследника трона. Будущий король стоит того, чтобы богиня спустилась на землю. Я устрою им встречу в моем Экуанском замке, как только мы с победой вернемся в Париж».

О случившемся Анн де Монморанси немедленно известил Диану де Пуатье и короля.

Через месяц коннетабль сообщил дофину, что прекрасная вдова согласилась после рождения ребенка руководить его воспитанием и обучением.

К началу осени дофин и коннетабль выиграли военную кампанию. Король устроил своему сыну торжественную встречу. Когда вдова великого сенешаля подошла к дофину, чтобы приветствовать его, все, включая короля, Екатерину, фаворитку мадам д’Этамп и фрейлин, замерли в ожидании и не спускали с них глаз.

Диана была более прекрасна, чем когда-либо. Ее черно-белое платье было расшито жемчугами, бриллианты украшали темные волосы. Этот строгий элегантный наряд вдовы соответствовал той роли, которую великолепно исполняла мадам де Брезе – роли советницы принца Генриха.

Дофин не мог скрыть своего восхищения. Диана достигла своей наиболее волнительной и ослепительной красоты. Несмотря на двадцатилетнюю разницу в возрасте, она восхитительно смотрелась рядом с молодым принцем. Он был красив, высок ростом, пропорционально сложен, с удлиненным овалом лица, мечтательными выразительными глазами, а главное он был мужественным героем-рыцарем. Он одержал победу на полях сражений, вернулся победителем, и любовь к прекрасной даме вспыхнула в нем с новой силой. Но в его взгляде затаились печаль и стыд. Он провинился, нашкодил, простит ли она его за мимолетную интрижку, поверит ли, что сердце ее рыцаря принадлежит только ей?

Вдова великого сенешаля преклонила колено, выразила свое почтение дофину.

– Я счастлива, что вы вернулись, монсеньор, – чуть слышно промолвила она, затем поднялась и заняла свое место в свите королевы, собравшейся на площади перед Лувром, чтобы приветствовать принца.

Генрих проводил ее полным грусти взглядом.

На следующее утро после прошедшего бала распорядитель двора заторопился в покои Дианы. Действовать он, как всегда, решил без промедления. Этого требовали его тайные замыслы и далеко идущие интересы. В характере Монморанси соединились воедино тщеславие, неумолимая суровость воина и религиозный фанатизм, с одной стороны, и блестящая разнузданная развращенность, свойственная придворной жизни, с другой.

Когда Анн де Монморанси вошел в покои Дианы де Пуатье, которая по праву придворной дамы королевы Элеоноры имела свои покои в Лувре, она на его почтительный поклон ответила дружелюбной улыбкой. Возраст над этой женщиной был явно не властен. Она была живым воплощением бессмертной богини Дианы, взирающей на нее с полотен Приматиччо. На двух картинах, украшавших покои красавицы, были изображены сцены охоты: повелительница лесов, гор и рек мчится по лесу на колеснице, запряженной сернами и оленями; в предрассветной долине богиня, окруженная нимфами и собаками, охотится за ланью.

– Рядом с вами, мадам, не выдерживают соперничества даже самые юные красавицы, а уж о Екатерине и говорить не приходится, – приветствовал хозяйку Монморанси.

– Почему вы вспомнили о дофинессе? – насторожилась Диана.

Хитроумный Монморанси никогда никого не упоминал случайно. Их связывали общие интересы и длительная дружба, и они прекрасно изучили друг друга. Она преданно заботилась о своем друге, которого высоко ценил ее покойный муж, и старалась прислушиваться к его мнению и советам. Как и Монморанси, она была ярой сторонницей единства христианского мира и люто ненавидела протестантов.

Он не ответил на ее вопрос, тогда она задала свой, когда они уютно расположились у камина.

– Какой счастливый случай привел вас ко мне после длительной разлуки в столь ранний час?

Монморанси взял в руки кубок с вином, поданный слугой, и предложил Диане.

– Давайте осушим до дна эти кубки за то, о чем я вам сейчас сообщу и что может оказаться важным для вас, для меня и всей Франции.

Заинтригованная Диана послушалась.

– Мадам, если вы прислушаетесь к моим советам, то, возможно, в скором времени станете некоронованной королевой Франции, – Монморанси придвинулся совсем близко к наставнице принца, заговорил тихо, убежденно, словно приказывал. – Дофин любит вас со всем пылом молодости. Вы единственная, кто может сделать его счастливым. И вам это хорошо известно. Он возмужал, стал мужчиной, а главное, стал дофином. Итальянка вам не помеха. Она всегда будет находиться в тени своего мужа, которого безумно любит. Но он не любит ее и никогда не полюбит, потому что любит вас и только вас. Пусть итальянка остается при нем, нам это даже на руку.

Диана внимательно слушала, слова Монморанси не были для нее неожиданными. Она сама часто думала о Генрихе. Она ведь не знала истинной, возвышенной любви, ее муж годился ей даже не в отцы, а в деды. Конечно, ей больше подходила роль наставницы, а чувства к Генриху были до недавнего времени в значительной мере материнскими. Когда же герцог Орлеанский превратился по воле судьбы в дофина, все изменилось. Будущий король Франции заставил ее посмотреть на своего верного рыцаря другими глазами. И все-таки она была осторожна, ведь подобное возвышение таило в себе огромную опасность.

– Монсеньор, а вы подумали, что я рискую стать мишенью для ярости завистников, подвергнуться граду насмешек, которые будет распространять среди придворных дам герцогиня д’Этамп, а кроме того, унижению быть однажды покинутой.

– О, вот об этом вам беспокоиться нечего, – убежденно ответил коннетабль.

– А каким позором для меня, наследницы древнего рода Пуатье, будет любовная связь с принцем, женатым на женщине более низкого происхождения, чем я!.. Мне, как вдове великого сенешаля, не пристала роль торжествующей возлюбленной. Я предпочла бы, чтобы все по-прежнему считали меня духовной наставницей принца.

Монморанси расхохотался.

– Поверьте мне, прекрасная Диана, вашему самому преданному другу, стать возлюбленной дофина чего-нибудь да стоит. Нам назначено самой судьбой понимать друг друга.

– Это верно, – согласилась Диана, но в выражении ее лица все еще чувствовалось сомнение.

И, чтобы ее окончательно успокоить, он по-отечески произнес:

– Я беру на себя всю ответственность перед Богом и перед королевским двором за этот ваш шаг.

Выражение лица Дианы смягчилось. Коннетабль всегда являлся ее самым верным союзником. Он был одним из немногих, кому она доверяла.

– Вот если бы все произошло неожиданно, – наконец решилась она. И от произнесенных слов вдруг почувствовала легкость на душе, словно Монморанси дал ей долгожданный ответ на вопрос, который мучил ее, из-за которого она, случалось, не спала ночами. Столько времени проблуждав в темноте, она внезапно увидела лучи солнца.

По глазам Дианы, по выражению ее лица хитрый придворный понял, что его замысел пришелся по душе одинокой вдове, еще не познавшей в своей жизни любви. Кроме того он не сомневался, что она, как и он, была тщеславна и мечтала играть при дворе одну из ведущих ролей. В союзе с ним эта рассудительная женщина, которую престарелый муж научил многим хитростям, будет иметь неограниченное влияние на наследника трона.

Этого достаточно, чтобы внести раздор в ряды особо приближенных к трону.

– Мадам, в глазах придворных вы так и останетесь прекрасной вдовой, полной достоинства, набожной и надменной в своем вечном трауре. Принц умолял меня устроить ему свидание с вами в моем замке в Экуане. Сердце дофина целиком принадлежит вам. Если он пожелает услышать от вас «да», не отказывайте ему. На днях король со своей свитой отправляется в Блуа на охоту. Генрих и вы приедете в эти дни ко мне в мой Экуанский замок. Диана, подарите счастье этому влюбленному атлету, – он на мгновение замолчал и, любуясь совершенством в образе женщины, добавил: – …И себе.

– Об этой нашей встрече никто не должен знать, – предупредила Диана.

– Все будет сохранено в строжайшей тайне.

– Хорошо, друг мой, – согласно кивнула красавица и улыбнулась своей ослепительной улыбкой, – я обещаю сделать все возможное и невозможное для исполнения вашего замысла. Только учтите, я появлюсь перед Генрихом в тот момент, когда он этого меньше всего ожидает. Наша встреча в Экуане должна стать для дофина сюрпризом.

Главный распорядитель двора ликовал: в успехе задуманного он не сомневался. Внезапно погибший дофин Франциск не переносил его спеси и наглости и был для него дамокловым мечом, уже готовым упасть. Да и отношения с королем, несмотря на все одержанные им победы и оказанные ему за это почести, не были стабильными. Возвышение Генриха сулило ему и его верной союзнице неограниченную власть в государстве.

Генрих специально выбрал местом встречи со своей богиней Экуан, любимую резиденцию своего друга Монморанси. Замок, достойный короля, был изысканным и неповторимым. Разнообразные залы, увенчанные потолками в росписи и позолоте, изобиловали дорогими гобеленами, изображающими праздники в честь Вакха, коврами, сплошь затканными золотыми нитями и шелком, инкрустированной мебелью, произведениями искусства. В нишах на фоне драпировок из дамаста и парчи на золоченых постаментах стояли статуи из темного дерева, бронзы и мрамора, подсвеченные парфюмированными свечами в серебряных подсвечниках. И всюду, где только можно было их разместить, зеркала. Но особой известностью пользовались эротические витражи замка. Они околдовывали молодые сердца своими чувственными откровениями любви Амура и Психеи. Не один монарх мог бы позавидовать такому богатству, оживленному суетой целой армии слуг. Именно здесь Монморанси любил устраивать приемы, причем с роскошью подчас превосходящей королевскую. Но в день приезда Генриха в замке находились лишь коннетабль, его супруга и несколько самых верных слуг.

Дофин прибыл в замок, когда уже близился вечер, и сгорал от желания скорее увидеть Диану. Он редко бывал в таком приподнятом настроении в королевских замках. Здесь в обществе друга и его жены Мадлены Савойской Генрих преобразился.

Монморанси заверил принца, что все в этом замке будут невидимыми, чтобы не нарушать спокойствия влюбленных. Чего бы они здесь ни пожелали – все будет к их услугам. И действительно, в помещениях, отведенных Генриху, уже накрытый стол изобиловал изысканными яствами, экзотическими фруктами, невидимые музыканты тихо играли, услаждая слух, а с витражей взирала обнаженная Психея, возлежащая на роскошном ложе в ожидании своего Амура.

Вечер был отменный, и Генрих решил спуститься в сад, который достойно обрамлял величественный ансамбль замка. Он радовался, что здесь никто не посмеет его разыскивать и они проведут наедине с Дианой несколько волшебных дней. В саду были устроены беседки, мраморные скамьи и маленькие рощицы, где можно было укрыться вдвоем, чтобы побеседовать, помечтать, признаться в любви своей несравненной богине.

На усеянном звездами небе, ласкающем взгляд глубокой и спокойной синевой, показалась луна – небесная покровительница античной богини Дианы. Таинственный чарующий сентябрьский вечер располагал к мечтательности.

Генрих направился в парк. Около развилки, ведущей к беседке и саду удовольствий, вдоль которого протянулась отливающая серебром длинная лента канала, он резко остановился. Вдали возле куста белоснежных роз, которых еще не коснулось дыхание наступившей осени, он увидел Диану. По изящному профилю, по величавой осанке ее можно было принять за воплощение фации, снизошедшей на землю.

Диана, не видя его и не подозревая, что он совсем рядом, сделала несколько шагов навстречу, присела на мраморную скамью и подняла глаза к звездам.

Он осторожно и бесшумно приблизился к ней и позвал вполголоса:

– Диана!

Она поднялась со скамьи и, словно притягиваемая магнитом, оказалась рядом с Генрихом.

Мгновение спустя он заключил ее в свои объятия.

– Пусть ночь и ее лунное божество соединят нас навеки, – прошептал Генрих. – Я не могу больше жить без тебя.

Его богиня стояла перед ним в лунном сиянии ночи. Единственная, кому целиком принадлежало его сердце с раннего детства.

Она обвила его шею руками, улыбнулась и с нежностью обратилась к нему.

– Я так ждала твоего возвращения из похода. Как я могла все это время жить без тебя?

Он заглянул в ее глаза.

– Я давно звал тебя, но ты не откликалась на мой зов.

– Запомни: всему свое время. Наше время пришло, ты повзрослел и стал мужчиной.

Ночь и сияние луны соединило этих двух влюбленных.

Сердце Дианы пело от счастья, а тело – от близости Генриха. Впервые в жизни она открыла для себя неистовство любви молодого мужчины. Диана позволила Генриху унести себя в тот рай, о котором слышала только в стихах и который познала впервые.

В свои почти сорок, будучи старше его на двадцать лет, она оставалась образцом совершенной красоты. Ее тело было еще прекрасней, чем грезилось ему в мечтах. Наконец мечта Генриха стала явью. А с витражей Экуана им лукаво улыбался Амур, разбудивший Психею своей стрелой.

Рыцарь и богиня Диана начали свою неподражаемую игру.

Рождение у Генриха дочери обрушилось на Екатерину, словно сокрушительный удар.

Теперь всем стало ясно, что только она виновата в том, что у них с Генрихом за четыре года брака не было детей. А ведь она так боролась за его любовь… После любовных подвигов мужа с итальянкой Филиппой Дучче нападки на нее со стороны придворных вспыхнули с новой силой и изощренным злорадством. Как жестока и несправедлива жизнь!..

Екатерину особенно задевало то, что избранницей Генриха стала ее соотечественница совсем не знатного происхождения, – дочь купца. Почему Генрих пренебрегает ею, своей благородной, образованной, любящей женой?.. Никто, кроме нее самой, не мог ответить ей на этот вопрос. И она мучительно искала ответа. Она часто винила во всем Диану де Пуатье. Может быть, стоило прислушаться к Генриху и войти к ней в доверие?

Известие о том, что король созывает Малый совет для срочного решения вопроса о разводе повергло Екатерину в ужас. От одной мысли снова, как в детстве, оказаться в мрачном монастыре ей становилось дурно. Ее могут отправить туда именно в тот момент, когда она почти приблизилась к восхождению на французский трон. Неужели теперь ее ждет позор и поражение? Надеяться было не на что и не на кого. На всем белом свете у нее теперь не было никого, кто бы за нее заступился. Генрих не имел никакого влияния на отца, да и как просить у него заступничества, если виной всему именно он?!

Ее муж изнасиловал девушку, она родила ему ребенка, а о матери он даже не думает и не заботится, откупился за содеянное деньгами, вот и все… Ждать помощи от такого мужа бесполезно, тем более что после возвращения из Пьемонта в Париж он вообще не появлялся в их спальне.

Внезапно, как обычно бывает в моменты особой опасности, Екатерину озарило: дитя окрестили Дианой. Госпожа де Брезе дала незаконнорожденной девочке, наверняка с согласия Генриха, свое имя, в первый раз открыто заявила о своих правах на все, что касается дофина. Вне всякого сомнения, Генрих все последнее время после возвращения был с Дианой и стал любовником своей немолодой пассии. Вот откуда может появиться спасение.

Навряд ли Диана де Пуатье теперь захочет потерять своего молодого возлюбленного, ведь новая дофинесса не будет терпеть ее рядом со своим мужем, как она, кроткая и послушная Екатерина.

Екатерина воспряла духом. Она не сомневалась – свершившееся бесспорно сделает Диану ее защитницей.

Пророческий дар не обманул Екатерину. Диана тоже была не в меньшей панике, чем она. Ныне самой большой опасностью, какая могла ей угрожать, стала угроза развода, нависшая над Екатериной.

После Экуана Диана де Пуатье поняла, что была долгие годы верна своему старому мужу, хранила ему верность даже после смерти, глубоко почитала Луи де Брезе за воинские победы, мужество и мудрость, но никогда не любила его. Откуда ей, совсем молодой женщине, все годы замужества с человеком старше ее более чем на сорок лет было познать, что такое любовь? Только с Генрихом она впервые осознала все значение и смысл этого волшебного слова. И теперь она никогда и никому не собиралась отдавать любовь. Она заслужила этот дар богини любви, как никто другой во французском королевстве.

Диана твердо решила помочь Екатерине остаться женой Генриха. Новая дофинесса может быть опаснее флорентийской куклы и разрушить ее любовь и будущее королевской фаворитки.

Когда Монморанси сообщил Диане о созыве Королевского совета для решения вопроса о разводе, Диана поняла, что надо действовать незамедлительно. И Монморанси должен сыграть в этом вопросе не последнюю роль, проявить свою изощренную изобретательность и находчивость.

– И чью же кандидатуру предлагают в жены дофину? – поинтересовалась она у своего верного союзника.

– Луизу – дочь герцога Клода де Гиза, – ответил он.

Диана усмехнулась.

– Надеюсь, монсеньор, вы не хотите, чтобы всемогущие Гизы в один из дней смели вас со всех ваших пьедесталов? Екатерина нам с вами не опасна. С ней всегда можно обо всем договориться. У нее покладистый и мягкий характер. Луиза опасна! Очень опасна! Генрих не должен жениться второй раз, – твердо произнесла Диана.

Угроза развода нарушила покой как Екатерины, так и Дианы, – это главный распорядитель двора прекрасно понимал. Что будет стоить любовница, которая годилась дофину в матери, рядом с молодой, красивой, плодовитой супругой благородного происхождения?

Члены Малого совета, призванные решить участь Екатерины Медичи, собрались в зале, где обычно вершили суд. Все разместились вокруг длинного стола, в центре которого восседал король.

Франциск был угрюм и крайне обеспокоен противоречивыми мыслями. Ему нравилась Катрин. Она никогда не позволяла себе вмешиваться в насыщенную интригами придворную жизнь, была удивительно смелой, находчивой и всесторонне образованной. Катрин принесла в королевский дом пристрастие к астрологии и магии, поражая всех глубокими познаниями в этих науках, как, впрочем, и в физике и математике, а также умением читать по-латыни и по-гречески. Он хорошо разбирался в людях и первым разглядел в своей невестке недюжинный ум. И конечно же, на его взгляд особенно ценным в Катрин было очарование любимой им Италии. Ее полюбила и сестра короля Маргарита Наваррская. Даже Анна д’Этамп, его блистательная любовница, непревзойденная мастерица мутить воду, оказалась крайне заинтересованной в сохранении этого бездетного брака.

Перед его уходом на совет она приказала ему:

– Защитите Екатерину! Генрих никогда не женится на Луизе. Если вы расторгнете его брак с Екатериной, он всем на потеху женится на Диане де Пуатье.

Он только пожал плечами и воскликнул:

– Ах, сколь коварны бываете вы, женщины!

Франциск больше ничего не сказал горячо любимой им Анне, ибо не придал особого значения ее словам и поспешил на совет.

По правую руку короля разместился Клод де Гиз. Могущественный клан Гизов по своему происхождению не принадлежал к французской знати. Клод де Гиз был герцогом Лотарингии, до недавнего времени входившей в состав Священной Римской империи германской нации. Поэтому Гизов называли чужестранцами. Отец Клода, Рене II Лотарингский, вошел в историю как победитель герцога Бургундского Карла Смелого в битве при Нанси. Супругой Клода де Гиза, который первым появился при дворе Франциска, была Антуанетта де Бурбон, дочь герцога Вандома Франциска Бурбона, принцесса крови. Клод де Гиз был приближен к французскому двору, и на него была возложена миссия по защите северных и восточных границ Франции. Авторитет герцога Клода де Гиза в глазах парижан, обеспокоенных близостью своей столицы к театру военных действий, стремительно возрастал. Его заслуги высоко оценивались Франциском: Клод де Гиз имел титул герцога и пэра – привилегии, которые жаловались всего пять раз на протяжении двадцати лет, причем в трех случаях ее получали только члены королевской семьи.

Герцог де Гиз выступил первым:

– Ваше Величество, мы подвергаем опасности дальнейшую судьбу династии Валуа.

И снова, но уже настойчиво, предложил в жены дофину свою дочь.

Вслед за всемогущим герцогом все собравшиеся ратовали за развод.

Особое злорадство проявили противники флорентийского брака, которые с самого начала связывали все обрушившиеся на королевскую семью несчастья с нарушением обычая в разрешении матримониальных проблем и сближением с недостойной трона Капетингов наследницей банкиров.

– Сын короля, ставший наследником престола, обременен узами, способными лишь унизить его и Францию.

– Поскольку ваша невестка, Ваше Величество, не может продолжить династию, ваш долг отправить ее немедленно в монастырь.

Только Монморанси молчал, но разве молчание не знак согласия, решили все члены совета. После всех выступлений тонкий психолог и хитрый сводник, прекрасно сознавая, что Генрих послушает только Диану де Пуатье и будет говорить только то, что прикажет она, как бы между прочим, посоветовал:

– Неплохо бы узнать и мнение дофина по этому вопросу. Как он воспримет решение совета?

Король согласился и велел пригласить на Королевский совет наследника престола.

Франциск подробно объяснил сыну причину необходимости развода и изложил мнение всех участников совета.

Когда король закончил свою речь, Генрих окинул собравшихся мрачным взглядом и ко всеобщему изумлению произнес то, чего от него никто, кроме Монморанси, не ожидал.

– Ваше Величество, на герцогине Флорентийской меня женили вы. Я был против навязанного мне брака. Теперь Екатерина Медичи – моя жена, верная, покорная, любящая. Став ее мужем, дав клятву верности перед Богом, я обязан ее защищать. Совсем недавно она потеряла всех своих ближайших родственников и как никогда нуждается в моей защите.

Франциск был не в состоянии скрыть своего недоумения.

– Сир, вы не раз доказывали всем своим поведением, что равнодушны к своей супруге, если не сказать большего… Со своей супругой вы даже не сумели подарить королевству ребенка.

Генрих чуть не задохнулся от ярости, он понял намек отца на итальянку Филиппу Дучче, ровесницу Екатерины, и сдаваться не собирался.

– Моя супруга еще очень молода. Что ее ждет в случае развода? Монастырь, в котором она томилась в детстве… Заточение убьет ее… Я не могу позволить отослать свою жену в тюрьму на погибель…

Король вздрогнул: сын публично нанес ему страшное оскорбление за детство, проведенное по его воле в испанских тюрьмах. Как Генрих не понимает, что у него, короля, не было другого выхода. Он и сейчас не переставал корить себя за страшные для сыновей четыре года. Может, и Франциск, старший сын, был бы сейчас жив, если бы не подорвал в Испании своего здоровья.

Генрих стоял перед членами совета непоколебимый в своем решении.

– Нет внуков – это очень плохо, – наконец произнес долго молчавший король, – но у нас много примеров, когда женщины рожали и после десяти лет замужества. Возможно, дофинесса еще не созрела, чтобы стать матерью. Будем надеяться, что, бог даст, внуков подарит мне и Катрин! Может статься, что она и мой сын еще перещеголяют и меня в количестве детей!..

Монморанси ликовал: любовница не позволила своему возлюбленному нанести решающий удар нелюбимой супруге.

После позорного судилища Екатерине снова нужно было завоевывать авторитет и симпатию при дворе.

Первым делом она решила выразить свою бесконечную признательность королю. Екатерина долго размышляла, как отблагодарить короля, ведь просвещенного монарха трудно было чем-либо удивить, его коллекции не имели себе равных. Она вспомнила о своих беседах с королем, который интересовался личностью Никколо Макиавелли, и выбрала самое дорогое, что у нее осталось от родителей, – трактат философа «Государь», посвященный ее отцу, с дарственной надписью автора и авторскими пометками на полях.

Екатерина знала, что король большой любитель литературы и часто посещает свою библиотеку. Она решила дождаться его именно там, чтобы встреча оказалась как бы случайной, и вручить драгоценный подарок. В том, что Франциск оценит ее подарок по достоинству, она не сомневалась.

Несколько дней подряд она просиживала в библиотеке допоздна в ожидании короля, но безуспешно.

Библиотека представляла собой череду залов с высокими сводчатыми потолками, мебелью из темного дерева и мраморными колоннами. На полках хранились тысячи ценных рукописей, украшенных изысканными миниатюрами. Многие годы Франциск собирал их по всему свету. Екатерина задержала свой взгляд на романах каролингского и бретонского циклов, среди которых, кроме «Тристана», «Ланселота Озерного», «Жирома Галантного», был и роман «Персефорест», настоящая энциклопедия рыцарских обычаев с великолепными вставками. Она перелистала роман, вернула его на место и взяла с полки комическую эпопею «Морганта», сочиненную во Флоренции Луиджи Пульчи во времена ее знаменитого прадеда. Эту гротескную повесть о том, как Роланд взял в спутники доброго и наивного великана, она читала вместе с Ипполито в садах Ватикана. Взяв в руки книгу, она почувствовала радость и волнение в душе от предчувствия, что король сегодня обязательно придет.

Екатерина уютно устроилась у окна. Ждать пришлось долго, но терпение на этот раз не подвело ее.

Король вошел в библиотеку в тот момент, когда за окнами уже начало смеркаться.

Франциск обрадовался, увидев Екатерину с книгой в руках. Она, только что читавшая о веселом великане, невольно залюбовалась королем, который в своих ярких одеждах напоминал сказочного великана. По его открытой улыбке она поняла, что он снова благоволит к ней.

Екатерина молча протянула королю свой подарок. Он, как ребенок, обрадовался, подарок глубоко тронул Франциска, – поблагодарил ее и тут же с интересом стал рассматривать заметки на полях, сделанные рукой самого Макиавелли. Время от времени Франциск поднимал глаза на Катрин и, хитро прищурившись, перебрасывался репликами:

– Значит, правитель, который попирает нормы морали, идет к вершинам славы и могущества государства? Ты тоже так считаешь?

Она ответила, смело глядя ему в глаза:

– Монарх должен стремиться к тому, чтобы его считали милосердным, честным и щедрым, но он не должен бояться быть коварным и лицемерным, если добродетели оборачиваются против него и мешают сохранить единство страны и верность подданных.

– Катрин, а ты, оказывается, умеешь сражаться, а это одно из тех качеств, которые я особенно ценю в людях, – Франциск одарил Катрин улыбкой и снова углубился в чтение.

Просмотрев трактат, он задержал свое внимание на посвящении: «Никколо Макиавелли – герцогу Лоренцо де Медичи».

– Твой отец был славный и храбрый правитель, достойный своего великого деда, – по-отечески глядя на Екатерину, произнес Франциск. – Такой подарок не имеет цены. Не жаль расставаться с ним?

– Ваше Величество, я счастлива, что мой подарок пришелся вам по душе. Для меня нет большей радости, чем доставить вам удовольствие.

– «Государя» я поставлю в один ряд с Юстином, Фукидидом, Аппианом и Диадором Сицилийским.

Подумав, король поставил сочинение Макиавелли на полку рядом с «Разрушением Великой Трои» и снова обратился к Екатерине:

– Непременно заставлю своего чтеца Жака Колена подробно ознакомить меня с этим сочинением. Макиавелли напоминает, что великие дела творили как раз те государи, которые не считались с обещаниями и действовали хитростью и обманом. Ты согласна и с этим, ученица Макиавелли?

Екатерина, словно умудренная опытом правительница, ответила:

– Государь должен соединять в себе качества льва и лисицы, ибо лев беззащитен против капканов, а лисица – против волков, следовательно, надо быть подобным лисе, чтобы уметь обойти капканы, и льву, чтобы отпугнуть волков.

Франциск весело рассмеялся:

– Ты выучила этот трактат наизусть?

– Да, Ваше Величество, чтобы доставить вам удовольствие своими беседами и чтобы, как говорит великий Макиавелли, «вы ощутили, сколь безгранично я желаю Вашему Величеству достичь того величия, которое сулит вам судьба и ваши достоинства».

– А ты прекрасно освоила уроки своего учителя. Я полностью согласен с Макиавелли: успех правителя зависит от того, насколько он считается с реальным положением вещей и принимает верные решения для каждого определенного случая.

Подойдя к одному из шкафов, Франциск горделиво похвастался:

– Здесь хранится уникальная коллекция греческих и античных авторов. Возможно больше рукописей находится только в библиотеке Ватикана. Мои послы отовсюду везут мне редчайшие фолианты. И сейчас я отправил Джироламо Фондуло за границу за ценными книгами.

Екатерина тут же упомянула о библиотеке во дворце Медичи во Флоренции и рассказала, что ее великий прадед Лоренцо Великолепный перевел многие сокровища античных цивилизаций на итальянский язык.

– Именно Лоренцо Великолепный одним из первых поддержал книгопечатание. С помощью филиалов банка Медичи охота за античными рукописями велась по всему миру, – с гордостью за свой род рассказывала Екатерина. – Если Лоренцо не мог достать какие-то манускрипты, он заказывал их копии. Он послал в Феррару к герцогу Эрколе д’Эсте одного грека переписать «Римскую историю» Диона Кассия.

Слушая свою невестку, Франциск все больше убеждался в том, что судьба не зря благоволила к ней. И это его радовало!.. «Катрин намного умнее и образованнее дам из моего окружения, и я рад, что вопрос о разводе закончился в ее пользу, – рассуждал он. – Беседы с ней такие приятные. Вот только жаль, что Катрин некрасива и не смотрится с моим ставшим настоящим красавцем Генрихом».

Он вспомнил свою первую рано покинувшую его жену королеву Клод и свою мудрую давно почившую мать Луизу Савойскую. Бог не дал королю Людовику XII сыновей. Думая о том, как бы сохранить престол для своих потомков, Людовик, вопреки желанию своей жены, обручил младшую дочь Клод с ним, Франциском Валуа. Злые языки судачили, что именно эти переживания свели в могилу королеву. Убитый горем король быстро постарел и болел, хотя ему не было и пятидесяти трех лет, выглядел он на все семьдесят. Людовик XII жаждал только одного – поскорее умереть, чтобы вновь соединиться со своей королевой. Луиза Савойская торжествовала. Она решила потревожить безутешного в своем горе Людовика и попросить его ускорить брак Клод и Франциска, ибо, женившись на королевской дочери, Франциск, племянник короля, сразу, становился дофином.

Свадьба, состоявшаяся в Сен-Жермене больше напоминала похороны, чем радостное событие в жизни двух молодых людей. Из-за траура по матери невеста была в черном, да и любивший яркие одежды Франциск довольствовался простой одеждой из черного дамаста, отделанной черным бархатом. Новобрачные составляли на редкость неудачную пару. Пятнадцатилетняя Клод была маленького роста, невзрачная, да к тому же хромала на обе ноги. Правда, как и Катрин, она была прекрасной собеседницей, что позволяло забывать о ее некрасивом лице и физических недостатках. Зато жених был великолепен: темноволосый, высокий, статный, прекрасно сложенный, веселый и довольный жизнью. Ни одна из прекрасных дам не отказывала ему в своей благосклонности, чем он, между прочим, не пренебрегал.

Нежная Клод, давшая имя самому сочному сорту слив, тоже не смогла устоять перед его обаянием и дарила ему каждый год их недолгой супружеской жизни детей. Она любила своего кумира до конца своих дней.

Вспомнив о Клод, король сравнил жену с невесткой, которая тоже любит Генриха и считает его своим кумиром, и решил дать Катрин мудрый совет.

– Моя дорогая девочка, – с нежностью произнес он, – ты мудра не по годам, и я могу говорить с тобой откровенно. Я женат дважды. Оба брака официальные, как и твой с Генрихом, продиктованы нашим высоким положением избранников судьбы. Сначала я женился на дочери короля, рано умершей Клод. Этот брак позволил мне стать королем и выполнить мои обязанности перед страной – подарить жизнь моим наследникам. Когда Клод умерла, обстоятельства вынудили меня взять вторую супругу, королеву Элеонору, родную сестру моего злейшего врага. Она – славная и добрая женщина. К сожалению, любви нет места в браках, заключенных по расчету. Поверь мне, можно состоять в браке и при этом жить в свое удовольствие. Счастье очень часто обретается вне семьи.

– Я люблю Генриха и буду всю жизнь верна только ему, – с тоской пролепетала Екатерина и сразу стала робкой и беззащитной.

«Катрин такая смелая, мудрая и изобретательная в делах и такая нерешительная в своей любви к мужу», – уже в который раз не переставал удивляться Франциск.

– Дитя мое, – ласково произнес он, – будем надеяться, что Бог снизойдет к твоим мольбам. Отныне ты снова должна радовать меня беседами и делиться своими секретами.

Августейший вновь призвал Екатерину в свой цветник прекрасных дам.

После встречи с королем Екатерина ощутила душевный подъем и решила нанести визит фаворитке короля и отблагодарить ее. Заступничество Анны д’Этамп явилось для нее полной неожиданностью. Она не сомневалась, что Анна неспроста оказала ей милость и вынашивает какие-то планы. Какие?.. Екатерина задумала в самое ближайшее время все непременно разузнать. Поразмыслив, она пришла к выводу, что смена наследника престола поставила под угрозу блестящее будущее фаворитки короля. Ее положение по-прежнему оставалось бы очень прочным, если бы не возвышение Генриха. Наверняка в голове Анны уже складывается политический пасьянс. Она умна, дальновидна, всегда действует словно опытный дипломат и будет яростно защищать свои позиции, особенно перед своей соперницей Дианой де Пуатье, которую она люто ненавидела и которая становилась особенно опасной для нее, ибо через несколько лет эта колдунья в траурных одеждах сможет занять место фаворитки короля. До сих пор эти две дамы соблюдали при встречах приличия, но теперь, когда Генрих стал дофином, воинственные интриганки вне всякого сомнения вступят в нешуточный бой, не сомневалась Екатерина. Крайне осторожная, она собиралась быть одинаково любезной и доброжелательной и с Анной, и с Дианой, не отдавать предпочтения ни одной из них. Если верх возьмет Диана, она будет на стороне Дианы, если Анна, то на стороне Анны. В зависимости от обстоятельств, как учил Макиавелли. Екатерине, как никогда, было необходимо с честью преодолеть препятствия и обойти все ловушки двора. У Генриха была опытная союзница в лице Дианы, у Анны – король, у нее никого. Она решила играть роль посланницы, до поры до времени снующей между Анной и Дианой. После совета, на котором Генрих выступил в ее защиту, она уже не сомневалась, что Диана и Генрих – любовники. Вдова сделает вид будто между ними платоническая любовь, а Екатерина будет делать вид, что верит в это. Как же раздражала ее эта вечно молодая красавица. Но она вынуждена терпеть, ибо отныне Диана будет оберегать ее, пытаться сблизиться с ней, чтобы не потерять власти над Генрихом. Расплата в этом мире наступает всегда, была убеждена Екатерина и не сомневалась, что гнев терпеливого человека особенно страшен.

Пока же преимущество было на стороне фаворитки короля. Все привязанности любвеобильного монарха отступали перед самым сильным и продолжительным чувством к герцогине Анне д’Этамп. Фаворитка, как никто, отвечала всем запросам короля: была чувственной, остроумной и, главное, помимо совершенства лица и фигуры, обладала интеллектом. Она не отличалась скромностью и смирением и считала себя полновластной хозяйкой Франции. Придворные и даже церковные иерархи принимали герцогиню Анну д’Этамп со всеми почестями и церемониями, достойными королевы. Именно к ней с подношениями богатых даров обращались те, кто хотел получить высокий пост в армии, суде или при распределении финансов. Королевской фаворитке были подвластны все, даже маршалы и епископы.

Удивить чем-либо Анну было крайне трудно. Она обожала развлечения: балы, маскарады, игры, была неистощима на выдумки. Екатерина придумала, чем сможет удивить двор и в первую очередь Анну: роскошным балом, где оригинальным будет все, начиная от костюмов, сделанных по ее эскизам, и кончая многоголосным пением в сопровождении небольшого оркестра. Французское музыкальное искусство отличалось от итальянского: многоголосное пение во Франции было еще мало известно. Выступление жонглеров, поэтов, певцов сопровождалось звуками лютни. Музыкальный инструмент аккомпанировал лишь одному голосу. Воспоминания о музыкальных вечерах в Сиенском монастыре помогли Екатерине найти решение, как организовать бал, который удивит всех, даже Генриха, страстного любителя церковной музыки. Она задумала заказать любимому поэту фаворитки Клеману Маро переложить на стихи тридцать первых псалмов из Ветхого Завета и отдать их нескольким исполнителям с хорошими голосами, а придворным композиторам Сертону и Гудимелю написать к этим поэтическим строкам музыку. Один из псалмов она решила исполнить сама в надежде, что и Генрих присоединится к ней.

Не теряя времени Екатерина приступила к воплощению своего замысла. И поэт, и композиторы углубились в работу, а она с раннего утра уединялась в покое, рисовала эскизы для костюмов, отбирала ткани. Самым впечатляющим на балу по ее замыслу должен быть наряд фаворитки. Роскошное платье и будет ее подарком Анне. Она наверняка придет в восторг от того, что увидит.

Работая над эскизом для платья фаворитки, Екатерина не без улыбки рассуждала: «В этом блистательном королевстве милость и опала зависят от прихоти кокетки, которая, будучи замужем, открыто демонстрирует свою связь с королем. А тот, кто удивляется или недоумевает, оказывается чужаком, от которого стараются быстро избавиться. Утешает лишь одно – все без исключения фаворитки подвержены превратностям судьбы».

Как только платье было готово, Екатерина в сопровождении пажей, несущих наряд, отправилась в апартаменты Анны д’Этамп. Она застала ее в обществе самых красивых мужчин королевского двора. Анна имела слабость к молодым и представительным кавалерам. Но, что больше всего удивило Екатерину, в окружение фаворитки попал и семнадцатилетний принц Карл, младший сын короля. Он играл с Анной в шахматы. Анна предложила Екатерине присесть и дождаться, пока закончится партия.

Прима двора, бирюзовое платье которой идеально подходило по цвету к ее глазам и оттеняло белокурые волосы, выглядела превосходно. Больше чем шахматами, она была увлечена беседой с Карлом и кавалерами. Присутствие Екатерины ее нисколько не стесняло, хотя речь шла о Генрихе. Вероятно, она пожелала первой сообщить брошенной супруге всю правду о лицемерной охотнице за ее мужем.

Сделав очередной ход, Анна не без умысла произнесла:

– По-моему вдова сенешаля стала намного ближе к нашему дофину, если не сказать совсем близко, я имею в виду в постели…

– Не думаю, она по-прежнему лишь подруга и наставница моего брата, не более, – сделав ответный ход, возразил Карл.

– А я знаю, что Диана, пока мы все охотились на оленей в Блуа, наслаждалась молодым любовником. Неужели никто из вас не обратил внимания, что, вернувшись из Пьемонта, наш угрюмец носит только черно-белую одежду, как и его несравненная Ориана.

Принц не собирался сдаваться ни в игре, ни в разговоре и продолжал оправдывать брата:

– Поверьте мне, прекрасная Анна, отношения Дианы и Генриха сродни отношениям между матерью и сыном.

– Только на этот раз мать при содействии величайшего из сводников Монморанси стала любовницей взращенного ею сына. И не без умысла, ведь сын вырос и стал дофином. Вы скоро убедитесь, что я никогда не ошибаюсь. Шах, милый Карл, будь внимательнее и проницательнее.

От наблюдательной Екатерины не ускользнуло, что Анна явно заигрывает с молодым принцем.

Она оторвала взгляд от шахматной доски, чтобы посмотреть, как Екатерина отреагировала на ее слова, ведь они были адресованы в первую очередь ей, а уж потом принцу и кавалерам, которые, словно быстроногие скороходы, разнесут эту новость по всему королевству.

Екатерина научилась скрывать свои чувства: ее лицо было безмятежным, словно услышанное ничуть не взволновало ее. Мило улыбаясь, она обратилась к Анне:

– Мадам, надеюсь, что наряд для предстоящего бала, который вы сейчас увидите, доставит вам удовольствие и будет одним из лучших в вашей коллекции праздничных нарядов.

По знаку Екатерины двери распахнулись и пажи внесли платье.

Изумленная Анна была не в силах скрыть своего восхищения.

– Да вы просто волшебница!.. Как вам удалось соединить в одном костюме столь неожиданные цвета?

Яркую зелень шелкового платья подчеркивали нежно-розовые парчовые вставки.

– Я выросла в семье истинных ценителей искусства!.. – с достоинством напомнила Екатерина.

«Оказывается кроткая Катрин не так уж и проста, как кажется на первый взгляд. У нее безупречный вкус. Приближу ее к себе и сделаю своей союзницей. Она по простоте душевной может мне поведать о многом», – решила первая дама королевства.

Простившись с фавориткой короля, Екатерина поспешила в свои покои. Она была встревожена: герцогиня Анна д’Этамп первой среди придворных заподозрила, что между престолонаследником и Дианой де Пуатье что-то происходит, и уже поспешила удостовериться в этом через своих осведомителей, и затем начала распускать слухи, будто считающая себя неприступной добродетельная вдова проводит с принцем приятные ночи. Это не предвещало ничего хорошего. Дамская война может причинить много вреда Генриху.

Екатерина начала рассуждать о неверности мужа. Мудрая Мария Сальвати перед свадьбой по-матерински наставляла ее, неопытную четырнадцатилетнюю девушку: всем мужчинам время от времени свойственно становиться жертвами других женщин и не стоит никогда поднимать шума по столь ничтожным поводам. Однако Генрих позволил другой женщине занять место законной супруги и даже назвал свою незаконнорожденную дочь Дианой. Вскоре о необычных любовниках узнает вся Франция, над ними будут смеяться, – фаворитка короля, несомненно, позаботится об этом. Для себя Екатерина приняла решение сделать вид, что ничего не знает и по-прежнему встречать Генриха, как преданная жена, с нетерпением ждущая своего прославленного воина.

«Моя жизнь, – размышляла Екатерина, – в дальнейшем будет зависеть от Генриха. Станет ли король настаивать перед советом на своем решении оставить меня дофинессой, если дофин посетует на то, что он не может дать короне наследника из-за бесплодия жены? Теперь я не сомневаюсь, что именно Диана де Пуатье удерживает моего мужа от подобного шага, и моя судьба целиком находится в ее руках, как и ее судьба в моих. Она будет пытаться заключить со мной союз и извлечь из этого союза максимальную выгоду для себя. Я тоже постараюсь извлечь выгоду из интриг между любовницей короля и любовницей дофина. Но прежде всего мне надо найти общий язык с Генрихом».

Екатерина прошла в зал, где стояли ее любимые клавикорды. Этот инструмент она привезла из Флоренции. Игра на клавикордах всегда успокаивала ее, дарила радостное восприятие жизни. Она играла на лютне и арфе, но больше всего любила свои клавикорды.

Клавиши из слоновой кости и черного дерева издавали волнующие и таинственные звуки.

На крышке инструмента была изображена сцена, на которой деревья с сидящими на ветках птицами, наклонились, чтобы слушать божественного певца Орфея, дикие животные, ставшие внезапно ручными, улеглись у его ног. Екатерине захотелось, чтобы такая картина украшала одну из стен в этом зале. Она представила, что пройдет несколько лет и, став королевой Франции, сможет, как сейчас Франциск, выбирать и покупать произведения искусства, оценивать достоинства которых ее научили с детства. Если она захочет заказать картину гениальному живописцу, то просто пошлет к нему доверенных лиц, чтобы заключить договор.

Композиторы Гудимель и Сертон переложили на музыку тридцать псалмов Давида и написали ноты для хорового ансамбля, арфы и филистимской лютни, а по просьбе Екатерины написали ноты и для клавикордов к семнадцатому псалму, который она решила исполнить вместе с небольшой группой певцов. Давид «слова сей песни рек в тот дивный день, когда Господь помог ему в беде». Ударив по клавишам, Екатерина запела псалом. Слова, переложенные на стихи Клеманом Маро, хорошо ложились на музыку:

«Возлюблю тебя, Господи, крепость моя! Господь – твердыня моя и прибежище мое.

Избавитель мой, Бог мой, – скала моя, на него я уповаю, щит мой, рош спасения моего и убежище. Призову достопоклоняемого Господа и от врагов моих спасусь».

Пению Екатерину обучали с детства, а потому она могла заставить свой голос звучать радостно, скорбно или выразить сильное негодование.

Растревоженные струны не заглушили звука приближающихся шагов, который мгновенно уловил чуткий слух Екатерины. Она положила руки на клавиши и замерла, пытаясь усмирить свое сердце. К ней приближался Генрих. Он впервые заглянул к ней после своего возвращения из Пьемонта.

Она не вскочила, не бросилась к нему навстречу, не прервала неловкого молчания, когда он подошел к клавикордам и остановился напротив нее. Пусть на этот раз заговорит первым, а она притворится, что нисколько не унижена и его измена с Филиппой Дучче нисколько не ранила ее, а о связи с Дианой де Пуатье она даже не подозревает. Мысли проносились в голове, заставляя сердце биться чаще.

Генрих за время военного похода возмужал. Он стал красивым, мужественным, крепким, похожим на мощный дуб, который может укрыть и спасти от всех бурь и невзгод.

Под пристальным взглядом Екатерины, глаза которой, казалось, прожигали его насквозь, ему было неуютно. Он впервые обратил внимание на ее голос.

– Я тоже люблю петь, но особенно люблю слушать церковное пение. Катрин, ты, оказывается, прекрасно поешь.

Его слова разрядили напряжение, возникшее между ними.

– Анри, а почему бы нам не спеть вместе на концерте перед балом, который я устраиваю в ближайшие дни. На нем французские придворные услышат многоголосное пение. Оно мало известно во Франции. Это так красиво!.. Гудимель и Сертон уже репетируют с певцами.

К ее удивлению и радости, Генрих согласился. Он решил наладить отношения с супругой, ведь она это заслужила, а главное – так повелела Диана, из покоев которой он совсем недавно вышел.

– Она ваша супруга, монсеньор! Вас соединил Бог! – напутствовала своего любовника Диана, настойчиво выпроваживая к жене.

– Диана, не говорите со мной о дофинессе. Или вы хотите сказать, что больше не любите меня?

– О Генрих! Разве я не доказываю вам постоянно свою любовь и нежность?

– Так дайте мне еще более веские доказательства! Давайте снова покинем двор, будем принадлежать друг другу вдалеке от всех, свободные и счастливые! Только Диана и Генрих!

Скромность и таинственность всегда были в духе Дианы. После первой ночи страстной любви она стала приучать Генриха к мысли, что все должны думать: в их отношениях нет места сладострастию, следовательно, на людях Генрих должен быть особенно внимателен и ласков к своей жене. На прощание она нежно привлекла к себе своего верного рыцаря, поцеловала и подтолкнула к поступку, достойному его персоны.

– Генрих, вы никогда не должны так говорить. Мужчина, особенно если он наследник престола, должен вести себя осмотрительно и благопристойно.

В глубине души вдова сенешаля сильно страдала, что лишилась ореола безупречной супруги и, будучи одной из Пуатье, в крови которых присутствовала и королевская кровь, а не кровь банкиров, стала любовницей дофина. Только она, а не ее флорентийская родственница из рода Медичи, должна была бы подарить Генриху законных детей. Вот почему она требовала от Генриха целомудрия и скромности, неведомых придворным короля Франциска.

Безграничная любовь Генриха к Диане затмевала его гордость. За богатырской внешностью скрывалась слабость характера, потребность в нежности, ведь с матерью ему практически не пришлось пообщаться. В ласковых и страстных объятиях своей любовницы, в ее советах он нашел неприступное убежище, где можно было не опасаться презрения отца и скрываться от пылких домогательств навязанной ему отцом супруги. Диана наполняла его силой. Она его околдовывала. И хотя в сердце Дианы проснулись и нежность, и любовь к Генриху, ум ее оставался расчетливым.

На этот раз Генрих удивил Екатерину. Он широко и ласково улыбался ей: впервые после шести лет брака, в течение которых она всеми правдами и неправдами добивалась его благосклонности, после двух измен, которые потрясли и оскорбили ее до глубины души. Она снова очутилась во власти его чар, снова осознала, что любит только его со всеми достоинствами и недостатками. Ни его пренебрежительное отношение к ней, ни измены не смогли убить ее любви к нему.

«Умные люди, – с улыбкой глядя на мужа, подумала она, – а мы, Медичи, безусловно, умнейшие из людей, – умеют выжидать, чтобы оказаться победителями. Чувства должны время от времени отступать перед доводами рассудка».

Тонкие пальцы красивых белых рук снова коснулись клавиш и Екатерина запела: «Воздаст мне Господь по правде моей и по чистоте рук моих пред очами Его. С милостивым Ты поступишь милостиво, с мужем искренним – искренно».

Она пребывала во власти великих слов Давида. Ее утонченный вкус и голос прекрасно взаимодействовали с внутренним смыслом слов и музыки, словно разыгрывалась драма, звучала ранимая и возвышенная душа.

Генрих присоединился к жене, начал вполголоса подпевать. Голос у него был низкий и приятный.

«С избранным будешь поступать, как с избранным. С чистым – чисто, с лукавым – по лукавству его, ибо ты людей угнетенных спасаешь, а очи надменные унижаешь. Ты возжигаешь светильник мой. Господи; Бог мой просвещает тьму мою».

Наслаждение от пения наполнило их души ощущением прекрасного, а гармоничное слияние двух голосов, завораживающего женского и мощного мужского, неожиданно возникшим почтением друг к другу.

Екатерина почувствовала себя счастливой. «И в самых мрачных тучах наступает просвет», – ликовала она.

Костюмы, изготовленные по эскизам Екатерины, привели в восторг искушенных в таких приятных делах дам и кавалеров, как и устроенный ею необычный концерт перед началом бала.

Для осуществления своего замысла Екатерина пригласила лучших певцов и музыкантов. Певцы-итальянцы тонко чувствовали музыку. Генрих от выступления воздержался, посчитав, что недостаточно подготовлен, да и Диана отсоветовала, но заверил жену, что непременно примет участие в следующих концертах.

Перед выступлением она испытывала невероятное волнение, ведь ей впервые предстояло петь перед взыскательной, недоброжелательной публикой. Екатерина прекрасно понимала, что, несмотря на волнение, петь перед капризным обществом нужно в прекрасном расположении духа, и оно пришло к ней. Как только она запела псалом Давида в сопровождении женских и мужских голосов, на смену волнению пришло вдохновение.

Ее голос – голос страдания, голос, выражающий тончайшие душевные состояния сильной личности, который вдруг становился то приглушенным, то грозным, и в нем начинало звучать демоническое начало, – поразил всех.

«Ты препоясал меня силою для войны и низложил под ноги мои восставших на меня, Ты обратил ко мне тыл врагов моих; и я истреблю ненавидящих меня».

Вслушиваясь в голос Екатерины, наблюдая за выражением ее лица, Диана подумала: «А от нее можно ожидать всяких непредвиденных сюрпризов. Она не так проста, как хочет казаться. Но я заставлю ее кое-что понять. Ей позволят сохранить свое положение, если она полностью подчинится мне».

Мадам д’Этамп сидела возле короля и в отличие от своей соперницы мысленно не снизошла до Екатерины: с ней все было ясно. Она думала о «старухе». Перед концертом Клеман Маро вручил ей написанные по ее просьбе стихи, посвященные Диане, которые запомнила наизусть с первого раза. Память у фаворитки была отменная!.. «Какую ядовитую стрелу выпустил Клеман Маро в мадам великую сенешальшу, – злорадствовала она. – После этого концерта поэт будет в особой милости, его стихи воздадут должное колдунье, получившей от своего дряхлого мужа в знак благодарности эликсир молодости. “Диана, насколько я понимаю, ваша осень и так длится куда дольше, чем весна”. Великолепно, мой неподражаемый питомец муз! Эти слова скоро услышит вся Франция».

А вот Франциска Катрин совершенно неожиданно поразила в очередной раз: она стала первооткрывательницей многоголосного пения во Франции, ведь во французской музыке не было ни одной партитуры, написанной сразу для нескольких голосов, и его композиторы блестяще воплотили ее идею. Клеман Маро тоже оказался на высоте! Но сама Катрин была выше всяких похвал. Ее неповторимый голос и итальянский темперамент пробуждали высокие чувства. Франциск высоко ценил талантливых людей, людей мечты, как он их называл. Но больше всего он ценил тех, кто умел свои мечты осуществлять. Катрин, бесспорно, принадлежала к их числу.

Поклонник итальянской культуры, король по достоинству оценил ее превосходный замысел и первым после окончания концерта подошел вместе с королевой и герцогиней Анной д’Этамп, чтобы поздравить.

– Спасибо, Катрин, за то удовольствие, которое вы нам доставили этим неповторимым концертом. Вы оживили музыку новым звучанием.

– Не я, а певцы Италии и ваши придворные композиторы, сир, – скромно произнесла Катрин.

– Не скромничай, мы все наслаждались твоим голосом, – присоединилась к похвалам супруга королева Элеонора.

– Это неудивительно, ведь Катрин – итальянка. В Италии все поют прекрасно, даже нищие, – опустила их с небес на землю фаворитка короля.

Но никто не обратил внимания на слова королевской дивы, так как присутствовавшие на концерте придворные спешили поздравить Катрин.

Принимая поклоны и поздравления от кавалеров и дам, Екатерина видела в их глазах восхищение, а не равнодушие и презрение, как было совсем недавно, и торжествовала – она правильно вела свою партию, отваживаясь на все более смелые поступки и действия.

На приветствие Дианы де Пуатье, подошедшей к ней вместе с Генрихом одной из последних, Екатерина ответила:

– Ваше поздравление, мадам, мне особенно приятно, так как я считаю вас дамой чести, для которой честь и достоинство превыше всего.

Слова Екатерины удивили Диану, – что это: похвала или упрек? Она словно увидела дофинессу впервые: «У нее гипнотические глаза и голос. Боюсь, что за этой скромной внешностью бьется каменное сердце, но, даже если это действительно так, оно будет поставлено на службу мне или в случае неповиновения выброшено за ненадобностью».

В момент, когда обе соперницы внимательно рассматривали друг друга, из зала донеслись звуки музыки, и все поспешили на бал.

Бальный зал Екатерина приказала украсить розами всевозможных оттенков от белого до темно-красного. На этом необычно ярком для зимы фоне она вознамерилась удивить всех новым сюрпризом.

Сначала все взялись за руки и образовали большой круг, чтобы станцевать бранль. Принцу Карлу, который начинал танец первым, вручили венок из великолепных шелковых роз. Принц надел венок на выбранную им даму, Анну д’Этамп, поцеловал ее и ввел в круг. Венок перешел к следующему кавалеру, и новая пара вступила в танец. Наконец венок достиг короля. Все замерли в ожидании: кого осчастливит король?.. Франциск выбрал Екатерину.

Екатерина танцевала в этот вечер лучше всех. Жесты ее великолепных рук были совершенны. Она не только обладала необходимыми для танцев координацией движений и чувством ритма, но точно знала, когда нужно улыбнуться, поклониться или опустить голову. Она была великолепна.

– Как насчет гальярды, Ваше Величество? – спросила она короля, едва закончился бранль.

Ко всеобщему изумлению король кивнул в знак согласия. Гальярда только входила в моду в Париже, и этот итальянский танец с замысловатыми па и прыжками мало кто еще умел танцевать. Это и был очередной сюрприз Екатерины, которая за несколько дней до бала обучила гальярде короля.

– Гальярда! – повелела она музыкантам.

Музыканты заиграли веселую мелодию.

Франциск и Екатерина начали танец. Дамы и кавалеры с интересом следили за каждым их движением.

Правая пятка, левая, быстрое кружение, прыжок, снова прыжок. Екатерина ликовала – она взлетала так высоко в воздух, как никогда прежде. Она видела улыбающегося Генриха и изумленное лицо Дианы и не сомневалась: сегодняшнюю ночь она проведет в объятиях Генриха.

Каждый прыжок короля, который был намного выше ее, побуждал Екатерину еще выше взлетать в воздух, стремясь превзойти своего августейшего партнера.

Музыканты играли громче и быстрее, и Екатерина взмывала вверх, наслаждаясь устремленными на нее восхищенными взглядами.

Только благодаря стремлению к победе, концерт и бал, организованные Екатериной, стали для нее настоящим триумфом, придворные признали ее царицей бала.

Между тем, завоевав авторитет и симпатию при дворе и радуясь достигнутым успехам, Екатерина сознавала: рано торжествовать победу. Ее угнетало сознание беспомощности в главном своем предназначении – рождении наследника.

Генрих, проведя с ней несколько ночей после бала, вновь появлялся в ее покоях от случая к случаю. Было отчего вновь поддаться отчаянию.

Екатерина изучала всевозможные средства, предлагаемые магами и колдунами, советовалась с астрологами, алхимиками и просто шарлатанами. Она покорно соглашалась испробовать все, что угодно: траву пастушьей сумки и барвинка, истолченных и смешанных с порошком из дождевых червей; пепел сожженной лягушки и кабаньих клыков; послушно выпивала раз в месяц стакан мочи мула, делающий бесплодную женщину плодовитой; пила заячью кровь и вытяжку из вымоченной в уксусе задней левой лапки ласки. Все было бесполезно…

«Всегда борьба, с самого детства, которой нет конца, – с тоской роптала она. – Мне суждено все время бороться, даже за радости материнства. Но уж если обстоятельства вынуждают меня бороться, я буду бороться до победы».

2. Королевы интриг

Жизнь при дворе входила в свое обычное русло. Теперь Франциск думал лишь о мире. Призрак войны на поле брани как будто отступал, но не при дворе.

После возвышения Генриха Анну д’Этамп не покидали дурные предчувствия. Более десяти лет она тонко и искусно управляла королем и через него, как ей казалось, Францией. Генрих тоже оказался во власти женщины, умной, расчетливой, в искусстве интриг не уступающей фаворитке короля.

Взаимная ненависть Дианы де Пуатье и Анны д’Этамп после рождения у дофина дочери, названной в честь любовницы престолонаследника Дианой, достигла апогея.

Запершись в своих покоях, Анна д’Этамп разжигала свой гнев, придумывая, как бы раз и навсегда избавиться от Дианы. Ее план выжить соперницу был предельно прост. Что может быть для женщины оскорбительнее колких шуточек и язвительных острот? Для такого дела у Анны был целый штат влюбленных в нее остроумных рифмоплетов. Одного из них она и решила попросить написать жестокие стихи.

На ее лице играла дерзкая улыбка, когда к ней явился поэт Жак Вуте.

Выслушав герцогиню и получив от нее щедрое вознаграждение, он расплылся в широкой улыбке.

– Я рада, что моя более чем скромная просьба привела вас в такое радостное настроение, – заметила Анна.

– Меня и пустяк может развеселить. Особенно после печального опыта Клемана Маро: теперь «старуха» обвиняет его в ереси. Я бы на его месте выразился точнее: у Дианы де Пуатье не осень затянулась, а холодная зима, леденящая душу.

– Она всех достойных людей в королевстве готова обвинить в ереси и возвести на костер, – Анна от негодования топнула ногой. – Вы испугались?

– Ничуть. Клеман Маро – достойный соперник. Как остроумно и изящно он написал: «Диана, вы никогда, как я слышал, не были так счастливы весной, как сейчас осенью». Постараюсь его перещеголять и, главное, отомстить за него.

– Вот и прекрасно. Только без изящных слов и погрубее. Однако поторопитесь. Нынче все так быстро и неожиданно меняется… – вздохнула герцогиня.

Поэта крайне удивила промелькнувшая в ее словах едва уловимая тень тревоги.

– Неужели Диане де Пуатье удалось нарушить броню вашей веры в счастливую звезду?

– Диана становится слишком опасной, – ответила Анна.

– Разве можно сравнить ее с вами? Она – мрачная черная ночь, вы – солнечный день!.. Спросите у зеркала, что оно об этом думает.

Комплимент, особенно из уст поэта, вернул красавице ослепительную улыбку.

– Естественно, ведь я родилась в день свадьбы Дианы де Пуатье.

Анна, как всегда, забыла, что она моложе Дианы всего лишь на девять лет.

– Поторопитесь! – напомнила она поэту.

Жак Вуте махнул по ковру перьями своей шляпы и удалился.

Поэт не заставил себя долго ждать, ведь вознаграждение, полученное от фаворитки, стоило того. Он сочинил весьма оскорбительные эпиграммы, вскоре ставшие известными всему двору.

Многие откровенно смеялись над любовью Генриха и Дианы.

– Оказывается Диана белится и румянится, а хвастается, что у нее естественный цвет лица, – потешались недоброжелатели высокомерной вдовы.

– Тщетно мажет она лицо румянами, напрасно вставляет искусственные зубы и красит седые волосы. Возраст не скроешь!

– Какой ужасный вывод сделал из всего этого Жак Вуте:

Раскрашенная наживка не привлекает дичь.

И даже если бы ты купила все, необходимое женщине.

Не добилась бы от любовника желаемого,

Потому что надо быть живой, а ты уже мертва.

– Какие ядовитые стрелы выпустил он в мадам великую сенешальшу. Бедный поэт!.. Что ждет его теперь? Неужели последует за Клеманом Маро в тюрьму? Диана мстительна, – шептались по углам королевского дворца фрейлины из окружения фаворитки короля.

От дам не отставали и кавалеры.

– На что смотрит дофин? На поблекшее лицо и полуугасшие глаза? Мне искренне жаль Генриха. Я бы пренебрег останками того, чем успел насладиться ее муж Луи де Брезе.

Оскорбленная красавица не снизошла до ответа на все эти нападки, вызванные завистью к ее растущему влиянию. Однако в ее безжалостной памяти запечатлевалась каждая эпиграмма, каждая каверза, каждый стих, каждое оскорбление, чтобы в один прекрасный день воздать за все сторицей. Она действовала через своих верных, могущественных друзей осторожно, продуманно, исподтишка, распустив слухи насчет верности фаворитки в надежде, что это взволнует и разгневает короля.

Война между двумя дамами была объявлена.

Но если герцогиня д’Этамп грешила против истины, называя Диану, красотой которой восторгались лучшие придворные художники Приматиччо и Франсуа Клуэ, морщинистой старухой, то Диана не ошибалась, утверждая, что фаворитка изменяет королю.

Однако Франциск был слишком привязан к белокурой герцогине, а потому о разрыве и речи быть не могло, даже под влиянием ревности. Он не винил Анну в том, что она развлекается с красивыми молодыми кавалерами. На ее месте он поступал бы так же. Измены – не грех, а удовольствие, считал король, даже если это касалось его любовницы.

Диана пришла в ярость, осознав, что нет абсолютно никакого шанса разлучить короля с его фавориткой. Не мешкая, она решила перейти к решительным действиям.

Вскоре борьба между любовницей короля и любовницей дофина стала такой ожесточенной, что при дворе образовалось два лагеря. Одни придворные примкнули к пылкой и любвеобильной герцогине д’Этамп, другие – к надменной вдове великого сенешаля. В этом поединке между двумя интриганками принимали участие принцы, министры, дворяне, художники и даже шуты: Бриандис у фаворитки короля, Брюске у любовницы дофина.

Эта женская дуэль разворачивалась во всех областях придворной жизни без исключения.

Екатерина с ужасом ждала, когда соперницы будут домогаться заполучить ее для вовлечения в свои интриги. В том, что и та и другая обратятся к ней за помощью, она не сомневалась и старалась избегать встреч с ними. Она отдавала предпочтение более образованной Анне, чье окружение составляли писатели и художники. Анна, как и они, проявляла интерес к новой вере и страстно желала, чтобы реформистская вера была признана и не гонима во Франции. В этом герцогиню д’Этамп поддерживала и королева Маргарита Наваррская, с которой фаворитка короля, как и Екатерина, была дружна.

Среди союзников герцогини д’Этамп был и адмирал Шабо де Брион. Адмирал являлся не просто ее единомышленником, но и одним из ее любовников, ибо хранить верность одному мужчине, даже если он король, при дворе Франциска считалось дурным тоном. Именно этого всесильного вельможу, который открыто хвастался своей дружбой с герцогиней и королем, и выбрала своей жертвой Диана де Пуатье.

Любовница дофина умела весьма ловко пускать в ход припрятанные козыри, тем более что у нее был прекрасный союзник, непревзойденный мастер по организации при дворе конфликтов и интриг, – главный распорядитель королевского двора, верный ей Анн де Монморанси, сделавший, как и она, ставку на Генриха. Необходимо было срочно удалить Бриона, который зорко следил за политическими событиями и принимал в них самое непосредственное участие, из Королевского совета. Создавшаяся при дворе ситуация в данный момент благоприятствовала подобному предприятию: Монморанси находился как никогда в фаворе, – он не только был главнокомандующим армией, главным распорядителем, ему особым королевским указом после многочисленных побед на полях сражений было поручено управление всеми делами. Франциск мог себе позволить издать подобный указ, ибо его авторитет в королевстве был непререкаемым. Диана не сомневалась, что вместе с Монморанси они решат, как лучше убрать с дороги адмирала и тем самым нанести ощутимый удар герцогине д’Этамп. В том, что коннетабль, человек надежный и прочный, как каменная стена, с радостью поддержит ее замысел, Диана была уверена: адмирал являлся сторонником срочного возобновления войны против Карла V и союза с Генрихом VIII Английским – позиция более чем предосудительная, с точки зрения Монморанси.

Диана сама решила нанести визит главному распорядителю королевского двора, но не в Лувре, а в его недавно отстроенной загородной резиденции. Она приказала подать носилки и в сопровождении двух пажей и охраны заторопилась к своему единомышленнику. Безумная жажда мести своей сопернице бушевала в сердце Дианы, оказавшись великолепным живительным лекарством: благодаря ему разогревалась кровь, тело молодело и наливалось силой, ум работал четко и изобретательно.

Солнце уже скрылось за горизонтом, небо постепенно темнело, и по нему с громким карканьем носились вороны, когда Диана добралась до дворца коннетабля.

Монморанси обрадовался ее неожиданному визиту. Он вышел ей навстречу, поцеловал руку, с участием поинтересовался ее драгоценным здоровьем.

– Добро пожаловать в мой новый дворец, несравненная Диана. Я счастлив, что вы переступили его порог! Но почему в такое время?

– Для важных дел времени не существует.

Мгновенно сообразив, что этот визит связан с решением крайне важного вопроса, он провел ее в зал, украшенный гобеленами из Фландрии с развешанными на них трофеями войны с Испанией, уставленный шкафами с разнообразными предметами роскоши.

Диана была поражена невероятным богатством зала, хотя удивить ее было трудно, она привыкла к великолепному убранству своего замка в Ане, к изяществу королевской резиденции в Фонтенбло и в замках Амбуаза, Шенонсо и Шамбора, где король Франциск любил принимать своих гостей. Здесь, в новом дворце Монморанси, все сверкало от блеска золотых блюд, кресел, задрапированных тканью, почти сплошь расшитой золотой нитью. Монморанси нравилось показывать Диане новые приобретения, но сегодня он почувствовал, что его союзнице было не до этого. Едва опустившись в кресло с высокой спинкой, она положила свою изящную руку на его мощный кулак и тут же изложила цель своего внезапного приезда.

– Монсеньор коннетабль, необходимо немедленно избавить короля от его недостойных фаворитов. У вас достаточно преданных вам людей в Королевском совете. Филипп Шабо де Брион не раз вставал на вашем пути и способствовал падению вашего могущества. Теперь король снова приблизил его к себе, и адмирал снова жаждет рассорить вас с королем и продолжить войну с Испанией. Надо лишить его и герцогиню Анну д’Этамп, союзницу и любовницу, голова которой набита опасным коварством, возможности влияния на короля. Так не может больше продолжаться! Мы никогда не вернем мир королевству, пока эти двое будут удерживать короля в своих руках.

Монморанси некоторое время медлил с ответом. Он глубоко задумался, взвешивая все за и против предложения Дианы. Оно не было для него неожиданным: Диана стремилась к низвержению фаворитки короля, а он сам к свержению своего главного соперника.

Наконец тонкие губы коннетабля сложились в холодную улыбку, улыбку с оттенком угрозы.

– Король, как слепой, снова идет на поводу у Бриона, который вместе с герцогиней д’Этамп, любовницей их обоих, обкрадывает его. У меня для этого есть неопровержимые доказательства. Их алчность сравнима с их ненасытным стремлением его к женским ласкам, ее – к мужским.

– Нужно составить план срочного устранения адмирала, – настойчиво потребовала Диана. – Фаворитку сбросить с пьедестала пока не удастся. Король открыто демонстрирует свою привязанность к ней и даже публично спрашивает ее мнение о государственных делах.

– Оставим пока в покое, думаю, что ненадолго, герцогиню д’Этамп. В том, что я задумал осуществить, она адмиралу не поможет. Да и король, получив от меня неопровержимые доказательства, навряд ли послушает ее.

Разговор между Дианой и коннетаблем длился несколько часов и закончился далеко за полночь.

На прощание Анн де Монморанси произнес:

– Я все еще раз хорошенько взвесил, прекрасная Диана. И не нахожу, что препятствия будут непреодолимы. Когда преследуешь некую цель, знай, что рискуешь, и умей забыть обо всем, кроме намеченной цели.

Как только представился удобный случай, Анн де Монморанси, чтобы удалить Шабо де Бриона из Королевского совета, донес о его злоупотреблениях и растратах. Распорядителю двора удалось убедить короля начать расследование по иску против адмирала.

Возбуждение дела против адмирала Шабо де Бриона, обвиняемого в жульнических махинациях, явилось настоящим вызовом фаворитке. Как гром среди ясного неба произошедшее открыло глаза наименее осведомленным придворным на очевидный рост влияния при дворе Дианы де Пуатье.

Теперь каждый понимал, что коннетабль так вызывающе ведет себя с фавориткой короля, чтобы услужить любовнице дофина.

Герцогиня д’Этамп, несмотря на все ее попытки вмешаться, не сумела спасти своего верного союзника и любовника от этого испытания. Она прекрасно понимала, что в глазах Дианы главный проступок адмирала состоял не в том, что он набивал свои сундуки деньгами из государственной казны, а в том, и только в том, что он был ее тайным любовником и преданным сторонником. Она негодовала, видя, что клан Монморанси торжествует, что Диана де Пуатье на этот раз одержала победу. Фаворитке короля снова пришлось задуматься о мести, на этот раз окончательной!.. Она снова и снова повторяла свой главный девиз: «Жизнь – битва, где хорошо всякое оружие, дремучий лес, где без сожаления необходимо перегрызать горло своему недругу. По отношению к врагу дозволено все».

Она задалась целью опорочить самого Анна де Монморанси.

Франциск до поры до времени старался не вмешиваться в борьбу двух женщин, которые раскалывали его двор. Партия католиков поддерживала Диану. Реформисты объединились вокруг Анны. Только после устранения Шабо де Бриона король понял, что необходимо остановить двух дам от дальнейшей битвы друг с другом и медлить не следует.

На Королевском совете во время вынесения Монморанси приговора адмиралу Шабо де Бриону у Франциска начался сильнейший озноб. С трудом добравшись до спальни, он слег от воспалившегося болезненного гнойника внизу живота. Возникший абсцесс заставил его сильно страдать. Началась череда кровопусканий и примочек, ничего, конечно, не дававших.

Все жили в ожидании грандиозных перемен и начала нового правления.

Пока королева Элеонора, королева Маргарита Наваррская и герцогиня д’Этамп возносили к небу свои мольбы о выздоровлении короля, многие из друзей Франциска, старательно изображая сочувствие, в испуге пытались подобраться поближе к дофину. Каждый торопился не опоздать отрезать для себя кусок пожирнее.

Екатерина впервые всерьез задумалась об оборотной стороне власти, когда в трудные минуты жизни государства большинство придворных не видели вокруг ничего кроме собственных интересов, но не интересов страны. Она издали наблюдала за Дианой де Пуатье, которая все выше поднимала свою тщеславную голову, выказывая непомерное высокомерие, и все реже отпускала к ней Генриха. Екатерина ломала голову над тем, как ей избавиться от соперницы. Ей казалось, что Генрих будет верен Диане всю свою жизнь. Она сожалела, что удача сопутствует любовнице мужа и Анне д’Этамп не удалось изгнать эту неувядающую колдунью с королевского двора.

В эти дни фаворитка короля особенно сблизилась с его любимой сестрой. Они одинаково переживали случившееся.

Уединившись в покоях Маргариты, женщины старались излить друг другу душу.

– Король, слава Всевышнему, все еще жив. Не слишком ли преждевременно многие стараются объединиться вокруг Генриха, его престарелой любовницы и Монморанси? – возмущалась Анна, еле сдерживая слезы негодования.

– Вы правы, Анна, все словно обезумели, готовятся к тому, о чем грех даже думать, – согласилась Маргарита.

– В покоях дофина и апартаментах Дианы постоянно собираются их сторонники и засиживаются далеко за полночь. Интересно, о чем они ведут свои беседы? Не мешало бы поинтересоваться у Екатерины, – вдруг осенило Анну.

– Насколько я знаю, Екатерина никогда не участвует в этих сборищах, да ее и не допустят туда. Она любит короля и, я уверена, ненавидит Диану и Монморанси. Она слишком осторожна и благородна и, надеюсь, никогда не опустится до низменных поступков.

– Даже страшно представить, какую разруху оставит Генрих под неусыпным руководством Дианы после себя. Религиозные войны, вдохновительницей которых, не сомневаюсь, будет эта властная фурия, разрушат при его правлении Францию. Всюду запылают костры. Вот увидите, Маргарита, и вспомните мои слова, – голос Анны дрожал.

– Я этого никогда не увижу, потому что не мыслю своей жизни без Франциска. Все эти люди, которые торопятся предать своего короля, когда он находится в тяжелом состоянии, – она даже не мыслила произнести слова «при смерти», которых боялась больше всего на свете, ибо они касались самого дорогого ей человека, – отвратительны мне.

В эти дни Анна ясно осознала грозящую ей опасность. Жизнь ее держалась на угасающем дыхании Франциска. Еще вчера она заставляла всех дрожать и подчиняться, завтра ее могут избегать, словно зачумленную.

В один из этих тревожных дней Екатерина, прогуливаясь в сопровождении фрейлины Жаклин де Лонгвей в саду, увидела вдали группу придворных льстецов, о чем-то оживленно беседующих с Анной. Вместо того чтобы избежать встречи и немедленно удалиться, она решительно направилась к фаворитке короля, ей захотелось ободрить ее и тем самым на всякий случай заручиться ее дружбой. Приблизившись, Екатерина увидела, что среди кавалеров находится и принц Карл, и услышала слова Анны, обращенные к придворным:

– Монарх, которого вы получите, если вдруг мы потеряем нашего несравненного гуманного короля, будет кем угодно, но только не монархом. Слава Богородице, но король пока еще в сознании и дышит.

Карл с надеждой поинтересовался:

– Мадам, вы хотите сказать, что не все потеряно? Вы верите в чудеса?

– Помимо веры есть надежда!

Все мгновенно обернулись на слова Екатерины, незаметно приблизившейся к ним, и некоторое время смотрели на нее, словно на доброго вестника. Она прервала затянувшееся молчание, своим проникновенным голосом спросила:

– Мадам, простите, что прервала ваш разговор, но мне хотелось бы узнать именно от вас последние известия о состоянии здоровья короля.

Анна вздрогнула. Глаза ее удивленно посмотрели на обратившуюся к ней со свойственной ей кротостью дофинессу.

– Они не совсем приятные, – ответила негромко Анна. – Король попросил последнее причастие.

– Ах какие печальные новости! – воскликнула Екатерина и на глазах ее появились слезы. – Но главное – не терять надежды…

– Благодарю, мадам, этого я никогда не забуду. Вы помогли мне собраться с духом, – с едва заметным поклоном тихо произнесла Анна и ушла в сопровождении придворных и принца Карла.

В тот же день Екатерина еще раз убедилась, что обладает пророческим даром: причастившись, как он думал в последний раз, король почувствовал себя лучше и тут же призвал Монморанси, чтобы тот подробно доложил ему о всех новостях и вопросах, требующих срочного решения.

Монморанси немедленно воспользовался нездоровьем короля для достижения цели, которую он считал победной вершиной своей политики.

Прикованный к ложу страданий король получил от распорядителя своего двора неожиданное сообщение.

– Ваше Величество, вчера утром мне вручили послание от императора. Карл V обращается к вам с просьбой разрешить ему пересечь территорию Франции, чтобы утихомирить мятежных жителей Гента, отказавшихся платить налоги. Все наземные пути для него сейчас закрыты, а длительное морское путешествие во Фландрию поздней осенью чревато штормами и бурями.

Жаждущий мира и порядка Монморанси по выражению лица короля понял, что просьба императора не вызвала в его душе протеста, и тут же поспешил добавить к сказанному:

– Карл V за оказанную Францией услугу обещает передать Миланскую область вашему младшему сыну, принцу Карлу.

Этих слов было вполне достаточно, чтобы усыпить бдительность короля, который к тому же был в восторге от мысли, что сможет проявить свое рыцарское благородство.

Тронутый этим официальным прошением своего заклятого врага, Франциск приказал Монморанси срочно отправить Карлу V пригласительное письмо и дать все необходимые гарантии обеспечения его безопасности.

Коннетабль в восторге заявил:

– Немедленно отправлю ответ Вашего Величества императору. Это величайшее благо для Франции, что император и вы отныне наконец-то сможете считать, что дела одного – это в то же время и дела другого. Мир всегда лучше войны.

– Пусть и наследник трона поручится за безопасность гостя, – приказал король.

Монморанси понял намек: Франциск сомневался в своем выздоровлении. Глядя на лежащего перед ним короля, он подумал, что сказочная мощь этого великана была на поверку лишь кажущейся: король имел множество ранений, полученных при самых разных обстоятельствах, и, кроме того, излишество во всем было нормой его поведения.

И действительно, ночь король проспал спокойно, но на утро ему стало хуже некуда. Он потребовал от своих лекарей правдивого ответа, скоро ли наступит конец его страданиям.

Ему ответили, что надежды более нет. Свой приговор Франциск встретил, как и подобает королю, с поразительным хладнокровием. Жестом он подозвал к себе королеву Элеонору, но был настолько слаб, что не смог сказать ей и двух слов, лишь едва слышное «прости».

Все ожидали последнего королевского вздоха.

Королева Элеонора и королева Маргарита отчаянно боролись с обрушившимся на них горем и предпринимали героические усилия, чтобы не потерять сознания.

Герцогиня д’Этамп безутешно рыдала, стоя у окна возле принца Карла.

В дальнем углу покоев в подчеркнутом одиночестве у иконы Божьей Матери молился кардинал Бурбон.

Во всех храмах Парижа шли нескончаемые службы.

И вот, когда все потеряли надежду, Франциск облегченно вздохнул: нарыв прорвался, вернув тем самым короля в мир живых.

Все обратили свои взоры к распятию, висевшему в изголовье королевского ложа, и осенили себя крестным знамением.

– Хвала тебе, Господи, ты совершил чудо! – тихо произнесла королева Элеонора, сама еще в это чудо не веря.

Свершившееся повергло интригующую клику в лице Монморанси и Дианы де Пуатье в оторопь.

«Я спасена», – с облегчением вздохнула герцогиня д’Этамп и встретилась взглядом с принцем Карлом.

– Ну что, чья взяла? – воскликнул шут короля Бриандис и ловко подставил ножку шуту дофина Брюске, когда столкнулся с ним на лестнице, ведущей в покои короля.

Брюске упал и злобно огрызнулся:

– Рано радуешься! Время на моей стороне. Оно мчится стремительно, оглянуться не успеешь, Бриандис, как ты окажешься на улице или в подземелье.

Король постепенно начал выздоравливать, и королеве Элеоноре вновь пришлось уступить свое место возле ложа мужа его белокурой возлюбленной, которая после случившегося соображала, чем сможет защитить себя, обеспечив безопасное и безбедное существование. Бурлящий проворный ум Анны вновь стал придумывать интриги, одну изобретательнее другой. Что еще делать при королевском дворе, если не интриговать? Ей пришла блестящая идея. Наступивший новый день, казалось, особенно благоприятствовал осуществлению всех ее планов. Она решила не мешкать с делами, и, едва король проснулся, впорхнула в его спальню, и запечатлела на губах своего вновь ставшего всемогущим возлюбленного легкий, словно взмах крыльев бабочки, нежный поцелуй, и проворковала:

– Вместе мы вновь можем вершить великие дела. Вам, сир, необходимо кое-что срочно предпринять для того, чтобы все и при дворе, и во всем королевстве, вновь ясно себе уяснили, что корону носите именно вы, а не Генрих и, тем более, не Монморанси и Диана де Пуатье.

– Анна, что ты имеешь на этот раз в виду? – насторожился король.

Обороняя собственные позиции, особенно после отстранения Шабо де Бриона, она задумала возвысить юного брата дофина, принца Карла.

– Необходимо указать дофину и всем его союзникам их место при дворе. Пока вы болели, поведение дофина и его друзей было отнюдь не безупречным, если не сказать точнее – возмутительным, – так издалека начала фаворитка свою атаку на короля. – Друзья дофина, особенно Сент-Андре, Бриссак, Ла Шатерньере и, конечно же, сам Генрих, проводят все время исключительно на турнирах и дуэлях. Они уважают только ловкость и силу. Если бы вы только знали, какое дикое и жестокое их веселье! По ночам, когда в городе не спят лишь разбойники, они ходят, как коты, по крышам, прыгают с одной крыши на другую, преодолевают верхом на лошадях овраги, сбрасывают прохожих в реку. На днях, когда вы пребывали в особенно тяжелом состоянии, Генрих чуть не зарубил своего пажа. Хорошо, что Дампьеру удалось вовремя усмирить его гнев. А какое удовольствие они получают от драк друг с другом и случайными прохожими. Весь Париж негодует!

Анна торжествовала: с каждой фразой король мрачнел все больше и больше. Она-то, как никто, прекрасно знала, что между Генрихом и той изысканной культурой, что сложилась вокруг короля, влюбленного в Италию, уже давно пролегла пропасть.

– Если бы можно было изменить порядок наследования трона, возвысить младшего сына над старшим! – вдруг вырвалось из груди короля невольное признание.

Именно этих слов и ждала от короля его фаворитка. Для начала она, до сих пор поддерживающая партию войны, стала высказываться за окончательное примирение с Карлом V, поскольку принц Карл от этого только выигрывал, и наконец предложила задуманное.

– Почему бы не женить вашего младшего сына, сир, на одной из дочерей императора? Тогда уж точно принц Карл получит в приданое герцогство Миланское, а возможно, в придачу к нему и Нидерланды, и Генрих окажется лицом к лицу с могущественным братом, с которым вынужден будет считаться и вести себя осмотрительно и благоразумно.

Франциск усмехнулся.

– А не вызовет ли это войну, если вдруг однажды младший брат решит потребовать себе французскую корону?

Герцогиня снова нежно поцеловала короля и с улыбкой убежденно произнесла:

– Ваше Величество, вам рано думать об этом. Вы еще полны сил и жажды жизни. Сейчас надо думать о достойной встрече Карла V и получении от него всех обязательств на брак принца с одной из его дочерей.

Фаворитка видела лишь плюсы этой сделки, иными словами, возможность прежде всего немедленно устранить Диану, отправить в ссылку Монморанси и спокойно удалиться в случае смерти короля, здоровье которого в последнее время заставляло желать лучшего, в Милан или Амстердам.

Анна была очень довольна, заметив, что брошенная ею первая искра вызвала в сердце короля сильное волнение. Теперь она охотно оставила его наедине с обуявшими его мыслями.

После ухода Анны впервые в жизни Франциск серьезно задумался, – он думал о законе первородства, о том, что природа в большинстве случаев совершенно не заботится об интересах престола. Что только не натворит, став королем, его старший сын Генрих, угрюмый, недальновидный, любящий лишь драки и турниры. Конечно же, Карл больше, чем его брат, достоин управлять государством. В свои семнадцать лет Карл так очарователен, весел, неистощим на остроты и любезности, храбр и, главное, любит и почитает его, своего отца. Естественно, он оказывает предпочтение своему младшему сыну, ведь никогда упрямый Генрих – ни в детстве, ни сейчас, даже став дофином, – не прислушивался к его королевским советам, а старался и старается все делать вопреки его монаршей воле.

Вражда при дворе росла с каждым днем. Грозные тучи интриг нависали все ниже. Ни для кого уже не была тайной усиливающаяся вражда между двумя придворными партиями. После выздоровления короля столкновение стало неизбежным. Вопрос состоял лишь в том, кто окажется сильнее.

Екатерина с грустью замечала, что Генрих все больше отдаляется от нее и не скрывает своей любви к Диане де Пуатье. С ней же он был мрачен и холоден, избегал ее, ни разу не произнес ласкового слова. Тяжелое разочарование испытывала ее полная страсти душа, стремившаяся к любви и счастью! Но она не смела показывать своего горя. Этикет не позволял плакать и жаловаться. Дофинесса должна была величественно и приветливо улыбаться, сиять счастьем, пышно одеваться и прятать страдания в душе.

Наблюдательная Диана заметила, что дружба герцогини д’Этамп и принца Карла крепнет день ото дня, а король после выздоровления особо подчеркивает свою любовь к младшему сыну и оказывает ему во всем предпочтение перед Генрихом, и не на шутку встревожилась.

Она попросила дофинессу об аудиенции.

Этот визит не стал для Екатерины неожиданностью – она предвидела его и заранее ждала.

Встреча началась с продолжительного молчания. Жена и любовница внимательно разглядывали друг друга, ведь они впервые встретились наедине без посторонних глаз и ушей.

Красота Дианы была для Екатерины непереносимой, пугала ее, в глубине своей тонкой натуры она чувствовала, что эта высокомерная красавица из тех, из-за кого могут разгораться войны, совершаться казни и убийства. «Елена Троянская, богиня, царица, нарушительница супружеской верности, ввергла ахеян в войну. Ее образ на протяжении веков служит предостережением, сколь разрушительные последствия может вызвать чрезмерная красота. Стоит ли так сильно возвышаться над всеми?» – рассуждала Екатерина, рассматривая Диану.

«Какая она незначительная, – думала Диана, бросая взгляды на Екатерину, и ей искренне стало жаль Генриха. – Ему, хоть и изредка, но приходится делить ложе с этим невзрачным существом. Неудивительно, что он остановил свой выбор на моей царственной красоте».

Рот Дианы сделался жестким, и она, стремящаяся к могуществу и королевским почестям, вступила в задуманную игру. Надо было во что бы то ни стало обличить фаворитку короля и ее приближенных и, главное, свергнуть их. Дофинесса, пользующаяся благосклонностью короля, королевы, фаворитки и Маргариты Наваррской, могла оказать ей неоценимую помощь. Когда женщина любит мужа, а он ее нет, она надеется, что муж когда-нибудь полюбит ее. И ради этого она пойдет на все.

На высоком чувстве Екатерины, не перестающей обожать своего неверного мужа, и решила сыграть Диана. Она вступила в беседу первой с мягкостью кошки, готовящейся к прыжку:

– Король любит вас. Он получает удовольствие от бесед с вами, как и его любовница. Я хочу попросить вас, мадам, об одном одолжении, которое имеет для меня огромное значение.

– Мадам, вам угодно удостоить меня своим доверием? – поинтересовалась Екатерина.

– Да, по моему мнению против дофина организуется заговор, и, чтобы дело не приняло самого дурного оборота, необходимо срочно прибегнуть к решительным мерам. Если мы будем дружно делить и радость, и горе, помогать друг другу, все препятствия и опасности на нашем пути будут устранены.

Екатерина прекрасно понимала, к чему клонит эта ловкая женщина, которая никогда ничего не делала без продуманного расчета и стремилась любыми способами избавиться от своей соперницы. Но она и виду не подала, что разгадала цель ее прихода, и с удивлением спросила:

– Заговор? Объясните подробнее, где же источник его?..

– На половине Его Величества короля.

– Что это значит? – Екатерина постаралась изобразить на своем лице испуг.

– Герцогиня д’Этамп, которая, как вам известно, имеет неограниченное влияние на короля, решила сделать наследником престола младшего сына и тем самым вырвать надежду на власть из рук вашего мужа, – холодно и самоуверенно объяснила Диана.

– Как безрассудно со стороны герцогини сеять такие семена, – возмутилась Екатерина, старательно подыгрывая Диане.

– Вот именно! Если возвысится Карл, вы тут же потеряете свое влияние при дворе, станете незначительной, никому не нужной фигурой.

Осторожная Екатерина и сама давно разгадала планы предусмотрительной королевской фаворитки. Диана права: она не должна допустить, чтобы престол наследовал младший сын. Но и становиться союзницей любовницы мужа ей не хотелось. Прежде чем наметить линию своего поведения, она решила получить от соперницы как можно больше сведений и сделала ответный ход.

– Вы слишком мрачно смотрите на вещи, мадам, и слишком много обращаете внимания на придворные интриги.

– Я просто охраняю вас и вашего мужа.

– Я очень благодарна вам за это. Но все-таки вы придаете интригам тщеславной фаворитки слишком большое значение.

– Дофин очень доволен тем, что я и коннетабль избавляем его от забот, связанных с правлением, подсказываем пути преодоления трудностей, и охотно следует нашим советам, – пояснила хитрая интриганка, сохраняя невозмутимость на лице.

– Я все это прекрасно вижу и ценю, но я не понимаю, какая роль предназначена мне?

В ответ проницательные, пугающе ясные глаза Дианы строго посмотрели на Екатерину, отклоняя всякую мысль о непослушании.

– Помочь нам, сторонникам вашего мужа. Вы приняты в цветник дам короля и можете стать хорошим источником информации. Нет, не хмурьте преждевременно брови, я догадываюсь, о чем вы думаете и что желаете сказать. Вы ведь не хотите быть шпионкой, не так ли?

Екатерине потребовалась вся ее выдержка, чтобы не выгнать эту высокомерную даму из своих апартаментов. Но она прекрасно понимала, что не сохранит своего положения дофинессы при дворе, если станет ее врагом. Генрих слепо и беспрекословно подчинится любому совету своей престарелой любовницы. Поэтому она обязана делать вид, что уважает женщину, которая вызывает в ней лишь ненависть. Только завоевав власть, став королевой Франции, она сможет заставить Диану де Пуатье щедро оплатить каждое свое оскорбление.

– Приятно слышать, что вы называете вещи своими именами. Сделать из меня шпионку слишком жестоко! – с грустью произнесла она.

«Она прекрасно понимает, что ей некуда деваться», – Диана уловила, что в интонации Екатерины не было отказа, и чтобы окончательно заставить ее подчиниться своей воле, пояснила:

– Ради справедливого дела нет ничего унизительного. Борьба за власть всегда жестока. Я прошу вас, мадам дофинесса, подумать вот о чем: Анна д’Этамп делает все, чтобы усилить свою власть и свои владения. Король слишком увлекается этой женщиной. Она знает короля как свои пять пальцев. Герцогиня вбила себе в голову, что она некоронованная королева. Бог знает, чего она может еще добиться, если не ограничить свободу ее действий.

Как только эта женщина достигнет своей цели, она приведет дофина к катастрофе. Сколько горя испытал Генрих в испанском плену!.. И это по вине отца… Теперь же при подстрекательстве фаворитки король подвергает своего старшего сына наихудшему из всех возможных наказаний: он не любит его и даже не старается этого скрывать. Неужели вы не хотите, чтобы ваш муж стал королем? Генрих достоин трона Франции!.. У него есть неоценимое для монарха редчайшее качество: единожды приняв решение, он воплощает его в жизнь, с редким терпением преодолевая любые трудности.

Внимательно выслушав любовницу своего мужа, Екатерина с кроткой улыбкой повторила свой вопрос:

– И что же вы, мадам, мне предлагаете? В чем на деле должна заключаться моя помощь?

Задав вопрос, она замолчала. Ее мозг напряженно работал. В голове зародилась внезапная и соблазнительная мысль: она станет шпионкой Дианы, но и не потеряет доверия Анны.

Диана наклонилась к ней, шепотом произнесла:

– Знать все до мелочей, о чем говорят в апартаментах короля, фаворитки и их ближайшего окружения.

Екатерина кивнула в знак согласия:

– Почему бы и нет, если это разумно и не составит для меня труда?..

Глаза Дианы заблестели от радости. «Какая она покорная, – с презрением думала красавица. – Готова подвергнуть себя позору, лишь бы сохранить свой титул дофинессы и своего мужа. Ради него она готова на любые унижения. Она – подходящая жена для Генриха. Пусть остается ею и впредь…»

«Как глупы и самонадеянны эти красавицы, открыто демонстрирующие свою взаимную неприязнь и как они обе опасны, – думала Екатерина. – Моя задача – перехитрить их обеих».

Часы на башнях Парижа прозвонили сигнал к гашению огней. С этой секунды улицы столицы королевства принадлежали искателям приключений, и именно в эту секунду Диана де Пуатье покинула покои дофинессы.

Оставшись одна, Екатерина в очередной раз осознала, что вокруг нее одни чужие лица, в основном хитрецы, обманщики и интриганы. Она не видела вокруг ни одного преданного и любящего сердца.

Только Пьеро Строцци, приехавший вслед за ней из Италии, искренне любил Екатерину и был неизменно верен ей. Ему одному она поверяла свои самые сокровенные мысли – у мудрого кузена всегда находилось слово утешения и добрый совет.

Выслушав Екатерину, пересказавшую ему разговор с Дианой, Пьеро Строцци не на шутку встревожился.

– На твоем месте, Екатерина, я поостерегся бы этой львицы! Губы улыбаются, а глаза холодные, оценивающие. Если эта хищница не вытянет из тебя то, что ей нужно, она станет твоим самым опасным врагом.

– Я должна перехитрить ее! – убежденно промолвила Екатерина.

– Будь крайне осторожна! Запомни: советую тебе всегда остерегаться красивых вдов – они опаснее молодых девушек и замужних женщин.

Со следующего дня жизнь Екатерины превратилась в сущий ад: она увивалась вокруг короля, фаворитки, принца Карла, их приближенных, угождала каждому, очаровывала всех, всегда улыбающаяся, приветливая, доброжелательная и остроумная, а вечером передавала Диане сведения, добытые за день. Она внимательно наблюдала за демонстрацией взаимной неприязни двух интриганок и лихорадочно думала, как извлечь свою выгоду из этой игры, в которую ее вовлекли. Она готова была смириться с чем угодно, лишь бы упрочить свои позиции в будущем и не потерять окончательно Генриха.

Екатерина стремилась завоевать доверие в обоих враждующих лагерях, но Диана была гораздо хитрее и скрытнее Анны и мало доверяла дофинессе.

Только перед королем Екатерина робела. Каждый час, проведенный рядом с Франциском, которому ей стыдно было смотреть в глаза, теперь казался ей годом! Она содрогалась от мысли, что предала веселого, доброго великана ради любовницы своего мужа, презирала себя за ту роль, которую вынуждена была играть, не в силах от нее отказаться, ибо любовь к Генриху была сильнее угрызений совести.

Теперь ей с трудом удавалось заснуть. Ничто не нарушало ночную тишину в ее спальне, но ее терзали сомнения. Оказавшись шпионкой на службе у Дианы, она с каждым днем ненавидела ее все сильнее. Какая жестокая ирония судьбы заключалась в том, что она, умная и сильная Екатерина Медичи, угодила в ловушку любовницы своего мужа. До чего еще доведет ее любовь к Генриху? Необходимо было извлечь максимальную выгоду из ситуации, в которой она оказалась. Хотя сведения о готовящихся интригах на Анну было выведать крайне трудно, но все же из окружения Дианы и особенно от болтливого шута Брюске разузнавать кое-что удавалось. И Екатерина днем во время встреч сообщала фаворитке короля информацию, полученную из враждебного лагеря, при этом не затрагивая интересов Генриха.

Из сообщений Екатерины Диана узнала, что Анна собирается отомстить за адмирала, свергнув в первую очередь Монморанси, главную опору соперницы, а Анна – о готовящихся Дианой и Монморанси расправах над еретиками, об их подпольной борьбе, подстрекавшей с каждым днем все больше католиков и протестантов к противостоянию. Это противостояние могло закончиться страшной резней, что дофинессу особенно беспокоило. Резня в родной и любимой Флоренции запечатлелась в ее памяти на всю жизнь.

Екатерина прекрасно понимала, что если кто и поможет избавиться от власти могущественной Дианы, то это такая же могущественная Анна. Если бы месть герцогини д’Этамп могла сокрушить Диану де Пуатье, это явилось бы триумфом политики, избранной Екатериной! И дофинесса все изобретательнее работала на две враждующие между собой партии.

В начале осени Генрих и Монморанси с эскортом из трехсот всадников отправились навстречу императору, чтобы сопровождать его в пути по землям королевства.

На границе Франции и Испании, откуда он отправлялся и возвращался из испанского плена, по прошествии десяти лет Генрих вместе с Монморанси встречал своего тюремщика. Только воспоминания о прекрасной Диане, которая на берегу реки поцеловала его, несчастного одинокого ребенка, и вернула ему веру в добро, скрашивали хмурое настроение Генриха.

Встреча с императором произошла на плоту через реку Бидассоа. На этом же плоту Франциск I, возвращающийся из испанского плена, отправлял в качестве заложников своих маленьких сыновей. При воспоминании о короле в сердце Генриха, как обычно, вспыхнула ненависть к отцу.

Перед пышущим здоровьем, молодостью, красотой и силой Генрихом предстал сорокалетний простуженный Карл V, вернее щуплый, вызывающий жалость старик с ввалившимися щеками, сгорбленный подагрик с печатью упадка на усталом лице с отвисшей нижней челюстью. По случаю траура своей жены, Изабеллы Португальской, император был одет во все черное. Лишь пронзительный взгляд говорил о его величественности, уме, хитрости и непоколебимости в убеждениях. Императора сопровождали двадцать пять дворян и пятьдесят всадников.

Генрих приветствовал императора по всем правилам придворного этикета и сразу же вновь почувствовал к нему антипатию и недоверие, хотя и не подал вида.

Вслед за дофином высокого гостя с радостью и восхищением приветствовал Монморанси, оставшийся сторонником мира, несмотря на одержанные им над Карлом V победы. Во время военной кампании в Провансе Монморанси фактически спас армию императора от полного уничтожения: разрешил его войскам покинуть Авиньон, отказавшись от атаки вражеских войск, хотя все преимущества были на стороне французов. Коннетабль не хотел потворствовать успеху действий, противных его политике мира с Карлом V. Но монархам свойственно забывать об оказанных им услугах!.. При первом же случае Монморанси решил обязательно напомнить Карлу об Авиньоне и потребовать услугу за услугу.

На белоснежных иноходцах дофин и император въехали в Байонну. По приказу короля осенний город был богато украшен, и простой народ, всегда готовый повеселиться, дружно приветствовал вчерашнего врага.

На большом поле Байонны перед императором была разыграна аллегорическая битва между Любовью и Добродетелью.

Через одни ворота на поле выехала колесница с пятью Добродетелями, через другие – колесница Любви с Венерой и Тремя Грациями. Сражение и конные состязания длились несколько часов, после чего Любовь и Добродетель примирились ко всеобщему ликованию.

Монморанси, наблюдая за императором, размышлял, как просто закончить согласием аллегорический бой и как нелегко будет сблизить точки зрения и интересы Франциска I и Карла V. Не откажется ли император от своего обещания передать Миланскую область младшему сыну французского короля? Не посчитает ли это слишком высокой платой за проезд через Францию? Надежда на выполнение Карлом V своих обещаний, данных перед пересечением границы, стояла на страже могущества Монморанси и его ближайших союзников.

Путешествие императора через Францию заставило французский двор на какое-то время забыть о склоках и интригах. Вся осень превратилась в череду торжественных церемоний у ворот городов.

Встреча непримиримых противников произошла в Амбуазе поздним вечером.

Королевский замок в ожидании высокого гостя сверкал огнями. Невидимые музыканты виртуозно исполняли испанские мелодии, услаждая слух многочисленных гостей. Яркий свет множества факелов и свечей отражался в высоких зеркалах и в сиянии бриллиантов, изумрудов и рубинов на нарядах приглашенных на знаменательную встречу знатных дам и кавалеров. Придворные красавицы демонстрировали фантастически роскошные одежды из шелка и бархата, привезенных из Италии и дальнего Востока. Но ослепительнее всех была герцогиня Анна д’Этамп. На ней был бархатный розовый роб, вышитый крошечными изумрудами, между полами которого выступала ярко-голубая муаровая юбка-котт. Белокурую голову венчала маленькая шапочка, украшенная большим изумрудом. К неописуемой радости фаворитки соперница при торжественной встрече отсутствовала: Диане де Пуатье пришлось срочно покинуть двор и уехать в Сен-Валье, чтобы отдать последние почести и помолиться на могиле умершего отца, погребенного в семейной часовне.

Все мысли Анны д’Этамп были сосредоточены на срочном проведении переговоров о браке принца Карла с одной из дочерей императора, призванном погубить Диану. Анна решила склонить Карла V на свою сторону всеми возможными средствами, включая, если будет необходимо, и предательство. Ее абсолютно не тревожило, что из-за интриг между ней и любовницей дофина над Францией может нависнуть опасность. Она прониклась такой ненавистью к Диане, Монморанси и Генриху, что готова была с радостью встретить любое несчастье, обрушившееся на королевство, лишь бы удар сразил ненавистного ей дофина, его пассию и всех их сторонников. Но она не учла, что никому не подвластная судьба распоряжается событиями в жизни людей по-своему.

Кортеж обоих всемогущих властителей поднимался в пиршественные залы замка по лестнице внутри главной башни Юрто, декорированной самыми красивыми коврами и освещенной сотнями факелов, когда одна из шпалер загорелась. Придворным, столпившимся на верхней площадке лестницы едва удалось спастись. Хорошо что оба монарха находились вдали от пожара, который быстро удалось ликвидировать бесстрашному капитану швейцарцев Роберу де Ла Марку по прозвищу Удалец.

Все пребывали в напряженном настроении.

Герцогиня д’Этамп винила во всем Диану де Пуатье, не сомневаясь, что это ее колдовские уловки испортили всем знаменательную встречу, хотя проклятая ведьма и находилась за десятки километров от королевского замка.

Король после досадного инцидента был взволнован и с трудом сдерживал свое раздражение, ибо собирался во время застолья просить у своего гостя руки его дочери с герцогством Миланским в придачу для юного Карла. Но теперь разговор следовало отложить до лучшего, более благоприятного момента. Франциск видел, что Карл V был крайне обеспокоен случившимся, а кроме того, страдал от жестокого кашля.

Вскоре все немного успокоились, и Франциск повел высокого гостя в пиршественный зал. Желание короля ничего не жалеть для торжественного приема было выполнено с истинно королевской роскошью. Оформитель праздников и приемов Доменико де Кортона, как всегда, оказался на высоте. Французский двор, который вынужден был посетить Карл V, действительно являлся одним из самых блистательных. И император это сразу же отметил. В громадных залах были устроены роскошные фонтаны, с галерей ниспадало множество богато вышитых знамен, тысячи свечей освещали почти дневным светом анфилады комнат, где собрались все знатнейшие сановники с женами, вся родовая знать, фрейлины короля и королевы, иностранные послы и представители католического духовенства. Блестящее общество, разбившись на группы, вполголоса толковало о событиях, связанных с приездом императора, высказывало предположения, какие выгоды этот приезд может принести королевству.

Екатерина, окруженная своими фрейлинами и пажами, тотчас же заметила, что даже в этот день общество было разбито на две партии. Она выросла в Ватикане вблизи папы и вовремя распознала, что люди могут вести себя внешне любезно и при этом быть двуличными. Теперь этот опыт помогал ей вовремя распознавать своих недругов.

Представители каждой из партий, уже давно не встречавшиеся под одной крышей, вежливо и приветливо раскланивались, но держались на почтительном расстоянии друг от друга. Только очень наблюдательный человек мог заметить существующую между ними непримиримую ненависть.

Герцогиня д’Этамп выжидала момента, когда удастся нанести ощутимый удар сторонникам дофина. Поле битвы и план действий уже были ею обдуманы. В душе она окончательно решила беспощадно сразить Монморанси, чтобы после его поражения уже никому не пришло в голову пытаться свергнуть ее с высоты могущества. Даже в этот вечер она и ее сторонники зорко следили за своими врагами, прислушивались к их разговорам, обменивались между собой впечатлениями от услышанного и увиденного.

– Мне кажется, что коннетабль никогда не смотрелся так самодовольно, как сегодня, – сказал Дампьер, один из любовников Анны, своему другу графу Мирандолю, – посмотрите, как он обхаживает испанского посла.

– Да, без сомнения, он опять что-то задумал, – ответил граф, – опять какая-нибудь интрига, только я еще не узнал, какая именно. Ясно только одно – интрига касается нашей несравненной Анны.

– А следовало бы непременно узнать.

– Это не так-то легко. Коннетабль – человек крайне осторожный.

Трубы возвестили о приближении короля, королевы, дофина, принца Карла, императора и их свиты.

Пажи остановились у входа в зал, пропуская августейших особ.

Придворные, образуя полукруг, склонились в нижайших поклонах и встретили монархов приветственными восклицаниями.

Два могущественных государя резко отличались друг от друга. Рядом с невзрачным, желчным императором король Франции с доброжелательным выражением длинного и полного лица, несмотря на свое недавнее недомогание, был красивее и величественнее любого доблестного рыцаря в мире.

Перед собравшимися гостями король обратился к императору:

– Сердечно приветствую ваш приезд во Францию. Должен признаться, что ждал его с огромным нетерпением, и для меня он составляет венец сегодняшнего дня. Отпразднуем это знаменательное событие вместе среди наших гостей.

– Трудно передать вам, Ваше Величество, до чего я тронут вашими словами. И да ниспошлет небо конец всем сражениям, отравлявшим всю мою жизнь и портившим наши отношения. Я хочу сделать вам одно признание: я устал и мечтаю о мире.

Король обнял императора. Его примеру последовала королева Элеонора, растроганная до слез встречей с братом. Затем Франциск I представил Карлу V королеву Наварры, дофинессу, принца Карла и своих дочерей.

Наблюдающая за этой сценой примирения Екатерина незаметно рассматривала орлиный хищный профиль низкорослого испанца и добродушное лицо короля, возвышающегося над ним, и подумала: «Не слишком ли соблазнился король обещанием вернуть герцогство Миланское?.. Не преждевременно ли Монморанси, думающий лишь о собственной выгоде, убедил Его Величество бросить своих союзников – немецких протестантов, итальянских принцев и Великого Турка? Интересно, кто кого одурачит в этой игре?» Она прониклась к императору отвращением и сознанием, что этот государь крайне опасен.

Император раскрыл объятия королевскому семейству и воскликнул:

– Великое несчастье, Ваше Величество, и для нас с вами, и для наших подданных в том, что мы не познакомились раньше, ибо тогда война не продлилась бы столь долго.

Придворные дружно приветствовали слова высокого гостя.

После обмена любезностями все устремились к длинному пиршественному столу, уставленному вазами с цветами и разнообразными блюдами. На нем красовались экзотические фрукты, жареные кабаны с яблоками в пасти, фаршированная птица, разнообразные дары моря, включая сочных маленьких лангустов.

Во главе стола стояли два кресла для короля и императора, более высокие и более тщательно изукрашенные, чем остальные.

Во время пира гость мало ел и пил, почти не разговаривал, зато остальные шутили и смеялись от души.

Франциск был, как всегда, обаятельным и радушным хозяином, восхвалял военный талант императора и во время перемены блюд искренне извинялся за неприятное происшествие. Император сдержанно уверял его, что обо всем уже давно забыл. Король перемежал французскую речь испанскими словами, рассказывал смешные истории про своих придворных, ел и пил. Он затмевал всех вокруг: глаза его искрились весельем, улыбка была широкой, смех разносился по всему залу. В присутствии короля другие мужчины, даже значительно моложе и красивее его, становились неинтересными и незначительными.

У Карла же на душе было неспокойно. Он спрашивал себя, не скрываются ли за этой торжественной встречей какие-то зловещие планы и не собирается ли Франциск I, памятуя о мадридском плене, захватить в плен его. После очередной просьбы короля о прощении за внезапный пожар, ему пришла даже мысль, что готовилось покушение на его жизнь. Карл тщательно скрывал свою тревогу, делая это весьма учтиво.

После восхода луны король положил мощные руки на стол, отодвинулся и встал. Все последовали его примеру.

– Теперь пройдемте в зал удовольствий, будем веселиться и радоваться жизни.

Вслед за королем и императором все последовали в самый большой зал дворца. В центре зала был сооружен пятиярусный фонтан. Его окаймляли сотни мерцающих свечей, свет которых окрашивал струи фонтана золотом. Даже большие скульптурные группы древних римлян и Жана Гужона из белоснежного мрамора казались здесь маленькими.

Музыканты заиграли на лютнях и свирелях.

Настал момент представления высокому гостю герцогини д’Этамп. Этой торжественной минуты фаворитка ждала весь день. Она была воодушевлена самыми смелыми замыслами и сочла уместным показать императору: именно она владеет сердцем такого могущественного человека, как повелитель Франции, и повелитель повинуется ей беспрекословно.

По просьбе своей фаворитки Франциск, улыбаясь, представил герцогиню императору.

– Брат мой, эта красивейшая из дам моего королевства советует мне не выпускать вас из Франции. Что вы на это скажете?

Карл V второй раз за этот вечер не на шутку перепугался, с этого момента им окончательно овладела лишь одна мысль: покинуть эту страну и поскорее вернуться в Мадрид. Но император обязан владеть собою всегда и при любых обстоятельствах – об этом Карл V не забывал никогда.

– Если этот совет хорош, то нужно ему последовать, – холодно ответил он и для себя решил: «Необходимо привлечь эту белокурую красавицу на свою сторону. Она может оказаться весьма полезной».

Герцогиня д’Этамп угадала: ее сигнал был понят и принят.

Франциск без всякой скромности поцеловал при всех даму своего сердца и велел ей занять место рядом с собой.

Для короля и высокого гостя установили два трона так, чтобы им удобно было наблюдать за происходящим в зале. Королева Элеонора и королева Маргарита Наваррская разместились возле трона короля, но ближе всех к королю сидела его фаворитка, что немало удивило императора, привыкшего к строгому этикету испанского двора. «Эта прекрасная дама делает все, что ей угодно, и все ей подчиняются, даже король. Должно быть, это даже разумно для того, чтобы во всем был порядок в этом легкомысленном королевстве. Мне искренне жаль мою дорогую сестру, но, видимо, она ко всему уже привыкла. Зато Элеонора – королева!»

Внезапно по незаметному знаку короля в канделябрах потухли свечи, одна из стен зала раздвинулась, и взорам гостей представилась живая мифологическая картина, изображающая классические фигуры римских героев и богинь. Карл V с таким вниманием созерцал происходящее, как будто хотел запечатлеть увиденное в своей памяти. Через некоторое время стена задвинулась, вновь зажглись свечи, как будто все только что увиденное было волшебным сном.

Римских героев и богинь сменили танцовщицы, восхитившие всех великолепным исполнением испанских танцев.

Именитые соперники осыпали друг друга любезностями – особенно изощрялся король и его фаворитка, – мило улыбались, полночи веселились, а под утро, наконец, оказавшись в своих покоях, ни тот ни другой не мог сомкнуть глаз: одному не давал покоя соблазн завладеть Миланским герцогством, другой не мог заснуть от беспокойства за свою жизнь, ведь он оказался в полной зависимости от лояльности государя, которого собирался обмануть.

Вслед за Амбуазом торжественные церемонии и пиры продолжались в королевских резиденциях в Блуа и Шамборе, дворце мечтаний среди гармонии лесов.

По двойной фантастической лестнице, украшенной мириадами ангелочков, фавнов, нимф, химер, гарпий и, конечно же, саламандр, король в сопровождении многочисленной свиты с гордостью за свой неземной рай наслаждений провел гостя на террасу, возвышающуюся над землей, откуда были видны королевские охотничьи угодья, окрашенные осенним багрянцем.

– Это воистину обитель Морганы и Алкены – фей, околдовывающих рыцарей. Я восхищен и изумлен, Ваше Величество, – рассыпался в комплиментах весьма сдержанный в изъявлениях своих чувств Карл V, успевший за несколько дней успокоиться и избавиться от страхов за свою жизнь.

– Проект дворца как замка будущего был задуман великим Леонардо, – пояснил король. – В этом замке я поручил ему подготовку торжеств по случаю свадьбы Лоренцо Медичи, отца моей дорогой Катрин, нашей очаровательной и мудрой дофинессы.

Екатерина одарила короля нежным взглядом – она была благодарна ему за это упоминание.

Император, заметив среди придворных дам Жанну д’Альбре, дочь королевы Маргариты Наваррской, решил польстить сестре короля:

– Мадам, я был бы счастлив женить моего единственного сына, инфанта дона Филиппа, на вашей очаровательной дочери. Дитя мое, ты бы хотела, когда подрастешь, стать королевой Испании?

Не по годам развитая Жанна преклонила колено и поцеловала руку императору:

– Я мечтаю стать женой великого короля.

– Ты дорого себя ценишь, это хорошо, – заметил довольный ответом своей племянницы Франциск.

Спохватившись, что нарушила правила придворного этикета, Жанна присела в низком реверансе перед своим дядей, единственным, кто имел право решать подобные вопросы, и спросила:

– Ваше Величество, вы одобрите этот союз? Мне бы этого очень хотелось.

– Одобряю с радостью, дитя мое!..

Довольная полученным согласием, Жанна обратилась к императору:

– Раз сам король Франции одобряет ваше предложение, значит, оно действительно стоит того. Я согласна стать женой вашего сына, сир.

Франциск и вслед за ним вся его свита рассмеялись.

Карл V улыбнулся и погладил волосы девочки:

– Ты – умная девочка. И мне это по душе.

Герцогиня д’Этамп не скрывала своего удовлетворения по поводу неожиданного для всех предложения императора и была рада за королеву Маргариту. Все складывалось удачно, и к переговорам в отношении женитьбы младшего сына короля Франции можно было, по ее мнению, приступать сразу же по приезде в Париж. У нее возродилась надежда в самое ближайшее время указать своим злейшим врагам их настоящее место при дворе.

Замок Шамбор был любимым местом отдыха Франциска I. Здесь, с радостью удалившись от забот правления, он жил в уверенности, что все идет благополучно, – вдали от Парижа не слышно жалоб. За замком тянулись леса – прекрасное место для отличной охоты на косуль в ясные первые дни ноября. С этой целью король и привез сюда своего соперника. Карл V, хотя и опасался за свою жизнь, все-таки согласился принять участие в королевской охоте, о пристрастии к которой французского короля много наслышан от Монморанси.

Во время предстоящей охоты герцогиня решила покорить сердце императора, который при каждом удобном случае рассыпался в комплиментах прекрасной фаворитке, и сделать его своим союзником. От ее пристального внимания не ускользнуло, что император поддерживает дружеские отношения с коннетаблем. Ей доложили, что они часто уединяются для продолжительных бесед. В сложившейся ситуации ей это было на руку. Монморанси по ее замыслу должен был сам угодить в расставленные ею сети. Низвержение коннетабля означало и ослабление влияния любовницы дофина.

Ранним солнечным утром кавалеры и дамы в ожидании выезда на охоту собрались у главной лестницы дворца. Екатерина издали незаметно наблюдала за происходящим и обратила внимание на двух мужчин в богатых охотничьих костюмах; чуткий слух позволил ей расслышать их слова, хотя говорили они вполголоса. Услышанное насторожило ее, так как напрямую касалось окружения Генриха.

– Разлад между приближенными короля и приближенными дофина растет с каждой неделей, – эти слова принадлежали молодому герцогу Франциску де Гизу, ровеснику Генриха, недавно ставшему его сторонником.

– Вы, мне кажется, слишком мрачно на это смотрите, герцог. Противников надо вовремя застать врасплох, – ответил придворный, лица которого Екатерина не видела, так как он стоял к ней спиной.

– Герцогиня имеет слишком большое влияние на короля, особенно после его болезни, и ей не трудно будет удалить от него тех, кто решился восстать против нее, – возразил герцог.

– Не забывайте, что противники фаворитки очень искусно плетут интриги и очень высоко стоят… Вы скоро убедитесь, что наступило время принимать меры, если мы не хотим, чтобы нас всех разом победили.

Екатерина узнала голос Сент-Андре, ближайшего друга Генриха.

Вокруг в нетерпении всхрапывали лошади.

Весело затрубили охотничьи рога, как только король в сопровождении императора, фаворитки и свиты вышел из дворца и стал спускаться по широкой лестнице.

На фаворитке, которой охота всегда доставляла особенное удовольствие, была черная шляпа с дорогими белыми перьями, прикрепленными бриллиантовой брошью. Черная бархатная маска, предохраняющая от ветра, скрывала ее лицо. Бархатное платье, тоже черного цвета, было отделано кружевами. Спереди бархат расходился и открывал зеленую атласную юбку, расшитую золотыми нитями, что придавало туалету герцогини особую величественность. В руках Анна держала маленький хлыст.

Лицо императора казалось особенно суровым из-за мрачных черных одежд. На короле была, как всегда, яркая одежда из зеленого сукна, расшитая золотом, с большим охотничьим рогом на перевязи.

Руководитель охоты д’Анбо, почтительно поклонившись, доложил Его Величеству, что все готово для выезда на охоту.

Фаворитке подвели белоснежного андалузского иноходца, а королю и императору – горячих вороных коней. Екатерина тоже выбрала себе вороного коня, без посторонней помощи легко вскочила в седло и к изумлению испанского монарха опустила, как заправский наездник-мужчина, ногу в стремя, а правую закрепила у ленчика седла. Она была похожа на отважную воительницу.

«Если дофинесса когда-нибудь станет королевой, она сможет оспорить у мужчин право управлять государством», – внезапно подумал Карл V.

Придворные кавалеры помогли дамам и фаворитке взобраться на коней и сесть в большие громоздкие кресла. Едва Анна д’Этамп опустила ноги на дощечку, как принцу Карлу, который изо всех сил старался развлечь хмурого императора, пришла в голову весьма странная идея: он неожиданно прыгнул на его лошадь и, крепко обхватив его руками, громко крикнул:

– Сир, вы – пленник!

Карл V, и без того бледный, совсем помертвел: его предчувствия и страхи оправдывались!

«Эта выходка принца может перечеркнуть все мои планы!» – ужаснулась фаворитка и немедленно оказалась рядом с императором.

– Государь, все это просто шутка, не более! – пролепетала она.

– Сир, шутки молодых людей не всегда отличаются хорошим вкусом! – попытался загладить вину младшего сына король и приказал своему любимцу немедленно удалиться.

Император с трудом улыбнулся.

Блестящая кавалькада под звуки охотничьих рогов выехала со двора и вскоре приблизилась к густому лесу, уже покрытому яркой опавшей листвой. Всю дорогу король и фаворитка пытались разрядить обстановку, вызванную нелепой выходкой принца Карла.

Только к концу охоты, когда им лично была убита наповал косуля, Карл V успокоился и настроение его заметно улучшилось. Он захотел вымыть руки. Паж короля тут же стал лить ему на руки из серебряного кувшина чистую воду, а герцогиня д’Этамп, старавшаяся всегда быть рядом, лично подала полотенце. Поблагодарив герцогиню, он снял с пальца перстень, украшенный великолепным бриллиантом, и как бы случайно его уронил.

Фаворитка приказала немедленно поднять бесценное сокровище и, взяв перстень из рук пажа, протянула его императору.

Именно этого и ожидал хитрый монарх.

– Я прошу вас, мадам, оставить этот перстень себе. Я не смею забрать его из столь прекрасных рук.

Все взоры были прикованы к фаворитке и Карлу V, который лично надел свой подарок на ее палец.

Екатерина, внимательно приглядывающая и за Дианой, и за Анной, не сомневалась, что она умнее и проницательнее обеих интриганок вместе взятых. Наблюдая в этот день за Анной, заигрывающей с недавним непримиримым врагом Франции, она вдруг уверилась, что этот союз фаворитки и императора ни королю, ни Генриху, уже побывавшим в испанском плену, добра не принесет. Но ее опасения навряд ли кому-нибудь сейчас интересны. Ее час еще не пробил!..

Франциск, привыкший сам осыпать подарками прекрасных дам, даже не заподозрил, что жест его гостя – не просто обычная любезность. Король был рад, что охота закончилась успешно и все возвращались в замок в прекрасном настроении.

Через несколько дней состоялся торжественный въезд императора в Париж. Дофин и принц Карл гарцевали рядом с императором. Над ним возвышался балдахин с вышитым золотым орлом. Впереди кортежа скакал коннетабль, подняв высоко над головой обнаженную королевскую шпагу.

В этот же вечер за столом переговоров император обещал решить вопрос о герцогстве Миланском, как только накажет своих непокорных подданных.

Монморанси ликовал: эта договоренность отмечала триумф партии мира.

Проехав через Францию и жестоко усмирив мятежников, Карл V уже не нуждался в дружбе с этой страной и изменил свое решение, невозмутимо заявив, что Франциску следует отказаться от всяких претензий на Милан.

Потрясенный полученным известием король немедленно вызвал к себе коннетабля.

Лицо Франциска, сидевшего за столом, было пугающе багровым. Находившаяся рядом фаворитка пыталась его успокоить. Но ее слова тонули в гневных возгласах короля. Возле них с угрюмым видом стоял молчащий дофин, присутствие фаворитки явно раздражало его. Она видела красноречивые взгляды Генриха, полные неприязни, но уходить не собиралась.

Остановив суровый взор на вошедшем коннетабле, король резким жестом указал на лежащее на столе послание.

– Стоило Карлу подавить мятеж, как планы его тут же изменились. Этот лжец не без вашей помощи, монсеньор, изволит насмехаться надо мной.

Монморанси и Генрих обменялись понимающими взглядами, что не ускользнуло от наблюдательной фаворитки.

В послании, которое коннетабль быстро пробежал глазами, император, помимо Милана, ставил вопрос о возврате Савойи и Пьемонта их законному владельцу, герцогу Савойскому.

Король грохнул кулаком по столу. Анна попыталась поймать его руку, но он ее выдернул.

– Он помахал Миланом перед моим носом и даровал герцогство своему сыну Филиппу. И еще требует возврата Пьемонта!.. Это неслыханная наглость!.. Почему вы не уничтожили его армию? Всю, до единого солдата? Теперь я начинаю думать, что удачный момент был проигнорирован вами специально… А я воздал вам почести как победителю…

Франциск вдруг тяжело задышал и приложил руку ко лбу, – у него закружилась голова.

– Успокойтесь, Ваше Величество, или я вынуждена буду послать за врачом, – сказала Анна со свойственной ей твердостью.

Король повиновался, ненадолго замолчал, заставил себя дышать медленнее. Когда он заговорил снова, его слова звучали уже твердо и обдуманно.

– Я сделаю лучше, – он взглянул на Монморанси, – Карлу придется усвоить, что нельзя протягивать нам одну руку, а другой нас предавать. Я никогда не прощу вероломного испанца и накажу его по заслугам. Я прикажу Королевскому совету разобраться, почему вы настаивали на торжественном приеме императора и добились от меня согласия на его проезд по территории Франции.

Монморанси был не в состоянии больше сдерживаться. Он потерял всякое терпение.

– Ваше Величество, я нуждаюсь в отдыхе и прошу вашего разрешения позволить мне на некоторое время удалиться от двора.

– Я возражаю! – подал наконец свой голос дофин. – Вы нужны мне!

Король колебался. Он еще продолжал сохранять к коннетаблю дружеские чувства и доверие.

– Я нахожу в вас только один недостаток: вы не любите тех, кого люблю я. Можете идти. О своем решении я сообщу позднее.

Как только Генрих и Монморанси, оскорбленный до глубины души, удалились, Анна приступила к давно намеченной атаке.

– Это великий плут, Ваше Величество! Он обманул вас, убедив, будто император отдаст герцогство Миланское, хотя сам был уверен в обратном. Не сомневаюсь, что Монморанси давно знал об обмане. Вы абсолютно правы: он специально не уничтожил армию императора в Авиньоне, хотя для этого были более чем благоприятные условия. Более того, во время визита Карла V он слишком много времени проводил наедине с ним. Император даже несколько дней гостил у него. Монморанси и Генрих не заинтересованы, чтобы Милан достался вашему младшему сыну. Разве вы не замечаете, как они дружны? Даже ушли вместе. Я уже давно подозреваю, что они интригуют против вас. Вам, своему благодетелю, коннетабль предпочитает дофина и цинично, ни от кого не скрывая, живет надеждой на будущее.

Внемля советам фаворитки, король немедленно принял меры предосторожности: вновь возобновил переговоры с немецкими протестантами, пообещал свою племянницу, Жанну д’Альбре, в жены самому опасному из них герцогу Кпевскому, разорвав одним махом нити, протянувшиеся между его любимой сестрой Маргаритой и Карлом V; направил опытного дипломата Анторио Ринконе восстановить дружеские отношения с султаном Сулейманом. Сближение с врагами императора, турками и немецкими принцами, свидетельствовало о возобновлении политики, противоположной той, что поддерживали Монморанси и Генрих вместе с Дианой де Пуатье.

Монморанси исподтишка пытался расстроить планы своего повелителя: коннетабль передал Карлу V письма, адресованные королю немецкими принцами.

Король приказал своим секретарям больше не пользоваться шрифтом, данным им коннетаблю, и не передавать ему корреспонденции от послов и принцев.

Отныне окончательный разрыв с императором стал неизбежным. Отставка Анна де Монморанси тоже.

К ярости Генриха и Дианы де Пуатье и к радости Анны д’Этамп король приказал коннетаблю Франции удалиться в загородный замок.

Торжествующая Анна д’Этамп немедленно добилась оправдания адмирала Шабо де Бриона и его восстановления в Королевском совете. Уступая ее мольбам, король простил адмиралу долги, которые тот должен был уплатить.

В один из дней Генрих решительно направился в покои Екатерины, чтобы заставить ее прекратить всякие отношения с герцогиней д’Этамп.

Он вошел без предупреждения, резко захлопнул дверь; пламя свечей дрогнуло на сквозняке.

Екатерина вопросительно взглянула на мужа.

– Хочу довести до вашего сведения, – сухо произнес он, словно она была для него совершенно посторонним человеком, одним из его подчиненных, – что госпожа д’Этамп стремится превратить моего младшего брата в моего злейшего врага. Если бы ей удалось женить Карла на дочери императора, как задумали без согласия со мной она и король, он стал бы для меня самым опасным врагом. В случае смерти отца, мой брат пообещал сделать ее правительницей Нидерландов, если она поможет ему жениться на инфанте. За это она снабжала его деньгами, настраивала и продолжает настраивать отца и брата против меня.

Начатый разговор не предвещал ничего хорошего.

– Я… понимаю… – робко произнесла Екатерина.

– Катрин, ты очень догадлива… Запомни раз и навсегда, фаворитка короля – мой злейший враг. С ее подачи король изгнал коннетабля, в мудрых советах и поддержке которого я нуждаюсь… Они вдвоем хотят лишить меня всякой надежды на власть. Прекрати общаться с госпожой д’Этамп и заниматься двурушничеством.

Эти слова больно ударили по самолюбию Екатерины.

– Анри, ты обвиняешь меня в двурушничестве? – воскликнула она.

Генрих сказал все, что хотел, и стремительно удалился. Расстроенная Екатерина даже не успела объяснить ему, что вынуждена ежедневно общаться с фавориткой короля по указанию его любовницы Дианы де Пуатье во имя его же блага.

Остановить герцогиню д’Этамп было уже невозможно: она готовила коннетаблю и его союзникам еще одно публичное оскорбление.

Из-за обмана Карла V Жанне д’Альбре предстояло стать супругой герцога Клевского.

Свадебное платье невесты из позолоченной ткани, расшитой бриллиантами, было таким тяжелым, что под его тяжестью несчастная девочка с трудом сдерживала слезы во время свадебной церемонии. В эти минуты своей величайшей трагедии она завидовала всем: дофинессе, которой пренебрегал и изменял муж; погибшему дофину Франциску, давно покоившемуся в могиле, зато избавившемуся от лживого двора, полного интриг; дофину Генриху, страстно влюбленному в Диану де Пуатье.

Король Франциск, уставший от непокорности племянницы, которая категорически не соглашалась на этот брак, бросала вызов всем, даже любимой матери, заявляя, что она вместе со своим братом хочет ее заживо похоронить, сам вел невесту к алтарю. Короля сопровождали принцы, кардиналы, послы, королева Элеонора и ее фрейлины. По совету герцогини д’Этамп призвали и Монморанси, чтобы он собственными глазами увидел крушение своей политической карьеры и наконец публично был сброшен с пьедестала.

Непокорная и своевольная невеста категорически не желала мириться со своим поражением. Во время шествия брачной процессии она подняла заплаканные глаза на короля и тихо проговорила:

– Ваше Величество, я не могу идти. Платье слишком тяжелое. Мне дурно!

Франциск подал знак Монморанси приблизиться к нему и приказал:

– Отнесите принцессу к алтарю!

Великий коннетабль Франции побледнел: король публично оскорбил его, величайшего полководца страны. Поколебавшись мгновение, он поднял невесту своими могучими руками, шагнул вперед и поставил рядом с герцогом Клевским.

Анн де Монморанси вынужден был исполнить обязанности лакея – ослушание приказа короля грозило тюрьмой, – а ведь он считал себя самым значительным лицом после короля.

На следующий день он покинул двор Франциска I навсегда.

Пришел черед торжествовать герцогине Анне д’Этамп: Монморанси лишился королевской милости, адмирал Шабо де Брион вновь ее обрел.

Публично нанесенное королем оскорбление коннетаблю повергло в замешательство его сторонников. На этот раз фаворитка короля выиграла, любовница дофина потерпела поражение. Екатерина наблюдала.

3. Цена борьбы

Простившись с Генрихом и Дианой, не сказав больше никому ни слова, Анн де Монморанси уехал из Парижа и поселился в своем замке в Шантильи, рассуждая о неблагодарности монархов и призрачности счастья.

Выиграв битву по устранению коннетабля, фаворитка первые дни наслаждалась сознанием одержанной победы. Однако на смену торжеству вскоре вновь пришло беспокойство – покой в душе, как и мир в государстве, долгим не бывает. С одной стороны она добилась своей цели: удалив Монморанси от двора, она унизила Диану и отомстила ей за адмирала Шабо де Бриона. С другой стороны, одержанную победу вскоре она сочла не окончательной, ибо планы на брак принца Карла и дочери императора рухнули. Эта новость на какое-то время сразила герцогиню д’Этамп, но ненадолго. Нужно было вновь начинать борьбу.

Власть могла ускользнуть из ее рук, если она вовремя не устранит Диану и Генриха, который был ей более чем неприятен. Теперь ее задачей стало сломать жизнь дофину и добиться, чтобы наследником престола стал принц Карл, убедить короля, что возвышение младшего любимого сына поможет укрепить трон. Мысль, что король любит только ее и целиком принадлежит ей, наполняла фаворитку уверенностью в осуществлении всех своих замыслов.

Хитрая герцогиня умела так ловко и искусно убеждать короля в принятии различных решений, что ей часто казалось, будто это она сама отдала тот или другой мудрый приказ.

В честь свадьбы своей племянницы и герцога Клевского король устраивал традиционный турнир и празднества. Во время предстоящего турнира герцогиня д’Этамп, уверенная, что дофин будет сражаться в честь Дианы де Пуатье, игнорируя, как всегда, собственную жену, очень осторожно решила затеять новую дипломатическую игру, все ходы которой ей еще предстояло тщательно продумать.

Вечером перед турниром, когда она по переходам и коридорам Лувра спешила в покои короля, ни на кого не обращая внимания, она, едва переступив порог большой галереи, от неожиданности вздрогнула, отступила назад и остановилась, словно окаменев. В другом конце галереи показался принц Генрих, явно направляющийся в покои своей любовницы, которая накануне специально к завтрашнему турниру возвратилась из Сен-Валье в Париж.

Дофин был один, без свиты. Оскорбленный и обвинительница впервые после изгнания коннетабля встретились лицом к лицу, разделенные всего лишь сотней шагов. Генрих тоже остановился от неожиданности. С минуту они оба, словно завороженные, смотрели друг на друга и не двигались.

Перед Генрихом застыла с выражением ненависти на лице вдохновительница преступных интриг, которые отобрали у него мудрого наставника, которые подогревали в душе отца неприязнь к сыну и подготавливали почву для устранения его от управления государством. Генрих испытывал к этой женщине глухую неприязнь и отвращение. Пока он больше ничего с ней не мог сделать, только ненавидеть. Но вернулась Диана, и он воспрял духом. Она предусмотрительно укрепила его связи с всемогущими Гизами. Вокруг него при ее содействии теперь образовалась столь сплоченная группа, что этой мерзавке и отцу скоро придется считаться с ними. Напрасно ничтожная фаворитка думает, что он обречен в скором времени потерять всякое влияние в государстве.

Охваченная вихрем смятенных чувств и мыслей, Анна д’Этамп на мгновение растерялась и испытывала настоящий страх. Она ждала. Вернуться назад в свои покои – значит обратиться в бегство. Подавив эту жалкую мысль, она нерешительно сделала первый шаг, затем смело двинулась вперед к стоящему перед ней Генриху.

Генрих смотрел, как фаворитка идет ему навстречу, и положил руку на рукоять своей шпаги. Если бы она не была женщиной, он, не задумываясь, разрубил бы ее на части. И это было бы справедливо!.. Он решительно пошел ей навстречу.

Поравнявшись с дофином, герцогиня вдруг в каком-то внезапно охватившем ее смятении склонилась в низком реверансе. Для нее объект ее ненависти оставался пока еще наследником престола, перед которым должны склоняться все.

Дофин не ответил на приветствие. Его рука еще сильнее стиснула рукоять шпаги. Он прошел мимо фаворитки, не оглядываясь, и даже не удивился такому почтительному приветствию.

Когда Генрих удалился, оцепенение, охватившее Анну д’Этамп, тут же рассеялось, она, словно очнувшись, испытала какую-то внезапно охватившую ее радость и тут же подумала: «Дофин сам стремится угодить в мои сети. Это судьба».

Герцогиня д’Этамп изменила маршрут и вернулась в свои покои. Во дворце ей был отведен целый ряд комнат, убранных с королевским великолепием.

В эту ночь она долго не могла уснуть и наконец придумала, как ей избавиться от наследника престола. План ее был поистине макиавеллиевским: объявить войну Карлу V под любым предлогом – то, что этот предлог в ближайшее время представится, она не сомневалась, – и отправить принца Генриха в самое опасное место с недостаточными боевыми силами, при этом сообщить императору все сведения, необходимые для внезапного нападения и уничтожения позиций, обороняемых войсками под командованием престолонаследника.

То, что подобное предательство может грозить Франции небывалой катастрофой, фаворитку короля абсолютно не волновало. Главное, погубить дофина, любовника ненавистной ей соперницы.

Когда Генрих явился к ожидающей его Диане, он был взволнован и подавлен.

– Диана, всякий раз, когда я вижу эту женщину, мне кажется, что я запутался, подобно Тесею, в Лабиринте, из которого нет выхода. И только ты, словно Ариадна, даруешь мне нить, помогающую найти правильную дорогу. На завтрашнем турнире я докажу отцу и брату Карлу, на чьей стороне сила и победа. Тебе, моя богиня, воздадут почести храбрейшие рыцари королевства. В твою честь я устрою парад оружия.

Их любовь, на которой строила свою политику Диана, в этот вечер, после краха карьеры коннетабля, получила торжественное подтверждение. Диана любовалась своим Генрихом, нежным и верным рыцарем, жаждущим побед на полях сражений во имя своей Прекрасной Дамы.

К турниру Екатерина решила подготовиться особенно тщательно.

Накануне, стоя в центре комнаты, она производила смотр всех своих платьев, которые камеристки доставали ей из больших позолоченных сундуков. Разноцветные атласы и бархаты, шуршащая тафта, парча – все, что можно предложить для украшения женщины, заполняло комнату.

– Не это! И не это! В этом меня уже видели на последнем балу! В этом я выгляжу старше, почти ровесницей Диане! Поищите еще! Анна д’Этамп два раза в день появляется в новом наряде!..

Наконец она выбрала бархатное платье цвета спелых вишен, которое застегивалось под грудью, открывая атласную юбку светло-розового цвета.

Платье было великолепным. Теперь Екатерина не сомневалась, что на турнире, где дамы будут блистать своими нарядами, она возьмет реванш.

Праздник обещал быть пышным. С самого утра нарядно одетые горожане спешили к месту грандиозного состязания. Непрестанно звонили колокола всех церквей, на каждом перекрестке музыканты и певцы воспевали жизнь во Франции, самом красивом королевстве мира, которым правил самый мудрый и просвещенный король. Город напоминал переливающуюся всеми цветами живую фреску.

На площади перед ристалищем для участников турнира были установлены разноцветные палатки. Желающих сразиться странствующих рыцарей спешивали одного за другим.

Конюшие и пажи покрывали лошадей яркими попонами.

Для королевского семейства и их приглашенных была установлена большая трибуна, задрапированная пурпурной и золотой тканью. Троны короля и королевы находились на возвышении в центре. С каждой стороны по всей длине ристалища были возведены балконы. Дамы и юные девушки из знатных семейств разместились здесь в сопровождении супругов, отцов и любовников. Они образовали разноцветную гирлянду, феерическая, сказочная роскошь которой, выставленная напоказ, была достойна изысканного королевского двора Франциска I.

Под звуки серебряных труб вышли знаменосцы с разноцветными, развевающимися на ветру флагами, и герольды возвестили о прибытии короля, королевы и новобрачных.

Король улыбкой и жестами отвечал на приветственные крики. Новобрачных встретили не менее восторженно, чем короля. Екатерине было жаль маленькую строптивую Жанну.

«Ничего, придворные дамы быстро научат ее повиновению», – усмехнулась она, наблюдая за грустной принцессой. Взгляд ее на мгновение остановился на фаворитке, которой король любезным жестом позволил занять место слева от себя, затем она незаметно перевела его на Диану де Пуатье.

Сердце Екатерины сжалось: никогда она не достигнет такого совершенства, в какие бы наряды ни рядилась! Диана де Пуатье была единственная и неповторимая!.. Неувядающая красавица восседала в окружении могущественного клана Гизов.

Предусмотрительная Диана была истинной женщиной и поэтому не могла позволить себе обойтись без надежных союзников. Наблюдая стремительное возвышение лотарингцев, она пришла к выводу, что лучше ей и дофину опереться на этих популярных в народе принцев, не менее победоносных, чем Монморанси, полководцев, прелатов, истинных, как она сама и Генрих, католиков, мало-помалу превратившихся в глав французской церкви, обладателей несметного состояния, чем на изгнанного коннетабля.

Снова зазвучали трубы и появились рыцари, готовые встретиться лицом к лицу в поединке.

Дофин в предвкушении схватки был оживлен, звуки труб его преобразили. Он жаждал доказать отцу, который, казалось, о нем вовсе забыл, на что способен, но, главное, жаждал отомстить за изгнание своего друга и наставника и унижение несравненной Дианы любовницей отца. Военные игры и состязания были его родной стихией, победы на турнирах ему были дороже, чем на настоящем поле брани. Высокого роста и крепкого телосложения, облаченный в рыцарские латы и шлем с султаном из белых и черных перьев – цветов дамы его сердца Дианы де Пуатье, он производил впечатление легендарного исполина. В руках он держал знамя с монограммой: две заглавные буквы «С» внутри буквы «Н», соединенные и элегантно развернутые в разные стороны, помещенные в овал, разделенный поперечной чертой, прорезающей вертикальные линии буквы «Н». Одна из букв «С» являла собой символ его брака с Екатериной. При этом вторая буква «С» была воспроизведена таким образом, что, пересекаясь с вертикалями «Н», превращалась в букву «D», первую букву имени Диана.

Анна тут же обратила внимание короля на этот шедевр двусмысленности:

– На что может надеяться бедная Катрин, – тихо произнесла Анна, – если ваш сын тесно сплетает в этой монограмме на всеобщее обсуждение жену, любовницу и себя. Это вызов вам за устранение его друга Монморанси. Вы должны объяснить сыну, в чем состоит его долг перед вами, государством и супругой.

Франциск, чье внимание было сосредоточено на арене, со снисходительной улыбкой отреагировал на слова своей любовницы:

– Мадам, прекратите испытывать неприязнь к женщине, которая значительно старше вас.

– И на двадцать лет старше вашего сына, – не сдавалась Анна. – В своем ли уме вдова сенешаля и наследник престола? Неужели вы потерпите при своем изысканном дворе выходки сына, похожие на поведение простолюдина?

– Вернемся к этому разговору позднее. На нас уже обращают внимание. Я почти с вами согласен. В ваших словах безусловно есть здравый смысл. Поведение дофина оставляет желать лучшего.

Монограмма на знамени дофина завладела вниманием не только фаворитки короля.

Екатерина, сохраняющая невозмутимый вид, слышала, как венецианский посол спрашивал у посла герцога Клевского, что бы это значило. И увидела, как посол в ответ только пожал плечами и показал жестом, что это выше его понимания.

Состязания начались со скачек с кольцами. Столб, с перекладины которого свешивались кольца, отстоял на две трети дистанции от ее начала. Рыцарям предстояло галопом пройти первую треть, проскакать вторую и, на всем скаку проносясь мимо столба, концом копья снять кольцо. Самым сложным в этих состязаниях было то, что древко копья не должно было касаться плеча; держать копье требовалось строго горизонтально, локоть при этом должен быть поднят выше головы. Последняя треть арены преодолевалась рысью. Победитель получал жемчужное ожерелье – дар королевы Элеоноры.

Дофин на вороном коне, покрытом бархатным ало-красным чепраком, был самым ловким всадником среди всех. Он управлял копьем с поразительной уверенностью и очень редко бил мимо кольца. Младший брат старался не отставать от старшего. Был момент, когда у принца Карла оказалось больше на одно кольцо, а снять оставалось еще четыре.

К огорчению короля и фаворитки принц Карл промахнулся четыре раза подряд. Приз достался дофину!

Принимая из рук королевы ожерелье, Генрих с грустью взглянул на Диану. Дар королевы Элеоноры он вынужден был преподнести юной Жанне д’Альбре. Екатерина с облегчением вздохнула: «Хорошо, что не вдове сенешаля!» Жанна, дочь Маргариты Наваррской, которой дофинесса восхищалась и с которой была дружна, в отличие от матери раздражала ее своей прямолинейностью. Увидев впервые Жанну д’Альбре при дворе, Екатерина с первого взгляда испытала к ней неприязнь, и это ничем не объяснимое чувство заставило ее насторожиться. С точки зрения Екатерины, девочка была глупа и опасна в своей откровенности и отсутствии дипломатического такта. Однако она проявила силу характера, когда ее заставляли выйти замуж за герцога Клевского. Лицо Жанны говорило об исключительной силе характера его обладательницы. Она решила следить за каждым ее шагом, чтобы понять, почему она предчувствует, что Жанну д’Альбре следует опасаться.

Гром рукоплесканий, которым закончилось первое состязание, вывел Екатерину из задумчивости. Все вокруг восхищались ее мужем.

– В бою верхом Генриху, пожалуй, нет равных! Как он виртуозен в обращении с оружием! – воскликнула королева Элеонора, радуясь за пасынка, к которому с первого дня их знакомства в испанском плену испытывала сострадание и нежность.

Любая похвала в адрес дофина вызывала в короле раздражение. Он резко прервал супругу:

– Лучше бы ему не было равных в искусстве управлять государством, а для этого нужен живой и дерзкий ум, которым дофин, к сожалению, в отличие от младшего брата не обладает.

Королеве Элеоноре стало искренне жаль Генриха. Она с грустью подумала: «Франциск предпочитает веселого и остроумного Карла немногословному и мечтательному Генриху и сожалеет, что по воле обстоятельств вынужден признать его наследником престола. Во многом виновата герцогиня д’Этамп. Король смотрит на мир глазами этой вероломной и алчной женщины. Это она убеждает короля, что Генрих мало годится в наследники престола могущественного государства, а вот Карл – гораздо больше. Как бы не накликала она беды на обоих братьев!»

После красивой борьбы начался поединок, во время которого рыцари приглашали друг друга померяться силами, чтобы в результате выбить противника из седла. Тяжесть лат не позволяла упавшему самостоятельно подняться, и, прикованный к земле, он вынужден был признать себя побежденным.

Дофин был сильным и ловким и одолел всех своих противников: он отстоял сражение в борьбе против семи соперников подряд, после чего охотников померяться с ним силами уже не находилось.

– Кто еще желает сразиться со мной? – вновь бросил дофин вызов рыцарям.

Над ристалищем повисла тишина.

Генриха уже собирались объявить победителем, когда перед ним предстал его младший брат Карл.

Франциск недовольно сдвинул брови и громко крикнул:

– Карл, ты хочешь померяться силами с братом?

– Да, и получить в награду поцелуй от прекрасной герцогини д’Этамп.

– Если ты хочешь получить этот поцелуй, попробуй, добейся! – закричал охваченный гневом Генрих. – Я постараюсь не допустить этого!..

– Это мы посмотрим!.. – ответил на вызов Карл.

Противники взяли разбег и ринулись вперед. Завязавшийся поединок не был галантным. Братья дрались злобно и яростно. Это была борьба без уступок. Они обменялись несколькими точными ударами, и зрители приветствовали братьев громкими рукоплесканиями.

Поединок не на шутку встревожил Екатерину, ее охватило предчувствие надвигающейся непоправимой беды, нависшей над Генрихом. До сих пор она смотрела на турнир, как на захватывающее зрелище, но теперь видела, что Генрих до крайности возбужден. Это был поединок ненавидящих, стремящихся уничтожить друг друга братьев.

Торжественный воинственный голос турнира сопровождал схватку звуками труб, флейт и оглушительными фанфарами.

Братья вновь сошлись на середине поля. Копья их столкнулись и обломались. Принц Карл, выронив обломок, зашатался и, не успев схватиться за луку седла, упал.

Генрих же остался недвижим.

Младший брат был побежден старшим и лежал поверженный у его ног.

Анна тут же не преминула заострить внимание короля на случившемся:

– Мой великий и справедливый король, надеюсь, вы убедились воочию, как велика ненависть дофина к своему младшему брату.

Франциск слушал свою любимую интриганку и где-то в глубине его души зарождался страх за жизнь обожаемого Карла.

Диана тоже испугалась за Генриха и решила сразу же после турнира уговорить его никому не доверять, до поры до времени скрывать от всех свои чувства и особенно мысли и стараться держаться подальше от младшего брата, короля и фаворитки.

Приз опять достался дофину.

Генрих подошел к Диане де Пуатье, на глазах у всех преклонил перед ней колено и надел ей на палец выигранный им перстень с большим рубином.

Екатерина побледнела от негодования.

Герцогиня д’Этамп наклонилась к ней и вполголоса проговорила:

– Гаспар де Таван советует отрезать нос неувядающей Диане. Я нахожу его совет заслуживающим внимания.

– Нужно иметь терпение, Анна! Всему свое время. А за совет спасибо.

Как обычно, Екатерина делала вид, что не замечает того внимания, которое муж публично оказывает Диане де Пуатье. Она неукоснительно следовала однажды выбранной тактике поведения: слушай, смотри и молчи, если хочешь жить в мире. С безмятежной улыбкой на лице дофинесса заговорила с придворными дамами о ловкости, какой блеснул на турнире дофин.

По окончании празднеств Гийом де Ла Марк, герцог Клевский вернулся в свои земли. Он уехал один, а его маленькая супруга вновь отправилась в обитель Плессиле-Тур. Этот брак обеспечивал королю Франции поддержку, необходимую в случае возобновления военных действий на границе с Нидерландами.

После шумных свадебных торжеств насыщенная интригами придворная жизнь вновь начала настойчиво заявлять о себе.

Когда Анне д’Этамп доложили о приходе адмирала Шабо де Бриона, возвратившегося к королевскому двору, она сидела в кресле и разглядывала себя в высоком овальном зеркале, как будто хотела убедиться, что не утратила былой красоты. Светло-голубое платье с фламандскими кружевами так шло ей, что она с удовольствием любовалась собой.

«Если я в ближайшее время не расправлюсь с Генрихом и Дианой, они со временем расправятся со мной», – эта мысль неотступно преследовала ее.

Она сгорала от нетерпения в ожидании часа, когда можно будет приступить к осуществлению плана по устранению дофина. Претворение замысла в жизнь несколько затягивалось: у Франциска не было пока причин немедленно объявить войну Карлу V. Дальновидный политик, он неторопливо обзаводился новыми союзниками: вслед за герцогом Клевским к французскому лагерю примкнули Дания, Швеция, Шотландия.

От недремлющего ока герцогини ничто не ускользало. Она ежедневно выслушивала своих верных осведомителей, делала выводы и выжидала. Интуиция подсказывала ей, что причиной конфликта с императором станут возобновившиеся отношения Франции с турками, которых император люто ненавидел. Известия из Турции до вчерашнего дня радовали короля: посол Антонио Ринконе и сопровождавший его агент, генуэзский капитан Чезаре Фрегозе, объяснили Сулейману Великолепному, по каким причинам король Франции позволил их общему врагу Карлу V пересечь территорию своего государства.

Султана, хоть и не без труда, удалось убедить и добиться согласия возобновить военные действия против императора. Все с нетерпением ждали возвращения послов из Стамбула.

Во время вчерашнего застолья король был хмурым и на вопрос фаворитки, что так разгневало Его Величество, сообщил собравшимся взбесившую его новость, полученную из лагеря императора: Карл V обвинял короля Франции в том, что тот де поклялся турецкому султану Сулейману отрицать Божественную природу Христа и девственность Пресвятой Девы Марии, зарезать свинью в купели и совершить развратный акт на алтаре.

Анна возликовала: ей показалось, что наконец-то подходящий момент представился.

– Ваше Величество, – гневно произнесла она, – эта гнусная клевета не должна оставаться безнаказанной. Императора следует проучить.

Но герцог Клод де Гиз, словно разгадав мысли фаворитки, резко возразил:

– Это обвинение столь преувеличено и смехотворно, что на него не стоит даже обращать внимания, а тем более создавать конфликт.

Король в конце концов рассмеялся и согласился с герцогом, что на подобные глупости даже реагировать не стоит. Это ниже королевского достоинства.

Продолжая любоваться своим отражением в зеркале, Анна мечтала, чтобы поскорее появились причины объявить войну Карлу V, которые позволят отправить Генриха в самое пекло битвы. Теперь при дофине вместо коннетабля Монморанси находится с ее подачи маршал д’Аннебо. А уж с этим воякой она всегда сумеет договориться.

В зеркале она увидела вошедшего адмирала Шабо де Бриона, тут же обернулась и приветствовала его ласковой улыбкой. Произошло столько событий после их последней встречи перед его опалой, что он посчитал необходимым непременно увидеть ее и выразить свою благодарность.

Несмотря на пережитое, лицо адмирала – любезное и полное достоинства – представляло его как человека придворного, никогда не терявшего присутствия духа.

С величайшей куртуазностью склонившись перед Анной, он сказал:

– Я явился просить прощения за все хлопоты, которые вам доставил, и поблагодарить за оказанную поддержку.

Он прижал протянутую ему руку к губам.

– Извольте сесть! – повелела герцогиня.

Адмирал исполнил приказание.

– Я рада вашему возвращению. Ваше умение приводить сложные дела к осуществлению сейчас как раз пригодится. Я хочу поговорить с вами об одном замысле, что снова доказывает, насколько велико мое доверие к вам.

Герцогиня посвятила адмирала в свои планы низвержения дофина и нашла полную поддержку с его стороны. Осталось только добиться от короля, чтобы адмирал занял при дворе место коннетабля и дождаться начала войны. В том, что война не за горами, адмирал не сомневался.

– Карл V находится на краю пропасти. Под Алжиром император потерпел сокрушительное бедствие. Едва он начал осаду этого гнезда берберийских корсаров, как сильнейшая буря рассеяла и уничтожила большую часть его флота, вынудив обратиться в паническое бегство. Турки не замедлили высадиться в Италии и теперь вновь обрели власть над Средиземноморьем. Кольцо врагов вокруг императора замкнуто. Не сомневаюсь, что король совсем скоро устанет от развлечений, воспользуется благоприятной ситуацией и бросит боевой клич.

Случай, весьма желанный для герцогини, наконец, несколько месяцев спустя представился: два посла Франциска I, Чезаре Фрегозе и Антонио Ринконе, были убиты под Павией по приказу маркиза Дель Васто, управляющего Миланом от имени Карла V.

Это убийство являло собой казус белли.

В Париж вскоре прибыл сам исполнитель убийства французских послов маркиз Дель Васто, которому при дворе незамедлительно был назначен прием.

В зале мира глава дипломатического корпуса доложил королю:

– Маркиз Дель Васто, управляющий Миланом от имени императора Карла V.

Франциск I, увенчанный короной, поднял на посланца императора хмурый властный взгляд.

– Нас крайне огорчили недавние события, произошедшие в Павии, – холодно произнес король.

Сделав вид, будто принял извинения маркиза и его сюзерена, король Франции немедленно отдал приказ привести в боевую готовность армейские подразделения.

В этот же вечер герцогиня д’Этамп поспешила в покои короля.

Король был занят чтением посланий.

Анна нежно прижалась к Франциску и позволила ему поцеловать себя. Кто знал фаворитку, тот сразу же заметил бы, что она явно преследует какую-то важную для себя цель.

Но король видел в ней только самую красивую, самую умную и самую желанную даму в своем королевстве.

– Ваше Величество, вы не жалеете себя, работая в столь поздний час. Ваше здоровье может пострадать от этого. Франции нужен здоровый король.

– Для будущего Франции я готов пожертвовать всем. Работать приходится тем больше, чем больше задач ставишь перед собой.

– Могу ли я узнать, чем вы заняты в данную минуту?

– Я думаю о назначениях в армии. Вынужден произвести тщательный расчет, чтобы избежать поражений, к которым может привести вражда между моими сыновьями.

– Вы правы, в этом вопросе следует проявить особую осторожность. Генрих не любит Карла и не заинтересован в возвышении младшего брата.

Франциск оторвался от чтения и залюбовался Анной. Она была частью его жизни – той частью, без которой он не мог обойтись. Узнавая об ее изменах, он лишь пожимал плечами, не то что Генрих VIII, английский король. У него Анна давно бы лишилась своей прелестной белокурой головки.

– Вы прекрасно выглядите, мадам.

– А вы, Ваше Величество, к сожалению, выглядите не лучшим образом. У вас усталый вид.

Он поцеловал ее руку.

Черты лица Анны стали нежными. Она чувствовала, что близка к цели.

– Франциск, ты так любишь Карла, постарайся, чтобы на этой войне он проявил себя с самой лучшей стороны и превзошел старшего брата в воинской доблести.

– Но я еще не решил вопроса о целесообразности начала войны в ближайшее время.

– Мне кажется, сейчас самый подходящий момент для этого. Император окружен твоими союзниками со всех сторон, и принц Карл стяжает славу на полях сражений с ним. Главное, чтобы рядом с принцем были самые опытные военачальники.

– Моя дорогая, как трогательно, что ты беспокоишься о моем любимом сыне.

– Я думаю о династии Валуа, о Франции, но больше всего о тебе, Франциск… Я хочу, чтобы мы были счастливы…

Анна прижалась щекой к груди Франциска, поцеловала его унизанную перстнями руку.

Она думала только о своем будущем и о мести…

«Анна никогда не потеряет свою красоту и обаяние, – подумал король. – Сколько лет я люблю ее. Это началось сразу же после испанского плена. Ей не нашлось равных среди многочисленного калейдоскопа красавиц моего двора. Некоторые из них волновали меня несколько дней, другие – чуть более, она – долгие, долгие годы».

В другие времена король ограничился бы, вероятно, письмом к «своему другу», где выразил бы ему свое недовольство, однако теперь, побуждаемый фавориткой, Франциск I принял окончательное решение объявить Карлу V войну.

Серьезная проблема возникла при назначении командующих. Было решено открыть два фронта – на юге и на севере королевства: одну армию под командованием наследника престола, другую – под командованием младшего сына короля, принца Карла; первый должен был осаждать Перпиньян, второй – Люксембург. Сложившаяся ситуация для обоих принцев казалась благоприятной, и никто не выражал своего недовольства. Дофин, который любил сражаться, надеялся вновь покрыть себя воинской славой, принц Карл – превзойти старшего брата.

В Генеральный штаб дофина входили его ближайшие друзья – Шарль де Бриссак и самый близкий друг – Жак д’Альбон де Сент Андре, постельничий и конфидент Генриха, пользующийся особым покровительством и доверием Дианы де Пуатье. Однако правой рукой дофина король по настоятельной рекомендации фаворитки назначил грубого и недалекого маршала д’Аннебо.

Герцог Клод де Гиз, один из самых опытных военачальников, получил предписание участвовать в операции по захвату Люксембурга, возглавляемой принцем Карлом. Полководцем при принце стал один из Бурбонов: Франциск, граф д’Энгиен, друг Карла и герцогини д’Этамп, что было еще одним очком в пользу ее окружения вокруг принца.

Король обосновался в Монпелье.

Очень скоро выяснилось, что два брата были удачливы далеко не в равной степени.

Принц Карл успешно начал кампанию, захватил несколько городов и, главное, Люксембург. Одержанные победы вскружили ему голову.

Император стянул основные боевые силы на спасение Перпиньяна, осажденного дофином. Близилось сражение, в котором французы могли взять реванш за Павию. Однако Генрих оказался у стен Перпиньяна в трудном положении. Он и не подозревал, что противник, предупрежденный фавориткой, бросит против него огромную армию.

Перпиньян, который французы считали беззащитным, ответил им ожесточенным сопротивлением.

Много дней подряд Генрих совершал одну за другой мужественные попытки пойти на штурм, но каждый раз его усилия сводились на нет предательством.

Маршал д’Аннебо, преданный адмиралу Шабо де Бриону и герцогине д’Этамп, приказал переместить батарею, поставленную дофином на выгодные позиции, туда, где она не давала никакого эффекта. Через сорок дней бесполезной осады наследник престола скомандовал отступление.

С поникшей головой Генрих покинул Перпиньян и предстал в Монпелье перед отцом.

Король принял дофина холодно и враждебно, немедленно отстранил его от командования и послал солдат к Пьемонту под началом маршала д’Аннебо.

Дофин был в ярости. Он не сомневался, что это герцогиня д’Этамп из ненависти к нему убедила маршала д’Аннебо сделать все, чтобы поражения нельзя было избежать. Эта дама, не церемонясь, нагло и открыто строила из себя великого стратега. Генрих страдал от затянувшейся ссылки своего ментора. Он твердо верил, что Монморанси сумел бы избежать неудачи, постигшей военную кампанию. Однако недовольство дофина еще больше раздражало короля и настраивало его против старшего сына. Теперь Франциска всюду сопровождал младший сын Карл. Это было воспринято придворными как знак высочайшей немилости к престолонаследнику.

Дофин был опозорен, но остался в живых и по-прежнему являлся наследником престола.

Уязвленной герцогине д’Этамп нужно было все начинать сначала. На этот раз осуществить задуманное представлялось весьма трудным. Наследник, у которого война и бесконечные интриги фаворитки вызывали отвращение, вернувшись с полей сражений, где он был в большей безопасности, чем при дворе отца, немедленно с радостью помчался в Ане к прелестной и понимающей его Диане, чтобы вновь погрузиться в ее обществе в приятную и теплую атмосферу уюта и любви.

Замок Ане, принадлежавший Диане, напоминал настоящий рай на берегу реки Юры и был для Генриха вторым домом. Девять лет брака не научили его любить свою жену. Он по-прежнему боготворил Диану и полностью доверял только ей. Когда он прибыл в замок Ане и вошел в будуар Дианы, она тут же отпустила прислугу.

Генриха переполняли чувства: он опустился на одно колено и поцеловал ее руки.

– Диана, дорога к тебе показалась мне бесконечной.

Она рассмеялась, обхватила его голову своими руками и крепко поцеловала Генриха.

Он прижался лицом к черно-белому атласному платью Дианы.

– Я люблю, Диана, тебя и только тебя! Все остальное в моей жизни не имеет для меня никакого значения.

Взяв Генриха за руку, Диана подвела его к роскошному алькову. Вскоре они оба парили в небесах.

Дни и ночи в течение недели любовники проводили вместе: он открывал ей свое сердце, признавался в ненависти к отцу и его фаворитке.

– Я ненавижу двор отца. Париж напоминает мне Вавилон. В опьянении король и его ближайшее окружение скоро дотанцуются до пропасти.

– Генрих, я так боюсь за тебя. Будь осторожен, скрывай свои мысли и чувства. Ты недооцениваешь опасность, исходящую от любовницы твоего отца. Она заманивает в свои сети твоего брата, – предостерегала своего рыцаря Диана.

– Неужели ей мало ее бесчисленных любовников? – возмутился Генрих.

– Фаворитка боится тебя, поэтому и хочет возвысить Карла, пока жив король. Она явно торопится. Я не сомневаюсь, что из-за нее ты проиграл сражение. Это ее проделки. Я боюсь за тебя, мой Генрих! Мой верный рыцарь! Я называю тебя моим, потому что безумно хочу этого, но я, к сожалению, не имею на это права.

– Почему не имеешь? – искренне удивился Генрих.

– У тебя есть жена, – напомнила Диана, – и у вас должны быть дети. Не забывай об этом.

Он внимательно посмотрел на Диану и, как клятву, произнес:

– Запомни, я не позволю никому разлучить нас. Я люблю тебя… и только тебя, моя Диана.

О Генрихе король, казалось, и вовсе забыл. Но герцогиня д’Этамп помнила о дофине и денно и нощно. При первом удобном случае она обратила внимание короля, что наследник престола, вместо того чтобы после позорно проигранного сражения отправиться в спальню жены и искать сочувствия у нее, тут же в сопровождении своих дружков поскакал в Ане, даже не поздоровавшись с дофинессой. На что может надеяться несчастная итальянка, если ее муж все свободное время проводит в постели с женщиной, которая годится ему в матери.

В своем ли уме вдова сенешаля! Король должен объяснить сыну главную причину, почему у Катрин уже девять лет нет детей.

Франциск признал, что мудрая Анна безусловно права.

Анна была уверена, что у Катрин детей никогда и не будет, поэтому и заступилась за нее: в первую очередь она тем самым хотела досадить Диане, а затем, ввиду отсутствия у дофина наследников, возвысить младшего сына короля и устранить старшего.

Королевский гонец был отправлен в Ане и передал Генриху требование отца немедленно вернуться ко двору. Генрих решительно отказался возвращаться и хотел выгнать вон нежеланного визитера. Но Диана, опасаясь сплетен и королевского гнева, настояла на его немедленном возвращении. В глазах Генриха бушевала ярость, когда он вошел в кабинет отца.

– Ты выставляешь себя на посмешище, став рабом женщины, которая годится тебе в матери, – гневно бросил в лицо сыну король.

– Я презираю ваше окружение, и их насмешки мне глубоко безразличны, – резко парировал слова отца Генрих.

– Вот как? – усмехнулся король. – А если я запрещу тебе встречаться с твоей любовницей?

– Я никогда не подчинюсь этому приказу, Ваше Величество, – Генрих не собирался сдаваться, – истинный рыцарь должен быть предан своей Даме до конца жизни.

– За неподчинение я отправлю тебя в Бастилию.

Слова отца не испугали сына. Лицо Генриха продолжало оставаться непроницаемым.

– Я уже однажды по вашей милости провел в тюрьме четыре года. Меня не страшат ваши угрозы.

Блестящие прищуренные глаза короля стали задумчивыми.

– Почему вы требуете от меня невозможного? – вдруг не выдержал Генрих и закричал. – Почему я должен приносить в жертву государству все, что мне дорого?

– Все? Страсть к Диане де Пуатье ты называешь всем?

– Да!..

Сын был непреклонен. Отец впервые увидел в Генрихе сильную личность, умеющую отстаивать свои убеждения, и Франциску это пришлось по душе.

– Послушай меня, Генрих, – примирительно произнес король, – у тебя есть жена, молодая, верная, мудрая, достойная наследника французского престола. Не забывай своего долга перед Катрин и государством: наследник престола должен иметь потомство. Вот когда у тебя появятся дети, ты можешь проводить в объятиях Дианы столько времени, сколько пожелаешь. Только помни, что ты – Валуа. Наш род не должен угаснуть. Иначе тебе придется уступить место наследника престола младшему брату.

Лицо Генриха продолжало оставаться мрачным: он всегда помнил своих друзей и никогда не прощал своих врагов, главным из которых он продолжал считать своего отца.

В этот вечер Екатерина вновь терпеливо ждала своего мужа. Камеристка тщательно подготовила ее к его приходу: на волосы и веки дофинессы она нанесла несколько капель фиалкового экстракта, на шею и грудь – флорентийский ирис, за ушами – майоран, на икры и ступни – нард, розовую эссенцию – на живот и бедра. Екатерина умела искусно пользоваться парфюмерией и косметикой. Ее наряд в этот вечер был волнующе изысканным.

Время тянулось бесконечно медленно, а Генриха все не было – к своей жене он явно и на этот раз не торопился.

Екатерине понадобилось призвать на помощь весь свой здравый смысл и все самообладание, чтобы не кинуться в его покои, – настолько сильным было желание немедленно увидеть мужа, дотронуться до него, почувствовать на себе его тяжелый, без нежности взгляд, оказаться хоть на одну минуту в его объятиях, – за эти мгновения она готова была пожертвовать всем самым дорогим в ее жизни.

Она подошла к зеркалу. Яркий, изящный наряд только подчеркивал трагическое выражение лица. Она заставила себя улыбнуться, чуть не заплакала и решительно отошла от зеркала.

Екатерина была из тех натур с бурными чувствами, чье отчаяние бывает беспредельным, но после взрыва эмоций она умела быстро прийти в себя и трезво рассудить: зачем сдаваться, если в отличие от соперницы ты молода и здорова.

Мыслями она перенеслась в покои сестры короля, с которой особенно сблизилась в последние дни.

Королева Маргарита недавно приехала из Нерака навестить своего любимого брата, зашла к Екатерине и застала ее плачущей. В тот день Генрих, вернувшись после длительного отсутствия в Париж, тут же умчался в Ане к своей любовнице.

Сестра короля – добрейшее создание, изумленная увиденным, взяла ее за руки, поцеловала и попыталась успокоить.

– Генрих пренебрегает мной, – помимо воли вырвалось из глубины души обычно скрытной Екатерины.

– Бедная Катрин, не отчаивайся. Генрих со временем оценит и полюбит тебя. Вот увидишь. С годами я научилась смотреть на жизнь спокойнее и поняла, что не все наши желания ведут к счастью, если бы судьба вдруг смилостивилась к нам и дала им возможность исполниться. Мы часто браним судьбу, а впоследствии оказывается, что она распорядилась к лучшему. Ты славная и мудрая, наделенная многими талантами. Подумай о тех благах, которые даровала тебе судьба. Научись ценить то, чем ты награждена свыше.

Голос Маргариты успокаивал, и Екатерина быстро овладела собой. Она сама была удивлена легкостью, с которой выдала свои чувства перед Маргаритой. Муж Маргариты, грубый человек, изменял ей с более молодыми женщинами, и королева, как и Екатерина, была несчастлива в браке, однако она нашла свое счастье в служении людям и в творчестве, в создании собственного духовного мира, окружила себя высокообразованными людьми, среди которых были талантливые писатели, художники, архитекторы.

Ее высоко ценили Эразм Роттердамский и Франсуа Рабле. Круг ее интересов напоминал круг интересов Лоренцо Великолепного.

Пока Генрих находился в Ане в объятиях Дианы де Пуатье, Екатерина наслаждалась общением с королевой Наваррской и ее друзьями. Маргарита была единственной дамой, благосклонно относящейся к Екатерине. После встреч с сестрой короля Екатерина ощущала душевный подъем, в ней пробуждалась неведомая прежде уверенность в себе и в своем высоком предназначении.

Особенно Екатерине запомнилась самая первая встреча у Маргариты.

За окнами надвигались фиолетово-сизые сумерки. Последний золотой луч уходящего дня искрился и сверкал вокруг гостей и хозяйки вечера. Среди собравшихся были одни из самых смелых умов: Бонавантюр Деперье, состоявший при королеве секретарем и недавно издавший сборник озорных новелл «Новые забавы и веселые разговоры»; Антуан ле Масон, сделавший по указанию Маргариты перевод «Декамерона» Джованни Боккаччо; Жан Лефевр д’Этампль, переводчик Библии на французский язык; замечательный поэт-лирик Клеман Маро, чье творчество королева оценила в одном из своих стихотворений: «На вес мы можем золото ценить, но вас нельзя достойно наградить за ваше несравненное искусство», и блистательный Пьер де Ронсар.

Как и герои «Декамерона» Боккаччо, они часто собирались у королевы и обменивались забавными историями, некоторые из которых она уже запечатлела в своем «Гептамероне», над созданием которого начала работать.

Королева Маргарита, путешествуя в носилках по своим землям от одного замка в другой, писала свой собственный «Декамерон», и книга Боккаччо, безусловно, служила ей образцом. «Гептамерон» был задуман как сборник новелл, рассказанных группой мужчин и женщин, спасающихся от наводнения на склонах Пиренейских гор.

– Вынужденная изоляция рассказчиков от внешнего мира и новеллистическая структура – вот, пожалуй, этим и будет ограничиваться все сходство моей книги со знаменитым «Декамероном», – одарила присутствующих звуками грудного голоса Маргарита, и Екатерина тут же, как и все гости, оказалась во власти ее обаяния. – У меня не будет ни одного заимствованного сюжета. Я благодарна вам, мои друзья, за ваши рассказы. Они для меня бесценны.

В тот вечер тему рассказов задал неподражаемый Деперье.

– Я предлагаю каждому вспомнить о проделках, которые совершают мужчины, чтобы обмануть женщин, и женщины, чтобы обмануть мужчин.

Все от души смеялись над сеньором, задумавшим изменить жене, которая была ему всегда верна. Решив поразвлечься со служанкой, сеньор поделился своими планами с другом, который пожелал принять участие в этой забаве.

Голос у Деперье был приятный, он легко подбирал слова, когда иллюстрировал свою мысль анекдотом, он мило улыбался и был неотразим. Он пленил Екатерину; слушать подобные рассказы ей еще не приходилось.

Под дружный хохот Деперье закончил свое повествование словами:

– Сеньор был убежден, что спит со своей служанкой, хотя в действительности это была его собственная жена. Так он сам наставил себе рога, зато уберег свою жену от позора.

Вслед за Деперье свой рассказ предложил Антуан ле Масон.

– Моя история подлинная и поучительная. Правда, тем дамам, которые пожелают ее повторить, следует найти престарелого мужа, кривого на один глаз, чтобы иметь возможность спрятать от него своего любовника. То, что я расскажу, действительно имело место быть.

По знаку Маргариты секретарь быстро записывал суть рассказов.

– У вашего батюшки. Ваше Величество, герцога Карла Ангулемского, был старый камердинер, кривой на один глаз, но этот недостаток не помешал ему разглядеть среди красавиц самую молодую и прелестную. И естественно, его женушка страстно, забыв стыд и честь, полюбила молодого красавца, конюшего герцога. Молва об этом быстро распространилась по городу и дошла в конце концов до мужа, в чем он немедленно решил удостовериться и, если это действительно так, отомстить жене, которая ввергла его в такой позор.

Он сообщил ей, что уезжает на несколько дней по поручению герцога, но вскоре вернулся и стал стучать в дверь. Любовник так испугался грозившей ему опасности, что стал проклинать любовницу и свою любовь к ней. Но прелестница успокоила его, сказав, что поможет ему выйти сухим из воды. Когда она увидела, что друг одет, она открыла дверь и встретила своего супруга словами: «Ах, милый мой, мне приснилось, что ты стал видеть обоими глазами». А сама в это время, обнимая и целуя его, закрыла ему рукой здоровый глаз и стала спрашивать: «Посмотри-ка, может быть, и в самом деле ты лучше стал видеть?» Возлюбленный, пока муж пребывал в полной темноте, успел скрыться.

– Ваши рассказы великолепны, друзья мои, – поблагодарила рассказчиков Маргарита. – Они обязательно займут достойное место в моем «Гептамероне».

Заметив, что Екатерина по-прежнему грустна и задумчива, что мысли о неверном Генрихе не оставляют ее, королева, наделенная мудростью, достойной философа, несокрушимой силой духа и презрением к суете света, обратилась к друзьям с предложением обсудить в этот вечер самые злободневные проблемы любви и брака. Она хотела, чтобы личная драма Екатерины и ее невостребованная любовь компенсировались успехами в разных сферах деятельности, так как угадала в дофинессе сильную и талантливую личность, которая в данный момент крайне нуждалась в поддержке.

– Браки, заключенные между равными по происхождению и сообразно желанию родителей и представителей власти, часто настолько далеки от того, что подсказывает чувство, характер мужчины и женщины и сама жизнь, что, вместо того чтобы вести к спасению и возвышению души, они ведут в преддверие ада.

– Но пренебрегать разницей в происхождении и знатностью рода тоже нельзя, – робко заметила Екатерина. – Такие браки чаще всего вызваны несдержанностью чувств.

– Насколько брак, по твоему мнению, может дать женщине полное счастье? – спросила Маргарита у Екатерины в ответ на ее реплику.

Екатерина не смогла ответить сама и искала ответа у мудрой королевы.

– Любовь к мужу не должна лишать женщину быть личностью в общении с мужчиной, – эти слова Маргарита адресовала лично Екатерине и пояснила: – Лично я рассматриваю брачный союз как одну из граней счастья. В личной жизни женщине должно уделять свое внимание и любимым занятиям. В этом смысле мы не меньше, чем мужчины, достойны быть счастливыми.

Суждения Маргариты о поисках женщиной этического идеала нашли отклик в душе Екатерины, в полной мере испытавшей на себе все превратности несчастливого брака. В Маргарите Наваррской она нашла пример для подражания. Несмотря на разницу в возрасте и судьбах, Екатерину многое сближало с Маргаритой: образованность и высокое чувство долга, добродетель и целомудрие, а главное, нетрадиционное представление о женском счастье. Обе связывали свою судьбу не только с браком, но и с возможностью оспорить у мужчин право управлять государством.

Однако сознание беспомощности в главном своем предназначении – рождении наследника – по-прежнему угнетало Екатерину. Для мужчины рождение ребенка – цель брака. Для женщины рождение ребенка – цель всей жизни.

Генрих, вернувшийся по требованию отца из Ане в Париж, вопреки отцовской воле отправиться немедленно к жене и выполнить свой супружеский долг, провел всю ночь в веселой компании своих друзей.

Екатерина, не дождавшись мужа, уединилась в своей спальне и попыталась уснуть.

Она долго лежала без сна, прислушиваясь, как замирает дворец. Негромкие шаги то затихали, то снова раздавались в коридоре. Кто-то спешил на свидание! Дамы ждали своих рыцарей. Двор Франциска изобиловал тайными связями, любовными приключениями… Везде влюбленные… Только она была одна. Ну и пусть!.. Маргарита указала ей верный путь!.. Если ей отказано судьбой в любви мужа, почему не восполнить эту потерю путем обретения власти? Она будет действовать, оставаясь до поры до времени в тени!..

По Парижу вновь поползли слухи, которые звучали все громче и громче: дофин и флорентийка уже десять лет живут в браке, а наследника у них нет. Поначалу, несколько лет назад, это были всего лишь досужие разговоры: зачем король женил сына на незнатной чужестранке, с которой принц даже не помышляет о продолжении рода? Но, едва Генрих стал престолонаследником и от него у Филиппы Дучче родилась дочь Диана, сплетни превратились в настоящие злословия. Все обвинения обрушились на Екатерину и Диану де Пуатье.

– Может, флорентийка бесплодна, как мул? – предполагали одни.

Другие протестующее трясли головами:

– Разве ее широкие бедра не свидетельствуют о плодовитости?

– Просто итальянка противна нашему красавцу дофину, и он перепутал дорогу в ее спальню со спальней вдовы сенешаля!

– Сенешальша покорила его своим умом и красотой!

– И материнским возрастом и заботой!

Парижане хихикали и искренне сочувствовали дофину.

Эти пересуды стали известны и рассудительной Диане, более всего оберегающей свою безупречную репутацию вдовы.

Справедливое негодование народа возымело свое действие. Чтобы все вновь вспомнили о ее благородстве, Диана де Пуатье, считающая себя истинной патриоткой Франции, решила проявить великодушие и сделать все от нее зависящее, чтобы бесплодный брак обожаемого ею Генриха перестал быть таковым.

Диана, любившая давать советы, принялась незамедлительно действовать. Вернувшись вслед за дофином из Ане в Париж и узнав от королевы Элеоноры подробности разговора наследника престола с королем, она тут же заявила Генриху, немедленно примчавшемуся в ее апартаменты в Лувре, что нынешнюю ночь они проведут врозь, так как ему в первую очередь необходимо навестить жену.

Соскучившийся по любовнице Генрих с недоумением поглядел на нее, приблизился и попытался обнять, но Диана резко отстранилась и неумолимо повторила:

– Ваша жена наверняка очень тоскует без вас. Вам нужен наследник. Парижане и король негодуют. Вслед моим носилкам уже несколько раз летели проклятия. Народ считает, что это я отнимаю вас у дофинессы. Причина бесплодия Екатерины в вашем постоянном присутствии в моей спальне, а не в объятиях своей жены.

– Откуда парижанам известно, где я ночую? Как они смеют обсуждать столь деликатную тему, которая касается только меня и вас? – возмутился крайне удивленный и раздосадованный услышанным Генрих.

Диана с нежностью посмотрела на своего рыцаря:

– Как же вы наивны, сир! Вы по-прежнему остались тем мальчиком, каким я вас когда-то увидела на границе с Испанией и полюбила, как своего сына. Вся ваша жизнь – это открытая для всех книга. Вы никогда не бываете в одиночестве, тысячи глаз внимательно следят за каждым движением наследника французского престола. Лакеи, фрейлины, камеристки, камердинеры – все!.. Генрих, я прошу, доставьте мне удовольствие и пойдите сегодня вечером к своей жене. Приложите все усилия к тому, чтобы наследник появился на свет!..

Генрих привлек Диану к себе и, целуя, прошептал:

– Повинуюсь, моя несравненная и благородная богиня!..

– Постарайтесь, сир!.. Ради меня!.. – еще раз вполголоса наказала Диана.

Вечером Генрих с мрачным видом удалился в покои супруги, а она все простила и бросилась в его объятия в яростной попытке зачать ребенка, которого ждала вся Франция.

Теперь по требованию Дианы Генрих ежедневно спал со своей женой.

Увы! Все эти усилия оставались тщетными, и Екатерина была в отчаянии.

Но Диана не собиралась сдаваться, успокаивала дофинессу, убеждала, что нельзя терять надежды. Никогда еще интересы этих женщин, бывших смертельными врагами, не были так близки, никогда еще они не были так тесно связаны друг с другом.

В один из дней Екатерина в сопровождении Дианы отправилась к знаменитому на весь Париж астрологу.

Дверь им открыл старик в длинном темном одеянии с широкими рукавами.

– Эта дама желает узнать свое будущее! – повелительным тоном произнесла Диана, указывая на Екатерину.

Закутанная в плащ дофинесса подошла ближе к старцу.

– Я не гадаю по ладони, я не болтаю всякий вздор. Я не колдун. Я изучаю звезды, планеты и влияние их на нашу землю и на нашу жизнь. Вы желаете узнать свое будущее именно у меня? – спросил он.

– Да, – последовал ответ Екатерины.

Его глаза, ярко озаренные свечой, которую он держал в руке, горели юношеским огнем.

– Пожалуйте за мной!

Старик провел дам в комнату, и они очутились в непроницаемом дыму, даже стен нельзя было различить с первого взгляда.

Вдруг у ног Екатерины сверкнул блестящий серебряный круг, и она вступила в него вместе с астрологом. У ее ног стали вспыхивать и гаснуть, подобно звездам, многочисленные огоньки.

Екатерина замерла от ожидания и страха.

– Тебя окружает порфира, – начал старый астролог выразительным голосом, какой, вероятно, был у древних прорицателей.

– Дарует ли мне Всевышний радость материнства? – тихим голосом спросила Екатерина, ибо этот вопрос больше всего волновал ее.

– Дарует много детей, но не радость! – вдруг воскликнул старик.

В ту же минуту туман рассеялся.

До сознания Екатерины дошли только первые слова предсказателя «много детей» – это было для нее главным, это вселяло надежду. На слова «но не радость» она даже не обратила внимания. Не обратила на них внимания и Диана.

В этот же вечер Диана подробно ознакомила Екатерину с «Трактатом о деторождении» и посоветовала попробовать несколько поз, благоприятных для зачатия.

И каково же было удивление Генриха, когда он узнал, что столько усилий, молитв, заклинаний возымели долгожданный результат. Екатерина забеременела.

Однажды утром она повернулась к нему – на ее лице была торжествующая улыбка, а в глазах пляшущие искорки.

– Анри, у нас наконец-то будет ребенок!..

Лицо Генриха расплылось в улыбке.

Сюрприз судьбы оказался таким ошеломляющим, что Екатерине показалось, будто она попала в чудесную сказку. Да в какую сказку! В ту, что год за годом, месяц за месяцем сочиняла сама, потеряв веру в счастливый конец, просыпаясь каждое утро с чувством горечи и одиночества. На сей раз счастье улыбнулось ей: она скоро станет матерью. У нее с Генрихом будет ребенок!..

Благая весть мгновенно разнеслась по Парижу, а вскоре и по всей Франции.

– Дофинесса ждет ребенка!

– Будем молиться о том, чтобы она родила мальчика.

Эта новость была отправлена в Рим с папским послом Гиеронимо Дандино.

В начале января вся Франция стала молиться, прося небо о счастливом разрешении дофинессы от бремени. В церквях Парижа денно и нощно были выставлены святые дары.

Ожидание родов супруги наследника престола, которые, по мнению лекарей, должны были произойти через десять дней, было отмечено торжественными молебствиями.

19 января 1544 года Екатерина произвела на свет сына. Его назвали в честь великого деда – Франциском. Как ликовал король!.. Внуку дали его имя!..

Диана торжествовала. Ее Генрих одержал назло герцогине д’Этамп самую значительную победу – династическую.

Король лично присутствовал при родах. Ребенок родился вечером на закате, но когда солнце еще не зашло за горизонт. Астрологи немедленно изучили положение небесных тел и нашли его в высшей степени благоприятным. Они сообщили, что этот ребенок будет очень близко к сердцу принимать дела церкви и станет ее покровителем. Король передал эти наблюдения нунцию, чтобы папа мог посоветоваться с римскими астрологами, которых считал наиболее сведущими.

Франциск считал очень важным знать все «то, что появилось на свет вместе с ребенком». По его личному мнению, ребенок родился крепким и здоровым, а Екатерина способна иметь еще много детей.

В королевскую резиденцию в Фонтенбло въезжали один за другим парадные экипажи. В них прибывали родственники королевской фамилии. Парадный двор, несмотря на выпавший снег, наполнился шумом, музыкой, яркими красками, среди которых преобладали цвета золота и серебра.

В парадной прихожей Генрих принимал поздравления, когда к нему подошла Диана де Пуатье.

– Пойдите и поцелуйте свою жену. Она это заслужила, – тихо, чтобы слышал только дофин, произнесла она и провела его к кровати, вокруг которой суетились акушерки и придворные лекари.

Екатерина лежала едва живая, накрытая простынями. Склонившись над ней, Генрих поцеловал ее в лоб.

– Я благодарю вас, мадам! – сухо сказал он и устремил влюбленный взгляд на Диану.

Дофинесса в изнеможении закрыла глаза. Она добилась своей главной цели: у наследника престола теперь есть сын и угроза развода, которая так долго витала над ее головой, окончательно растаяла.

На следующий день после появления на свет долгожданного ребенка папский нунций пришел поздравить Екатерину и полюбоваться новорожденным. Она с нежностью прижимала его к своей груди. Ее маленький Франциск! Сын любимого Анри!..

Екатерина не снимала с себя талисманов, способствующих здоровью малыша. Она испытывала за него настоящий страх. Ребенок казался ей маленьким и очень слабым, а для нее было необходимо, чтобы он жил, был здоровым, а она родила еще детей.

Таинство крещения было назначено на вечер 10 февраля в капелле де Ла Трините в Фонтенбло. Гости в ожидании выноса младенца столпились в королевской галерее, где в два ряда стояли двести лучников с зажженными факелами. Весь двор приехал на крестины.

Ребенок в парадной колыбели с занавесками из золотой и серебряной парчи лежал в спальне матери. Екатерина с восторгом глядела на малыша – залог ее безопасности.

Ближе к вечеру в покои матери вошла торжественная процессия, возглавляемая королем и королевой Наваррскими, их дочерью Жанной, дочерью и младшим сыном короля, принцессой Маргаритой и принцем Карлом, Антуаном де Бурбоном, герцогом Вандомским, герцогами Гизами, послами, кузенами дофинессы, братьями Строцци. Герцогиня д’Этамп за маской своей красоты умело скрывала огорчение.

Мужчины обнажили головы, все трижды поклонились перед колыбелью и приподняли серебряное покрывало. Крестная мать – дочь короля принцесса Маргарита – взяла новорожденного и передала его своему младшему брату, принцу Карлу.

В галерее, украшенной гирляндами из цветов, к кортежу присоединились музыканты, играющие на гобоях и трубах. Нарядная процессия вышла из дворца и направилась к часовне. Во главе шествовали рыцари ордена Архангела Михаила со всем необходимым для крещения: сальными свечами, серебряным кувшином для воды, чашей для соли, коробочкой с миррой.

В часовне уже собрались члены королевской семьи и множество приглашенных дам и кавалеров.

Дамы шепотом переговаривались между собой.

– Господь и на этот раз спас флорентийку. Если бы не рождение маленького принца, ее бы в ближайшее время проводили в Италию.

– Я рада, что младенец появился на свет, но было бы лучше, если бы итальянка убралась восвояси.

– Да благословит Господь этого малыша.

Часовня была убрана с истинно королевской роскошью. Кардинал Бурбон стоял на круглом помосте, покрытом серебряной тканью, и ждал появления кортежа, чтобы крестить маленького принца.

Народ, собравшийся около часовни, радостно приветствовал кортеж с новорожденным и своего короля. Король ответил приветливой улыбкой на искреннее проявление верноподданнических чувств и вошел в часовню, чтобы стать крестным отцом долгожданного мальчика, которого нарекли его именем.

На круглый помост поднялся принц Карл, второй крестный отец, и принцесса Маргарита, крестная мать. Кормилица раздела малыша, а принц Карл и принцесса Маргарита держали его во время крещения. Кардинал Бурбон окрестил маленького Франциска.

Церемония длилась более трех часов.

После крещения малыш в окружении придворных дам был доставлен обратно во дворец, где в честь такого важного события, пополнения дома Валуа, начался бал, закончившийся пиршеством, на котором звучали тосты в честь маленького Франциска.

Такой крутой поворот в жизни не принес спасения флорентийке, не вернул ей влияния, соответствующего ее положению второй дамы королевства. Екатерина осталась по-прежнему на вторых ролях супруги, радующейся тому, что по повелению богини Дианы, покровительницы родов и целомудренной любви, ей изредка разрешалось наслаждаться ласками любимого мужа, чтобы дарить Франции и наследнику престола детей.

4. Наследник престола

На небосклоне международных отношений снова сгущались тучи.

Война, развязанная не без участия герцогини д’Этамп, задавшейся целью устранить дофина, внезапно после двухлетней передышки приняла трагический оборот.

Через несколько дней после крещения маленького Франциска на смену радостям и праздникам пришли тревожные будни. Английский король Генрих VIII объявил о своем отказе от альянса с Францией и заключил договор с императором Карлом V.

Генрих VIII ставил Франциску I в вину слишком скоропалительное признание прав на престол малолетней королевы Марии Стюарт после смерти ее отца Иакова V Шотландского.

На этот раз Франции предстояло выстоять перед двойным натиском.

Карл V, сумевший склонить на свою сторону английского короля, собирался вторгнуться во Францию в трех местах одновременно: через Пьемонт, Шампань и Кале. Целью был, естественно, Париж, где император назначил свидание Генриху VIII.

Раздор в стане французов спас императора. Нестабильность, вызванная противоборством внутри французского лагеря, позволила Карлу V вновь переманить на свою сторону большинство немецких принцев и нанести поражение мятежному герцогу Клевскому в Ситтарде. В герцоге император видел своего вассала, которого за неверность решил подвергнуть унижению и усмирить. Герцог умолял Франциска оказать ему военную помощь, но король не собирался предпринимать срочных военных действий.

Это определило судьбу мужа Жанны д’Альбре: герцогу Клевскому не оставалось ничего другого, как броситься к ногам императора и молить его о пощаде.

Полученная новость привела в бешенство Франциска. Король немедленно поставил в известность сестру Маргариту.

– Маргарита, я выдал твою дочь замуж за предателя. Герцог Клевский перешел на сторону нашего врага, – глаза короля гневно сверкали. – Моя любимая племянница не должна разделить жалкую судьбу отступника.

В глазах сестры Франциск заметил искреннюю радость.

– Ты знаешь, я с самого начала была категорически против этого брака, как и мой муж, и, главное, сама Жанна. Даже если бы герцог по-прежнему оставался нашим другом, я все равно никогда не прониклась бы к нему симпатией и доверием.

– Этот брак был заключен в интересах государства, – попытался оправдаться перед любимой сестрой Франциск. – Теперь я не могу допустить, чтобы наша обожаемая Жанна оставалась женой такого человека.

Маргарита ощутила облегчение на душе: в свое время брат не послушал ее – и вот результат!

– Да, Франциск! Ты не должен оставлять мою дочь женой предателя. Я каждый день молилась о том, чтобы этот брак рано или поздно был расторгнут.

– О расторжении этого брака я и хочу просить папу, ведь меня предал человек, которого я считал своим другом.

– Какой он друг! Герцог с самого начала вызывал у меня подозрения в своей надежности.

Король расцеловал сестру.

– Ты мудра, Маргарита. И я еще раз убедился, как необходимо прислушиваться к твоим советам.

Судьба на этот раз была милосердна к Жанне д’Альбре: папа исполнил просьбу короля и расторг брак дочери королевы Маргариты Наваррской с герцогом Клевским, который, потерпев поражение, вынужден был отказаться от союза с французским королем, не пославшим свои войска ему на помощь.

Боевые действия между Франциском I и его врагами Карлом V и Генрихом VIII начались с приходом весны.

Сначала граф д’Энген выиграл сражение в Италии при Черезоле, чем укрепил позиции принца Карла и герцогини д’Этамп. Однако на севере Франции императорские войска, располагавшие значительными силами, перешли в наступление. Жестокость, которую император счел наилучшим методом ведения войны во Франции, вызвала ужас населения.

Пылали дома, по дорогам катились головы казненных мужчин, которых в захваченных врагами городах стремились уничтожить всех до единого, лавки ремесленников были отданы на разграбление. Обстановка вдоль северных границ Франции становилась катастрофической.

В довершение ко всем бедам, короля Франции вновь поразил приступ терзавшей его время от времени болезни.

Превозмогая слабость, Франциск, бледный и возбужденный, заставил себя подняться с постели, вышел в приемный зал и нервно ходил по нему, беспрестанно подходя к окну, откуда поглядывал на двор и неприступные башни замка Сен-Море. Здесь король разместил штаб-квартиру военных действий в тылу.

Франциск с нетерпением ждал дофина! После рождения маленького Франциска сын ожидал, что столь счастливое событие побудит отца вернуть ему звание командующего армиями в кампаниях против императора и английского короля. Однако король медлил с принятием решения. Только теперь Франциск из-за обострившейся болезни решил наконец послать на поля сражений дофина.

В замке расположились тысячи молодых дворян, готовых по первому приказу отправиться на войну. Парадная лестница была заполнена швейцарцами, а все дворы замка – вооруженными людьми. Новость о скором прибытии престолонаследника была встречена с нескрываемой радостью. Многие видели в дофине отличного солдата, смелого, дисциплинированного и великодушного. Он нравился наиболее здравомыслящей части войска. Молодые видели в нем героя, который выдержал испанский плен и вернулся непокоренным. На рыцарских турнирах Генриху не было равных. Франция была довольна своим дофином.

В приемном зале несколько десятков дворян также ждали наследника престола, не спуская глаз с короля, стараясь угадать его настроение и замыслы. Возле окна герцогиня д’Этамп непринужденно беседовала с графом де Лонгвалем, по мнению многих, одним из ее очередных любовников, а по мнению Дианы де Пуатье, ее сообщником в осуществлении заговоров.

– Где маршал д’Аннебо? Он вернулся? – прервал вдруг долгое молчание король.

– Сир, я здесь! – отозвался маршал и поспешил к королю.

– Слава богу! Я уж думал, что не увижу вас в ближайшие дни. Какие новости?

– Тридцать тысяч немцев и семь тысяч испанцев хлынули в Шампань. Карл V приближается к Марне.

Франциск побледнел.

– Я думал, что Господь щедро даровал мне королевство, – воскликнул он. – Сегодня же он заставляет меня дорого заплатить за него.

В этот момент со двора донесся топот лошадей и бряцанье оружия всадников. Шум означал, что из Парижа прибыл дофин.

Король направился к огромному креслу, установленному на небольшом возвышении, которое служило троном, и сел в него.

– Ваше Величество, – доложил капитан гвардейцев, – Его Высочество принц Генрих!

– Да хранит его Господь Бог! – воскликнул король.

– Лучше бы черт унес его в преисподнюю, – прошептала герцогиня д’Этамп стоящему рядом с ней графу де Лонгвалю.

Пожар чувств мгновенно разгорелся в груди фаворитки. «Борьба продолжается! – как заклинание убеждала она себя. – И на этот раз победа в конце концов должна быть за мной».

Вошедший Генрих тут же направился к трону, и не доходя до него трех шагов, остановился и сделал низкий поклон.

Герцогиня д’Этамп подошла поближе и остановилась недалеко от трона. Ее безмятежное в эту минуту лицо и само ее присутствие, неуместное с точки зрения сложившейся во Франции напряженной обстановки, показались Генриху плохим предзнаменованием. Еще чуть-чуть и Генрих уже готов был произнести роковые слова, упрекнуть отца в том, что он таскает за собой эту размалеванную куклу и разрешает вершить государственные дела этой алчной и продажной женщине.

Но в конце концов дофин заставил себя сдержаться.

Король бросил на строптивого сына долгий изучающий взгляд.

– Я срочно вызвал вас из Парижа, мой сын, чтобы возложить на вас обязанности главнокомандующего, и сим повелеваю обеспечить защиту государства.

Дофин вздохнул от радости и снова сделал почтительный поклон. Наконец-то у него появилась возможность взять реванш. Войска, собранные чтобы остановить императора, отдавались под его начало. В его задачу входило переместить назад театр военных действий и при этом воспрепятствовать врагу перейти Марну.

– Я уверен, сир, что положение можно исправить и с честью выйти из создавшейся ситуации. Приложу все усилия, чтобы остановить продвижение войска Карла V вглубь Франции, – твердым голосом уверенно произнес Генрих.

Герцогиня д’Этамп, пожиравшая его глазами, усмехнулась.

Генрих продолжал стоять перед троном короля, словно собираясь с мыслями, чтобы сообщить что-то крайне важное.

Франциск догадался о намерении сына и, зная, что он не отличается находчивостью и решительностью в произнесении речей, спросил:

– Говорите смело, что вы желаете нам сказать?

– Я буду говорить не только смело, но и откровенно! – начал наконец собравшийся с мыслями дофин. – В Париже царит паника. Многие только и думают бросить все и убежать, как будто у них нет ни занятий, ни достоинства, ни имущества, ни домов, ни короля, ни родины. Некоторые парижане уже начали удирать из города по Сене, побросав в лодки имущество. Я имею честь передать вам пожелание большинства жителей и их настоятельную просьбу видеть вас, своего любимого короля, в столице Франции. Ваше возвращение в Париж является залогом прекращения паники. Только вы, сир, можете вернуть гражданам города уверенность в завтрашнем дне и избавить их от страха за свою жизнь.

На лицах короля и всех собравшихся в зале было искреннее огорчение и тревога, когда дофин закончил свою речь.

– Я постараюсь защитить жителей столицы, избавить их от тревоги и опасности, – промолвил король. – Я срочно возвращаюсь в Париж.

С трудом превозмогая недомогание, Франциск спустился во двор и грустно улыбнулся при виде внушительной толпы дворян и стражников, выстроившихся под руководством капитана гвардейцев для сопровождения короля в столицу.

Забравшись в носилки, король подал знак, и процессия отправилась в путь.

Впереди всех скакал трубач, затем рота швейцарцев, далее носилки с королем, за ними носилки с фавориткой, окруженные тройной цепью приближенных. В рядах самой процессии и в душе короля витало беспокойство. Что ждет их в охваченном паникой и страхом Париже?

Только сердце фаворитки капля за каплей наполнялось желчью. Мысли ее витали в будущем… Она обязана во что бы то ни стало лишить дофина ореола победителя… Сразу же по приезде в Париж она пошлет к императору графа де Лонгваля с подробными сообщениями, которые позволят Карлу V действовать наверняка. Она даже была готова помешать разрушению мостов, необходимых для продвижения императорских войск. Сидя в носилках, под стук колес и цокот копыт Анна мечтала о мести, словно избалованный ребенок, мечтающий заполучить желанную игрушку.

Все восхищались великодушием государя, который, будучи серьезно больным, приказал немедленно перевезти себя в Париж для водворения спокойствия в городе. Это был поистине героический поступок.

Недомогание короля вызвало беспокойство среди придворных.

Герцогиня Антуанетта де Бурбон-Вандомская, жена герцога Клода де Гиза, нанесла визит Диане де Пуатье. Она была взволнована, что было для нее весьма необычным. Как правило, по невозмутимому и надменному облику герцогини невозможно было угадать обуревавшие ее чувства. Именно она первой среди клана Гизов заметила восходящую звезду Дианы де Пуатье, женщины, которая своей принципиальностью в вопросах веры заслужила ее восхищение и склонила своих сыновей усилить партию дофина. Недавно она породнилась с Дианой, женив своего сына на Луизе де Брезе, дочери вдовы, а свою дочь Марию выдала замуж за короля Шотландии Иакова V, который недавно умер, оставив вдовой дочь и сиротой маленькую внучку Марию Стюарт.

Дамы уединились в роскошном кабинете Дианы де Пуатье.

– Король стареет, хотя ему всего лишь пятьдесят. Заметили ли вы, как ухудшилось его здоровье за последнее время? – спросила герцогиня.

– По-моему, он просто выглядит несколько усталым, – ответила Диана. – Хотя, принимая во внимание жизнь, которую он вел и продолжает вести, его организм действительно износился.

Герцогиня перешла на совершенно конфиденциальный разговор.

– Может так случиться… в скором времени… что дофина призовут управлять государством, однако он недостаточно умен для того, чтобы справиться самому… Вы должны направлять его, чтобы это не сделали другие… Уверяю вас, что дофинесса не так простодушна, как кажется… Она не должна выходить из тени…

– Генрих никогда не допустит этого, – многозначительно произнесла Диана.

– Мне нравится, что вы осознаете свою силу.

– Думаю, что король и на этот раз поправится, ведь с покаянием он не торопится, поскольку находит утешение в объятиях своей белокурой беспутницы.

Герцогиня рассмеялась.

– Наш король – один из самых больших распутников. Его можно сравнить с престарелым царем Соломоном, пресытившимся излишествами и искавшим новых ощущений в объятиях блудниц.

Диана посмотрела на герцогиню с горькой улыбкой.

– Только в отличие от мудрого царя Соломона он часто посвящает в свои дела далеко не самых умных женщин и не видит, сколь пагубно их влияние на королевство. Лучше бы он был более осторожным.

Вернувшись в Париж и заполучив через своих осведомителей необходимые сведения о новостях и решениях, принятых на Королевском совете, Анна д’Этамп села писать письмо.

Сочинить данное послание было нелегко, она часто останавливалась и задумывалась.

Письмо было длинным; на его написание ушел почти целый час. Запечатав плод своего упорного труда, фаворитка приказала срочно вызвать к ней графа де Лонгваля. Два часа спустя граф был у нее в ее апартаментах в Лувре.

– Слушаю вас, мадам, – сказал де Лонгваль, устроившись в кресле, на которое ему указала Анна. – Но, прежде чем начать наш разговор, неплохо было бы убедиться, что мы здесь одни.

Граф де Лонгваль обвел глазами не только все уголки роскошного зала, но и внимательно посмотрел в глаза фаворитке.

– Если вы думаете, что я поставила за портьерой кого-нибудь, кто будет с жадностью прислушиваться к вашим словам, будьте спокойны. Кроме нас и Бога здесь никого нет. Ценю вашу осторожность, граф. Она в наших с вами делах просто необходима как гарантия успеха. Когда три года назад вы установили связь с моим агентом при императоре, графом де Бюсси, я бы дала вам золотом весьма ощутимую сумму. Согласна, что золото почернело от времени и требует пополнения.

– Да, это так, – кивнув головой, подтвердил граф. – Все ваши поручения, прелестнейшая мадам, сопряжены с риском лишиться однажды головы на эшафоте, поэтому я никогда не отказываюсь от внушительных вознаграждений и ваших страстных объятий.

– Поговорим о наших общих интересах, – резко оборвала графа герцогиня. – Недавно вы изложили мне свою мечту стать главным экономом короля, затем вы спросили меня, что я жду от вас за эту услугу. Я ответила: «Вернемся в Париж, и вы все узнаете». Так вот этот момент настал.

– Если вам нужна моя жизнь, то я буду счастлив отдать ее вам.

– Ваша жизнь, граф, нужна вам самому. Оставьте ее себе. То, что предстоит вам выполнить на этот раз, может показаться вам более трудным, чем предоставление мне своей жизни. Необходимо немедленно устранить законного наследника престола, коим является принц Генрих, возведенный недавно, как вам известно, в сан главнокомандующего армией.

Граф де Лонгваль побледнел и тревожно оглянулся.

– Да не дрожите вы так. Смерть Генрих найдет сам. Лишить его жизни не входит в ваши обязанности, – невозмутимо продолжала Анна. – Нам надо лишь спровоцировать его разгром в битве с императором. После очередного поражения дофина король возвысит младшего сына в ущерб старшему, а вы обретете свое место при дворе.

Боясь пошевелиться, восхищенный и очарованный слушал граф де Лонгваль герцогиню, готовый верно служить этой удивительной, всемогущей, красивейшей интриганке.

– Приказывайте, мадам, я готов вам повиноваться во всем.

– Дорогой граф, мне кажется, мы начинаем находить общий язык, – сказала она, принимая его знаки почитания с присущей ей величественностью, – вам необходимо немедленно завтра утром отправиться в лагерь императора. Моя депеша предупредит его о намерениях дофина и укажет Карлу V путь к победе.

Герцогиня д’Этамп вручила графу послание к императору, встала, взяла свечу и проводила его до двери.

Генрих располагал значительным войском численностью в тридцать тысяч пеших солдат и восьмитысячной кавалерией. Ближайшие друзья дофина Сент-Андре и Бриссак поспешно вернулись из Италии и присоединились к нему, чтобы изгнать противника из Франции. Но тактика Карла V состояла в том, чтобы тщательно уклоняться от прямых столкновений.

Хорошо усвоивший уроки своего наставника Монморанси, Генрих надеялся вновь победить врага, уморив его голодом, поэтому прежде всего он приказал провести жестокие опустошительные вылазки. Он отдал приказ не допустить переправы противника через Марну к городу Эперне, где были сосредоточены склады с продовольствием. Дофин намеревался успеть вывести оттуда припасы и взорвать мост, дававший неприятелю доступ в крепость.

Армия Карла V оказалась в отчаянном положении. Однако граф де Лонгваль, успевший вовремя доставить депешу герцогини д’Этамп, поторопил императора опередить дофина и воспользоваться еще не разрушенным мостом, а также и провизией. Пополнив продовольственные запасы, Карл V безжалостно спалил город, уничтожил, за небольшим исключением, все дома. Толпы обездоленных стариков, детей и женщин, лишившихся своих кормильцев, брели по дорогам северной Франции.

Войска графа де Сансера остановили наконец Карла V у Сен-Дизье. Крепость была хорошо укреплена, и взять ее было нелегко. Карл V уже готовился снять осаду. Но роковые для государства потери из-за предательства королевской фаворитки продолжались.

Канцлер Гранвель сообщил императору, что разгадал шифр, используемый французскими военачальниками. Тут же было сфабриковано ложное письмо, в котором от имени французского командования герцог де Гиз якобы приказывал графу де Сансеру, командующему осажденными войсками, объявить о капитуляции. Граф вынужден был сдаться.

Это была катастрофа.

Дофин немедленно решил перекрыть путь императору к дальнейшему продвижению.

Вскоре всего двадцать лье отделяло имперцев от Парижа. Карл V, обо всем прекрасно осведомленный, готовился ринуться на престолонаследника и разгромить его армию.

Но судьба распорядилась иначе: в имперской армии начались раздоры между испанцами и немцами. Солдаты, давно не получавшие жалованья, начали разбегаться. Английский король также не собирался бросаться в бой.

Генрих справедливо рассудил, что необходимо воспользоваться таким благоприятным случаем и отбросить войска императора от столицы. Счастливый при мысли, что сможет гордиться званием освободителя родины и в состоянии полностью уничтожить имперскую армию на французской территории, дофин собирался перейти в наступление.

Однако враги Генриха при дворе жаждали во что бы то ни стало лишить его ореола победителя. Герцогиня д’Этамп опасность разгадала, как всегда, вовремя: окажись любовник Дианы победителем – и рухнут все ее надежды на благополучное будущее. Лучше уж было прекратить войну!..

Король был утомлен болезнью, самочувствие его не улучшалось, страхи парижан и паника при дворе раздражали, так что уверить Его Величество в необходимости срочного заключения мира, по мнению фаворитки, не составит труда.

– Рискованно ставить корону в зависимость от исхода боев, лучше заключить мир, – настойчиво убеждала она короля.

Для начала Анна рекомендовала королю немедленно отправить маршала д’Аннебо в Суассон на встречу с Карлом V и решить вопрос о мире с максимальной выгодой для младшего сына Карла, которому она по-прежнему старательно покровительствовала.

Франциск I в очередной раз послушался совета своей фаворитки и в середине сентября в Крепиан-Лаоннуа мирный договор был подписан. Он знаменовал собой триумф младшего сына короля принца Карла, которому предстояло войти в императорскую семью.

Карл V дал слово в течение четырех месяцев назвать имя его невесты. Избранницей могла быть либо родная дочь императора инфанта Мария, чье приданое составили бы Нидерланды и Франш-Конте; либо принцесса Анна, вторая дочь римского короля Фердинанда Австрийского – она принесла бы супругу герцогство Миланское. Эти земли, таким образом, оставались в составе империи. А сыну, ставшему вассалом Карла V, Франциск I обещал помимо герцогства Орлеанского дать герцогства Ангулем, Бурбон и Шательро. Согласился король также вернуть Пьемонт и Савойю в обмен на отказ императора от претензий на Бургундию.

Все это вполне удовлетворило герцогиню д’Этамп.

Секретные статьи договора обязывали французского короля расторгнуть союз с турками и прекратить поддержку протестантов Германии и Швеции. Император, со своей стороны, окончательно оставлял свои претензии на Бургундию и освобождал территорию Франции.

Проигранной Францией войне пришел конец. Враг, расположившийся вблизи ворот Парижа, отступил.

Дофин, отчетливо осознавший, что его принесли в жертву младшему брату, возвращался домой. Генрих и его друзья загорелись праведным гневом и в одночасье превратились в ярых защитников национальных интересов.

Группа всадников из десяти человек во весь опор гнала своих лошадей по дороге, ведущей в Париж.

Достигнув вершины склонов Шайо, наследник французского престола натянул поводья и остановил своего коня. От всей его фигуры веяло силой и энергией, а бледное лицо было искажено гримасой отчаяния.

Генрих некоторое время молчаливо вглядывался вдаль вслед покидающим французскую землю имперским войскам. И только когда вражеское войско скрыли клубы пыли и склоны, с его уст сорвались слова, полные горечи и ярости.

– Проклятье обрушилось на голову Франции. Это всего лишь очередное перемирие, давшее призрачную надежду на выгодную партию для моего брата, которого мой отец одарил поразительным советом: «Я решил препоручить вас императору в качестве сына и в качестве подданного. Почитайте его, как отца, и повинуйтесь ему, как своему господину!»

Высоко подняв руки к небу, Генрих, словно взывая к справедливости, воскликнул:

– Если бы нам позволили сражаться дальше, мы получили бы шанс одержать победу! Тем более что у императора, как мне известно, не было средств вести войну дальше, поэтому он так охотно и быстро согласился на перемирие.

– За последние месяцы здоровье короля сильно пошатнулось. Он очень устал и не хочет новых сражений, – постарался успокоить друга Жак де Сент-Андре, красивый молодой человек с тонкой изящной фигурой. – За нами молодость! Мы еще одержим победу и не одну!

– Если бы!.. Боюсь, что в ближайшее время ужасные идеи герцогини д’Этамп позволят императору отнять у нас еще несколько значительных территорий. Эта женщина жаждет власти и всегда с помощью хитрости и коварства добивается от отца своего. Я обязан остановить короля!

– Ты абсолютно прав, Генрих! Не надо бояться! Мы уже сила и надо выразить недовольство и возмущение вслух и громко!.. Тулуза готовится заявить протест против договора, – высказал свое мнение рассудительный Шарль де Бриссак. – Все условия этого договора совпадают с предлагавшимися ранее. Только на этот раз мы ничего не приобрели, только потеряли…

Генрих задумчиво глядел на Париж.

– Герцогиня д’Этамп, молите небеса, чтобы к тому дню, когда я взойду на престол, вы успели покинуть пределы Франции, – с мрачным выражением на лице промолвил он.

Мало-помалу последние следы гнева, охватившего дофина, исчезли. Жак де Сент-Андре приблизился к Генриху и коснулся его плеча. Широким охватывающим жестом он указал на виднеющийся вдали город и сказал, глядя прямо в глаза наследнику престола:

– Было бы весьма недурно, монсеньор, если бы корона была возложена на вашу голову в самое ближайшее время. Как вы считаете?

– Нам пора! – ответил дофин, тронул шпорами коня и направил его по тропинке, бегущей по окружающим Париж холмам.

Вернувшийся в Париж Генрих вынужден был явиться на грандиозный пир, устроенный королем по случаю заключения мирного договора с императором.

В окружении красавиц Франциск возвышался за пиршественным столом. К столу были поданы самые изысканные яства, крепкое вино текло рекой. На короле был яркий, экстравагантный костюм, расшитый драгоценными камнями. Однако даже ослепительное сияние бриллиантов не могло скрыть тусклого болезненного взгляда короля. Алые рубины только подчеркивали бледность его лица. Но Франциск по-прежнему жаждал наслаждаться остроумием и вином, женщинами и любовью, музыкой и поэзией. Его двор должен оставаться самым роскошным и интеллектуальным двором Европы. Война закончилась! Мир восстановлен! Никаких слез, страха и трагедий! На этом пиру смеяться и веселиться должны все!

По условному знаку короля виночерпий подал одной из самых юных новеньких красавиц кубок с вином. Сначала красавица потеряла дар речи, затем покраснела, не зная, куда деваться от смущения. В нижней части этого кубка из позолоченного серебра, истинного шедевра ювелирного искусства тончайшей работы, изящно и прихотливо были вырезаны фигурки мужчин и женщин в позах Аретино, а наверху столь же мастерски изображались различные способы соития зверей, в самом же центре кубка – случка льва со львицей.

Соседка непорочной девицы, к которой перешел кубок, собиралась отпить из него, но, увидев, что на нем изображено, пришла в великое изумление…

– Лучше умереть от жажды. По моему разумению, это мерзость из мерзостей…

…И передала «мерзость» другой прелестнице. Следующая девица не собиралась томиться жаждою, но испила вина с закрытыми глазами.

Ее соседка, мгновенно избавившись от сосуда, вытерла руки кружевным платочком.

– Ни за какие сокровища не соглашусь пить из этого кубка, хоть он красив и в нем много золота и серебра.

Дамы и девицы, познавшие вкус эротики, весело смеялись и щебетали.

– Это так познавательно!..

– Я не возражала бы иметь подобные удовольствия в своей постели!..

– Какие прелестные фигурки, а уж о позах и говорить не приходится!..

– Уж, ювелир-то позабавился вволю, выделывая этих акробатов и акробаток.

Король внимательно наблюдал за красавицами, втихомолку посмеивался и наконец спросил:

– Отчего вы так развеселились? От того, что видите, или от того, что пьете?

Дамы хором ответили:

– От всего!..

– По моему разумению, здесь нет ничего худого, любоваться произведением искусства не грешно, – это было мнение фаворитки.

– Доброе вино в таком кубке особенное, – скромно произнесла Екатерина.

– А вы, сир, забавляетесь более нас всех, купив сей прекрасный сосуд, – улыбнулась мужу королева Элеонора.

– Пьер, какую хвалебную оду пропоете вы этому кубку? – обратился король к Ронсару.

Пьер де Ронсар улыбнулся и ответил:

Берет старинный кубок в руки он.

Вином его радушно наполняет.

По чину воином подносит сей ритон.

Пурпурное вино смеется и играет.

Что же касается этого кубка, Ваше Величество, то здесь не вино улыбается людям, а люди – вину, ибо одни пьют, смеясь, а другие пьют, восхищаясь и вином, и кубком.

Поэт осушил его до дна.

– Ответ, достойный великого поэта, – произнес довольный король.

Кубок вновь наполнили, и он пошел по кругу, вызывая множество шуток, прибауток и острот, коими перебрасывались за столом кавалеры и дамы, забавляя себя и других.

Только Генрих, единственный среди собравшихся на пиру, был мрачен и зол. Наблюдая за этой вакханалией, он с трудом сдерживал свой гнев. Ненависть к отцу переполняла его.

Вернувшись с полей сражений, испытав все тяготы лагерной жизни, он был возмущен этой атмосферой праздности и недопустимого, с его точки зрения, легкомыслия, тем более безрассудного и преждевременного сейчас, когда война с Англией не закончилась. Англичане уже вошли в Булонь. Хорошо еще, что Карл V не собирался сражаться на стороне Генриха VIII, довольно неприятного для всех сторон союзника.

Но самым большим потрясением для дофина в этот вечер стали слова герцогини д’Этамп:

– Сир, давайте устроим императору торжественные проводы с балами, маскарадами и фейерверками.

Фаворитку тут же поддержали королева Элеонора, радующаяся любой встрече с братом, принц Карл, маршал д’Аннебо, адмирал Шабо де Брион и многие другие дамы и кавалеры.

Дофин в бешенстве покинул пир – фаворитка добилась своего, окончательно испортила отношение сына к отцу и отца к сыну – и помчался в Ане к Диане, ибо только там находил понимание, поддержку и мудрый совет. Там был дом, их с Дианой, где он мог собраться с силами и поразмыслить над тем, что случилось и как выйти из создавшегося положения.

Миновав живую изгородь из боярышника и орешника, окаймляющую сад с живописными цветниками, Генрих с широкой террасы, уставленной кадками с тропическими растениями, апельсиновыми и лимонными деревьями, поднялся в замок.

Диана вышла ему навстречу, статная и спокойная. Действительно богиня! Она сразу же увидела, что Генрих взволнован и ему необходимо выговориться, и провела его в их любимый небольшой зал, превращенный ею в чудесный сад. Экзотическая зелень густо увивала стены, высокие растения с белыми и алыми цветами создавали уют. Едва она опустилась в кресло, он упал на колени и, как всегда, страстно поцеловал ее руки. Даже став дофином, он относился к ней, как к своей повелительнице, с которой он чувствовал себя счастливым.

– Когда я стану королем, я закажу Жану Гужону твою скульптуру.

Она негромко рассмеялась:

– О! Кажется, я сумела сделать из тебя галантного кавалера! Почему ты так взволнован? На тебе просто лица нет. Что случилось? Встань и сядь рядом со мной.

Устроившись в обитом белом шелком кресле, на фоне которого ее ослепительная немеркнущая красота приобретала выразительность камеи, выточенной рукой великого мастера, она внимательно слушала Генриха.

Он был взволнован, гнев переполнял его.

– Плоды победы при Черизоле так и не были использованы, как не были использованы раздоры в армии противника. До победы оставался всего один шаг! Нашей победы, а не нашего поражения! Мало того что глупо и позорно проиграли, эта мерзавка вынудила отца ущемить мои права. В то время как у меня наконец-то появился наследник, король своим договором ведет государство к катастрофе. Я не позволю разделять владения Франции за счет наследников короны. Этим решением единству государства наносится ущерб, и будущее видится довольно безрадостным. Я буду открыто протестовать против подобного решения. Диана, только ты можешь помочь мне своим мудрым советом!..

Изощренный в интригах ум Дианы сразу учел возникшие изменения в расстановке сил при дворе и тут же стал искать способы внести необходимые поправки в создавшуюся ситуацию.

– Не сомневаюсь, что причиной всей этой сумятицы стала герцогиня д’Этамп, – усмехнулась возмущенная услышанным Диана. – Ее ненависть ко мне и страх увидеть тебя победителем велики настолько, что она убедила короля заключить это перемирие. Не сомневаюсь и в ее связи с императором, и в предательстве. Распутница, которая свергла бы и короля, если бы ей это было на руку. Король еще дешево отделался.

Она надолго задумалась, машинально теребя в руках концы своего пояса, и приняла решение взять это дело в свои руки. Пусть двор увидит в ней не только любовницу Генриха, но его ближайшего советника и самого необходимого человека.

И Диана преуспела в том, что не удавалось еще никому. Она мужественно встала на защиту интересов наследника престола против короля, под чьей рукой до сих пор склонялась вся Франция.

У вдовы великого сенешаля срочно собрался военный совет с участием герцога де Гиза, графа д’Омаля, а также двух Бурбонов. Все напряженно искали способ воспрепятствовать выполнению договора. Результатом стало решение о категорических протестах против нарушения прав короны на старинные владения Карла Смелого и отдачи провинций, которые к тому же не находились в распоряжении короля. Этот документ был подписан дофином, а затем передан под охрану двоих нотариусов.

После заключения мира в Крепи простые люди с большим огорчением говорили:

– Наследника престола предали!

А иные тихим голосом добавляли:

– Те, кто совершил это преступление, очень близки к королю.

Ссора сына с отцом была неминуема, но Генрих твердо решил отстоять на этот раз свои права.

В одном из роскошных залов, которыми так богата королевская резиденция в Фонтенбло, два самых всемогущих человека, король и наследник престола, стоя лицом к лицу, почти касаясь друг друга, обменивались фразами, полными негодования. Они говорили наедине, при плотно завешанных шторах и плотно закрытых дверях. Их взгляды скрестились, подобно двум кинжалам, высекающим искры при яростном соприкосновении клинков. В минуту гнева человек не следит за своими словами, они несутся во весь опор, как дикие кони. Громко кричит ярость, а разум тем временем помалкивает.

– Ты всю жизнь ненавидел меня и пренебрегал мною, – бледнея от долгой накопившейся обиды, бросал в лицо отцу Генрих. – Клянусь, пока я жив, этот договор не вступит в силу. Многие города Франции поддержат меня и требования, выраженные в моем договоре. С содержанием моего документа будут ознакомлены все жители королевства.

– Глупец, запомни на всю жизнь: во Франции только слово короля имеет силу закона.

Но остановить атаку обвинений сына было уже невозможно.

– Я требую заменить маршала д’Аннебо более опытным военачальником. Зачем вы изгнали Монморанси? Только он смог бы уладить все дела в государстве и принести Франции вместе со мной очередные блестящие победы.

Франциск в бешенстве махнул рукой. Сама мысль, что ему угрожает собственный сын, была непереносима для него. Генрих хочет заставить его вновь призвать ко двору коннетабля де Монморанси! Франциск не терпел попыток принудить его к чему бы то ни было. Это Диана навела сына на мысль устранить одного из протеже Анны, которую сенешальша люто ненавидела. Генрих никогда не додумался бы до этого. Время и годы брали свое. Король был уже не прежний атлет, стройный и сильный, но и сейчас острый блеск темных и живых глаз выдавал в нем неутомимого борца. Он уже собрался вызвать гвардейцев, чтобы арестовать Генриха, но, вспомнив о Катрин и маленьком внуке, передумал, решил сам справиться с сыном. «Ну что ж, Генрих, – усмехнулся Франциск, – будем считать, что свой удар я получил, теперь моя очередь поставить тебя раз и навсегда на место!»

Король жестко и повелительно произнес:

– Я останусь единственным повелителем Франции до самой своей смерти без того, чтобы кому бы то ни было могло прийти в голову противоречить мне и моим решениям в словах или поступках.

Дофин не собирался сдаваться:

– В таком случае, принимая во внимание, что дела в государстве идут плохо и всю вину в конце концов переложат на меня, я отказываюсь показываться на заседаниях Секретного совета.

Такая решимость и энергичность никогда не были свойственны Генриху. Франциск догадался относительно источника, из которого исходил сегодняшний бунт дофина: Диана де Пуатье оказалась непревзойденной интриганкой, воспользовалась доверием короля и внесла разлад между отцом и сыном. Франциск стиснул кулаки, ему так захотелось немедленно прогнать эту колдунью со двора, однако за этим последует неминуемый разрыв с наследником престола, который может повлечь за собой неисчислимые потери, и он решил не подвергать себя и государство подобному риску.

– Ссоры до добра никогда не доводят! – уже примирительно произнес король. – А нам с тобой еще предстоит привести к благополучной развязке военные действия против Генриха VIII. Мир с Испанией еще не означает мира с Англией. После всех неудач яви доказательства, что умеешь побеждать! Ступай, иди к жене или к своей…

Франциск, еще недавно такой бодрый, только что воспрявший от болезни, вновь крепкий телом и упорный в любого рода дипломатических переговорах, вышел из зала после беседы с сыном опустошенный и обессиленный как физически, так и морально. Он, состарившийся прямо на глазах, прошел в кабинет, сел за свой рабочий стол и задумался. Из этого состояния его вывело внезапное вторжение герцогини д’Этамп, как вихрь ворвавшейся в ход его рассуждений.

– Как вовремя ты пришла, Анна! Ты так нужна мне именно сейчас.

Франциск подробно пересказал фаворитке свой разговор с сыном.

– Это все дело рук Дианы! – возмутилась Анна. – К тому же Генрих критикует договор, потому что не заинтересован в укреплении позиций своего брата. Однако без вдовы он никогда бы не решился выступить с открытым протестом! Как я ненавижу эту лицемерку! Я уничтожу ее!

Но уставший король не хотел новых дворцовых сражений.

– Нет, нет, Анна! Ты недооцениваешь ее. В схватке с Дианой ты однажды можешь проиграть. И тогда ничто не спасет тебя!

Взмахом руки он прервал готовое было вырваться возражение фаворитки.

– И не перечь мне! Я знаю, что говорю! В этом мире есть только одна женщина, способная противостоять вдове великого сенешаля. И не только противостоять, но и однажды победить ее…

– Кто же это? – заинтересовалась Анна.

– Моя невестка Катрин. Она умеет выжидать, а это иногда главное для достижения поставленной цели!..

Анна вздрогнула. Ее охватило неподдельное волнение.

– Франциск, ты считаешь, что она добьется успеха там, где я могу быть повержена?

– Именно так, и не обижайся, пожалуйста. Пока я жив, ты можешь быть спокойна.

«Если вдруг не станет короля, кем стану я сама?» – с ужасом подумала Анна. В последнее время эта мысль настойчиво преследовала ее.

Двор Франциска, обожавший увеселительные поездки, отправился провожать Карла V до Брюсселя. Королева Элеонора и герцогиня д’Этамп были в восторге!..

Генрих категорически запретил Екатерине присутствовать на этом позорном мероприятии.

Дофина и Диану де Пуатье в путешествие не пригласили.

Выполняя желание фаворитки, король приказал поместить ее в одних носилках с королевой Элеонорой, обитых шелком и выстланных множеством подушечек из того же материала. Их сопровождали принц Карл и восемьдесят дворян обычной свиты королевы.

В течение месяца заключение мирного договора праздновали роскошными увеселениями, в которых участвовали император, его сестра, наместница Нидерландов королева Мария Венгерская и ее полководец Ферранте Гонзаго. Недавние враги заключали друг друга в крепкие объятия. Особо отличился пир, устроенный королевой Марией Венгерской в ее владениях в городе Бен. Королева придумала представить и разыграть осаду замка со всеми положенными военными маневрами и во время этой осады устроила среди прочих роскошеств праздник, по великолепию доселе невиданный, в честь императора, сестры своей королевы Элеоноры, младшего сына короля Франциска – французский король из-за начавшихся военных действий с английским королем на проводах отсутствовал, – а также для всех придворных кавалеров и дам. В конце праздника перед гостями явилась богиня-девственница охоты со свитою из шести нимф холмов и гор; все семь дев были облачены в античные одежды из серебристо-зеленого полотна, они несли за плечами луки со стрелами и колчаны и вели собак на поводках. Войдя в пиршественный зал, девы приветствовали императора и разложили перед ним дичь, якобы добытую на охоте.

Вслед за ними явилась богиня Палее, покровительница пастухов, в сопровождении шести нимф, одетых в серебристо-белые хитоны; они несли молоко и сыры и также поставили все перед императором.

В третий выход настал черед богини Помоны с нимфами и дриадами, несущими плоды.

Помоною была одета дочь фрейлины королевы Элеоноры, девочка десяти лет. Эта девочка-богиня преподнесла императору множество самых сочных и изысканных фруктов, какие только произрастают на земле, и, невзирая на юный возраст, сопроводила свои дары столь нежной и разумной речью, что император и все собравшиеся на пиру пришли в восторг, пожелав ей и впредь оставаться такой же прелестной, мудрой, благородной, добронравной, грациозной и остроумной дамой.

Во время расставания в Брюсселе все кавалеры избрали себе для прощальных поцелуев по даме из свиты французской королевы; первыми это сделали испанцы и неаполитанцы…

Зять императора, герцог Оттавио Фарнезе, прискакал галопом последним. Он спешился, и Его Императорское Величество, оказав особую милость, приказал ему приблизиться к носилкам королевы Элеоноры. Герцог поцеловал руку французской королевы, и, когда собирался вновь вскочить на коня, Карл V окликнул его и приказал:

– Поцелуйте руку и герцогине д’Этамп.

Фаворитка французского короля занимала другую сторону носилок королевы, и герцог Фарнезе, как истинный галантный кавалер, сделал больше, чем ему было приказано: он крепко поцеловал герцогиню в губы на виду у всей свиты, чему она была несказанно рада, а кроткая королева Элеонора от смущения перекрестилась.

После трогательного прощания стороны расстались, поклявшись в вечной дружбе.

Однако бракосочетание младшего сына короля принца Карла с дочерью или племянницей императора, которое должно было стать свидетельством выполнения Крепийского договора, каждый месяц откладывалось.

Хотя с Карлом V был подписан мирный договор, война с Генрихом VIII продолжалась. Один фронт был открыт в Шотландии, где предполагалось высадить армию для захвата Северной Англии; другой – в Нормандии – там тридцати тысячам солдат предстояло подняться на борт галер, переведенных из Средиземного моря. Морское сражение могло дать Франции преимущества, но маршал д’Аннебо, командующий флотом вопреки предупреждениям дофина отстранить его от командования, проиграл битву на море и вынужден был ретироваться к Гавру.

Неудачей завершилась и попытка отбить у англичан Булонь. Друзья дофина во имя победы рисковали жизнью. Во время очередного столкновения с англичанами герцога д’Омаля тяжело ранили копьем. Острие вошло над правым глазом, ближе к переносице, и, проникнув в кость, отломилось. Отец, герцог Клод де Гиз, учил сына: «Люди нашего поколения не должны чувствовать ран, наоборот, они должны получать удовольствие от построения своей репутации на руинах собственного тела». Теперь близ Булони герцог д’Омаль вспомнил слова отца. Поставив ногу ему на лицо, Амбуаз Паре вытащил кусок стали из раны и спас мужественного воина. О том, что ему было непереносимо больно, свидетельствовало лишь восклицание: «Ах, боже мой!»

Такое мужество привело в восхищение дофина Генриха, и прежде восторгавшегося ратными подвигами герцога д’Омаля, который отныне получил прозвище Меченый – нечто вроде почетного титула за отвагу.

Лагерная жизнь сблизила Генриха с братом Карлом. Теперь натянутость отношений, подогреваемая герцогиней д’Этамп и ее друзьями, исчезла.

Едва король Франциск разбил свой лагерь под Аббевилем, в одночасье пришла страшная весть – чума!..

– Можно сражаться с намного превосходящей численностью войск армией и победить, но победить чуму невозможно! – заявил король на военном совете и приказал немедленно издать и огласить приказ, запрещающий солдатам покидать лагерь.

Два королевских сына получили наказ отправиться в те провинции, где только что отбушевала болезнь, чтобы подбодрить жителей, доведенных до отчаяния жесточайшими испытаниями войны. Франциск строго-настрого приказал и Генриху, и Карлу не приближаться к зачумленным деревням и ни в коем случае не входить в дома. За серьезного и сдержанного Генриха король был спокоен, а вот приглядывать за веселым и безрассудным Карлом поручил графу д’Энгену, самому близкому другу принца.

Выехав ранним утром из лагеря, братья и сопровождающая их свита пустили коней галопом по дороге. От мрачных дум лицо Генриха стало более угрюмым, чем обычно, резкие складки пролегли в углах крепко сжатого рта. Поручение отца Генрих считал немыслимым – оно ставило под угрозу жизнь обоих принцев сразу.

По лицу младшего брата, напротив, блуждала улыбка, будто он ехал не в недавно пораженные чумой деревни, а на увеселительную прогулку.

В полдень они увидели вдали толпу беженцев, двигающуюся им навстречу. Шествие возглавляли монахи с откинутыми за спину капюшонами, с крестами, нашитыми на рукавах и свисающими на грудь. Вслед за церковной братией, с трудом передвигая ноги, шли изможденные женщины с детьми, мужчины и старики, одетые в лохмотья, как оборванцы.

Завидев всадников, они протянули к ним свои худые, истощенные голодом руки и огласили окрестности жалобными воплями.

– Несчастные люди! Мне всегда жалко людей, у которых нет достаточно еды и питья. Они все голодные, – воскликнул принц Карл.

Он хотел приблизиться к толпе, но Генрих резко одернул его:

– Не смей приближаться к ним! Среди них могут быть и больные!

Окинув брата с головы до ног презрительным взглядом, Карл усмехнулся:

– Мы – дети короля и не имеем права быть трусами!

Эта простая фраза прозвучала для наследника престола как пощечина, но он сдержался и резко напомнил:

– Не забывай о приказе короля! Мы обязаны быть осторожными. Чума шуток не любит!

Толпа приблизилась, и в то же мгновение к ним потянулось множество рук:

– Дайте хлеба, сеньоры! Хоть немного хлеба!

Принц Карл приказал подать ему каравай хлеба, водрузил его на конец шпаги и протянул голодающим. Хлеб мгновенно был схвачен монахами и поделен между женщинами и детьми. Свита принца стала делать то же самое, протягивая хлеб навстречу жадно раскрытым ладоням.

Дофин молча наблюдал за происходящим, затем отдал приказ двигаться дальше, и кавалькада всадников вновь помчалась по дороге.

День уже клонился к закату, наступающие сумерки принесли с собой тяжелые свинцовые тучи, когда на пути посланцев короля попались мрачного вида заброшенные старые обветшалые дома, затерявшиеся среди полей. Генрих невольно рванул вперед на своем коне, стремясь как можно скорее миновать это Богом забытое место. Но принц Карл внезапно натянул поводья, а вслед за ним остановились и все остальные.

– Я не собираюсь мокнуть под дождем, который вот-вот начнется, – крикнул Карл вслед брату. – Ночь на носу! Мы все вымокнем до нитки!

– Лучше промокнуть, чем заразиться! – резко ответил Генрих и остановил коня. – Посмотри, люди спешно покинули свои дома. А вот и трупы!..

По обе стороны дороги рос густой кустарник, и в его зарослях лежали распростертые на земле тела простолюдинов. Один из мужчин судорожно в предсмертной агонии вцепился руками в ободравший с них кожу сук. По широким следам, тянувшимся от домов, Генрих понял, что люди, ища спасения, ползли от своего жилья к дороге.

– Надо немедленно убираться отсюда! – приказал Генрих.

Но Карл не желал слушать брата. В него словно вселился бес. Он соскочил на землю и побежал к ближайшему дому. Напрасно Генрих велел ему немедленно вернуться, чтобы отъехать дальше от этого злополучного места и разбить в поле палатки.

– Неужели ты не веришь в нашу избранность и неприкосновенность, Генрих? – не собирался сдаваться Карл.

Даже доводы графа д’Энгена не входить в дом оказались бесполезными.

– Я не боюсь ничего, даже чумы! – громко заявил принц Карл. – А вот дождь мне не нравится. Мой шикарный плащ может промокнуть.

С неба в этот момент хлынули потоки дождя.

– Карл, не делай глупостей! Не рискуй напрасно своей жизнью! – взывал граф д’Энген.

Но принц Карл загорелся идеей бросить вызов опасности.

– Вот пережду в этом доме дождь и догоню вас, если вы все такие трусы! – громко рассмеялся принц и, будучи по молодости лет любителем острых ощущений, вошел в дом, оставив дверь распахнутой настежь. – Я не буду, Генрих, как ты, дрожать перед чумой! Чума должна бояться меня, а не я, принц, чумы! Я – сын Франциска I, великого короля Франции. И этим сказано все!..

Все, онемев от ужаса, наблюдали за принцем.

Вскочив на кровать, Карл начал лихо размахивать шпагой, распорол перину и подушки.

По крошечной грязной комнате полетели перья.

Разозлившись на упрямство младшего брата, который заявил, что остается на ночь в доме, расстелив на кровати плащ и приготовившись ко сну, Генрих приказал разбить в поле палатки, чтобы переждать дождь и с рассветом двигаться дальше в указанные районы для раздачи хлеба голодающим жителям.

Когда утром граф д’Энген явился за принцем, у Карла уже началась лихорадка, сопровождаемая приступами рвоты и судорогами в конечностях. Измученный болью, весь покрытый испариной, юноша попытался улыбнуться спекшимися губами своему другу, но вместо улыбки его зубы оскалились в отвратительной гримасе.

Генрих приказал погрузить брата на легкую повозку и немедленно возвращаться в лагерь, где были лекари.

Когда молодой красавец граф д’Энген вошел в палатку короля, Франциск, увидев на его лице смятение, сразу заподозрил неладное: друг младшего любимого сына явился, чтобы сообщить какую-то страшную новость. Он стремительно встал с походного кресла.

– Почему вы вернулись? Где мой сын? Где Карл?

– Карл в своей палатке, – еле слышно пробормотал граф. – Чума поразила и его. Карлу уже сделали кровопускание. Наступило слабое облегчение, но оно оказалось обманчивым.

Король помчался к палатке сына, но стражники преградили ему дорогу. Обессилевшими руками король отталкивал каждого, кто вставал на его пути, чтобы войти и увидеть сына.

– Вас всех постигнет кара, если вы немедленно не отойдете в сторону, – орал от горя на весь лагерь король.

Стражники расступились. Любимый сын Карл лежал на кровати и не узнавал отца.

– Карл! Мой любимый мальчик! Мой самый любимый из всех моих детей! Ты слышишь меня?

Но младший сын уже никого не слышал.

Франциск повернулся к лекарям.

– Что же вы стоите? Надо что-то сделать! Карл так молод. Он должен жить! Я приказываю, вы меня слышите? Приказываю!

Лекари смотрели на короля печальными глазами. Все понимали, что сделать уже ничего нельзя.

В погожий день начала сентября в три часа пополудни в возрасте двадцати трех лет принц Карл скончался…

После смерти младшего любимого сына скорбящий король спешно вернулся в Париж.

Произошедшее несчастье было у всех на устах. Придворные, проходя друг мимо друга по парадной лестнице Лувра, шептали:

– Во второй раз смерть еще одного брата подарила Генриху то, на что он даже не надеялся.

– Вы правы, монсеньор, смерть Карла избавила дофина от единственного соперника. Я слышал, что король собирался сделать наследником престола Карла, вопреки всем законам.

– А как повезло флорентийке! Она просто осыпана Божьими милостями!

Но главное, случившееся сделало недействительным договор, заключение которого доставило Генриху столько проблем. Теперь младший брат не возвысится над старшим, не принесет Франции могущество с помощью удачного брака.

Смерть младшего сына разрушила надежды Франциска I на объединение французской и австрийской династий. Герцогиня д’Этамп была этим сильно раздосадована.

Все ее ухищрения, война с ее личным предательством интересов французской короны ради собственного блага, человеческие жертвы оказались, таким образом, напрасными и бессмысленными. Это было предостережение свыше! Фаворитка испытывала ярость и страх, но теперь страх за свою дальнейшую судьбу пересиливал все и заставлял искать новые пути спасения и благополучного существования. На Карла она могла положиться, он сохранил бы ее положение при дворе. Но проклятый Генрих! Если умрет король, Генрих не станет церемониться с любовницей отца! Проклятая нестареющая колдунья заставит своего любовника немедленно уничтожить ее, герцогиню д’Этамп! Анна, будучи обеспокоенной и встревоженной, с трудом скрывала свое смятение. «Пока я всемогущая, надо действовать!» – убеждала она себя и во всеуслышание громко и злорадно заявляла:

– Любимый сын короля умер не от чумы, а от отравления. В совершении этого преступления виновна Диана де Пуатье!

Тоска по любимому сыну сломила короля. Жизнерадостный Франциск потерял вкус к некогда любимой всей душой жизни.

Бедный король! Екатерине очень хотелось утешить его. Надев строгое черное платье, она отправилась в покои короля.

Франциск, сгорбившись, сидел за рабочим столом, машинально перебирая скопившиеся послания. Было прискорбно видеть его отрешенный взгляд. Когда Екатерина поцеловала его руку, он даже не улыбнулся. Создавалось впечатление, что перед ней сидит совершенно незнакомый человек.

– Катрин, я осиротел… Я остался абсолютно один…

Увидев скупые слезы на лице всемогущего монарха, потрясенная Екатерина, забыв об этикете, крепко обняла его:

– Ваше Величество, разве вы одиноки? У вас есть Генрих, есть маленький Франциск! Совсем скоро я снова подарю вам внука или внучку.

Но король не слышал ее, в его воображении снова и снова возникал образ любимого сына, осыпанного с ног до головы зараженными перьями. Он сам послал Карла на погибель… Но почему Бог забрал на небо Карла, а не Генриха? Чуткая Екатерина догадалась, о чем думает король и ужаснулась: Франциск предпочел бы, чтобы на месте младшего сына оказался старший!..

Теперь король не разлучался с графом д’Энгеном, с которым мог говорить о Карле, ибо они оба любили его больше, чем кто-либо.

Рождение внучки ознаменовало примирение короля с английским монархом. Вскоре после рождения маленькой принцессы был подписан мирный договор с Англией. По этому соглашению Франции была возвращена Булонь. Король Франциск тут же великодушно предложил Генриху VIII Английскому стать крестным отцом его внучки. Церемония крестин в капелле де Ла Трините замка Фонтенбло была грандиозной. Девочку нарекли Елизаветой. В крестные матери выбрали королеву Элеонору и наследницу наваррской короны Жанну д’Альбре. Английский посол вручил дофинессе дары крестного отца: кубок из яшмы, часы и золотую солонку с выгравированными на крышке оленями и ланями.

После крестин дочери Екатерина покинула Фонтенбло, чтобы отвезти маленькую Елизавету в Блуа, где ей предстояло воспитываться вместе со своим братом Франциском.

Детей вверили попечению месье и мадам д’Юмьер, но под руководством Дианы де Пуатье.

Екатерина торжествовала, думая о том, как мудро она поступила, подружившись с Дианой, – благодаря пережитому унижению теперь у нее были дети, самые надежные гаранты ее безопасности. Да и Генрих уже не испытывал к ней прежней неприязни. Она по-прежнему терпела и не замечала, что ее супруг целиком принадлежит Диане, что ее детей воспитывает мадам де Пуатье. Катрин на всю жизнь усвоила советы Дианы. Они были оскорбительны, так как исходили от любовницы мужа, но мудры, так как их дала женщина, которой, как богине, поклонялся Генрих, несмотря на разницу в возрасте в двадцать лет: будь нежной, но ни в коем случае не назойливой; если ты ласкаешь мужа, то делай это сдержанно, перестань проявлять итальянскую страсть и нетерпение.

Во время последнего посещения Генрихом спальни жены, утром он взял руку Екатерины и нежно поцеловал с выражением благодарности на лице.

Она спросила его:

– Анри, я действительно начинаю нравиться тебе?

Он с удивлением посмотрел на нее и ответил:

– Катрин, я уважаю тебя все больше и больше.

Это нельзя было назвать страстным признанием в любви, но это было самое большое, на что был способен Генрих по отношению к своей жене.

Король был подавлен смертью сына и в поисках спасения от тяжких дум кочевал из замка в замок: неделя – в Блуа, другая – в Шамборе, затем переезд из Амбуаза в Сент-Жермен, возвращение в Фонтенбло. Потом – все снова повторялось… Дофин вынужден был сопровождать отца, но герцогиня д’Этамп старалась оттеснить его от вершения государственных дел. Под мудрым руководством Дианы позиции дофина были усилены кланом Гизов, чье влияние и могущество стремительно возрастали.

Оба лагеря шпионили друг за другом, старались обмануть всех и вся и не упускали случая напасть исподтишка.

Друзья дофина начали делить добычу, которая, по их мнению, уже не могла от них ускользнуть.

Жестокое соперничество разгорелось между любимцем короля графом д’Энгеном, победителем в битве при Черизоле, и Франциском Лотарингским, графом д’Омалем, героем Булонского сражения, который благодаря знаменитому ранению обрел славу полубога.

Оба были молоды, вспыльчивы и тщеславны. Граф д’Энген присоединился к дофину во время подписания Крепийского договора, но стремительно растущее влияние Франциска Лотарингского, графа д’Омаля, настроило графа д’Энгена против дофина и вновь вернуло во враждебный лагерь герцогини д’Этамп. Столь видная фигура значительно снижала авторитет Генриха и Гизов, что помогало королю поддерживать равновесие между враждующими придворными партиями.

В феврале по прихоти беспокойного Франциска двор обосновался в замке Ла Рош-Гийон. Парк вокруг замка был завален снегом. Придворные, уютно разместившиеся у камина, ломали головы, как отвлечь короля от грустных мыслей. Молодежь жаждала веселья и, соскучившись по настоящей войне, решила выстроить форт, чтобы атаковать и защищать его с помощью снежков.

– Только потешные сражения могут развлечь всех нас, – выкрикнул Франциск Лотарингский, граф д’Омаль.

Король и фрейлины подошли к окнам: во дворе разворачивалось действие…

Генрих и Франциск де Гиз командовали нападающими, а граф д’Энген – защитниками.

Даже во время игры придворные разбились на две враждующие партии. Католики выбрали своим командиром наследника престола, которого поддерживал легендарный Меченый – Франциск де Гиз. Граф д’Энген возглавил реформистов, сторонников фаворитки короля. Именно Франциск де Гиз первым обрушил град снежков на графа д’Энгена.

«Католики сражаются с протестантами, – внезапно осенило внимательно наблюдающую за ходом сражения Екатерину. – Партия фаворитки против партии Дианы».

Франциск забыл о своей меланхолии и громко смеялся, когда кто-нибудь растягивался на снегу или спасался за сугробами.

– Какая великолепная забава, эти снежки, – восклицал король. – Как жаль, что мне уже не двадцать шесть, как им, а то я бы с удовольствием поучаствовал к этом сражении.

Внезапно в игре что-то произошло: вспыхнула ссора, начался обмен оскорблениями.

Вскоре противники стали бросать друг в друга не снежки, а камни. Пролилась кровь. Часть сражающихся проникла в замок. Из окон во двор полетели всевозможные предметы: подушки, табуретки, кубки, вазы, тарелки.

Катрин почувствовала надвигающуюся опасность, и предчувствие, как всегда, не обмануло ее: на голову графа д’Энгена, стоящего под окном, кто-то бросил тяжелый ящик. Граф, услышав предупреждающий крик герцогини д’Этамп, поднял голову, но отскочить в сторону не успел. Молодой человек упал с переломанной шеей на снег, который мгновенно обагрился его кровью.

Король в ужасе закрыл лицо руками.

– Кто совершил это убийство? – глухо простонал Франциск.

На этот вопрос ему никто не ответил. Злой рок снова обрушился на короля: сначала судьба отняла у него старшего сына, совсем недавно любимого младшего, теперь графа д’Энгена, которого Франциск полюбил, как родного.

Поиски виновного в этой смерти привели к другу Гизов итальянцу Корнелио Бентиволио. Дофин немедленно встал на защиту одного из своих сторонников.

– Он невиновен. Это была чистая случайность. Все произошло из-за обычной неловкости, – невозмутимо заявил Генрих.

«Ну почему шею сломали не ему?» – слушая объяснения престолонаследника, негодовала фаворитка. Она с ужасом все отчетливее сознавала, что именно Генриху, этому мрачному ублюдку, достанется все, ведь судьба так благоволит к нему.

Франциск не поверил услышанному, но категорически запретил продолжать какие бы то ни было преследования. Он не сомневался, что произошло убийство, в котором замешаны дофин и его ближайшие друзья.

Галантный король внезапно почувствовал, как страх сковывает его душу. Неужели к власти после него придут те, для кого преступления становятся главным средством достижения поставленной цели? Что станет с его изысканным и самым гуманным двором в Европе?

5. Я, Генрих Второй!

Франциск с горечью думал о том, что не находит общего языка с единственным оставшимся в живых сыном. Напряженность в их отношениях после гибели Карла и графа д’Энгена только усиливалась. Не прекращающаяся ни на минуту борьба между двумя интриганками окончательно испортила отношения короля с дофином. Противоборствующие стороны были подобны двум ослепленным ненавистью армиям, готовым с минуты на минуту перейти к решительным военным действиям.

Дофин и его ближайшее окружение не стеснялись в проявлении презрения к роскошным нарядам, интеллектуальным спорам, непристойным любовным связям. При дворе наследника престола все больше находили прибежище жестокость и грубость нравов.

Между дофином и той изысканной культурой, что сложилась вокруг гуманного и просвещенного монарха, влюбленного в Италию и высокие идеалы Возрождения, пролегла пропасть.

Более всего Франциска раздражало то, что сын открыто демонстрировал: он не боится потерять расположение отца ради того, чтобы остаться с Дианой де Пуатье. Она одна заменяла ему всех. Эта женщина руководила всеми поступками Генриха и даже воспитанием его детей. «Как я ошибся, доверив Диане де Пуатье сына. Бесспорно Анна права, называя ее колдуньей», – сокрушался теперь король, вынужденный и дальше терпеть бесстрастное лицо этой женщины в черном, которая терпеливо дожидалась его смерти, а пока взвешивала свои шансы и делала расчеты на будущее.

Перспектива вскоре обрести власть вскружила голову и Генриху, и его ближайшим друзьям. Апартаменты дофина стали центром католической партии. На эти сборища молодых, дерзких и тщеславных приближенных Генриха, где обсуждались далеко не скромные планы на будущее, Екатерину не приглашали, опасаясь ее дружбы с королем. Здесь царствовала и всем руководила Диана, забывшая об осторожности.

Однако от шута Брюске, отъявленного проходимца, которого Генрих спас от виселицы, – тот в свое время продавал некачественные снадобья, но говорил правильные слова – Екатерина узнавала обо всем, что происходило в покоях мужа, а иногда и короля. Шут не был бескорыстен, он получал от дофинессы щедрые вознаграждения и был уверен, что своими доносами жене оберегает мужа, к которому был по-своему привязан. Екатерина опасалась за судьбу Генриха, считая, что он рано начал делить шкуру неубитого медведя.

Однажды вечером Генрих и Диана ужинали в тесном кругу доверенных лиц дофина. В эти дни услуги верных друзей были особенно необходимы: им Генрих мог довериться во всем и открыть свою душу, даже планы мести против отца, который, как он считал, на виду у всех продолжает опускаться под воздействием губительных страстей, с помощью которых король пытается поддерживать в себе иллюзию молодости.

Осторожный де Вьейвиль напомнил, что здоровье Франциска за последние месяцы сильно пошатнулось.

Генрих тут же воодушевился, обрадовавшись услышанному, и начал строить планы на будущее, распределять между своими друзьями основные государственные должности.

– Как только я стану королем, тут же сделаю посмешище из недалекого маршала д’Аннебо, затем отправлю его куда-нибудь подальше и немедленно верну Анна де Монморанси.

Диана одобрительно кивнула головой и не преминула заметить, что в первую очередь надо избавиться от герцогини д’Этамп. Все единодушно приняли сторону престолонаследника и его метрессы.

Затем Диана, очарованная Карлом Лотарингским, двадцатилетним архиепископом Реймса, за приятной внешностью которого скрывались жестокость, гордыня и амбициозность – черты характера, особенно ценимые ею в людях, – напомнила Генриху:

– Во главе французской Церкви необходимо поставить истинных католиков Гизов. Они быстро отправят главарей протестантов, к которым благоволит король, его сестра и фаворитка, на костер и безжалостно и быстро искоренят ересь в государстве.

Дофин, как обычно, согласился с Дианой и заявил, что Шарль де Бриссак станет главнокомандующим артиллерии, а Жак де Сент-Андре – первым камергером.

Никто не обратил внимания на сидевшего в уголке за шторой королевского шута Бриандиса. Как только распределение чинов и званий закончилось, шут помчался к своему повелителю.

Франциск ужинал в обществе королевы Элеоноры, фаворитки, нескольких новых молоденьких фрейлин и особо приближенных придворных, включая месье де Те, главнокомандующего артиллерией, и графа де Сент-Поля.

– Храни тебя Господь, Франциск Валуа! – молвил с порога без лишних церемоний шут.

Король вздрогнул:

– Эй, Бриандис, что ты хочешь этим сказать?

– То, что я, друг преследуемых и гонимых, только что узнал, клянусь кровью Господней, что ты, Франциск, уже не король, а ты, месье де Те, больше не командующий, теперь это Бриссак. А ты, – шут ткнул пальцем в другого королевского любимца, графа де Сент-Поля, – уже не первый камергер, это Сент-Андре. А ты…

– Прекрати немедленно! – не выдержал король. – Образумься!..

Франциск вскочил и стал трясти Бриандиса за плечи:

– Объясни свои слова, или я отправлю тебя на плаху!

– Перестань кричать, Франциск! Крик тебе уже не поможет. Король умер, да здравствует король Генрих II!

Королева Элеонора и мадам д’Этамп в ужасе перекрестились. Охваченный гневом Франциск стал душить Бриандиса.

– Хоть ты и шут и тебе позволено говорить правду, но не думай, что тебе все сойдет с рук…

Бриандис, почувствовав смертельную опасность, поспешил дать объяснение своим словам:

– Я это слышал своими ушами несколько минут тому назад, а слух и зрение у меня, как ты знаешь, Франциск, отменные. Генрих и Диана уже готовятся к коронации. Коронация состоится, как только ко двору вернется Монморанси.

Ни Бриандис, ни король, преисполненный яростью, не заметили, как из зала выскользнул шут Брюске, прятавшийся за креслом. Брюске немедленно помчался к Екатерине.

Выслушав шута, Екатерина обрадовалась впервые появившейся надежде избавиться от ненавистной соперницы. Если бы Диану обвинили в предательстве по отношению к королю, изгнали со двора и казнили… она бы стала самой счастливой женщиной на свете!

Но страх за судьбу любимого мужа пересилил ненависть к его любовнице. Перепуганная Екатерина срочно отправила шута в покои Генриха.

Франциск в сильном возбуждении продолжал допрашивать Бриандиса: кто окружал дофина во время этой возмутительной сцены?

Шут назвал имена всех.

Король в ярости воскликнул:

– Я докажу Генриху, что король еще жив!

Фаворитка не замедлила высказать свое мнение:

– За подлыми мыслями и поступками дофина стоит Диана де Пуатье! Ее изворотливому уму нет предела. Она держит все под своим контролем. Ей не терпится стать королевой!

– Королевой может быть только Катрин!

– Нет, Диана! – не собиралась сдаваться фаворитка. – Если вы, Ваше Величество, не отправите ее на эшафот!

Франциск вызвал капитана своей шотландской гвардии и во главе отряда из тридцати гвардейцев ринулся к апартаментам своего сына. Но Брюске своевременно успел предупредить Генриха о гневе короля, и дофин почел за благо на время срочно покинуть двор.

Франциск страдал и все сильнее ненавидел сына, явно с нетерпением ждавшего своего часа. Но Генрих был его преемником, он дал Франции наследника династии. Королю ничего не оставалось, как простить наследника престола, и через месяц дофин вновь занял свое место при дворе. Взамен король удалил от двора Сент-Андре, Бриссака, Дампьера, всех участников преждевременного дележа достояния Короны! Даже речи не было о том, чтобы опала коснулась Дианы де Пуатье! Она была в особой чести! На страже ее интересов стоял Генрих, набирающий при ее непосредственном содействии силу власти.

Войны, неурожаи и эпидемии оставили наконец Францию, однако несчастьям все равно не было конца. Королевский двор пребывал в растерянности: король все чаще и чаще страдал от недомоганий и меланхолии. Из-за чрезмерного пристрастия к женщинам Франциск I чувствовал себя гораздо хуже, чем положено в его возрасте. В пятьдесят два года он выглядел намного старше своих лет. Партия реформистов испытывала неуверенность в завтрашнем дне, а католики, напротив, ждали его с нетерпением. Новый король не потерпит ереси в государстве!..

После гибели младшего сына и графа д’Энгена Франциск впервые в жизни ощутил настоятельную потребность в одиночестве. Неизменно пылкая герцогиня д’Этамп начала его утомлять. Он переезжал из одного замка в другой, но чаще всего, спасаясь от всех, наведывался в Шамбор, где могли жить одновременно двести человек, никогда не встречаясь друг с другом, если того не желал король. Именно в этих местах в семнадцать лет он стал любовником молодой женщины. И здесь же на закате жизни нацарапал на оконном стекле своей спальни слова из старинной песни трубадура Маркабрюна: «Красотки лицемерят. Безумен, кто им верит».

В Шамборе, как и везде теперь, глаза короля заволакивала грусть о прошедшей молодости. Став в двадцать лет королем, Франциск I надеялся, что галантные дамы принесут французскому двору не меньшую славу, чем возведенные по его повелению великолепные дворцы, строительством которых он собирался прославить на века свое имя. Прозорливый король оказался прав! Галантные дамы изменили облик королевского двора, придали ему праздничность. Двор Франциска I собрал целое созвездие великосветских львиц. Но теперь даже цветник из красавиц – так же как и охота, балы и маскарады – более не доставлял удовольствия королю. Только произведения выдающихся мастеров искусства воодушевляли Франциска и по-прежнему радовали его взор.

Чтобы избавиться от печали, Франциск из Шамбора мчался к себе домой, так он всегда называл Фонтенбло. Это было его любимое детище. Здесь его ждали сюрпризы и необыкновенные открытия.

Сюда в эти печальные для короля дни в ста тридцати ящиках из Рима доставили произведения искусства античных времен. Великолепные скульптуры с совершенными точеными формами украсили двор и сады «Нового Рима». Во дворце была специально сооружена печь для отливки из бронзы Аполлона Бельведерского и Ариадны. В часовне нашли свое достойное место слепки с произведений Микеланджело. Характер короля был таков, что он щедро оплачивал каждое уникальное приобретение и работу талантливых художников.

В Фонтенбло творили знаменитые художники, которых он выписал с Апеннинского полуострова: Андреа дель Сарто, Франческо Приматиччо, Россо Фьорентино, Бенвенуто Челлини, работавшие во Франции к вящей славе короля.

Однако один из итальянских художников пришелся не по вкусу фаворитке короля. Ей было мало постоянных стычек с Дианой де Пуатье. Она набрасывалась на всех, кто не признавал ее абсолютной хозяйкой королевства и был в чести у ненавистной соперницы.

В числе попавших в немилость к фаворитке оказался Бенвенуто Челлини. Их дуэль находилась под пристальным вниманием всего двора.

Свободолюбивый, привыкший к независимости скульптор, получив заказ на статуи для замка в Фонтенбло, представил эскизы королю, но не посчитал нужным показать их фаворитке. Скульптору было невдомек, что во Франции фаворитки имеют неограниченную власть.

Герцогиня д’Этамп пришла в бешенство.

– Эта жалкая личность со мной совершенно не считается, – в гневе воскликнула она и немедленно начала плести вокруг скульптора интриги, упрашивая короля перепоручить заказ Приматиччо.

Скульптор показал оконченную бронзовую статую Юпитера королю, тот пришел в восторг и распорядился поставить этот шедевр в галерее Фонтенбло. Фаворитка чувствовала себя из-за этого на грани нервного кризиса. Она поспешила доставить скульптору множество неприятностей: пыталась убить его руками наемных головорезов. К счастью, Бенвенуто Челлини, предупрежденный друзьями, ускользнул от засады целым и невредимым и решил покинуть Францию, но сначала устроить фаворитке перед своим отъездом заслуженное публичное унижение.

В день торжественного открытия королем галереи Франциск и весь двор окружили статую и рассыпались в комплиментах. На бедра Юпитера почему-то была наброшена накидка.

Герцогиня д’Этамп едким тоном поинтересовалась:

– Что означает эта тряпка? Видно, чтобы скрыть какие-то недостатки.

Бенвенуто Челлини только этого и ждал:

– Я не из тех мастеров, кто скрывает свои ошибки. Вряд ли то, что я решил скрыть от зорких женских глаз, опасаясь поставить прелестных дам в неловкое положение, недостаток. Раз эта накидка мешает вам, мадам, рассматривать мое творение, так пусть ее и не будет.

Стремительным движением скульптор сорвал накидку и продемонстрировал стоящей перед Юпитером фаворитке огромный фаллос бога-громовержца.

– Ну как по-вашему, мадам, это недостаток или достоинство?

Потрясенная герцогиня д’Этамп отступила под хохот придворных. Громче всех смеялись король и дофин. Диана де Пуатье торжествовала: великий скульптор был неповторим даже в своей мести.

Фаворитка схватила за руку короля и увлекла его к двери. Прежде чем выйти, король, видя в этой шутке месть скульптора за множество причиненных ему неприятностей, воскликнул:

– Я похитил у Италии величайшего и разнообразнейшего художника, который когда-либо жил на свете.

Все зааплодировали, а герцогиня д’Этамп вернулась в свои покои вне себя от ярости.

Успокоившись, она отправилась к королю и потребовала немедленно повесить Бенвенуто Челлини.

– Я согласен, – смиренно ответил Франциск, – но при одном условии, дорогая Анна. Сначала подыщите мне художника его уровня.

Вскоре Бенвенуто Челлини, к величайшему огорчению короля, спешно покинул пределы Франции.

– Еще одна невосполнимая потеря! – сокрушался король.

Несмотря на периодически повторяющиеся недомогания, Франциск вновь старался выглядеть веселым, носился верхом по лесам, при случае оказывал по ночам любезности дамам, развлекал анекдотами и уверял всех, что собирается жить вечно.

Во время бала в Сен-Жермене, когда король шутил и танцевал с приглянувшимися ему дамами, прибыл гонец со срочным сообщением и попросил у Франциска разрешения говорить.

Получив дозволение, гонец сообщил о смерти английского короля Генриха VIII.

Это печальное известие прервало веселье. В огромном зале воцарилась тишина.

– Значит, он умер! – тихо произнес король и заторопился в свои покои.

Он мгновенно вспомнил о том, что также смертен. Смерть Генриха VIII словно напомнила ему об этом.

Франциск не слышал, как Анна незаметно вошла в его кабинет и опустилась перед ним на колени.

– Франциск, не печалься! Умер твой враг!

Король погладил ее по волосам.

– И враг, и друг! То союзник, то брат, то противник!

– Он никогда не был твоим другом, – упрямо повторила Анна. – Генрих VIII был чудовищем. Скольких жен он отправил со своего ложа на эшафот! Его жена сейчас радуется, что сохранила голову на плечах. Забудь печали! Вернемся в зал, будем вновь веселиться и танцевать!

Но отмахнуться от предчувствия надвигающейся смерти король в этот вечер не смог.

Через несколько дней он и сам заболел: простудился, у него начался сильный жар. Когда приступы лихорадки стали терзать его реже, вечный странник вновь начал переезжать из одного замка в другой, пытаясь таким образом одолеть изнуряющую его болезнь. Смерть заманила в свои сети английского короля, но она не должна свершить подобное с королем французским.

В битве за свою жизнь Франциск перемещался из Лимура в Рошфор, из Рошфора в Сен-Жермен, нигде не задерживаясь более трех дней. Визит в Рамбуйе намечался вообще на один день, но к вечеру королю стало совсем худо. Всех охватило беспокойство, удастся ли ему выбраться из Рамбуйе. Однако, несмотря на недомогание, король пожелал, чтобы вокруг собрались самые приятные придворные: Анна, Катрин, де Гизы, Генрих, Бриандис, поэты и музыканты, сожалел об отсутствии королевы Элеоноры и любимой сестры Маргариты. Пусть играет музыка, пусть все рассказывают смешные истории.

Однако веселья не получилось: король внезапно ощутил усталость и сник. Анна попросила всех немедленно удалиться.

Франциск пережил за последнее время множество недомоганий, но и не думал сдаваться, поэтому никто даже не посчитал необходимым предупредить королеву о том, что ее супруг вновь заболел.

В конце марта ночи были еще холодными. Екатерина, вернувшись из покоев короля, укрылась несколькими меховыми одеялами, но спала плохо, часто пробуждалась. Она чувствовала, что приближается что-то недоброе, и не удивилась, заслышав громкий стук в дверь.

Камеристка вышла, но почти сразу же вернулась и подошла к кровати Екатерины. Лицо у нее было встревоженное.

– Ваше Высочество, вас срочно ожидают в покоях короля.

Вторжение в столь поздний час не сулило никаких хороших вестей. Камеристка наскоро одела и причесала Екатерину, и она пошла следом за камердинером короля, который нес факел, освещая длинный, казавшийся бесконечным коридор. В полном молчании он ввел дофинессу в покои короля.

Несмотря на глубокую ночь, в королевской спальне было светло: на ночном столике горели масляные лампы, а в больших канделябрах – все свечи. В камине пылал яркий огонь, распространяя вокруг себя сильный жар.

В углу негромко совещались лекари, лучшие целители Франции. По их лицам Екатерина поняла, что болезнь зашла так далеко, что на излечение они не надеются.

Король лежал посредине кровати. Герцогиня д’Этамп сидела возле короля и смотрела на него с нескрываемой тревогой. Правая рука короля покоилась в ее руке.

Анна была сражена. Она знала, что кончина короля означает для нее погибель, необходимость покинуть дворец и, несомненно, ужасную месть безжалостной Дианы де Пуатье.

Екатерина любила Франциска и всегда отдавала должное его заслугам. Стоило только удивляться его деятельности в последнее время, когда и здоровье его сильно пошатнулось, и препятствий на его пути образовалось больше прежнего. Франциск был покровителем наук, искусств и просвещения. Он оказывал поддержку гуманистам в их стремлении расширить и преобразовать систему образования. В Париже начала действовать гуманистическая школа – Коллеж де Франс, созданная в противовес Сорбонне, у истоков открытия которой вместе с королем стоял известный французский гуманист Гийом Бюде. Коллеж де Франс располагал кафедрами древних языков, философии, математики и медицины, объединив ученых, распространяющих гуманистические знания. Типографии в Париже и Лионе, получившие от короля право на издательскую деятельность, познакомили французов с сочинениями древних авторов; после полного забвения вновь снискали любовь читателей рыцарские романы; мир восхитился остроумием и блестящей сатирой Франсуа Рабле, поэтическим гением Клемана Маро и молодого Пьера де Ронсара. Король много строил. Под сводами своих дворцов он собрал бесценные сокровища Италии.

И вот теперь часы великого монарха, благодаря которому Франция обрела новую интеллектуальную жизнь, были сочтены.

Как только Екатерина подошла к королю, он отослал камердинеров, попросил фаворитку отойти от его изголовья и уступить место возле него Катрин, чтобы остаться с ней наедине и проститься без свидетелей.

Екатерина была поражена, увидев Франциска, – так сильно он изменился: огромные лучистые лукавые глаза превратились в узкие тусклые щелочки, дыхание стало тяжелым.

«Бедный король! – подумала Екатерина. – Он олицетворял собой более тридцати лет высшую власть, а теперь вынужден предстать перед Богом, единственным, чья власть вечна и безгранична!»

– Подходит конец, Катрин! – произнес король слабым голосом, силясь улыбнуться. – Я вынужден покинуть этот мир. Твоя дружба и беседы с тобой доставили мне наслаждение в этой несовершенной жизни, в которой так мало истинных радостей и так много борьбы и лишений.

– Я всегда старалась украсить вашу полную забот жизнь, Ваше Величество. Всегда желала верно служить вам. Вы были единственным, кто поддерживал меня в трудные минуты.

– Я знаю горе твоего благородного сердца. Мне пришлось узнать все твои сердечные тайны. У тебя сильный характер, я это почувствовал, общаясь с тобой, и ты когда-нибудь откроешь для себя мир, который своей яркостью удивит не только Францию, но и всю Европу. Теперь о самом главном. Старые короли должны уступать место молодым. Я оставляю тебе и Генриху государство, у которого большое будущее. Оно должно оставаться первым в Европе. Я – отец новой жизни, и она не должна угаснуть. Ты сильнее Генриха. Я верю в твою звезду. И еще, остерегайся тех, кто окружает тебя. Будь осторожна с Дианой де Пуатье, постарайся со временем избавиться от нее. Не доверяй Гизам. Они – главные враги дома Валуа. Будь терпелива, как и раньше… Осторожность и терпение – это высшая мудрость. К сожалению, я часто пренебрегал этим. Генрих рано или поздно оценит твой ум и верность.

– Ваше Величество, я буду горько сожалеть о том дне, когда останусь без поддержки вашего гениального ума. Я навсегда сохраню о вас самые лучшие воспоминания, – промолвила Екатерина, голос ее задрожал от сдерживаемых с трудом слез.

– Позволь мне проститься с тобой, Катрин. Я чувствую, что это наш последний разговор, и в этом мире я больше не увижу тебя. Помни, мое дело надо продолжать. В этот самый тяжелый для меня год, ты была единственным человеком, с которым я жил в мире и полном духовном согласии. Прощай, ученица Макиавелли.

Екатерина поцеловала руку короля. В последний раз они посмотрели друг другу в глаза и расстались… на этой земле навсегда.

Как только Екатерина вышла, в покои короля в полном церковном облачении вошел кардинал де Турнон. Он шел не к простому грешнику, он шел к королю! Король должен был принести публичное покаяние в своих грехах и заслужить прощение, поэтому кардинала сопровождала свита из священнослужителей, в руках у них были свечи, на лицах – скорбное выражение.

Выслушав молитвы, исповедовавшись и причастившись, король приказал привести к нему дофина.

Генрих подошел к отцу. Диана, вся в черном, в окружении Гизов встала перед покоями короля, словно оберегая своего рыцаря от последних потрясений.

За окном забрезжил рассвет. Последний день марта выдался хмурым и ветреным… Это усиливало тревогу Екатерины за будущее: что принесет ей завтра?.. По выражению лица Дианы Екатерина, скромно устроившаяся в кресле по соседству с герцогиней д’Этамп, поняла, что отныне всем и всеми будет править всесильная вдова.

Только две женщины из многочисленных придворных, собравшихся в это утро в приемной, испытывали непритворное страдание: герцогиня д’Этамп, которую ожидало немедленное изгнание с королевского двора, и дофинесса. Екатерина прекрасно сознавала, что вскоре вновь подвергнется риску попасть на этот раз уже в полную зависимость от своей соперницы. Но для Екатерины эти тринадцать лет, проведенные при французском дворе, не прошли даром, они стали своеобразной школой, где она сделала свои первые мудрые шаги в политике. Испытания, выпавшие на долю ее собственной семьи, приучили к терпению, научили не терять надежды, а так как обычно ее надежды и мольбы сбывались, она стала оптимисткой, и этот оптимизм часто выводил ее на верную дорогу, выручал в сложнейших ситуациях. Выручит и впредь, не сомневалась Екатерина. Ее самым мудрым учителем был сам король Франции. Это он привил ей чувство величия. Это он своими поступками и решениями привил ее характеру смелость и умение бороться. Отныне умно и незаметно она будет вести свою партию и рано или поздно одержит победу. Король своим последним напутствием вдохнул в нее веру и силу. Настанет день и она обязательно продолжит его лучшие начинания, поклялась себе в эти трудные минуты ожидания перемен Екатерина.

Взволнованный Генрих приблизился к смертному одру короля, которого в последнее время ненавидел особенно сильно и смерти которого ждал с нетерпением. Но в эти минуты, видя его слабым и беспомощным, он забыл обо всех разногласиях и опустился перед отцом на колени.

– Дорогой Генрих, – слабеющим голосом тихо произнес Франциск, – избегай моих ошибок, следуй только лучшим моим достоинствам. Я никогда и ни с кем не поступал нечестно, и жестокость была чужда мне. Жаль, что королева Элеонора не успеет проститься со мной, зря я незаслуженно плохо обращался с ней. Позаботься о королеве, она искренне любит тебя.

– Да, отец.

– Ты должен обращаться со своим народом справедливо. Уважай за проявленные достоинства и доблесть и католиков, и протестантов. Запомни: религиозные противоречия могут привести государство к катастрофе. Граф д’Энген стал жертвой надвигающейся религиозной войны, в которую фанатики хотят втянуть государство. Я слишком поздно понял это. Не допусти религиозных войн! Французы – лучшая нация на земле. Заслужи их любовь и, главное, уважение. И они пойдут на все ради своего короля.

– Да, отец, – Генрих пытался найти нужные слова, но не находил их.

Франциск умолял сына не возвращать Монморанси и не допускать к управлению государством Гизов.

– Святая Дева, защити моего сына, – вдруг взмолился король, внезапно потеряв нить беседы.

Пелена застилала ему глаза, голос слабел, капли пота текли по щекам.

Наконец вырвавшись из тьмы, король обратился к самой деликатной теме, но так тихо, что Генриху пришлось приблизить ухо к устам отца.

– Сын мой, я вверяю герцогиню д'Этамп вашим заботам. Прояви доброту к Анне. Будь великодушным к женщинам, только не покоряйся их воле, как покорялся я.

Это был единственный намек на Диану.

Король тяжело вздохнул и, закрыв глаза, прошептал:

– Господи! Как же тяжел этот венец, что ты мне, как я думал, дал в награду!..

Он открыл глаза, они прощались с сыном.

Потрясенный Генрих, забыв обо всех обидах, пообещал отцу выполнить все его пожелания.

Франциск хотел что-то сказать еще, но речь его уже была бессвязной.

– Отец, – взмолился Генрих, – благослови меня!

Он наклонился над отцом, и тот в предсмертной агонии, впервые после гибели старшего сына, обнял Генриха, за миг до вечного расставания.

«Теперь король – я, Генрих Второй!» – с облегчением вздохнул Генрих, высвободившись из объятий испустившего дух короля. Смятение, которое он ощутил, сидя у изголовья кровати умирающего отца мгновенно рассеялось.

Выйдя в приемную, где плакала Екатерина, дрожала от страха герцогиня д’Этамп, торжествовала Диана де Пуатье, Генрих приказал немедленно отправить гонцов за коннетаблем Монморанси.

Герцогиня д’Этамп, узнав о смерти короля, испустила ужасный крик:

– Земля, поглоти меня!

И упала в обморок.

Диана де Пуатье повелительным жестом приказала удалить Анну д’Этамп из королевских покоев.

Екатерина взглянула на мужа. Всякие следы тревоги исчезли с его лица. Радость Генриха была настолько велика, что она мгновенно стерла печать меланхолии с его лица, которая казалась неизгладимой. Он стоял перед подданными сдержанный, властный, царственный.

Генрих стал королем!..

В углу, укрывшись за шторами, горько плакал Бриандис. Он любил своего веселого короля, который ценил шутку и юмор. Что-то будет теперь с ним, любимым всеми шутом короля Франциска?

Словно угадав его мысли, к нему незаметно подкрался Брюске. Лицо его светилось от счастья.

– Что плачешь? – с наглой улыбкой прошептал он. – Теперь место королевского шута тебе придется уступить мне!.. Но я не злопамятен. Ты скор на выдумку и можешь мне пригодиться. Хочешь стать моим шутом и помощником?

– Нет уж, – ответил Бриандис и ладонью вытер слезы с лица. – Я был шутом великого короля и никогда не буду забывать об этом. Теперь мой удел – стать бродячим шутом, чтобы, шагая по дорогам Франции, рассказывать смешные истории о великом короле Франциске I.

– Расскажи мне на прощание хоть одну из них, – попросил Брюске и вплотную придвинулся к Бриандису.

Бриандис задумался, рассказывать или нет. Он не любил Брюске, как не любил и Генриха. Но воспоминания о короле Франциске согревали душу, и он решил поведать одну из последних историй, когда болезнь уже завладела королем.

– Месяца три тому назад, не более того, я сидел на краю скамейки в большом зале королевского дворца в Блуа, а король – в своем королевском кресле, зашел разговор о развратных похождениях некоего дворянина. Король собирал забавные истории для своей сестры Маргариты, а она сочиняла новеллы и знакомила с ними французов. Вдруг король внезапно воскликнул: «Скажи мне, Бриандис, какая дистанция между шутником и распутником?» Я ответил: «Такая же, как от моей скамейки до вашего кресла. Ваше Величество». Шутка очень понравилась Франциску, и он долго смеялся.

Закончив рассказ, Бриандис разрыдался.

Сразу же после кончины Франциска I – около двух часов пополудни 31 марта 1547 года – его сын без сожалений, с явным облегчением на душе, покинул Рамбуйе и вместе с Екатериной отправился в близлежащий монастырь.

Полной грудью, словно родился заново, Генрих вдыхал пьянящее чувство свободы, независимости от вся и всех. Мысль, что отныне он неподвластен отцу и может сам повелевать и принимать решения, кружила ему голову. Он переночевал в монастыре и утром отправился в Сен-Жермен, где назначил встречу Монморанси и своим ближайшим друзьям. Диане, естественно, среди всех отводилось особое, самое почетное место. На этот раз она предпочла пуститься в дорогу в одиночестве: необходимо было все тщательно продумать. Времени оставалось очень мало, чтобы взять реванш и первой устремиться к несметным сокровищам Короны.

Сидя в роскошных носилках, под неторопливый цокот копыт четверки вороных коней Диана де Пуатье взвешивала свои шансы и делала расчеты, как и во сколько раз преумножить свое богатство. В щедрости своего рыцаря, подаренного ей самой судьбой, она не сомневалась… Богатейший и всесильнейший «банкир» Франции был в ее руках!.. Она знала, что ее вновь будут обвинять в использовании колдовских чар и магических напитков. На самом же деле рецепт сохранения молодости и красоты, который она использовала с юности был прост: даже в день смерти мужа, а теперь и короля, она скакала по утрам на лошади и обливалась холодной водой. Вот это и вызывало возмущение и насмешки у утонченных дам, предпочитавших принимать теплые ванны.

Вдова великого сенешаля не позволяла себе даже подумать о том, чтобы хоть на секунду расслабиться. Она дорожила обычаями, традициями, верой предков, презирала новые идеи и требовала истребления еретиков. Она ценила порядок и достоинство и пришла к выводу, что могущество, помноженное на очень большие деньги, надежнее всего обеспечивает устойчивое положение, абсолютную безопасность и безнаказанность, то есть безграничную власть. С этими мыслями Диана де Пуатье приближалась к Сен-Жермену.

Первым, кто встретил Генриха в королевской резиденции, был Анн де Монморанси.

Они крепко обнялись, и Генрих тут же поспешил обрадовать своего наставника и друга:

– Отныне именно вы будете моим отцом и главным советником.

Они уединились в королевском кабинете, и Генрих два часа провел с коннетаблем тет-а-тет. Абсолютно несведущий в делах управления государством, Генрих крайне нуждался сейчас в его советах.

Монморанси вышел из королевского кабинета обладающим неограниченной властью. Он ни минуты не сомневался, что может один управляться с государственным механизмом, не допускал и мысли, что кто-то еще может иметь к этому хоть какую-то способность. Однако он не был дальновиден, и его здравый смысл был весьма далек от мудрости великого правителя, в котором так нуждалось после всех последних потрясений государство.

Предусмотрительная Диана знала о всех достоинствах и недостатках своего ближайшего союзника и заранее предусмотрела мощный противовес его действиям в лице Гизов с их способностью к единению всех родственников клана.

Вечером по случаю долгожданной встречи с друзьями Генрих дал праздничный ужин. Присутствующие в едином порыве поклонились новому повелителю Франции, а Диана присела в низком реверансе. На стоящую немного в стороне от Генриха Екатерину никто не обращал внимания. Она была здесь чужая.

Непроизвольно вырвавшийся у всех глубокий вздох подтвердил, каким облегчением для каждого явилось известие о смерти короля.

За общим столом в этот вечер сидели Анн де Монморанси, его племянник Гаспар де Шатильон-Колиньи, Жак д’Альбон де Сент-Андре и Шарль де Бриссак, срочно вернувшиеся из изгнания, куда их обоих привела преданность дофину, Франциск Лотарингский граф д’Омаль, Карл Лотарингский, де Вьейвиль, Диана де Пуатье и Екатерина.

Между собравшимися завязалась оживленная беседа, все вели себя словно члены одной дружной семьи, и если бы кресло Генриха не возвышалось над другими, то его невозможно было бы отличить от гостей. Друзья поглядывали на Генриха с радостью и надеждой. Все дружно осушили кубки за победы нового короля Генриха II. Генрих сразу же приступил к трапезе и ел с большим аппетитом, словно ничего трагического два дня тому назад не произошло.

Екатерина незаметно наблюдала за выражением лиц Дианы и Монморанси и сделала важный для себя вывод: Диану явно уязвило, что Монморанси опередил ее, и теперь Генрих называет его при всех главным своим советником. Она, конечно, хотела бы единолично управлять волей и поступками своего любовника. Но, как ни велика была досада, Диана остерегалась ее пока выказывать, так как поделить богатую добычу с наибольшей выгодой для себя было сейчас гораздо важнее, чем устраивать внутренние склоки. Никогда еще Екатерина не испытывала такой тревоги за будущее мужа, сына и дочери. Она нутром чувствовала приближение опасности и пыталась заранее понять, откуда ее ждать и как предотвратить.

Покончив с жареным фазаном, Генрих ополоснул в серебряной чаше руки, выпрямился в кресле и, окинув собравшихся торжествующим взглядом победителя, кивнул Монморанси, предоставив ему слово. Их старший товарищ, у которого они все учились расставлять ловушки для врагов, всегда приводил весьма убедительные доводы, заставлявшие склонять голову перед его знанием придворной жизни. Так было и в этот знаменательный вечер.

Монморанси сразу же приступил к решению главного вопроса: прямо и откровенно заявил о необходимости расчистить поле государственной деятельности.

– Во-первых, необходимо немедленно освободить от всех обязанностей тех, кто служил Франциску I. Кардинала де Турнона, маршала д’Аннебо, адмирала Шабо де Бриона, графа Николя де Лонгвиля и всех, обязанных своим возвышением герцогине д’Этамп, лишить должностей, а некоторых – списки будут уточнены в самое ближайшее время – отправить в Бастилию.

Диана не сдержалась и напомнила:

– В первую очередь необходимо отправить в изгнание герцогиню д’Этамп, покровительницу ереси, интриганку и растратчицу государственной казны. Все ее драгоценности вернуть в королевскую сокровищницу.

Екатерина посмотрела на Диану. Как прекрасна она была в эту минуту! Сияющая от сознания одержанной победы над соперницей! Настоящая повелительница! «Сколько еще горя посеет на своем пути этот изощренный в плетении интриг разум!» – ужаснулась Екатерина и поняла, что именно от Дианы зависит, сумеет ли она сохранить корону.

Екатерина решила войти в полное доверие к Диане, Монморанси и ко всем остальным, присутствующим на встрече; взять над ними верх, когда придет ее час, но пока держаться в тени Генриха и его фаворитки. При случае надо поссорить Диану и Монморанси, но сделать это незаметно, чужими руками, например Гизов.

Все согласились с Дианой де Пуатье, а Монморанси в заключение своей речи высказал пожелание о немедленном искоренении ереси в государстве.

Диана устремила свой взгляд на Генриха, и этот взгляд мгновенно придал ему силы и смелости, в нем словно прорвалась некая плотина.

Генрих решительно и торопливо заговорил. Он приступил к дележу должностей и богатств бывших царедворцев. Первым он решил облагодетельствовать своего наставника.

Монморанси была возвращена должность коннетабля и главного распорядителя королевского двора, кроме того ему достались управление Лангедоком, одной из богатейших провинций, сто тысяч экю недополученного жалованья и двадцать пять тысяч жалованья ежегодно.

Учитель выразил своему ученику искреннюю благодарность.

Затем Генрих обратил свой взор на Гаспара де Шатильон-Колиньи:

– Я знаю, как высоко ценит ваш талант военачальника ваш дядя Анн де Монморанси. Одно только это внушает мне искреннее уважение к вам. Мы решили даровать вам должность генерал-полковника пехоты.

Лакомый кусок отхватили и Гизы.

Графство д’Омаль стало с легкой руки Генриха и Дианы герцогством и пэрией, к этому присовокупилось губернаторство в Нормандии, Дофине и Савойе, что делало Франциска Лотарингского равным по положению первому принцу крови Антуану де Бурбон-Вандомскому.

Шарлю Лотарингскому была обещана кардинальская шапка.

Не упуская из вида каждого участника этого настоящего дворцового переворота, цепкий ум Екатерины давал свою оценку каждому: жадность Монморанси превосходит его честолюбие, а Гизы, несмотря на любовь к золоту, ценят славу выше богатства. Именно им легче будет найти общий язык с фавориткой, которая как и коннетабль, отдавала предпочтение только деньгам. Со временем Диана и Гизы потеснят Монморанси, предположила Екатерина и вспомнила о предупреждении короля опасаться Гизов. Здравомыслящий Франциск Лотарингский вполне может стать настоящим государственным мужем, как и его брат. Жаль, что они ставят интересы своей семьи выше интересов государства. В этом их роковая ошибка. Необъятные честолюбивые планы Гизов станут их ахиллесовой пятой.

Впервые за вечер Екатерина заметила обращенный на нее пристальный взгляд Генриха и, чтобы не выдать чувства смятения, овладевшего ею, сделала вид, что происходящее мало ее интересует. Она с наслаждением стала поглощать засахаренные сливы.

Генрих посмотрел на Екатерину и отвернулся. «Господи, за что ты наградил меня такой невзрачной женой? У нее нет ни друзей, ни поклонников… Скоро она станет королевой Франции. Разве это королева?» Он перевел взгляд на Диану и, как всегда, залюбовался ею. Вот истинная королева Франции – мудрая и благородная красавица, умеющая подчинять себе людей и повелевать ими. Ободренный еле заметной сдержанной улыбкой возлюбленной, он продолжал рассыпать вокруг себя милости, согласно списку, составленному вместе с Монморанси несколько часов назад. Склонный к щедрости по отношению к друзьям, Генрих, к великому огорчению Екатерины, беспокоящейся о будущем, экономить не собирался и щедрой рукой раздавал своим верным соратникам должности, имущество и богатство. Жаку д’Альбону де Сент-Андре отошли громадные губернаторства: Лионское, Овернское, Бурбоннэ и жезл маршала Франции.

Друзья слушали нового короля в торжественном молчании, как это бывает в волнующие моменты принятия бесповоротных решений.

Однако не обошлось и без спора. Ослепленные алчностью Монморанси, оба Гиза и Диана принялись оспаривать между собой богатейшее аббатство Сен-Тьерри-ле-Реймс, которое приносило двенадцать тысяч ливров дохода. Они раздирали этот лакомый кусок, как лев свою добычу. Екатерина впервые за весь вечер возликовала: ее муж примирил алчную четверку, отдав аббатство маршалу де Вьейвилю. Это был единственный самостоятельный поступок Генриха за этот вечер.

По сравнению со всеми Екатерине достались крохи – всего лишь рента в размере двухсот тысяч ливров. Но зато она добилась милостей для своих кузенов Строцци, на которых она делала ставку на будущее. Пьеро стал генералом итальянской инфантерии, Леоне, мальтийский рыцарь, – командующим галерами. В руках ее братьев теперь оказались довольно большие армии как морские, так и сухопутные. В любой момент они могли приступить к завоеванию Флоренции.

О дарах Диане де Пуатье Генрих умолчал. Значит, догадалась Екатерина, они столь баснословно щедрые, что о них нужно до поры до времени помалкивать. Она была уверена, что свои действия, теперь уже в новом качестве фаворитки короля, Диана де Пуатье начнет с раздевания герцогини д’Этамп.

Вечер завершился выборами руководства Королевского совета. Реальная власть управления делами королевства оказалась в руках могущественной отныне пятерки: Дианы, Монморанси, обоих Гизов и Сент-Андре.

Екатерина убедилась, что охватившая ее тревога вовсе не была случайной. Каждый за этим столом был охвачен жаждой наживы, а интересы государства волновали их меньше всего.

Забальзамированное тело Франциска I недолго пролежало в монастыре и уже в середине апреля было перевезено в Сен-Клу, резиденцию епископа Парижского, где оставалось до 21 мая, чтобы проследовать до Нотр-Дам-де-Шан в Париже, где его ожидали останки двух любимых сыновей: дофина Франциска и принца Карла.

Тройное погребение в королевской усыпальнице в Сен-Дени было намечено на 24 мая.

Маленькое местечко Сен-Дени никогда бы не сделалось известным во Франции и за ее пределами, если бы в нем не было аббатства и находящегося под ним королевского склепа. Аббатство это принадлежало к самым прекрасным памятникам старинной французской архитектуры. Своим возникновением оно обязано королю Дагоберту, построившему в 630 году на этом месте часовню.

На главных вратах храма Сен-Дени было начертано посвящение: «Вот часть того, что принадлежит тебе, о великомученик Дени… Свет есть благородный труд, но и будучи благородно светлым, труд должен просветлять разум, чтобы он мог по ступеням истинного света подняться к Истинному Свету, истинными вратами которого является Христос».

В склепе крипты храма аббатства Сен-Дени покоились останки членов королевского дома.

В день погребения короля и его сыновей каменные плиты, закрывающие вход в крипту, были сняты. Множество свечей освещало иконы и алтарь, находящийся в глубине склепа. Ступени алтаря покрывали роскошные мягкие ковры. По приказу аббата склеп несколько раз окуривали ладаном, распространявшим приятное благоухание.

Еще до рассвета к храму начали стекаться жители Парижа и его окрестностей.

Вдоль дороги, ведущей к аббатству, для охраны траурной процессии выстроились стражи с парадным оружием и черными плюмажами на шлемах.

Траурная процессия отличалась невиданным великолепием, на расходы не скупились.

Три гроба, каждый из которых был украшен скульптурным изображением покоящейся в нем персоны, были обтянуты черным и фиолетовым крепом с вышивкой жемчугом и серебром. Медленно и торжественно фобы проплывали на руках знатнейших вельмож королевства, облаченных в траур, но украшенных драгоценностями, перед скорбящими французами. За ними следовали дворяне, несшие латы, шпаги, позолоченные шлемы, кольчуги, латные рукавицы, стремена и личные флаги короля и принцев. Слуги в траурных ливреях сопровождали своих господ.

Рядом с Генрихом, еще не коронованным, шли Сент-Андре, Бриссак и Вьейвиль. Генрих был печален. Похороны всегда действовали на него угнетающе.

Екатерины среди членов королевской семьи не было. Она вновь ждала ребенка.

В середине кортежа в роскошных носилках ехали королева Элеонора и фаворитка нового короля.

Королева Элеонора рыдала: ей предстояло прощание и с мужем, и с Францией, которая всегда была для нее чужой. Она собиралась в самые ближайшие дни вернуться в Испанию.

Диана старалась успокоить Элеонору, но та, едва сдерживая слезы, повторяла:

– Я очень люблю Генриха, и мне тревожно за него. Он так много пережил… Мой муж… мертв… И два его любимых сына умерли в расцвете сил. Берегите короля, мадам! Берегите короля!..

За этой грандиозной процессией от самого центра Парижа шествовали тысячи потрясенных парижан, искренне опечаленных смертью своего любимого короля и его слишком рано покинувших этот мир сыновей.

По гранитным плитам под торжественное пение кортеж спустился в просторную сводчатую крипту с длинным рядом гробниц.

Тело короля первым предали земле. Капитаны королевской гвардии сложили в могилу знаки отличия и оружие великого короля Франции.

С поникшей головой Генрих стоял в окружении друзей и Дианы.

– Не печалься, Генрих, – еле слышно промолвила Диана и незаметно коснулась его руки. Земле предавали тело принца Карла. – Если бы Карл остался жив и женился на дочери императора, он стал бы для тебя опасным врагом.

«Верно, – подумал Генрих, – Диана права и, как всегда, вовремя умеет взбодрить меня и вдохнуть веру в мое высокое предназначение».

Он вспомнил, как долго мучился от отцовского презрения, как болезненно переносил превосходство братьев. Даже когда стал дофином, отец постоянно стремился отдалить его от государственных дел, отослать подальше от двора на войну, надеясь на его гибель. А чего стоил замысел короля и его гнусной фаворитки женить Карла на императорской дочке, а потом попытаться при помощи интриг возвести младшего сына на французский трон, вопреки всем существующим законам!.. Раздражение Генриха вызывала и миротворческая позиция отца, его неоднократные попытки установления мира с Карлом V после многочисленных поражений. А насильственная женитьба на нелюбимой Катрин!.. Ну что ж, коль узы брака оказались столь тяжелы, их можно нести и втроем! Ведь у него есть Диана!.. Это ее молитвами судьба подарила ему трон!..

Ровно через два месяца после погребения короля Франциска I, теплым утром 25 июля 1547 года город Реймс проснулся преображенным: ожидался пышный обряд коронации нового властителя Франции. На еще пустынных улицах рассвет заливал золотистым сиянием дома, украшенные богатыми яркими коврами и нарядными тканями, венками из благоухающих разноцветных роз и хоругвями.

Ранние прохожие с удивлением и гордостью наблюдали сказочный город. Его обычный облик был скрыт за флагами, триумфальными арками, колоннами под малахит и яшму, беседками, увитыми гирляндами из живых цветов, и фонтанами, из которых било вино и вода…

В восемь часов все городские колокола возвестили о приближении Генриха II. Возглавляя группу сопровождающих его принцев крови, молодой государь ехал на богато убранном белом коне. У главных ворот его встретили губернатор Шампани и города Реймса герцог Неверский, местная знать и ликующие жители.

Ворота венчало большое «солнце» в виде сверкающего яблока.

Заинтригованный Генрих осадил свою лошадь; вслед за ним остановился и весь кортеж.

«Солнце» тут же раскололось, и из него появилось огромное сердце, спустившееся прямо к королю.

Не успели еще придворные и зрители порадоваться этому чуду, как из середины раскрывшегося сердца появилась очаровательная юная нимфа.

Нимфа приветствовала короля и преподнесла Генриху II ключи от города Реймса.

Потом, как по волшебству, юное божество вознеслось обратно к «солнцу», которое тут же распустилось цветком лилии, символизирующим королевскую власть, возрождение и чистоту, символом Девы Марии как второй Евы, которая открыла людям путь в рай.

Король продолжил свой путь, считая, что день начался удачно.

На одной из улиц Генрих наблюдал за сражением сатиров и дикарей – символов непокоренной природы.

Миновав Триумфальную арку, кортеж двинулся по улице, украшенной символическими фигурами тринадцати Добродетелей, чьи инициалы составляли имя Генриха де Валуа: Честь, Надежда, Благородство, Добродетельность, Справедливость, Прилежание, Беспристрастие, Правдивость, Любовь, Щедрость, Послушание, Ум и Мудрость.

Екатерина, стоявшая в окружении фрейлин рядом с Дианой, наблюдала за торжественным шествием короля с балкона дворца губернатора. По традиции французского двора дофинессу в скором времени ждала отдельная коронация. И жена, и любовница в эти торжественные минуты ликовали вместе с народом, приветствующим Генриха – нового идеала и примера для подражания.

На следующий день, 26 июля, Генрих появился в Реймском соборе, где согласно традиции французские короли венчались на царствование, в синем атласном камзоле, усеянном золотыми лилиями и украшенном вышивкой, где начальная буква его имени соединялась с полумесяцем.

Даже в святейший день помазания на царство Генрих напомнил всем о своей преданности Прекрасной Даме! Это напоминание придавало церемонии коронации поистине символический смысл: государь, обретший славу не только воинской доблестью, но и покровительством музам, уступил место монарху-рыцарю, жаждавшему ратных подвигов.

Своими символами любви и адюльтера Генрих поразил всех присутствующих в соборе, выходило, что в душе он короновался с именем любовницы, а не жены.

Послы, придворные и епископы переглядывались и качали головой, единодушно придя к выводу, что новый король пойдет по пути скандальных похождений еще дальше, чем его отец.

Диана де Пуатье присутствовала на коронации, впервые публично заняв самое почетное место вблизи алтаря, в то время как беременная королева была отправлена на более отдаленную трибуну.

Екатерина негодовала и думала о том, как ей избавиться от Дианы. Она обладала развитым воображением. Оно мучило ее, сводило с ума даже в эти торжественные часы триумфа Генриха. Но и охваченная яростью, Екатерина не теряла рассудка. Не трогай Диану… пока!.. Уничтожив ее, ты можешь потерять мужа.

Как и Екатерина, большинство прелатов были шокированы столь явной демонстрацией могущества новой фаворитки, однако никто из них не посмел говорить об этом не только вслух, но и шепотом.

Кардинал Карл Лотарингский, которому предстояло помазать нового короля на царство, стал одним из вернейших союзников вдовы великого сенешаля. Елейно улыбаясь, он напомнил всем о главном:

– Сыны мои, ваш единственный долг – молиться!

Хотя кардинал из рода Гизов не достиг еще и двадцати лет, у него был большой опыт повелевать людьми: архиепископом Реймса он был назначен в девять лет.

Во время совершения таинства, прежде чем взять в руки королевские регалии, Генрих молил Бога: «Если корона, которую я приму, ознаменует доброе правление и пойдет народам во благо, милостиво даруй мне ее надолго, в противном же случае, поскорее забери ее обратно».

На голову новоявленного короля возложили старинную корону императора, хранившуюся еще со времен Капетингов и представляющую собой замкнутый обруч. Генрих, по наущению Дианы, посчитал ее более уместной, нежели роскошную тиару в виде открытого кольца, сделанную в конце XV века, которой короновался Франциск I.

Пышный обряд коронации и осознание того, что он, наследник Капетингов, стал единовластным правителем первого королевства под солнцем в двадцать восемь лет, заставили Генриха забыть о пережитых унижениях.

В дар Реймскому собору новый король преподнес ковчежец, где хранился камень от Гроба Господня. Ковчежец был выполнен в виде усыпальницы, из которой устремлялся ввысь воскресший Иисус Христос. Надпись поясняла: «Король Генрих II принес меня сюда в 1547 году в день своего миропомазания».

Честолюбивая мечта властной Дианы свершилась. Генрих стал королем, а она, неувядаемая Диана де Пуатье, – его некоронованной королевой. Это была и вправду ее настоящая победа!..

6. Мадам могущество

Вопреки наставлениям отца, первой и одной из главных задач короля стало возвеличивание Дианы де Пуатье.

Диана, добившаяся смещения министров – протеже герцогини д'Этамп, которых она заменила своими друзьями, стала всемогущей. Именно она, действуя через влюбленного в нее короля и министров, обязанных ей всем, царила в королевстве.

В отличие от герцогини д’Этамп она не торопилась вмешиваться в дела государства.

Цели Дианы были куда более низменными: заполучить сначала как можно больше титулов, рент и поместий. Движимая безграничной алчностью, она мечтала обладать самым большим во Франции состоянием. И лишь заполучив желаемое, заняться политикой…

Вернувшись после коронации в Париж, Генрих в один из дней решил посетить с Дианой королевскую сокровищницу, но по ее настойчивой просьбе вынужден был согласиться в обозначенное регламентом время отправиться к жене.

– Хорошо, я загляну к Катрин, – покорно произнес он. – Какое счастье, что она снова ждет ребенка и я надолго буду избавлен от этих ежедневных скучных визитов.

– Генрих, Катрин – мать твоих детей, и ты должен относиться к ней с уважением, – напомнила Диана, провожая его до двери. – Кроме того, она – хорошая и верная жена.

– Ты права, я – король и обязан соблюдать хоть видимость приличий. Я скоро вернусь, – по-мальчишески непосредственно сказал он.

Став королем, Генрих вынужден был считаться со своим новым высоким положением, ведь отныне он находился в фокусе общественного внимания и мнения.

Работа придворных служб начиналась задолго до пробуждения короля. В четыре часа утра слуги под руководством сменных гофмейстеров убирали все залы королевского дворца. Между четырьмя и пятью часами камердинеры короля зажигали факелы в королевских апартаментах. В пять утра, разбуженный главным камердинером, Генрих отдавал приказ об открытии дверей своих апартаментов и дворцовых ворот. К этому времени знать собиралась в трех помещениях – залах для аудиенций, палате для государственных заседаний и передней.

В момент отворения дверей королевской спальни наиболее привилегированная знать из залы для аудиенций переходила в королевскую спальню. Один из камердинеров приносил воду, Генрих умывался, после чего начиналась церемония утреннего туалета короля, которой руководил гардеробмейстер. Ему помогали двое слуг, один из которых заведовал ключами от сундуков, где хранилась королевская одежда, другой помогал непосредственно при одевании короля. Из рук одного из принцев крови король брал свою сорочку. Здесь же присутствовали дежурный цирюльник и пажи, двое из которых подносили королю легкий завтрак, носивший сакральное значение – хлеб и вино, двое других по завершению королевского туалета, если предстоял публичный выход, вручали шпагу и плащ.

Остальные придворные ожидали королевских приказаний.

Первой обязанностью короля была утренняя молитва, которую он читал перед стоявшим в спальне алтарем в присутствии свиты. В это время его слух услаждала тихая музыка, исполняемая на лютне.

После молитвы и приветствия придворных король удалялся в свой кабинет, где заканчивал завтрак и начинал работать с государственными секретарями и главными лицами Королевского совета.

Около девяти часов утра короля предупреждали, что все готово для мессы, и в сопровождении лиц высших достоинств и гвардейцев король следовал в дворцовую церковь.

Служба длилась до полудня и шла под руководством главы церковного двора короля, главного раздатчика милостыни Франции.

В полдень первый гофмейстер сообщал королю, что обед готов. Пять дней в неделю на обеде присутствовала Екатерина и члены королевской фамилии, в остальные два дня король обедал один. Во время трапезы устанавливались невысокие ширмы, разделяющие стол короля со столами приглашенных придворных и подчеркивающие величие монаршей персоны, ее недосягаемость, но в то же время доступность взору всех присутствующих.

За королевским столом распоряжался первый гофмейстер. Держа в руках жезл, он рассаживал приглашенных королем согласно их достоинству, по его команде специальным штатом дворян при королевском столе менялись блюда. Он же руководил церемонией вручения салфеток. Королевский обед заканчивался к двум часам дня разносом фруктов и сладостей.

Во время трапезы звучала музыка.

После обеда трижды в неделю король работал в королевских советах, дважды в неделю давал аудиенции и обсуждал с советниками текущие проблемы, подписывал письма и приказы, затем наносил визит своей жене и совершал прогулку в сопровождении лиц, особо приближенных к королевской персоне.

В четыре часа дня король отправлялся к вечерне. Екатерина располагала собственной часовней и приписанным к ней капелланом.

В шесть часов следовал ужин.

Остаток дня Генрих чаще всего посвящал спорту. Будучи истинным спортсменом, он особенно увлекался охотой и игрой в лапту, во время которых он приказывал всем забыть, что он – король. По окончании игры ему непременно докладывали, какие промахи в игре он совершил.

Друзья, особенно Сент-Андре и Бриссак, старались изо всех сил одерживать победы над королем. Особым уважением у Генриха пользовались противники, превосходящие его по ловкости и мастерству.

Вечером устраивались пиршества и танцы, но после смерти Франциска I всего лишь два раза в неделю.

Удивленным придворным было приказано больше предаваться мудрости и добродетельным размышлениям. Чтобы помочь им в этом, были отменены ежедневные танцы и концерты, значительно сокращено количество празднеств. Придворный штат был изрядно урезан. При Екатерине отныне находились только четыре фрейлины, выбранные из числа самых серьезных и честных женщин. Естественно, самой благочестивой оказалась Диана де Пуатье. Остальными фрейлинами остались герцогиня де Монпансье Жаклин де Лонгвей, госпожа де Невер и госпожа де Сен-Поль.

Дворянам отныне запрещалось находиться в спальнях фрейлин утром при вставании, а вечером при отходе ко сну.

Активная жизнь при дворе затихала к вечеру, когда гофмейстеры зажигали факелы в коридорах и залах дворца. Затем знатные вельможи отводили Генриха в его покои, где раздевали в присутствии свиты, гофмейстер проверял, хорошо ли приготовлена постель, и ровно в десять часов вечера король ложился в нее. Тогда же ему приносили ключи от дворца, которые клали под королевскую подушку.

Ровно в десять часов вечера капитан королевских гвардейцев, трижды прокричав команду, приказывал закрыть все дворцовые ворота.

Лишь после этого Генрих оставался один. Теперь он мог отправиться в покои к своей любовнице. Жизнь Генриха отличалась от жизни отца. Франциск мало заботился о соблюдении правил приличия, он мог приказать привести в его спальню посреди ночи десятки обнаженных женщин, любоваться их отражением в зеркалах во время эротических игр.

Диана, продолжая демонстрировать образ безупречной вдовы, добивалась от нового короля, своего пылкого любовника, чтобы он наставил государство и в первую очередь двор на путь нравственности, и Генрих вынужден был отправляться к своей добродетельной богине только после того, как свита покидала его покои.

Франциск I умер, и добродетель в неожиданном облике грешницы в трауре восторжествовала.

Послушный приказу своей богини, Генрих вошел в покои жены, которые соседствовали с его апартаментами.

Екатерина несказанно обрадовалась приходу мужа. Она по-прежнему страстно и самоотверженно любила его, несмотря на его пренебрежение ею. И эта любовь мешала ей быть сдержанной и контролировать свои чувства; во время его редких визитов она сразу забывала о всех мудрых советах Дианы.

Она искренне жалела герцогиню д’Этамп, поспешно покинувшую двор. Екатерина знала, что у Анны забрали драгоценности и замки, и хотела, чтобы фаворитку Франциска оставили в покое и не отправляли в изгнание в унылый замок Ла Ардунайе. Если бы ей удалось защитить герцогиню д’Этамп от мести Дианы де Пуатье, она бы одержала пусть незначительную, но все-таки победу над всемогущей вдовой.

В этот день Генрих был особенно любезен, интересовался ее самочувствием, рассказывал о своих ближайших планах. Его слова опьянили ее, и Екатерина решила заговорить о герцогине д’Этамп, судьба которой оставалась неопределенной.

– Анри, твой отец очень любил герцогиню д’Этамп, просил тебя обойтись с ней милостиво и позаботиться о ней. Я считаю, что просьбу Франциска надо уважить.

Генрих мгновенно изменился в лице: оно стало жестким и непроницаемым. Екатерина поняла, что совершила оплошность, которая может слишком дорого обойтись ей: муж снова замкнется в себе, и она вообще перестанет видеть его, разве что только на официальных приемах и во время трапез.

– Однажды, Катрин, я запретил тебе общаться с этой отвратительной женщиной, – суровым тоном, еле сдерживая гнев, промолвил Генрих, – теперь запрещаю в моем присутствии не только упоминать ее имя, но и думать о ней. Она была моим самым злейшим врагом, хотела не допустить моего восхождения на престол. Да что престол! Она задумала руками своих ближайших сообщников убить меня. Я свободен от обещаний, данных мной умирающему отцу. Он ничего не знал о двуличии этой женщины и о том, что она предала Францию. Никогда не заступайся за моих врагов, Катрин!..

Не дав охваченной волнением Екатерине вымолвить ни слова, Генрих резко встал и покинул покои жены. Он поступал так всегда, когда был зол на нее.

Едва за Генрихом закрылась дверь, Екатерина, охваченная отчаянием, зарыдала. Снова долгие дни и ночи без Генриха, он теперь долго не будет приходить к ней. Снова одиночество и гнетущая тишина, а от тишины нигде не укрыться.

Да, она заступилась за Анну д’Этамп! Единственная, кто решился сказать слово в защиту женщины, от которой отвернулись сразу все. А как же иначе? Она часто вспоминала короля Франциска. Этого мудрого правителя уже не было на свете, но в сознании Екатерины прочно укоренилось чувство, что за ней долг, который должен быть оплачен.

Когда ей случалось вспоминать тех немногих людей, кто оказал на нее влияние в детстве и юности, – наставница монастыря Делла Мурате, Ипполито и, разумеется, Франциск, – Екатерина была абсолютно уверена в том, что именно великого правителя и мудрого мецената она может считать своим отцом.

Генрих долго будет сердиться, он злопамятен, ну что ж, зато она напомнила ему об обещании, данном отцу. Это был ее долг, и пусть негодует Диана, узнав о разговоре с Генрихом. Она не жалела о своем поступке. Смерть Франциска означала, что в ее жизни закончилась одна глава и началась другая.

Судьба возложила на нее ответственную миссию давать жизнь королевским детям. Это предназначение определяло высокий статус и уважение к первой даме королевства. Однако Екатерина и здесь оказалась исключением. Диана де Пуатье и ее окружение постоянно вынуждали Екатерину испытывать горечь унижения. Казалось, все поставили себе целью пользоваться ею в своих интересах, не спрашивая даже, нравится ли ей это. Екатерине надоело быть жертвой стечения обстоятельств.

Она опустилась на колени перед иконой Божьей Матери, стоящей в ее будуаре и освещенной двумя свечами. Склонив голову на руки, она долго молилась, чтобы дать сердцу успокоиться. Мало-помалу она пришла в себя и приняла решение: с этой минуты хитрость предпочитать любому виду оружия и отныне добиваться признания своего авторитета. Она сразу изменилась в лице: оно обрело выражение величия и хладнокровия.

– Что ж, борьба начинается! – эти слова она произнесла словно клятву.

Выйдя от Катрин, Генрих почувствовал облегчение – она сама совершила ошибку, которая с полным правом позволит ему долгое время избегать общения с ней. Визиты к жене по-прежнему являлись для него самой тяжкой повинностью.

По дороге в покои Дианы Генрих вспомнил слова отца, сказанные ему незадолго до смерти: «Запомни, Генрих, что я усвоил к концу жизни: любовницы и даже законные жены зачастую могут разрушать государства. Но Катрин не из этих созданий. Она умна и дальновидна, постарайся ее понять и сделать своим самым первым советником».

Бывали минуты, когда Генрих был готов согласиться с мнением отца и уделять жене больше внимания, но этот разговор с Екатериной, вставшей на защиту фаворитки отца, вновь вызвал в нем, не способном на жалость и великодушие в отношении врагов, неприязнь к жене.

Мрачные мысли короля развеялись, как только он приблизился к апартаментам своей единственной королевы.

Расчетливая и честолюбивая Диана, ставшая некоронованной королевой Франции, встретила Генриха в своих покоях, которые были более роскошными и величественными, чем покои Катрин, ослепительной улыбкой. Она нежно поцеловала его, притянула к себе так, что биение ее сердца эхом стало отдаваться в его груди.

Генрих засмеялся. В такие минуты ему казалось, что счастье вечно и что никогда не встретит он другой женщины, которая целиком бы овладела его помыслами, как Диана.

Он полностью доверял своей возлюбленной, поэтому, как только они уютно устроились у окна, он пересказал ей свой разговор с женой.

Диана удивилась:

– Катрин пыталась заступиться за Анну д’Этамп? Как это глупо с ее стороны… К чему бы это?

– Не волнуйся, дорогая. Она наверняка уже сожалеет об этом. Я никогда не допущу, чтобы Катрин вступила в заговор с твоими врагами. Твои враги – это и мои враги, – успокоил он ее.

Она прижалась к нему, словно прося защиты, и задумалась: «Почему Катрин взбрело в голову заступиться за моего злейшего врага? Как же она ненавидит меня! Я столько сделала для нее. Эта наследница итальянских торговцев стала матерью королевских детей лишь по моей милости и по моей же милости ей предстоит стать королевой Франции. Новое положение ей явно вскружило голову. Я заставлю ее понять, что только от меня зависит, сумеет ли она надеть корону на свою голову. А пока пусть подождет, помучается и смирится, а если не смирится пусть пеняет на себя. Коронация состоится не раньше, чем через два года. Я преподам ей уроки, в которых она нуждается, напомню, что ее желания мало что значат по сравнению с моей волей».

Диана подняла глаза и встретилась с восхищенным взглядом Генриха. Он выразил свой восторг вслух:

– Ты – чудесное видение. Не пора ли нам отправиться в королевскую сокровищницу?

Она кивнула в знак согласия.

– Тогда позволь предложить мне руку.

Диана послушно позволила себя увести.

Генрих с зажженным светильником в руке сам отворил большим ключом дверь сокровищницы. Это были просторные комнаты, где размещалось огромное количество сундуков и ларцев, в которых хранилось богатство королевской династии, привезенное со всех уголков земного шара.

– Диана, ты помнишь, я обещал тебе, что только ты единственная будешь королевой в моем королевстве. Я привел тебя сюда с единственной целью – чтобы ты оказала мне честь и взяла для себя все, что тебе приглянется.

Улыбка и восторженный взгляд Дианы, обращенный к Генриху, был красноречивее всех слов: она с нетерпением ждала этой минуты.

Они прошли в самую маленькую комнату. Почти все пространство в ней занимали несколько огромных сундуков с прочными железными запорами. Генрих поставил светильник на врезанную в стену полку, и с усилием открыл один из сундуков. Тяжелая крышка поднялась над феерией красок.

Диана с жадностью созерцала груды драгоценных камней всех размеров и всех оттенков, составляющих гордость французской короны, и алчность светилась в ее глазах. Но Генрих не замечал этого, любовь и желание положить к ногам прекрасной возлюбленной все сокровища мира ослепили его. В течение долгих лет он мечтал об этом мгновении. Генрих ласково глядел на свою богиню, убежденный, что именно она и никто другой достойна всех этих драгоценностей.

Руки Генриха достали тяжелое золотое ожерелье, а вслед за ним – такие же серьги. Огромные, необыкновенного блеска и чистоты рубины и безупречный крупный жемчуг были вставлены в оправы в виде цветов и листьев. Вздох восхищения приветствовал появление этого чуда.

– Погляди, какое диво! – произнес он.

– Я с радостью стану носить и это ожерелье, и эти серьги, потому что это твой подарок, – эхом откликнулась она.

Он провел пальцем по камням, передавая им свою нежность.

– Рубин, как гласит восточная мудрость, – камень пылкой страсти между мужчиной и женщиной, поэтому я и выбрал именно это ожерелье и серьги. Рубины разжигают огонь любви и поддерживают ее бушующее пламя. Кроме того, это камень власти и силы.

– Если на него долго смотреть, рубин может дать мудрый совет, – уточнила с улыбкой Диана.

– А жемчуг – камень счастья и сладостных сновидений. И рубины, и жемчуг подчеркнут нежный цвет твоего лица.

– Ах как мне хотелось бы это надеть! Прямо сейчас! – она сгорала от нетерпения поскорее завладеть драгоценностями. – Не хочешь ли ты сам надеть их на меня?

– С удовольствием.

Генрих ласково коснулся лебединой шеи Дианы и застегнул фермуар. Затем он снова наклонился к сундуку, достал золотое кольцо с большим рубином и надел его ей на палец.

– Это залог нашей любви, моя единственная королева.

Диана по достоинству оценила щедрый жест Генриха и его слова: ее, а не флорентийку, привел он, став королем, к своим несметным сокровищам.

– И еще возьми вот это. Он по праву принадлежит тебе, – Генрих вложил в руку Дианы кулон с огромным бриллиантом чистейшей воды, стоивший безумно дорого – сто пятьдесят тысяч экю. – Монморанси конфисковал драгоценности короны у Анны д’Этамп, которые ей преподнес мой отец, лишь бы она лишний раз улыбнулась и перестала обманывать его.

«Анна, как жаль, что ты не видишь нас сейчас, – с удовлетворением подумала Диана. – Наконец-то я могу предъявить тебе счет. Он будет весьма внушительным. Это только начало!»

Красавица отблагодарила Генриха ослепительной улыбкой. За эту улыбку он готов был отдать ей все.

– Как только будут оформлены все бумаги и в казну вернутся замки фаворитки отца Лимур и Бейн, я тут же подпишу дарственную для тебя, моя богиня.

– О, Генрих! – прошептала она.

Диана ликовала: не зря она молилась за Генриха все годы, пока он был в плену. Теперь он – король для всех, а для нее щедрый и преданный рыцарь, благодаря которому на нее с неба посыпалась манна небесная.

У Дианы возникло такое чувство, словно все изгибы жизненного пути и повороты судьбы вдруг встали на свои места и соединились, образуя единое нерасторжимое целое.

Счастливые и довольные они вернулись в апартаменты Дианы, где уже был накрыт стол; сев рядом, чтобы чувствовать прикосновение друг друга, они начали есть из одного серебряного блюда, что считалось хорошим тоном и доказывало особое расположение мужчины к женщине и женщины к мужчине, то есть любовь и уважение.

Щедрость Генриха по отношению к ней была беспредельной, но Диане было этого недостаточно. Она несказанно обрадовалась, когда Генрих спросил ее, что еще она хотела бы получить в дар от него. Она с нетерпением ждала именно этого вопроса. Все свои ходы она рассчитала заранее и очень точно. В своем возлюбленном Диана не сомневалась – новый король выполнит любое ее желание, а желаний у нее было много!..

Надкусив сочный персик, она, как бы между прочим, заметила:

– Генрих, при вступлении на престол каждого нового короля лица, занимавшие ранее различные государственные посты, должны для сохранения их уплатить налог, так называемый сбор за подтверждение.

– Так возьми все эти деньги себе, – не задумываясь ни на секунду, с готовностью воскликнул Генрих, – ведь именно ты помогла мне вместе с коннетаблем распределить все должности в королевстве и мудро решила, кого оставить, а кого убрать.

Таким образом некоронованная королева с легкостью заполучила от своего возлюбленного триста тысяч золотых экю в ущерб казне.

– Ты довольна? – поинтересовался Генрих.

– О! – вскричала Диана, которую переполняла благодарность. Ее глаза блестели, как звезды. – О да!

– Ты должна мне поцелуй. Так что плати немедленно!

И Диана заплатила с таким пылом и страстью, что несколько часов блаженства пролетели для обоих, как единый миг.

Когда много времени спустя, она очнулась от божественного оцепенения, в которое погрузилось ее тело, она прижималась щекой к груди Генриха. Но он не спал. Слегка приподнявшись на локте, чтобы не потревожить ее, он любовался своей возлюбленной, осторожно играя шелковистой волной ее роскошных темных волос. Увидев, что она открыла глаза, он улыбнулся ей той обаятельной улыбкой, которая преображала его лицо, такое угрюмое и суровое для всех, кроме нее.

– За что я так люблю тебя? – спросил он Диану и сам ответил себе. – Ты вливаешь в меня силы и уверенность, которых не давал мне никто до тебя. Поведай мне свою тайну. Ты колдунья?

– Я – твоя единственная королева, ты сам недавно короновал меня, – ответила, смеясь, Диана.

Генрих вновь стал серьезен.

– Ты – исключительное создание, наполовину женщина, наполовину богиня… редкое и бесценное сочетание. И этим все сказано.

Диана резко села:

– Генрих, мы совсем потеряли головы. Тебя скоро придут будить. Придворные наверняка уже собираются в залах. Нам пора прощаться.

Когда он ушел, она вновь нырнула в постель и, прежде чем погрузиться в глубокий сон, подумала: «Надо обязательно присвоить поступления от налогов на колокола и под видом борьбы с еретиками заполучить имущество, конфискованное у протестантов или захваченное у евреев».

Каждой частицей своей души Екатерина чувствовала приближение осени, благодатной поры созревания плодов и сбора богатого урожая, и чувствовала это тем острее, что сама ждала появления на свет еще одного ребенка.

В отличие от любимой, обожаемой, щедро одариваемой Дианы, вокруг которой вращался самый блестящий двор Европы, Екатерина, готовая на любые жертвы ради завоевания симпатии и любви мужа, была лишена его внимания. Она была одинока. Так ли? Может быть, она не права… Да, у короля есть любовница, но Екатерина вынашивает его детей. Только она имеет право рожать законных принцев и принцесс для Генриха. И это надо ценить и этим надо гордиться.

Вскоре после коронации Генриха в ее апартаменты бесшумно прокрался королевский шут Брюске.

Заметив подкрадывающегося к ней на четвереньках шута, Екатерина жестом повелела прервать чтение новой книги Рабле «Пантагрюэль», которая, едва увидев свет, была осуждена богословами Сорбонны. Эту книгу скорее можно было назвать «Панург», ибо беспутный друг Пантагрюэля выдвигался в ней на первый план. Екатерину особенно заинтересовал взгляд великого мыслителя и сатирика на женитьбу и на роль женщины. Вторжение шута прервало ее размышления.

– Добрый вечер, Брюске! Какими секретами хочешь на этот раз поделиться со мной?

Брюске оглянулся и, приблизившись к Екатерине, тихо пробормотал:

– Их очень много на этот раз.

Екатерина попросила чтицу и фрейлин удалиться.

– Я вижу, что вы – мой лучший друг, мадам.

– Я друг покорных и догадливых.

Шут отвесил Екатерине низкий поклон и самоуверенно заявил:

– Значит, эти слова относятся в первую очередь ко мне, – он выдержал небольшую паузу и на едином дыхании выпалил: – Всемогущая любовница короля держит в кармане ключи от королевской сокровищницы. Она изгнала старого казначея и вместо него назначила Блонде, который каждое утро докладывает ей о всех поступлениях и тратах. Никто так изящно, как она, не наживается на сутягах.

Эффект, произведенный этими словами, буквально сразил Екатерину. Она едва сдерживала свою ярость: это был предел всего. Вовремя спохватившись и взяв себя в руки, она равнодушным тоном спросила:

– А что теперь говорят при дворе о вдове великого сенешаля?

Жадный до денег Брюске стал подробно пересказывать Екатерине отзывы придворных о новой фаворитке:

– Его Величество проводит с любовницей треть своего времени. Король только и делает, что ухаживает за сенешальшей, за другим занятием его просто невозможно застать. Втихую все жалуются, что это еще хуже, чем при старом короле. Подданные короля отныне называют ее мадам. Так именовали Анну де Боже, Луизу Савойскую, одним словом правительниц королевства.

В груди Екатерины вновь разбушевался пожар чувств. Она и сама неоднократно слышала шутки: «Коннетабль – кормчий и капитан корабля, руль которого находится в руках вдовы сенешаля»; «Подобно тому, как на небе мы видим два больших светила, солнце и луну, точно также Монморанси и Диана имеют в королевстве неограниченное влияние, один на корону, другая на самого государя».

– Новости быстро разлетаются по двору, – вздохнула Екатерина и, щедро наградив шута, приказала ему немедленно удалиться.

Екатерина очень страдала, но, чтобы ничто не помешало ей стать королевой, решила переносить свое положение мужественно и терпеливо, и даже от случая к случаю наносить визиты фаворитке, нахваливать ее в присутствии мужа, дарить ей дорогие подарки и шаг за шагом приближаться к цели: заставить однажды Диану забыть радость триумфа и оставить ей лишь горечь поражения. Придет день, и ничто не будет забыто!..

Придворные восхищались ее терпением. Итальянские женщины умеют сохранять достоинство в любой ситуации!.. Но пробить брешь в могуществе непревзойденной фаворитки было крайне трудно.

Теперь, используя свое неограниченное влияние на любовника, заполучив богатства Короны, Диана намеревалась – ни больше, ни меньше! – править Францией. Алчность стала ее первой страстью, которой она предалась. Второй страстью стала месть.

Диана де Пуатье была уверена, что любовница всегда влиятельнее жены.

В обществе, тяготевшем к символам, важно было воплотить радикальные перемены, вносимые новым царствованием, в конкретные образы. При дворе основным знаком перемен стала опала герцогини д’Этамп. Чтобы запечатлеть это в сознании народа, Диана решила устроить своеобразный турнир между защитником старого режима и сторонником нового. По совету Дианы король позволил Франсуа де Вивонну, сеньору де Ла Шатеньере, вызвать на Божий суд Ги де Шабо де Жарнака, родственника и одного из последних любовников герцогини д’Этамп. Речь шла о том, будто обвинение в нравственной распущенности, выдвинутое против Ги де Шабо, полностью обоснованно.

Франциск де Вивонн был лучшим фехтовальщиком Франции, сражаться с ним означало сражаться со смертью.

Диана и ее друзья были уверены в победе могучего де Вивонна и в поражении изящного де Шабо.

Все должно было произойти по рыцарским законам. Новой фаворитке была необходима особая торжественность, которая увековечила бы ее победу над врагами.

Ги де Шабо, хотя и не обделенный храбростью, чувствовал, что мужество оставляет его.

Он был молод и умирать ему абсолютно не хотелось. Каким приятным впечатлением оказалась любовная связь с белокурой герцогиней д’Этамп, его дальней родственницей по материнской линии! Теперь эта соблазнительная красавица томится в одиночестве в изгнании, а его, Ги де Шабо, ждет дуэль, предвещающая неминуемую гибель.

И тут на помощь ему пришла Екатерина. Случай отомстить сопернице наконец-то представился, причем такой, какой никому не давал возможности заподозрить именно ее.

Во время как бы случайной встречи в галерее Лувра Екатерина на ходу успела шепнуть де Шабо:

– Выход есть! Вы победите! Выше голову!

Монморанси был встревожен. Вынужденный выступать арбитром на этой дуэли, он предчувствовал, какие неприятные последствия может повлечь за собой эта затея. Каждый из противников готовился к поединку на свой лад. Ги де Шабо тренировал итальянец Кэз – фехтовальщик, стяжавший репутацию выдающегося мастера. Франциск де Вивонн, стараясь разузнать секреты итальянцев, пользовался советами кузена Екатерины Пьеро Строцци, который, как и его кузина, не желал удачи предприятию Дианы де Пуатье.

С ними был солидарен и Анн де Монморанси.

Этот поединок был не просто поединком между старым и новым двором, он должен был по замыслу Екатерины выразить противостояние любовницы и супруги, любимчиков фаворитки и наставника Генриха на полях сражений.

Весть об этом поединке, который должен был состояться в присутствии Его Величества в Сен-Жерменском лесу, разнеслась по всему королевству. Ничего подобного не случалось вот уже несколько поколений правления французских королей. Впервые со времен святого Людовика король разрешил дуэль со смертельным исходом во исполнение Божьего суда.

Любопытство охватило все государство. Города, деревни, замки, дворянские поместья – целая нация пришла в движение в ожидании этого необычного зрелища. Все заторопились в Сен-Жермен-ан-Лей, где их ждало захватывающее зрелище, – смертельная схватка двух мужественных аристократов.

Неподалеку от замка Сен-Жермен были устроены ристалище и трибуны.

Певцы исполняли баллады о рыцарях, жонглеры и акробаты развлекали толпу, шуты высмеивали мадам д’Этамп, теперь ее можно было топтать, а при встрече забросать камнями и грязью.

Народ восхищался королем и его фавориткой, устроившими такое зрелище.

Никого не интересовало, по какому поводу предстояло сразиться противникам. Говорили, что де Вивонн вступился за честь Генриха, когда тот был дофином, а де Шабо, оскорбивший дофина, был одним из любовников герцогини д’Этамп. И неважно, так ли это все было на самом деле.

Толпа ждала дуэли, великолепного, хотя и зловещего, состязания.

Когда солнце поднялось достаточно высоко, вся верхушка придворного общества стала занимать места под роскошным навесом, украшенном изображениями лилий.

Простолюдины наивно удивлялись тому, что рядом с Его Величеством сидели две женщины, с одной стороны беременная толстушка флорентийка в белых шелках и жемчугах, тут же получившая в народе прозвище «несушка», и величественная дама в черном, Диана де Пуатье, вся сияющая от гордого ликования, уверенная в успехе своего замысла.

У противоположных краев поля стояли палатки дуэлянтов. В палатке де Вивонна, не сомневающегося в своей победе, было подготовлено все для пира в честь его триумфа. Оттуда доносились аппетитные запахи. Большинство собравшихся болело именно за него, ведь он был человеком короля, и никто не сомневался, что Ги де Шабо будет повержен.

Палач и его подручные в черных одеждах занимали особые места на возвышении, чтобы быть на виду у всех. Когда поверженный Ги де Шабо умрет, они по замыслу фаворитки повесят его на виселице, точно преступника. Состоится великолепный спектакль, который всем надолго запомнится.

Трубы герольдов пропели несколько нот. Тотчас воцарилась тишина. Все замерли в ожидании объявления.

Герольд бросил традиционный клич:

– По воле нашего всемогущего короля состоится смертельный поединок между Франциском де Вивонном и Ги де Шабо. Предупреждаю всех: под знаком смерти никто не смеет вмешиваться в ход схватки. Пусть сразятся храбрые бойцы.

Они очень отличались друг от друга внешне: Ги де Шабо был тонкий и хрупкий, Франциск де Вивонн – коренастый, массивный, атлетического телосложения.

Исход поединка победой де Вивонна ни у кого не вызывал сомнения.

Атакующий имел право выбрать оружие. Ко всеобщему изумлению, он потребовал массивные мечи, тяжелые щиты и, наконец, броню, вышедшую из употребления более века назад, с литыми наручами, вынуждавшими рыцарей держать оружие в вытянутой и несгибаемой руке. Такой выбор создавал Франциску де Вивонну серьезные неудобства, поскольку он во время одного из сражений был ранен в правую руку. Герцог Франциск де Гиз пытался оспорить выбор противника, но трибунал по оружию признал его правомерным и утвердил.

Екатерина торжествовала. Она приготовила достойный сюрприз своей сопернице. Оружие выбирал не Ги де Шабо, а она. Ги де Шабо тренировался перед дуэлью у итальянца, как и Франциск де Вивонн. Как все Медичи, Екатерина с детства усвоила, как устранять людей, которые становятся врагами, и при этом оставаться в тени, вне подозрений. Наблюдая за Дианой, ей впервые хотелось смеяться. Она в предвкушении победы уже строила новые планы, как сделать врагами Монморанси и фаворитку. Главное и на этот раз терпение в ожидании подходящего момента для нанесения удара противнику. А терпению она научилась в этой стране благодаря своим врагам.

По знаку короля противники начали медленно сближаться.

Франциск де Вивонн первым атаковал своего противника. Устрашающий звон мечей о щиты разносился по всему ристалищу, и зрители уже было подумали, что обреченный Ги де Шабо будет повержен, не успев даже сразиться.

Меч атлета должен был опуститься на голову Ги де Шабо, но он прекрасно освоил уроки итальянца по введению врага в заблуждение и, сделав вид, что собирается отразить своим мечом удар, принял меч врага на свой щит. И вдруг все увидели, как Ги де Шабо нагнулся, прикрыл голову щитом, сделал резкий выпад и стремительным ударом перерезал левый подколенник у своего соперника, повредив ему сухожилия. Де Вивонн выронил из рук меч.

Зеленая трава мгновенно обагрилась кровью.

Колосс рухнул с рассеченным коленом.

Поединок закончился победой Ги де Шабо и Екатерины Медичи. Это была ее первая значительная победа над ненавистной соперницей.

На трибунах воцарилось гробовое молчание. Фаворитка и король, ошеломленные и парализованные яростью, смотрели друг на друга и не могли вымолвить ни слова.

Молчание короля могло привести к смерти побежденного. Победитель обладал правом передать поверженного врага в руки палача или сохранить ему жизнь.

– Верни мне мою честь! – выкрикнул Ги де Шабо. – И проси пощады у Бога и короля.

Франциск де Вивонн страдал от ужасной боли, но не забывал о гордости и молчал. Он не собирался ради спасения отречься от своих слов и признать себя клеветником.

Король упорно продолжал молчать, ибо как истинный рыцарь не мог смириться с тем, что должен признаться перед Дианой на глазах у нескольких тысяч подданных в своем постыдном поражении.

Растерянный победитель приблизился к трибуне короля и преклонил перед ним колени.

– Ваше Величество, прошу вас вернуть мне поруганную честь. Я отдаю своего поверженного врага вам. Его жизнь – в ваших руках. Я лично прощаю ему нанесенное мне оскорбление.

Генрих был настолько смущен, что не сразу осознал просьбу подошедшего к трибуне Ги де Шабо избавить его от необходимости прикончить поверженного противника, который защищал честь своего короля.

Екатерина не помнила себя от радости и мысленно обращалась к любимому мужу:

«Посмотри на свою престарелую любовницу внимательнее. Твое сегодняшнее унижение – это ее вина, а не победившего юноши. Он – герой. Точный удар Ги де Шабо не дал колдунье и на этот раз торжествовать победу и оставил на ее совести жизнь ни в чем не повинного атлета. Признай свое поражение, Анри. Вини во всем Диану. Прокляни, наконец, ее. Она еще не так опозорит тебя. Если ее вовремя не остановить, она нанесет непоправимый ущерб государству. Опомнись, Анри, не трать свое драгоценное время на эту алчную женщину. У тебя есть я, твоя жена, мать твоих детей, мудрая и достойная быть истинной королевой Франции». Даже сейчас Екатерина любила своего мужа, когда он при ее участии был посрамлен вместе со своей любовницей.

По нерушимым правилам поединков, Генрих должен был положить конец этой зловещей сцене, обратившись к победителю: «Вы – благородный человек!»

Под пристальным взглядом Дианы он не осмелился сделать этого.

– Вы исполнили свой долг, де Шабо, – сухо произнес Генрих, – ваша честь теперь восстановлена.

Монморанси, втайне радуясь произошедшему, напомнил о традиции: победитель должен обойти ристалище кругом почета. Ги де Шабо наотрез отказался от этого слишком опасного чествования.

Король, взявший себя в руки, пригласил Ги де Шабо к себе на трибуну и, как только тот приблизился к нему, заставил себя обнять его.

В этот момент бешеный гнев охватил толпу юных приверженцев побежденного, и они накинулись на немногочисленных друзей победителя. Воспользовавшись образовавшейся свалкой, народ повалил ограждения и стал выражать свою радость самым диким способом: присутствующие на поединке ворвались в палатку де Вивонна и набросились на еду, приготовленную им для пира. Они ели, пили, веселились, растаскивали дорогую посуду. Король воспользовался этими беспорядками, чтобы выплеснуть свой гнев. Он приказал гвардейцам восстановить порядок, используя любые средства.

Все завершилось жестоким побоищем, оставившем на поле множество жертв, которые не были предусмотрены для удовлетворения мести мадам.

Как только порядок был восстановлен, запели трубы. В сопровождении двора, Екатерины и Дианы, бледной, со сжатыми губами, не пытавшейся даже скрыть свою ярость, Генрих покинул ристалище, даже не взглянув на защитника своей чести, когда его, бесчувственного, уносили с поля.

Франциск де Вивонн мог бы жить, но, безутешный от унижения и поражения, он сорвал свои повязки, позволив своей жизни истечь вместе с кровью от полученной раны.

Даже после знаменательной дуэли, закончившейся поражением Дианы, ее влияние на короля становилось все сильнее.

Однако она страдала от того, что не может занять место, соответствующее ее истинному могуществу. Быть вдовой крупного сановника королевства – недостаточно. Диане захотелось большего – получить собственный титул. Король мог его даровать, признав права фаворитки на герцогство Валентинуа, которое Людовик XII создал для Чезаре Борджа, объединив графства Ди и Валенс, проданные ему семейством Сен-Валье. Идея прибрать к рукам не только наследство, но и все земли, принадлежавшие когда-то ее семье, целиком завладела мыслями могущественной фаворитки. Она вернет все родовые замки! Более того – станет герцогиней! А добиваться желаемого в объятиях короля она умела!

И Генрих, не раздумывая, оказал ей эту милость, снова доказал силу своей любви, усилив власть и богатство своей любовницы.

Диана де Пуатье, вдова Луи де Брезе, вступила во владение этими землями, оспариваемыми ранее Короной, как законная наследница своего отца, дабы в мире и покое пользоваться ими себе во благо.

Кроме того, король подписал жалованную грамоту, по которой госпоже де Брезе присваивался титул герцогини де Валентинуа. Этой грамотой король возвысил свою фаворитку до уровня представителей правящей династии. До сих пор герцогский титул являлся привилегией принцев и принцесс королевской крови.

Это пожалование вызвало возмущение при дворе.

Экстравагантное поведение короля подверглось критике со стороны придворных:

– Нельзя даже выразить словами, до какой степени дошло влияние и всемогущество вдовы сенешаля. Поневоле пожалеешь о госпоже д’Этамп…

Все герцоги королевской крови были шокированы, но на их возмущения ни король, ни фаворитка, ни их сторонники не обращали внимания.

Генрих II продолжал осыпать свою любовницу почестями и подарками.

Фаворитка, которая подписывалась теперь «Диана де Пуатье, герцогиня де Валентинуа, графиня д’Альбон, госпожа де Сен-Валье», стала еще высокомернее и алчнее, чем прежде.

Осенью Екатерина родила девочку. Ее назвали Клаудией в честь матери Генриха королевы Клод.

Генрих возобновил свои редкие ночные посещения Екатерины. В промежутках между родами жена делила мужа с его любовницей. Королю нужны были новые сыновья.

Часть третья

Королева Франции

1. Коронация Екатерины Медичи

Екатерина сидела в высоком кресле в своем кабинете в Лувре и с интересом изучала старинный фолиант, на титульном листе которого золотыми буквами было написано: «Генеалогия герцогов Лотарингских».

Будущая королева должна знать все о своих подданных!

Это было собрание сведений, как вымышленных, так и истинных, заверенных подписями и печатями нотариусов прошлых царствований.

Дойдя до последнего документа, она медленно закрыла книгу и задумалась: «Гизы хорошо постарались!.. Теперь мне понятно, на что опирается вся их уверенность в своих притязаниях. По этим записям выходит, что их предки ведут начало от самого Карла Великого. Недаром Диана так усердно выпестовывает этих стервятников. Прав был король Франциск, предупреждая, что Гизов надо остерегаться. Пока не поздно, им надо подрезать крылья. Если бы только Генрих внимал моим советам…»

Каждой новой власти свойственно создавать своих идолов. При воцарении Генриха идолов в лице Гизов упорно стала создавать Диана де Пуатье, ставшая с легкой руки своего любовника герцогиней де Валентинуа. Сыновья герцога Клода де Гиза стремительно набирали силу и власть, особенно Меченый – Франциск де Гиз – и Карл Лотарингский, а теперь вот и Клод д’Омаль.

Екатерина была крайне обеспокоена недавно состоявшейся свадьбой дочери Дианы с Клодом де Гизом, герцогом д’Омалем, закрепившей могущественный союз Гизов и Пуатье. Супругу Луизы де Брезе удалось добиться дружбы мадам и, главное, укрепить ее доверие к клану Гизов.

От итальянских послов Екатерина узнала, что Карл Лотарингский часто обедает за одним столом с герцогиней де Валентинуа и что оба они образовали вместе с Франциском де Гизом нечто вроде Секретного совета.

Пока новоиспеченная герцогиня де Валентинуа умножала свои богатства и укрепляла свое могущество, Екатерина, воодушевленная победой на дуэли Ги де Шабо, не дремала, строила планы на будущее в связи с предстоящей коронацией и думала, как поколебать все возрастающее влияние фаворитки.

После смерти Франциска I государство являло собой весы, коромыслом которых был ее любимый и слабовольный муж, попавший под абсолютное влияние своей любовницы, а чашами два ненасытных семейства. Фаворитка постоянно приводила их в равновесие, противопоставляя высочайшему покровительству, которым пользовался у короля Монморанси, опасное величие Гизов. Екатерина задумала мудрой политикой разрушить это равновесие и при этом, как обычно, остаться в тени.

Она удовлетворенно улыбнулась: ей снова повезло, ведь она была более дальновидной, чем Диана.

После неожиданного для Дианы поражения на дуэли Франциска де Вивонна, она решила взять реванш и во всеуслышание заявила Генриху, что величие королевства и его непоколебимость целиком зависят от таких доблестных воинов, как Франциск де Гиз, величайший воин государства. Затем Диана предложила женить Франциска де Гиза на принцессе Жанне Наваррской, которая созрела для брака. И все это для того, чтобы между домами Валуа и де Гизов образовалась новая связь, полезная для подбирающегося к трону клана.

Екатерина насторожилась, разгадав замысел фаворитки. Если любовница Генриха задумала заключить этот союз для усиления клана Гизов, король поддержит именно ее, хотя желание соединиться брачными узами с принцессой Наваррской выразил и первый принц крови Антуан де Бурбон, герцог Вандомский, против кандидатуры которого протестовала Диана де Пуатье, подозревающая Бурбонов в симпатиях к реформистской вере.

С приходом к власти Генриха под воздействием Дианы де Пуатье и Гизов многие вопросы стали вращаться вокруг оси религиозного противостояния. Франциск де Гиз был непоколебимым католиком, как и Диана, и в своем успехе в отношении женитьбы на Жанне д’Альбре не сомневался.

Екатерина громко рассмеялась – она часто позволяла себе это, пребывая в одиночестве. Ей удалось разрушить далеко идущие планы Дианы де Пуатье и Франциска де Гиза: Жанна д’Альбре стала женой Антуана де Бурбона, и в этом союзе была еще одна победа пренебрегаемой и униженной Екатерины. Она с удовольствием во всех деталях вспомнила свой разговор с Жанной д’Альбре.

Как только Жанна прибыла из Нерака в Лувр, Екатерина пригласила ее в свои покои, предварительно отослав лишних свидетелей.

Первым делом она напомнила Жанне о ее предыдущем браке с герцогом Киевским и о том, как она сопротивлялась воле короля и проявила мужество.

Повзрослевшая Жанна, ставшая мудрой двадцатилетней женщиной, внимательно выслушала Екатерину и с грустью сказала:

– Меня все равно, вопреки моему желанию, выдали замуж. От этого брака меня спасла война, а не мужество, проявленное мною.

«Как она прямолинейна, – подумала тогда Екатерина. – Со временем эта черта характера может принести ей много бед. Вся в своего отца, а не в мудрую Маргариту, королеву Наваррскую». И решила сыграть именно на этом!

Екатерина ласково улыбнулась Жанне.

– Вы правы, Жанна… Скажите откровенно, вы хотели бы избавить себя от нового нежелательного брака, на этот раз с Франциском де Гизом?

После разрыва с герцогом Клевским принцессе предлагали много выгодных партий, и Екатерина, хорошо обо всем осведомленная, знала, что гордая Жанна в разговоре с Генрихом высказалась против кандидатуры Франциска де Гиза. Она прониклась уважением к принцессе Наваррской и решила заполучить ее в союзницы.

– Да, я бы хотела сама выбрать себе супруга. Франциск де Гиз хочет жениться на мне, преследуя честолюбивую цель вступить в брачный союз с кузиной короля и приблизиться к трону. Я не хочу, – с вызовом произнесла Жанна, – чтобы дочь Дианы де Пуатье стала моей свояченицей и обрела право идти во время торжественных церемоний рядом со мной, а не прислуживать мне… Меня вполне устраивает кандидатура Антуана де Бурбона, первого принца крови, хоть он и протестант. Но король навряд ли послушает меня, а не герцогиню де Валентинуа.

– А вы постарайтесь его убедить, – вкрадчивым голосом посоветовала Екатерина. – Скажите королю, что, соединяя королевский дом Наварры с кланом Гизов, он укрепляет позиции человека, который может оказаться его врагом. Напомните ему слова отца на смертном одре: «Остерегайся Гизов!» Король Франциск был мудрым правителем и понимал амбиции этой семьи. Мадам де Пуатье заставила короля забыть об этом, а вы напомните… Я бы хотела, дорогая Жанна, чтобы вы вышли замуж за человека, выбранного вами, и были бы наконец счастливы.

– Наши желания совпадают, – искренне призналась Жанна. – Я не хочу выходить замуж за Франциска де Гиза. Я благодарна вам за совет.

Жанна воспользовалась советом Екатерины.

Генрих уважал свою кузину за ум и смелость и подумал: в том, что она сказала, есть смысл – опасность усиления власти де Гизов действительно существовала.

Вскоре король официально объявил, что одобряет брачный союз между своей кузиной Жанной д’Альбре Наваррской и Антуаном де Бурбоном, герцогом Вандомским.

Королева Маргарита Наваррская надеялась на лучшую партию для своей дочери.

Она бы протестовала вместе с мужем против этого замужества, если бы не апатия и равнодушие ко всему, вызванные смертью любимого брата. Единственное, о чем она мечтала, это поскорее соединиться на небесах с любимым Франциском. Отец Жанны был настроен категорически против брака своей дочери с протестантом, кроме того он прекрасно знал, что милость короля не распространялась на семью Бурбонов, но Генрих обещал королю Наваррскому отвоевать Верхнюю Наварру, несколько лет тому назад захваченную испанцами. Генрих д’Альбре мечтал о возвращении Верхней Наварры, освобожденной от врагов.

Жанна д’Альбре была обручена с протестантом Антуаном де Бурбоном, первым принцем крови.

Но торжествовать Екатерине было рано.

Диана де Пуатье, герцогиня де Валентинуа, и на этот раз нашла выход из положения: Франциск де Гиз получил в жены Анну д’Эсте, дочь герцога Феррарского и внучку Людовика XII. Это был поистине королевский брак, но менее опасный, чем союз де Гиза с наваррским домом.

Екатерина снова нахмурилась: надо не обольщаться и трезво смотреть на жизнь.

Благодаря стараниям Дианы де Пуатье, Гизы снова оказались в фаворе, а она, умная и сильная Екатерина Медичи, снова угодила в ловушку фаворитки своего мужа. Если бы она сумела справиться со своим чувством к Генриху! Но в ее сердце не было места ни для кого другого, кроме него. Она выпрямилась в кресле, вытащила из потайного кармана в корсаже крупный округлый камень. Когда она чувствовала себя в затруднении и победная мысль никак не приходила к ней, а нужно было принять правильное решение, она клала на ладонь этот камень и долго смотрела на него. Она верила, что свойства этого талисмана безграничны. И на сей раз лежащий на ладони круглый двухцветный оникс, с выгравированным на нем священным словом, указал ей правильный путь.

Понимая, что ее коронация во многом зависит от прихоти соперницы, ученица Макиавелли решила с помощью хитрости и лицемерия убедить своего врага, что жить в согласии в интересах их обоих. С появлением на свет каждого ребенка, Екатерина чувствовала свою возрастающую силу. Она не даст угаснуть роду Валуа, сделает Генриха своим пленником и получит, как и Диана, неограниченную власть.

Диана выбирала для себя подарки, которые недвусмысленно намекали на ее господство и явное превосходство над Екатериной, в чем ей приходилось весьма часто убеждаться.

«Не можешь пока победить – подружись! – приняла решение Екатерина и вернула камень на место. – Как только я стану королевой, я смогу принести благо Франции… и Италии».

Екатерина встала и направилась к одному из своих многочисленных шкафов.

Ее рабочий кабинет в Лувре представлял собой просторное помещение. По стенам располагались шкафы, а картины, которые она отобрала именно для этой комнаты, были по большей части пейзажами. Камин в кабинете поднимался к самому потолку, где на веревках висели семь крокодилов. Екатерина, как и древние египтяне, считала крокодила творцом мира, божеством хтоническим, благодаря которому все произрастает на земле, и солнечным. Крокодилов было семь, потому что она глубоко чтила это мистическое число, означающее завершенность, совершенство, символ Святого Духа, благодати и любви к ближнему. В ее кабинете не было ни одной случайной вещи. Каждая имела свой смысл и назначение. В шкафах вперемежку лежала масса различных вещей: зеркала, венецианские маски, куклы, одетые в траур, и куклы, одетые в обычные придворные одежды знатных дам, множество коробочек, ящичков, шкатулок… В одной из шкатулок лежали античные идолы, небольшие, размером с указательный палец, звероподобные и человекообразные с нечетко выявленными формами из камня и кости, а в другой – предметы религиозного культа. Маленького божка Идолино, бронзовую статуэтку мальчика, умещающуюся на ладони, она привезла с собой из Флоренции и хранила как амулет в специальной шкатулке из черного дерева, инкрустированной перламутром. В отдельном шкафу хранились древние рукописи и книги по астрологии. Один из ящиков был доверху завален играми, начиная с карт и костей и кончая шахматами.

Когда за окнами царила плохая погода, Екатерина с удовольствием проводила время в играх, сама будучи мастерицей их придумывать. Но в этот вечер ее интересовали эскизы и планы перестройки замка Шенонсо. Мечтая выстроить там новую королевскую резиденцию, она собиралась в ближайшие дни поехать туда со всем двором и увлечь Генриха своим замыслом.

Она внимательно рассматривала свои наброски и эскизы нового замка, пристроек, мостиков через реку Шер, «сада удовольствий». «Вокруг столько земли, что ничто не помешает мне разбить новый парк с великолепными цветниками», – фантазировала Екатерина. Ее замысел нуждался в детальной разработке и талантливом архитекторе. Безусловно, это должен быть Филибер Делорм.

Заполучив множество подарков, став наконец герцогиней де Валентинуа, Диана, находясь под впечатлением ночных наслаждений, ни на минуту не забывая при этом о приумножении своих богатств, разум ее всегда оставался трезвым и холодным. Очарованная ночными наслаждениями с пылким молодым любовником, она вновь решила обратиться к Генриху с просьбой, ведь со дня его последнего подарка прошло уже больше месяца. С Генрихом она торопилась реализовать свои самые блистательные фантазии. Замки Анны д’Этамп были великолепны, но Дианой овладела мечта заполучить королевский замок. Замок Шенонсо в обрамлении водной глади реки Шер, притоке Луары, представлялся ей чудесной сказкой, достойной королевы, то есть ее, Дианы де Пуатье, ведь она была больше, чем королева. Ее абсолютно не смущало, что замок Шенонсо, приобретенный Франциском I у банкира Томаса Бойера, был навечно закреплен за Короной и не подлежал, в соответствии с королевским эдиктом, какой-либо передаче.

Едва интересная мысль посещала Диану, она немедленно приступала к ее осуществлению: в этот же день, в эту же ночь…

Когда они, умиротворенные после бурных ласк, лежали молча рядом, прижавшись друг к другу, Диана решила, что настало время действовать:

– Генрих, ты говорил, что я единственная королева в твоем королевстве… Ты действительно так считаешь?..

– Во всем мире с того дня, когда ты впервые поцеловала меня, покинутого всеми несчастного семилетнего ребенка, для меня существуешь только ты – моя единственная королева, моя богиня!

Генрих пылко прижал к себе возлюбленную.

– Те дни я помню, как бесконечную молитву за вас, королевских детей…

Диана сладко потянулась, приподнялась на локте и заглянула в глаза Генриху.

– Подари мне замок Шенонсо. Я сделаю из него сказочный рай, где мы сможем скрываться от всех, быть вдвоем.

– Считай, что он уже твой.

Она удовлетворенно улыбнулась.

– Наш, Ваше Величество! Это будет наш замок, замок любви, возвышающийся над водной гладью! Шенонсо – поистине райский уголок. Я хочу еще больше приукрасить его. Самое время мне этим заняться.

На следующий день бесконечно преданный своей Даме король подписал ей дарственную на замок Шенонсо, как бы в благодарность за те военные заслуги, которые муж вдовы Луи де Брезе оказал Франции.

Теперь Диана с нетерпением ожидала встречи со своими новыми владениями. В поездку она решила пригласить и Екатерину, заранее торжествуя при мысли, каким ударом для флорентийки будет известие о новом подарке короля. Фаворитка не сомневалась в том, что и гибель де Вивонна, и брак Жанны д’Альбре с Антуаном де Бурбоном подстроены Екатериной, и решила наказать ее публично, чтобы та раз и навсегда усвоила урок: вмешиваться в дела фаворитки ей, наследнице итальянских торговцев, не стоит. Екатерина заслужила наказание, и оно не замедлит себя ждать. Поездка в Шенонсо была как нельзя кстати для показательного урока. Во время пира по случаю ее нового бесценного приобретения она сделает так, чтобы придворные стали свидетелями очередного унижения итальянки. Диана была осведомлена, что Екатерина мечтает заняться переустройством Шенонсо и даже вела переговоры с Филибером Делормом.

В один из весенних дней двор пустился в путь по залитым солнцем дорогам.

Погода стояла отличная.

Вельможная знать во главе с королем и многочисленной охраной гарцевала на вороных конях впереди носилок, украшенных королевскими гербами. Шелковые занавески были подняты вверх, чтобы ничто не мешало любоваться пробуждающейся природой. Фаворитка восседала рядом со своей ничего не подозревающей жертвой.

Радовали глаз шпалеры из цветущего боярышника, растущие вдоль дорог, молодая трава, покрывающая холмы, и нежнейшая зелень свежей листвы, в которую одевались деревья.

– Посмотрите, Диана, какая вокруг красота! – восхищалась Екатерина.

Диана загадочно улыбнулась.

– Я непременно прикажу высадить в Шенонсо мускусные розы, белые лилии и обязательно такие драгоценные редкости, как дыни и артишоки. Еще обязательно посажу шелковицу для выращивания шелковичных червей. Правда стоить это все будет недешево. Я уже все подсчитала.

«На то ты и банкирша, чтобы все подсчитывать», – усмехнулась Диана и, словно ей вдруг сделалось жарко, раскрыла висевший у нее на поясе маленький веер из слоновой кости и белоснежных страусовых перьев и принялась обмахивать лицо.

– Вам нездоровится? – заботливо поинтересовалась Екатерина.

– Нет, нет, все в порядке, – сухо ответила Диана, давая понять, что не расположена к беседе.

Екатерина забеспокоилась: «Она снова задумала что-то недоброе».

Весь оставшийся путь до замка они ехали молча.

Герцогиня де Валентинуа готовилась к очередной схватке. Она так погрузилась в свои мысли о мести и новых интригах теперь уже не против поверженной Анны д’Этамп, а против Екатерины, что, услышав ее голос, вздрогнула.

– Вот и Шенонсо, мадам! Это будет моя любимая резиденция. Скажите же, вам нравится здесь?

– Здесь прекрасно! – ответила Диана.

Место было прелестным, а старинный замок, словно выросший из водной глади реки, очаровательным.

Месса в церкви предшествовала ужину, накрытому в парадном зале главной башни.

Во время застолья Екатерина, наконец, приступила к делу:

– Анри, здание явно нуждается в реконструкции и перестройке. Я бы хотела изменить южный фасад, возвести высокую башню и построить мост через реку. Разреши мне в самое ближайшее время заняться Шенонсо. Я приглашу лучших художников и архитекторов, построю фонтаны, разобью в саду клумбы.

Генрих не произнес ни слова в ответ, лишь перевел взгляд с жены на Диану, не смея вмешиваться в разговор и страстно желая оказаться где-нибудь подальше.

Подходящий момент для унижения банкирши наступил: Диана вступила в игру.

– Мадам, я счастлива, что мои владения пришлись вам по душе, и с огромным удовольствием воспользуюсь вашими советами по перестройке замка и созданию парка.

Атмосфера за столом мгновенно переменилась. Все воззрились на Екатерину.

– Ваши владения? – от неожиданности Екатерина растерялась и в недоумении, уверенная, что ослышалась, посмотрела на устремленные на нее довольные лица придворных.

– Да, это так. Его Величество, – Диана перевела взгляд с Екатерины на Генриха, тот кивнул головой в знак согласия, – за заслуги моего мужа перед государством великодушно подарил мне замок Шенонсо.

Удар был жестоким. Диана намеренно заставила Екатерину при всех продемонстрировать свое желание заявить о своих правах на этот великолепный замок. Это была месть за гибель де Вивонна.

В глазах Франциска де Гиза Екатерина заметила усмешку, на лице Генриха – полное равнодушие к происходящему, только в глазах фрейлины Жаклин де Лонгвей, герцогини де Монпансье, – явное сочувствие, а любимая дурочка Ла Жардиньер в ужасе воскликнула:

– Вот это подарок! Всем подаркам подарок! Кто же королева?

Но на нее никто не обратил внимания. Слова дурочки остались без ответа.

Огромным усилием воли Екатерина взяла себя в руки. «Благородные дамы обладают выдержкой при любых обстоятельствах», – напомнила она себе. Она была глубоко уязвлена, но постаралась успокоить себя мыслями, что ради коронации необходимо стерпеть и это. Пристально глядя на Генриха, который подумал, что сейчас разразится гроза, и опустил под ее взглядом глаза, она неожиданно для всех ласково улыбнулась ему, перевела взгляд с мужа на фаворитку и с восхитительным спокойствием, настоящим шедевром дипломатической учтивости, ответила сопернице:

– Воля короля – закон для всех! Моей же единственной целью в жизни всегда будет благо Его Величества! Раз так решил король, значит, так и нужно! Я поздравляю вас, мадам! Вам выпало счастье, достойное королевы, владеть одним из красивейших замков Франции.

Диана выбирала для себя подарки, которые недвусмысленно намекали на ее господство и явное превосходство перед Екатериной, в чем последней приходилось очень часто, как и в этот раз, убеждаться.

Но на этом месть Дианы в этот вечер не закончилась. Обменявшись взглядами с Франциском де Гизом и Карлом Лотарингским, она решила перешагнуть от одного триумфа к следующему: отомстить за несостоявшийся брак Франциска де Гиза с принцессой Наваррской.

Теперь герцогиня де Валентинуа чувствовала себя уверенно и вознамерилась играть вместе с кланом Гизов ведущую политическую роль. В Шотландии сестре Гизов – вдове короля Иакова V – досталось нелегкое регентство при маленькой шестилетней королеве Марии Стюарт. На эту девочку, свою племянницу, Гизы и сделали ставку в новой политической игре. Англия и ее союзники, шотландские протестанты, хотели выдать Марию Стюарт замуж за молодого английского короля Эдуарда VI, сына Генриха VIII. Гизы задумали еще одну свадьбу: при посредничестве фаворитки решили убедить короля объединить Францию и Шотландию, заключив брак между шестилетней шотландской королевой и дофином Франциском, которому было всего лишь три с половиной года. Диана вместе с Гизами задумала править Францией.

Во время подачи десерта фаворитка обратилась к Генриху:

– Сир, рано или поздно нам придется заняться поисками невесты для дофина.

Екатерина насторожилась. Что еще за сюрприз приготовила ей хитроумная Диана?

– Франциск еще слишком мал, – осторожно заметила она.

– Это не имеет никакого значения, – резко оборвала ее Диана и напомнила: – Союзы между будущими королями и королевами, как вам должно быть известно, можно заключать даже в день их появления на свет.

Заставив Екатерину замолчать, Диана продолжила излагать Генриху замысел, задуманный ею и Гизами:

– Королева Шотландии Мария Стюарт идеально подходит на роль супруги нашего любимого дофина Франциска. Девочка прелестна! Кроме того, сир, благодаря этому браку мы включим в состав владений Франции и Шотландию.

– Это бедная и маленькая страна. Кроме того присоединение Шотландии к Франции навряд ли понравится англичанам, – не выдержала Екатерина, ужаснувшись при мысли, что Гизы будут использовать в своих целях и свою племянницу, и ее сына, и вновь вмешалась в разговор.

Но ни Диана, ни Генрих, ни Гизы даже не обратили внимания на ее слова. Все взгляды, кроме Монморанси, были устремлены на фаворитку.

– Ваше Величество, в этом союзе важно, более, чем присоединение Шотландии, другое.

Диана многозначительно замолчала.

– Прошу вас, мой дорогой друг, говорите. Вы мудры, и ваше мнение мне всегда очень интересно. Ваши замыслы всегда направлены на благо Франции, – взгляд Генриха, обращенный к Диане, был полон обожания.

– Мария Стюарт имеет все права на английский трон, а молодой король Эдуард VI немощен. У него открылись сильные горловые кровотечения, и он явно не жилец на этом свете. Мария Стюарт рождена в законном браке в отличие от двух дочерей Генриха VIII Марии и Елизаветы, которых он во всеуслышание называл своими внебрачными дочерьми, неспособными править.

– Вы абсолютно правы, Мария Стюарт – отличная партия для дофина. Целесообразно как можно скорее начинать переговоры о браке моего сына и юной шотландки, – одобрил замысел возлюбленной король. – Франция выиграет от этого брака. Мое королевство получит Шотландию и, будем надеяться, Англию.

– Действительно, отличная партия, – эхом вторила мужу Екатерина, вынужденная согласиться с доводами фаворитки. «Однако Гизы от этого брака еще больше возвысятся и укрепят свое могущество, как и Диана. А вот это очень опасно!» – подумала Екатерина и случайно опрокинула кубок с вином.

Красное пятно расползлось по скатерти. Суеверная Екатерина вздрогнула, восприняв это, как дурное знамение.

Король тут же любезно обратился к жене:

– Мадам, вы должно быть устали! Дорога, действительно, была утомительной, поэтому я не вынуждаю вас оставаться с нами. Идите отдыхать!

– Вам подготовили ваши покои, – уже на правах хозяйки произнесла фаворитка.

Екатерина была взбешена – ее, как всегда, удаляли, чтобы не мешала, – но ни жестом, ни словом не выдала себя, а лишь поблагодарила соперницу за заботу о своем здоровье. Она терпеливо должна все выдержать, чтобы стать законной королевой Франции, пройти церемонию коронации, создать свой великолепный двор на зависть Диане, у которой от достигнутых в постели успехов явно закружилась голова. Еще бы, когда женщине удается пробраться в королевскую постель, около нее угодливо толпятся все ее друзья, расточая направо и налево комплименты, давая мудрые советы и одаривая дорогими подарками. Как Генрих не понимает, что Гизы, заполучив важнейшие посты, мало-помалу станут в королевстве силой, которая непременно превратиться в угрожающую опасность для трона. Сейчас Диана помышляет лишь о том, как приумножить собственное богатство и усилить могущество свое и Гизов. Все эти мысли не давали Екатерине покоя. Но пока она бессильна была что-либо предпринять, приходилось терпеть и ждать.

Как только Екатерина вышла, встал и король. За ним последовала Диана. В обществе ближайших друзей они отправились в покои фаворитки, которые заранее были роскошно меблированы к приезду взыскательной хозяйки.

В покоях своей любовницы, даже в присутствии подданных, король расслаблялся и вел себя более чем непринужденно.

Генрих разместился возле колен Дианы и внимательно рассматривал ее, словно увидел впервые и удивлен ее неземной красотой и дружбой.

– Сеньор, вы согласны, что лебединая шея и груди герцогини совершенны? – обратился он к Франциску де Гизу.

Отважный воин стал восхвалять достоинства фаворитки.

Король нежно прикоснулся к груди Дианы. Она, польщенная, засмеялась и предложила всем сыграть во флюкс.

Диане повезло и в игре, она победила: карт одной масти у нее оказалось больше.

Во время игры Монморанси, уязвленный и обеспокоенный растущим влиянием Гизов и особым расположением к ним Дианы, напряженно думал, как уменьшить это влияние. Он посчитал, что добьется этого, предложив Его Величеству совершить продолжительное путешествие по государству.

Монморанси давно заметил, что герцогиня де Валентинуа, зная, что король любит коннетабля, как родного отца, всячески старается подорвать его авторитет и совершенно забыла, что именно он посоветовал Диане забраться в постель к Генриху. Ну что ж, надо ей об этом при случае напомнить.

Перспектива совершить такую длительную триумфальную прогулку вызвала воодушевление у всех.

Диана поблагодарила коннетабля за мудрое предложение:

– Монсеньор, как я не догадалась об этом раньше! После недавней коронации все жители Франции будут счастливы приветствовать своего нового короля.

Яркие осенние краски сентября радовали глаз и поднимали настроение. Екатерина с нетерпением ждала прибытия в Лион, город, являющийся мощной опорой французской монархии, втайне надеясь, что уж там-то провинциалы примут ее как настоящую королеву Франции.

Она не учла, что даже вдали от столицы польстить герцогине де Валентинуа считалось теперь хорошим политическим ходом. Во всей Франции не было недостатка в предлогах воздать почести всесильной любовнице короля.

Муниципалитет города Лиона, крупнейшего финансового центра Франции совместно с Жаком и его отцом Жаном д’Альбонами де Сент-Андре, один из которых был военным, а другой – гражданским губернатором города, подготовили для приема короля триумфальную встречу в античном стиле. Купцы города расщедрились и внесли солидный вклад в великолепное убранство площадей и улиц.

При приближении к Лиону король сосредоточил все внимание на Диане де Пуатье, они не могли наговориться друг с другом, а Екатерины словно на этом свете не существовало. Екатерина снова страдала и ревновала и уже забыла думать о том, будут ли ей возданы почести. Какое это имело значение, если она не нужна Генриху.

Еще до въезда в город Екатерина поняла замысел фаворитки: почестями будет удостоена герцогиня де Валентинуа, которую сопровождает почетная свита во главе с Екатериной Медичи.

При въезде в город особенно восхитил обелиск, изукрашенный инициалами сплетенных букв «Н» и «D» и символами.

Куда бы ни взглянула Екатерина, везде она видела эти многозначительные буквы. Вся страна словно стремилась порадовать короля, воздавая почести его сиятельной любовнице.

На барельефах обелиска символы декора славили благое влияние любви на ведение дел в королевстве: олицетворения победы сокрушали фурий, а крылатые амуры гасили пожарища, разожженные раздором.

Вдоль дороги, ведущей к Триумфальной арке, дети в костюмах пастушков и пастушек преподнесли королю, Диане, Екатерине и сопровождающей их свите цветы.

У Триумфальной арки была возведена большая площадка, засаженная деревьями.

В этом маленьком лесу резвились ручные оленята, лани, косули. При приближении короля со свитой раздались звуки рожков и труб, и на лесной тропинке появилась богиня Диана с луком в руке в сопровождении лесных нимф. Все были одеты в античные одежды из ярких тканей самых жизнерадостных расцветок. Одни нимфы вели на черно-белых шелковых поводках маленьких борзых и гончих, другие размахивали дротиками из черного дерева с позолоченными наконечниками, украшенными ниспадающими черно-белыми кисточками. Явление Дианы-охотницы вызвало у гостей и жителей Лиона бурный восторг, только сердце Екатерины готово было разорваться от нанесенного ей унижения. Под крики ликующей толпы сверкающая бриллиантами и изумрудами Екатерина сидела в открытом паланкине и огромным усилием воли сдерживала подступающие к горлу рыдания. Все происходящее перед ее глазами напоминало об охоте – любимом развлечении короля и его любовницы.

Поймав выскочившего из леса механического льва, богиня Диана связала его плетеным черно-белым шнуром и преподнесла королю.

– Ваше Величество, лев – символ города Лиона, покидает лес прирученным. Я передаю его в ваши руки и вверяю вашим заботам.

Вручив дар, богиня и нимфы низко поклонились королю Генриху II.

Король был польщен вниманием лионцев, сумевших не только гонко и романтично принести вассальную клятву, но и отдать дань уважения узам, связывающим его с возлюбленной.

Генрих благосклонно поприветствовал очаровательных охотниц:

– Охота была просто превосходна. Благодарю от всей души за бесценный дар.

Безмятежная Диана, горделиво восседающая в черном наряде на белоснежном коне, с улыбкой на лице наслаждалась своим триумфом.

Аллегории сопровождали королевское шествие до центра города, в убранстве которого доминировали цвета Дианы, черный и белый.

Столь продуманный порядок прохождения кортежа ловко отодвигал Екатерину на второе место после Дианы де Пуатье, герцогини де Валентинуа.

На протяжении недели празднество следовало за празднеством. В Екатерине нарастала усталость и раздражение от слушанья хвалебных гимнов королю и его фаворитке.

Знать, встречающая высокопоставленных дам, сначала целовала руку любовнице короля, а лишь потом – его жене.

Екатерина наблюдала за лионской знатью из-под опущенных век. Постоянно находясь в толпе людей, она тем не менее чувствовала себя одинокой и несчастной.

Екатерина знала, что этого унижения она не забудет никогда! Со всей присущей ей настойчивостью она решила бороться до конца. Она проглотила обиду по-королевски: ни разу не изменившись в лице, одаривая всех улыбкой.

Диана сочла, что такая бесстрастность и покорность судьбе достойна вознаграждения и можно без опасения за будущее укрепить положение своей флорентийской служанки.

Флорентийка же дождалась своего звездного часа, ей предназначалась честь, выпавшая на долю немногим ее предшественницам: в июне 1549 года предполагалось отметить торжественное вступление короля в Париж, но сначала было решено устроить миропомазание и коронацию Екатерины Медичи, чтобы она могла вместе со своим супругом предстать перед жителями столицы Франции со всеми атрибутами королевской власти.

Супруга короля, хотя и не имела права на трон, должна была получить благословение. Церемония коронации была назначена не в Реймском соборе, а в Сен-Дени, в Париже, через два года после коронации Генриха II.

С триумфом посетив ряд французских городов, в начале июня, на Троицу, Генрих и Екатерина прибыли в аббатство Сен-Дени.

Главную церковь заранее тщательно подготовили к миропомазанию королевы.

В центре нефа девятнадцать ступеней, покрытые алым бархатом с вышитыми на нем инициалами королевы, вели к возвышению, на самой вершине которого под балдахином возвышался трон, затянутый голубовато-зеленым бархатом, усыпанным золотыми лилиями. Справа и слева от трона разместили трибуны для знатных дам, декорированные золотистым кастором.

Ближе к хорам над королевскими усыпальницами высились трибуны для именитых гостей. Специальная площадка предназначалась для дам, которым предстояло подносить во время мессы Святые Дары. В особом помещении с окнами, замаскированными ивовыми побегами, король, незаметно для присутствующих, должен был наблюдать за происходящим.

Помпезная церемония миропомазания имела целью почтить королеву и ее придворных дам.

В первые послерассветные часы 10 июня камеристки начали одевать Екатерину для предстоящего торжества. Платье для коронации было великолепное, и это сразу подняло ей настроение. Сверкающий бриллиантами, рубинами, изумрудами и жемчугом корсаж, широкая юбка и длинная королевская мантия из сине-зеленого бархата, усыпанные золотыми королевскими лилиями, горностаевая накидка – все отвечало самым взыскательным требованиям этикета. Наряды и украшения очень много значили для Екатерины. Она никогда не переставала восхищаться красивой тканью, новыми фасонами, которые часто придумывала сама, изысканными украшениями. Когда процедура одевания была завершена, вошел король и преподнес ей подарок – шкатулку с драгоценностями, которые вызвали у нее восторг. Екатерина загадала, чтобы с этого знаменательного дня ее семейная жизнь с Генрихом наладилась. В начале февраля она родила сына, которого назвали Луи. Генрих был обрадован появлением на свет второго сына и стал более внимательно относиться к жене, чаще навещать ее.

В это утро Генрих был ласков и любезен, как никогда. Он взял из шкатулки ожерелье. Крупные жемчужины, прекрасно подобранные по цвету, соседствовали с ярко-зелеными изумрудами.

– Катрин, это ожерелье украшало мою любимую матушку, королеву Клод. Его преподнесли ей, когда родился я, второй сын. Ему более двухсот лет. Оно является собственностью всех королев Франции.

Когда ее любимый Анри собственноручно надевал на нее ожерелье, Екатерина впервые после долгих лет унижений почувствовала себя счастливой.

Поблагодарив мужа, она, нарушая придворный этикет, на виду у камеристок и фрейлин крепко обвила его шею руками.

Король смутился и тихо пробормотал:

– Все будет хорошо, мадам!..

И ушел с недоумением в душе.

В одиннадцать часов молодые кардиналы Шарль Вандомский и Карл Лотарингский в сопровождении блестящего кортежа принцев и принцесс отправились в аббатство за королевой.

Коннетабль Анн де Монморанси открывал шествие к храму, величественно в такт оркестру взмахивая жезлом королевского мажордома с золотым наконечником.

По обе стороны от королевы следовали кардиналы. Два принца крови поддерживали углы мантии. Герцогиня де Валентинуа шла рядом с принцами крови в королевской горностаевой пелерине, как и Екатерина Медичи.

Французская корона должна быть возложена в ближайшие часы на голову итальянки, но королевские бриллианты уже украшали голову Дианы де Пуатье. На золотых медалях чеканили изображения Дианы и короля.

Король в величественной позе гарцевал на прекрасном гнедом жеребце. Всадники, ехавшие рядом с монархом, держали над его головой балдахин из голубого бархата с вышитыми на нем золотыми нитями лилиями.

Генрих II, красивый, молодой и статный, выглядел впечатляюще, как подобает королю, и внушал уважение. Народ бурно приветствовал своего государя, отмечая, однако, что до величия славного и веселого короля Франциска I ему далеко.

Две герцогини несли шлейф платья королевы. Последний ряд принцесс крови, среди которых была и одиннадцатилетняя дочь короля Диана Французская, замыкали дочери королевской фаворитки. Франсуаза де Брезе, супруга маршала де Ла Марка, первая фрейлина королевы, была одета с особой роскошью. В предстоящей церемонии ей предстояло сыграть важную роль.

Войдя в церковь, Екатерина взошла на хоры и преклонила колени перед главным алтарем. Кардинал Луи де Бурбон, сопровождаемый двадцатью двумя епископами, поднес к ее губам реликварий.

Екатерина заняла трон, а принцессы уселись на скамьи по обе стороны от нее.

Герцогиня де Валентинуа расположилась рядом с Ее Величеством. Ее старшая дочь – справа от королевы, младшая – перед королевским троном.

После молитвы королева вновь опустилась на колени у главного алтаря. Кардинал Бурбон нанес священное миро на ее лоб и грудь, затем вручил кольцо, скипетр и десницу правосудия и вознес над ее головой вместе с герцогом Вандомским большую королевскую корону.

Поскольку ритуальная корона была очень тяжела, она венчала голову королевы всего лишь несколько мгновений. В церемонии было предусмотрено снять тяжелую ритуальную корону с головы августейшей персоны, заменив более легкой, и положить на подушечку у ног королевы. Дочь Дианы де Пуатье, Франсуаза де Брезе, удостоенная высочайшей чести выполнить этот акт, взяла ритуальную корону из рук кардинала Бурбона и совершенно естественно и непринужденно, как само собой разумеющееся, положила главный символ королевской власти к ногам матери.

Корона оказалась под надежной охраной фаворитки! В святейшем соборе Франции!

Екатерина невольно сжала кулаки.

В это время кардинал Бурбон и помогавшие ему четверо епископов начали торжественную мессу.

После Credo на возвышение поднялись три дамы со Святыми Дарами. Франсуаза де Брезе, мадам де Ла Марка, встретила их под королевским балдахином, чтобы руководить вручением Даров. Четыре дамы окружили Екатерину, и все вместе они прошествовали к столику у главного алтаря, чтобы возложить Дары: позолоченный и посеребренный хлеб, сосуд с вином и свечу из девственного воска с тринадцатью золотыми монетами, которую величаво несла герцогиня де Валентинуа. Это был единственный момент во время торжественной мессы, когда знатные дамы выполняли квазилитургические обязанности. Их избрание являлось знаком высочайшей королевской милости. Диана де Пуатье удостоилась самой высокой чести: рядом с ней стояли обе ее дочери, как и мать, вознесенные на самую вершину аристократической иерархии, к самому трону королевы.

Миропомазание Екатерины Медичи стало триумфом и Дианы де Пуатье, герцогини де Валентинуа.

После финального благословения торжественная процессия вслед за коннетаблем покинула храм. При выходе на площадь королевы Екатерины герольды-щитоносцы громко воскликнули:

– Щедрость!..

Главный казначей королевства начал кидать подданным королевы Франции золотые и серебряные монеты.

Это был один из самых волнующих дней в жизни Екатерины. Она шествовала с видом победительницы. Возбуждение, царившее вокруг, полностью захватило ее.

Падая вниз, ей суждено было не разбиться, а благодаря мудрости и терпению вознестись к высотам власти, стать королевой Франции.

За миропомазанием Екатерины Медичи последовал торжественный въезд короля и королевы в Париж.

В этот день стояла чудесная погода. На голубом небе сияло солнце. Вдоль всей дороги стояли парижане, ждавшие проезда короля и королевы. Их встречали радостными приветствиями.

Из окна своих носилок Екатерина улыбалась своим подданным. В ее носилки летели цветы, ведь она стала матерью королевских детей. Екатерину охватила радость, поскольку ей нравилось, когда люди восхищались ею. Повсюду развевались флаги. Вдоль пути следования королевского кортежа изобиловали символы: Геракл у ворот Сен-Дени, Юпитер возле фонтана Понсо, Франция, торжествующая над фавнами перед одной из центральных церквей Парижа.

На мосту Нотр-Дам фигуры Солнца и Луны – короля и фаворитки – теперь сопровождал образ Ириды, посланницы богини Юноны. Ее атрибут – радугу, символизирующую связь между небом и землей, созданную Богом после Всемирного потопа как знак его обещания никогда больше не насылать на людей потоп, – королева Екатерина повелела начертать на своем гербе.

В соборе Нотр-Дам король и королева присутствовали на мессе, затем поехали дальше через весь Париж, чтобы все жители столицы могли хотя бы мельком их увидеть.

Это было одно из самых захватывающих событий в жизни Екатерины Медичи.

В этот день она была по-настоящему счастлива!..

2. Монарх, скорый на расправу

Королевская власть начала терять свои позиции уже с первого года правления Генриха II. Если во времена Франциска I многие сторонники реформации, поддерживаемые герцогиней д’Этамп, ограничивались лишь критикой католицизма и хотели реформы только для того, чтобы вернуть церковь в ее изначальное евангельское русло, и люди, недовольные состоянием церкви, еще не стремились объединяться в группы единомышленников, а желали только сообща молиться, читать Библию, слушать, как проповедники толкуют тот или иной отрывок из Евангелия, и при этом быть уверенными, что они находятся в относительной безопасности, и многие из них, не полностью порвав с римской церковью, продолжали ходить к мессе и исполнять традиционные обряды, то с воцарением Генриха II религиозные разногласия начали принимать кровавый оттенок. Число сторонников Жана Кальвина во Франции росло и получало все большее распространение по провинциям королевства. Реформаты стали врываться в церкви и уничтожать все, что они называли «католическими идолами».

Во многих городах церкви были превращены в протестантские храмы.

Генрих II, попавший под полное влияние ревностной католички Дианы де Пуатье, стал, как и она, непримиримым католиком. Король считал, что поступает справедливо, передавая своей любовнице конфискованные владения протестантов.

Екатерину приводили в ужас вспыхивающие то тут, то там религиозные кровавые столкновения. Пусть одни служат Римской церкви с ее пышными церемониями, другие почитают Кальвина с его идеями церковного аскетизма. Какая разница? В данный момент католики многочисленнее и сильнее протестантов, поэтому, чувствуя себя сильными и всемогущими, кровожадны и жестоки. Они панически боятся потерять свою власть над верующими. Кальвин стремится свергнуть власть папы и прибрать все к своим рукам, требуя, как и Его Святейшество, подчиняться ему и только ему одному. Протестанты также неистовы и жестоки, как и католики.

Католики ничем не хуже и не лучше, чем протестанты. Екатерина, не видя существенной разницы между двумя церквами, решила молчать, не принимая пока ничью сторону, а со временем привлечь к себе тех, кто окажется более выгоден именно ей, или лавировать между теми и другими в зависимости от возникшей ситуации. Главное, чтобы французский трон Валуа – Медичи был неприкосновенным, могущественным, и никто – ни католики, ни протестанты – не мог его пошатнуть. Политику компромисса, которой придерживался король Франциск I, она считала самой приемлемой и мудрой для правителя просвещенного государства.

Но неистовый Монморанси и алчная Диана считали иначе: «Хорошо лишь то, что приносит выгоду нам. Для нас католицизм – единственный источник веры и богатства!»

Узнав, что Диана убедила Генриха повысить соляной налог, Екатерина в отчаянии воскликнула:

– Это начало трагедии, которую трудно будет предотвратить! Бедная Франция!

Убедить Генриха отказаться от пагубной идеи герцогини де Валентинуа Екатерина не смогла. Генрих слышал только даму своего сердца, свою единственную королеву. Свою постоянно беременную жену король считал безликой, не способной дать дельный совет… Поколебать влияние соперницы Екатерина пока не могла, хотя была убеждена, что, если бы Генрих стал прислушиваться к советам жены, а не любовницы, Франция стала бы более счастливым королевством.

Екатерина ежедневно молила Святую Деву, чтобы она наставила ее мужа на путь истинный. Ее предчувствие надвигающейся беды вскоре оказалось суровой реальностью: жители западных провинций, среди которых было много протестантов, взбунтовались против непосильного гнета. К бунтовщикам присоединялся один город за другим и на юге Франции. Сборщиков налогов на соль подвергали зверскому избиению, сбрасывали в реку со словами: «Грабители, отправляйтесь солить рыбу!»

В Бордо был убит наместник Его Величества.

Восстания, вспыхивающие по вине фаворитки короля, грозили перерасти в гражданскую войну.

Генрих, сильно обеспокоенный происходящим, приказал Монморанси и Франциску де Гизу немедленно восстановить порядок в государстве.

Сам король нетерпеливо ожидал возможности пересечь Альпы, но вынужден был отложить начало похода до окончательного разрешения конфликтов в собственном королевстве.

Взойдя на трон, Генрих вновь начал испытывать глубокую неприязнь к Карлу V, возникшую в прошлом. Эта давняя ненависть вспыхнула вновь после заключения отцом Крепийского договора. Вместо того чтобы сблизить монархов, кончина короля Франциска I усилила соперничество между Габсбургами и Валуа.

Еще немного и вновь могла начаться война между Карлом V и Генрихом II.

Соляной бунт и возобновление военных действий в Италии грозили ввергнуть Францию в глубочайший финансовый кризис. Мудрая и дальновидная Екатерина это прекрасно понимала, но ее мнение абсолютно никого не интересовало. Король продолжал слушать Диану и Монморанси, которые вели самое гуманное государство в Европе, коим оно являлось при отце Генриха, к катастрофе.

Фанатичный католик Монморанси, усердно молясь, думал о наказаниях, которым он подвергнет французов, осмелившихся взбунтоваться против налога на соль.

С местью в сердце Анн де Монморанси, напутствуемый Дианой де Пуатье, отправился в Бордо на усмирение мятежников, сея по дороге страх и ужас. Этот жестокосердный вояка постоянно искал повод для кровопролития. Чтобы показать французам, что происходит с теми, кто бунтует против короля Генриха II, разъяренный коннетабль учинил на юге настоящий террор.

Воины Монморанси убивали горожан кинжалами, поджаривали на медленном огне, распиливали свои жертвы на части, вышвыривали на улицы немощных старцев вместе с кроватями, насиловали молодых женщин, а потом вешали на воротах и окнах их собственных домов, убивали младенцев, разбивая им головы о стены, скидывали с башен детей постарше.

Город Бордо содрогался от криков ужаса, стонов и рыданий.

Мятежников, утопивших сборщиков налогов, сожгли всех до единого на костре.

Жителей города сгоняли на места пыток и казней, чтобы они лицезрели экзекуции и впредь были покорными своему скорому на расправу королю.

Французы все чаще стали вспоминать гуманного короля Франциска I и посылать проклятия на голову его сына и королевской фаворитки.

Екатерина знала об этом. Это было небольшой местью за нее, бедную Екатерину Медичи, которая сидя у себя во дворце, не смела поднять голос в свою защиту, держалась в тени и была превращена в машину для зачатия и вынашивания королевских детей.

В пику Монморанси решительный и мужественный воин Франциск де Гиз задумал победить мятежников другим оружием – оружием переговоров. Он блестяще продемонстрировал свое умение договариваться с населением и способность заставлять своих солдат неукоснительно выполнять его приказы.

Воины Меченого, войдя в город Коньяк, вели себя вполне лояльно: не грабили, не пытали, не убивали, не насиловали. С помощью своего обаяния Франциск де Гиз сумел достичь соглашения с мятежниками. Он заверил власти Коньяка, что не будет преследовать виновных в гибели сборщиков налогов, и попросил оповестить об этом жителей города, чтобы они не боялись его солдат.

Франциск де Гиз соблюдал все требования, предписанные человечностью и благонравием, особенно когда ему приходилось решать участь знатных дворян, женщин, детей и стариков. Кровопролития и погромы были отменены.

Многие открыто заявляли:

– Король Генрих II должен вести себя, как Франциск де Гиз.

– Не плохо бы, чтобы Меченый правил Францией. Вот у кого нашему королю следует поучиться мудрости.

– Они ведь ровесники и должны понимать друг друга.

Налог не был снят, все смирились с тяжким бременем, а Франциск де Гиз в одночасье стал героем толпы, его популярность выросла во много раз. У властей города он потребовал срочно восстановить мир и согласие, а также исправно исполнять повеления монарха.

В отличие от тщеславного Меченого, коннетабль усмирял мятежников по своему усмотрению, не задумываясь, как будут судить о нем другие.

По возвращении в столицу Анна де Монморанси и Франциска де Гиза был созван в полном составе Королевский совет.

Весь интерес заседания заключался в состязании между стареющим Монморанси, которого король считал носителем непреложной мудрости, и Гизом, воплощением движения, честолюбия, молодости и рыцарских подвигов.

– Ваше Величество, – обратился Меченый к королю, – я прошу вас разрешить мне задать коннетаблю мучающий меня после возвращения в столицу вопрос.

Генрих кивнул в знак согласия, и Франциск де Гиз обратился к Анну де Монморанси:

– Монсеньор, почему вы действовали так жестоко, почему совершали поступки, несовместимые с достоинством воина и законами чести? Я бы посоветовал вам усмирять жителей королевства с меньшей жестокостью. Не за горами возобновление войны с Карлом V. Нам нужны боеспособные воины, а не калеки и трупы.

Король повернулся в сторону коннетабля, как бы говоря ему: ваше слово.

С поразительным хладнокровием Анн де Монморанси ответил:

– Я действовал, исключительно исполняя повеление короля отомстить за убийства королевских чиновников и неподчинение приказам Его Величества. Я истребил в Бордо более тысячи мятежников и их ближайших родственников, перед казнью подверг всех пыткам. И горжусь этим! Эти казни закрыли рты многим.

– Кровопролитиями и казнями вы желали усилить свое влияние на короля, не так ли? – язвительно спросил Франциск де Гиз.

– Военачальник не должен оставлять безнаказанным нарушение спокойствия в государстве, – невозмутимо продолжал Монморанси. – Единственное средство заставить мятежников прекратить смуту – воздать им по заслугам. Видите ли, я значительно старше вас и хочу в назидание привести один пример из своего военного опыта: однажды во время Итальянской кампании, еще до взятия в плен короля Франциска, мы пленили три сотни вражеских всадников и вскоре вернули их противнику, только у каждого из них была отрезана стопа на одной ноге и кисть на одной руке. И противник сразу изменил свое поведение. Беспощадная война обратилась в обмен любезностями. Запомните, во время усмирения непокорных нельзя держать в руке и шпагу, и шляпу одновременно. Когда надо сбить спесь с бунтовщиков, милосердие вам поможет лишь на непродолжительный срок, и вы скоро убедитесь в этом, сеньор. Только волчья стая может побороть стадо непокорных овец.

Этот диалог, грозящий перейти в открытую ссору, встречен был двояко: возгласами одобрения или возмущения в зависимости от симпатий и склонностей того или другого члена совета.

Король посчитал разумным сохранить нейтралитет, так как любил и почитал одного и считал своим другом другого.

Однако маховик насилия, благодаря стараниям Дианы и Монморанси, стал яростно раскручиваться.

Вступление Генриха II в Париж после коронации в Сен-Дени Екатерины Медичи совпало с ужесточением королевской политики. Под влиянием фаворитки король решил покончить с протестантами: главным инструментом их преследования стала созданная в Париже Огненная палата. Создание кровавой палаты пыток и уничтожения инакомыслящих ознаменовало окончательный поворот Короны к репрессивной политике, которую нагнетала новоявленная герцогиня де Валентинуа.

Отныне во Франции роскошь сосуществовала рядом с мучениями, крики жертв изощренных пыток вторили беззаботному смеху придворных, великолепие праздников соседствовало с полыханием костров.

Екатерина была в панике. Она искала пути, как убедить Генриха погасить огонь, разжигаемый Дианой де Пуатье, пока он не превратился в трудногасимое пламя.

Опасно действовать открыто с помощью одной лишь силы, считала она.

Но остановить фаворитку было уже невозможно. Вскоре после въезда короля в Париж Диана де Пуатье посчитала, что смоет с себя пятно греха пылкой любви к королю, став еще более непреклонной противницей сторонников Реформации, которые, словно поганые грибы, прорастали повсюду – во дворцах, мастерских ремесленников, в провинциях. Мадам призывала своего страстного любовника к твердости, часто напоминала ему слова Карла Лотарингского, сказанные Генриху во время коронации:

– Сделайте так, чтобы потомки сказали о вас: «Если бы Генрих II не царствовал, Римская церковь рухнула бы до основания».

И Генрих ответил тогда кардиналу:

– Согласен с каждым вашим словом.

К словам кардинала Диана де Пуатье добавила и свои:

– Ваше Величество, в воздухе носится еретическая зараза. Всякий сброд предлагает нововведения в религии. Мы не должны делать никаких уступок протестантам. Традиции католической церкви священны, как Ветхий и Новый Заветы.

Всякая свобода мысли ужасала нового короля, он взирал на еретиков глазами Дианы как на мятежников. Как и она, он был глух к духу времени и верил в действенность преследований и жестоких казней. Пламя костров стало нещадно пожирать французских мужчин и женщин всякого сословия, духовных лиц и мирян. Екатерина содрогалась: скоро на костры не хватит дров.

К великому гневу герцогини де Валентинуа даже среди ее слуг обнаружили еретиков. Одного из них, лучшего портного, она велела немедленно заточить в каменных подвалах Бастилии. Смертный приговор несчастному был предрешен.

Кардинал де Гиз посоветовал Диане внушить королю мысль о богословском споре, который позволил бы монарху возглавить кампанию по спасению заблудших душ.

Новая роль церковной настоятельницы пришлась по душе перезрелой мадам и вдохновила ее на новые подвиги во имя веры.

Вскоре в присутствии короля, королевы и герцогини ее работник предстал перед многочисленным ученым собранием.

Король сидел в кресле, положив руку на Евангелие, в позе привычно величественной и напыщенной. Его шею обвивала тяжелая золотая цепь. Он пристально всматривался в лицо портного. Взгляд Генриха был суров.

Диана сидела справа от короля, Екатерина – слева.

На мраморном лице герцогини де Валентинуа застыла ледяная улыбка. Она была похожа на богиню мести.

Допрос, который решили превратить в богословский спор, возглавил епископ Маконский Пьер де Шатель. Это был высокий, статный мужчина с несколько печальным выражением лица, приятным мягким голосом и учтивыми, вкрадчивыми манерами. Глядя на него, казалось, что в этом человеке нет ни малейшего признака вероломства и лицемерия, а в сущности, сразу же определила Екатерина, он полон и того и другого.

Рядом с епископом расположились именитые церковники, благообразной внешности и великой учености, ветераны стратегии и казуистики, весьма искушенные в искусстве расставлять капканы для своих жертв.

Екатерина невольно спросила себя: на какую случайность может рассчитывать неученый портняжка в этой неравной схватке? Она заглянула в его глаза и поразилась: в них горел неукротимый дух, словно у орла, посаженного в клетку. Екатерина сразу поняла: Диана и ее друзья де Гизы поступили глупо и неосторожно, представив королю убежденного в своей правоте фанатика.

Несчастный портной был в рванье и тяжелых оковах. Четверо вооруженных до зубов воинов охраняли его. На фоне ярких, роскошных одеяний придворных он, как ни странно, не выглядел жалким. И Екатерина сознавала почему: для этого еретика существовало лишь величие Небес, куда можно попасть лишь благодаря вере, которую он считал единственно правильной.

– Обучался ли ты в детстве какому-либо ремеслу? – задал свой первый вопрос епископ Маконский, этот хитрый ловец душ.

С присущей человеку из народа простотой портной ответил:

– Да, шить и прясть, и в своем мастерстве я могу соревноваться с любой мастерицей Франции.

– Что же тебя не устраивает в католической вере?

– Благочестивый обман. Когда говорят, что папа не только простой человек, но и Бог, а также чрезмерная пышность обрядности за счет ущерба внутреннему содержанию религии. Папский престол покупается, а не заслуживается. Назначение на высшие церковные должности осуществляется сомнительными средствами: все внимание уделяется финансовому положению, а не духовным качествам. Мы же призываем к нравственной реформации Церкви. Если бы люди отдавали Богу должное, не были бы нужны ни князья, ни правители.

Лицо короля становилось все более замкнутым. Портной обладал хорошо подвешенным языком, держался независимо, и Генрих сожалел, что он предан ложной вере. Самым непостижимым было то, что оборванный портняжка не стеснялся ни придворных, ни церковников, ни его, короля Франции, и никого не боялся, хотя под каждым вопросом епископа скрывалась опасность. Этот нищий еретик точно подбирал ответы, свидетельствующие о его незаурядном уме, особенно если учесть, что он не умел ни читать, ни писать.

– В чем же по-твоему заключается служение Богу? – задал свой вопрос кардинал Лотарингский.

– Только вера делает нас угодными Богу и еще скромность, самоотречение, трудолюбие и бережливость. Каждый христианин ответственен за общество и его нравственное состояние перед Богом. Произнесите надо мной какой угодно приговор, я скорее взойду на костер, чем откажусь от своей веры.

Екатерина чувствовала, что еретик выигрывает спор.

Внимательно следящий за спором король наконец тоже решил задать вопрос:

– Ты сознаешь, что бунтующие подданные, коими являетесь вы, еретики, – разбойники и убийцы?

Тишина, последовавшая за вопросом короля, длилась несколько секунд. Наконец протестант гордо вскинул голову и рассудительно ответил:

– Я – честный человек, Ваше Величество, хочу чистосердечно высказать вам следующее: уважайте ваших подданных, которые не боятся говорить вам правду. Правда – редкий товар, и, к несчастью, напрасно вы ищете ее среди вашего ближайшего окружения, которое купается в роскоши, грабит народ и не вникает в то, что происходит вокруг. Почему только дворяне пользуются привилегиями на охоту и рыбную ловлю? Разве только богатым должно принадлежать право избирать и смещать духовных лиц? Сжальтесь над престолом и страной.

Диана задохнулась от негодования и с упреком посмотрела на своего любимца Карла Лотарингского: ну и совет он ей дал… Из этого спора могут случиться одни неприятности. Надо немедленно прекратить это безобразие.

– Мы дали тебе высказаться, – произнесла она ледяным тоном, – теперь позволь и нам сказать свое слово.

Екатерина перехватила взгляд протестанта и как бы его глазами увидела себя – жену, брошенную мужем ради престарелой распутницы, и вдруг услышала слова несчастного труженика, громко и гневно осмелившегося бросить вызов фаворитке.

– Довольствуйтесь тем, мадам, что заразили Францию вашим бесчестием и вашей непристойностью, и не пытайтесь смешивать яд свой и грязь с такими святыми вещами, как истинная религия и правда Господа нашего Иисуса Христа.

Этот обреченный человек решился на то, на что не отважился ни один придворный. Последовал взрыв негодующих возгласов. Король вскочил. Он задыхался от гнева: оскорбили его даму!.. Он, оскорбляющий постоянно и прилюдно свою жену, не желал слышать даже единого слова, обращенного против своей любовницы.

Все ждали, что скажет король.

Диана в эти минуты казалась еще более надменной, чем когда-либо.

Екатерина торжествовала, но усиленно делала вид, что возмущена дерзостью оборванца, оскорбившего всемогущую герцогиню де Валентинуа.

Портной спокойно взирал на всех, уверенный в своей правоте и в том, что Бог на его стороне.

– На костер его! – громко произнес Генрих и сквозь стиснутые в гневе зубы прорычал. – Немедленно уведите. Я сам буду смотреть, как его сжигают заживо.

Жестокость короля не испугала портного. Он рассмеялся. Его обличающий голос загремел на весь зал.

– Истинная религия и ее враги не сговорятся никогда! Запомните, идолопоклонники, приверженцы истинной веры скоро искоренят всякую гниль.

Он удалялся под охраной солдат среди всеобщего оцепенения, в котором резко выделялся зловещий звон его цепей.

Протестант уходил, приветствуя смерть, готовый принять любые истязания за истинную веру.

Наблюдая за уходом еретика, Екатерина поняла, что король и фаворитка проиграли.

Казнь была назначена на 5 июля 1549 года: пять протестантов были приговорены к сожжению, трое к повешению.

На площади Мобер, перед ратушей напротив королевской галереи возвели пять костров – отсюда Генрих II мог без помех любоваться грандиозным зрелищем.

Костры сложили выше человеческого роста; главный палач и его подручные с раннего утра суетились вокруг, подравнивая сложенные дрова, готовили охапки хвороста.

Печальная процессия приближалась к месту казни, когда король, королева, фаворитка и члены Королевского совета заняли свои места возле балюстрады.

Вид приготовленных к казни костров вызвал в душе Генриха смятение, но, как он ни отворачивался, ни опускал глаза, взор его все время устремлялся туда: такова оказалась притягательная сила ужасного и необычного.

Пространство, занимаемое помостом и кострами, было оцеплено солдатами, стоявшими плечом к плечу плотной стеной; за ними – море человеческих голов; всюду и везде, на площади, в окнах и на крышах расположились любопытные зрители, одержимые ненавистью к проклятым еретикам. Безусловно, были и сочувствующие обреченным, но это было меньшинство, вынужденное скрывать свои чувства, иначе их бы растерзали на месте.

Вскоре человеческое море расступилось, и показалась группа людей, движущихся к месту казни.

Екатерина неподвижно стояла рядом с королем, происходящее терзало ей душу, а трагические звуки пронзали слух.

– Еретики!

– На костер их!

Из окон домов неслись безжалостные выкрики:

– На костер всех еретиков!

«Пресвятая Дева! Спаси Францию! Спаси моих детей и всех нас!» – молилась про себя Екатерина, наблюдая за разъяренной, трудно управляемой толпой, одержимой яростью.

Солдаты, вооруженные жезлами с лилиями на конце, сдерживали натиск толпы, рвущейся ударить, полоснуть ножом, плюнуть в лицо осужденным, приговор судьбы которым и так был неумолим.

Ненавистью и торжеством светился и взор герцогини де Валентинуа. «В торжестве зла будет ее падение! – глядя на Диану, не сомневалась Екатерина. – Лишь бы эта колдунья не увлекла за собой в пропасть Генриха!»

Генрих внимательно наблюдал, как осужденные по крутым и шатким ступеням из дров поднимаются на вершину эшафотов, где их уже поджидали помощники палача. Вскоре, опоясав истощенные и искалеченные тела каждого из пятерых цепями, они привязали их к столбам, потом спустились вниз, чтобы довершить свое дело.

Как часто бывает с людьми, наделенными всей полнотой власти, когда им приходится взять на свои плечи бремя трагической ответственности, король старался убедить себя, что существует некий незыблемый порядок, который целиком оправдывает его жестокий приговор еретикам.

Священник произнес проповедь, в которой объяснил всем собравшимся на площади, что приговоренные к казни представляют смертельную угрозу для святости и чистоты Церкви и поэтому всех пятерых необходимо сегодня сжечь, а на следующий день троих повесить.

Капитан королевских гвардейцев повернулся к королю, ожидая его повеления приступить к казни, и все море людских взоров обернулось в ту же сторону.

Осужденные тоже подняли глаза к королю и его свите. Взгляды портного и короля скрестились и не отрывались друг от друга.

Дух портного был несокрушим. Его суровый взгляд взирал на всесильного монарха с высоты эшафота, как приговор свыше. Этот молчаливый поединок между всемогущим государем, окруженным многочисленной роскошной свитой исполнителей его воли, и оборванным портным, прикованным цепями к позорному столбу, вознес его, а не короля, над всеми пришедшими насладиться казнью людьми.

Король махнул рукой, и на его пальце сверкнул крупный кроваво-алый рубин.

Капитан королевских гвардейцев повторил повелительный жест монарха, адресовав его палачу. Палач сунул пучок горящей пакли под хворост, сложенный у подножия костра портного. Подручные, не мешкая, последовали за палачом, подожгли основания остальных четырех костров.

Вздох облегчения, удовлетворения и торжества вырвался из тысяч грудей.

– Смерть еретикам! – одновременно проорала толпа.

Екатерина и Генрих смотрели, как пламя начало пожирать этих непостижимых людей.

Сохраняя мужество до конца, ни портной, ни его единомышленники не изменили своей вере.

Пламя, охватив ноги мучеников, безжалостно побежало вверх по их одежде. Ни воплей, ни единого звука не вырвалось из горла ни одной из пяти жертв. Их губы шевелились: они все молились Господу, а портной молился, не отрывая взгляда от короля.

Портной словно заворожил короля. Генрих, затаив дыхание, наблюдал за его начинающейся агонией. Когда же густые клубы дыма, прорезаемые красными языками пламени, поднялись над кострами и скрыли всех мучеников за веру из виду, государь почувствовал себя плохо и тихо обратился не к любовнице, а к своей жене, впервые ища у нее защиты.

– Катрин, я больше никогда не буду присутствовать при подобном зрелище.

– Анри, ты – король, не теряй мужества. Скоро все закончится. Молись и проси защиты у святых, – поспешила ободрить мужа Екатерина.

Генрих взял ее руку в свою и старался сохранить видимость полного спокойствия, смотреть на завершение казни лишь как на государственную необходимость.

Вдруг рука мужа стала слишком горячей, обжигающей, как пламя костра, и Екатерина задрожала от внезапно охватившего ее волнения; все поплыло у нее перед глазами, постепенно превращаясь в жуткие картины. Она обладала способностью видеть ясно что-то еще не произошедшее, но неизбежное в будущем. В этот раз это были потоки крови, затопившей улицы городов Франции, и бесчисленное количество трупов, плывущих по Сене и Луаре. Ей, как и только что Генриху, стало плохо, она с трудом удержалась, чтобы не упасть в обморок, но огромным усилием воли заставила себя вернуться к действительности. Придя в себя, она посмотрела на потрясенного зрелищем казни Генриха и с тоской увидела, что в сердце его ничего не переменилось, как и Диана де Пуатье, он был лишен чрезмерной чувствительности и не был способен долго скорбеть о судьбах повешенных, сожженных, замученных, терпящих нужду и бедствия, и Франция, в конечном счете, в дни его правления изберет путь насилия и нетерпимости.

С этого памятного для Франции дня Диана де Пуатье воспылала еще большей, чем прежде, ненавистью к реформатам и убеждала Генриха возводить побольше костров на территории всего королевства. Под недремлющим оком фаворитки король, вдохновляемый дамой своего сердца, стал бороться, подобно свирепому, не ведающему жалости зверю, за спасение душ своих подданных и мира в государстве.

Однако приверженцы Реформации не одумались и не дрогнули. Они были готовы ко всему: они страдали, они гибли на кострах и виселицах; и после каждой казни они множились. Костры и пытки буквально плодили их: на смену одному приходили десять, на смену десяти – сотни.

По прошествии семи дней после казни еретиков Диана де Пуатье накануне своего пятидесятилетия впервые в жизни почувствовала сильное недомогание. Она не сомневалась, что это неблагодарный портняжка накликал на нее беду, и сильно встревожилась. Полные ненависти глаза протестанта преследовали ее несколько дней и ночей. И вот результат!..

Диана была твердо убеждена, что совершила благое дело: если действуешь в интересах Церкви, все считается нравственным и добродетельным, а что вредит ей, то плохо. Еретики идут против, значит, их надо уничтожать без жалости и сожаления.

По ее приказу во всех обширных владениях началась поимка и уничтожение еретиков, чье конфискованное имущество она забирала себе и раздавала своим близким. В целях наживы не знающая сострадания алчная фаворитка не гнушалась даже торговлей людьми. Военнопленных, захваченных на ее территориях, она превращала в рабов и продавала купцам-работорговцам. Накопленные за два года правления Генриха несметные богатства сделали ее неуязвимой для врагов, а вот болезнь нежданно-негаданно свалила в постель.

Встревоженная не на шутку Диана чахла и худела, ее охватила апатия. Она была не в силах следовать установленному с юности распорядку дня: перестала обливаться по утрам ледяной водой и совершать длительные прогулки верхом на лошади. И главное, она не желала ни с кем общаться. Пристально вглядываясь в свое изображение в зеркале, Диана с трудом узнавала себя. Возраст впервые предательски напомнил о себе. Она решила немедленно спрятаться от всех в Ане, чтобы Генрих не видел ее слабой, больной и постаревшей. Но и в Ане за любимым рабочим столом со счетами и деловыми бумагами она чувствовала себя более чем скверно. Хорошо, что на верных слуг можно было положиться: они исправно вели все дела. Ни одну мелочь в управлении своим имуществом Диана не пускала на самотек. Под рачительным присмотром преданных помощников состояние герцогини волшебным образом стремительно росло. Избавившись от повседневных забот по управлению своим обширным хозяйством, устраивая раз в месяц тщательную проверку счетов и документов и выслушивая подробные отчеты своих интендантов, Диана стала вершить высокую политику. Она мечтала, чтобы король, ее обожаемый Генрих, всему миру внушал почтение своим могуществом. Но теперь ей все стало абсолютно безразличным. Все, кроме мысли, не дававшей ей покоя даже во время болезни. Повелительница короля, она, демонстрируя всем свою набожность, усматривала греховность в своих отношениях с Генрихом. Только уничтожив во Франции еретиков, всех до единого, она искупит свой тяжкий грех перед Богом! Потому и заболела, убеждала она себя, что слишком мало истребила противников Святой Римской церкви. В ее голове, пока она болела, удалившись от двора в Ане, зарождался план новой баталии. При первой же беседе с Генрихом она решила ознакомить его со своим планом.

Ее затворничество вскоре было нарушено. На пятый день Генрих примчался в Ане. Он не мог жить без Дианы, без ее мудрых советов, для него она являлась законной половиной.

Когда Генрих, как вихрь, ворвался в ее спальню, она приветливо протянула ему обе руки, но улыбка была грустной, страдальческой.

– Я рада видеть тебя и благодарна за приезд, но тебе будет скучно в этот раз со мной.

Он покрыл поцелуями ее руки и лицо и сел рядом.

– С тобой мне никогда не будет скучно. Я привез своего личного лекаря. Он быстро поставит тебя на ноги, и мы снова вернемся к той жизни, которую привыкли вести.

Со свойственной ей трезвостью Диана рассудила, что находиться возле больной любовницы для здорового, полного сил возлюбленного весьма утомительно, да и она сама быстрее поправится, если не будет беспокоиться, что своим нездоровым видом стареющей женщины может навсегда отпугнуть своего молодого любовника, щедро финансирующего все ее самые дорогостоящие замыслы.

– Генрих, тебе не следует оставаться здесь, возвращайся обратно.

– Мы вернемся вместе, когда ты окончательно поправишься, – упорствовал он.

Но она продолжала настаивать.

– Я поправлюсь быстрее, если не буду переживать, что ты видишь меня в таком плачевном состоянии.

– Я не могу покинуть тебя.

«Как он трогателен, – расчувствовалась Диана. – А ведь мне уже пятьдесят!.. Его любовь – это настоящее Божье чудо!» Она подняла на Генриха измученные болезнью печальные глаза и тихо засмеялась, но, как ни был слаб этот смех, в свои слова она решила вложить всю силу убеждений.

– Это необходимо, Генрих, я обеспокоена, что во Франции набирает силу кальвинистская ересь. Франция, потерянная для Святой Церкви, это одна из тех страшных катастроф, которую мы должны избежать любой ценой. Только ты, Генрих, можешь и должен спасти христианский мир от ереси.

– Так что же от меня требуется именно сейчас? – улыбаясь, спросил Генрих.

– Умоляю – вернись ко двору!..

– Прямо сейчас? Надеюсь, я могу хотя бы немного передохнуть с дороги?

Она нежно поцеловала его, но начатый разговор необходимо было закрепить в его сознании.

– Отдохни и возвращайся. Ты должен понять: я не смогу поправиться, если ты будешь находиться здесь. Я волнуюсь, так как не имею права отрывать тебя от важнейших государственных дел. Ты должен употребить всю свою власть и безжалостно расправиться со всеми еретиками, которые хотят разорить твое королевство.

Генрих был полностью согласен с мнением Дианы в отношении сторонников и вдохновителей Реформации.

– Я восхищен твоим умом и патриотизмом, Диана! Даже во время болезни ты беспокоишься о благополучии моего государства, – с признательностью в голосе произнес он.

Внезапно ее охватил приступ сильного кашля. Откашлявшись, она с еще большей убежденностью в своей правоте продолжила:

– Только ты способен противостоять натиску еретиков. Генрих, не забывай, что для всех нас ты являешься любимым сыном нашей Церкви, королем Франции!..

– Я затоплю кровью еретиков все королевство, если это вернет тебе здоровье и хорошее настроение!.. Только выздоравливай быстрее! Я не смогу долго прожить, не видя тебя!..

Она протянула ему свою ледяную руку, к которой он приник губами. Он казался таким расстроенным, таким потерянным, что Диана нежно улыбнулась ему, чтобы успокоить, сама взволнованная теми чувствами, какие питал к ней ее любимый рыцарь.

– Когда я буду не так нервничать, я быстрее поправлюсь, и мы тут же встретимся. И ты сможешь мне снова сказать, как любишь меня.

– Я буду считать дни и каждый день отправлять с гонцом тебе письма.

Диана добилась своего: Генрих уехал в Париж, чтобы приказать Огненной палате ужесточить меры в отношении протестантов. После его отъезда Диана стала постепенно выздоравливать. Каждый день гонец привозил ей полные нежности и заботы о ее здоровье письма от короля.

Временщица постепенно возвращалась к своей главной роли некоронованной королевы, подлинной вершительницы судеб государства, главной вдохновительницы травли протестантов.

Свежий ветер ворвался в покои Екатерины, кружа за окнами падающими листьями. С башен послышалась перекличка сторожей, заглушая слабые звуки лютни из покоев одной из фрейлин. Время было столь мирным, что Екатерине захотелось побыть у окна и наслаждаться шумами Парижа, приглушенными сгустившейся темнотой. Генрих обещал посетить ее в этот вечер, но время шло, а он, как всегда, не торопился с приходом к жене.

Внезапно в покои вошла Жаклин де Лонгвей, герцогиня де Монпансье. В ее движениях было что-то неестественное, она хмурила брови. Наблюдательная Екатерина сразу заметила: она чем-то огорчена.

– Что случилось? – спросила она.

– Из Амбуаза прибыл гонец, – ответила герцогиня тихим голосом. – Заболел Луи. Гувернер детей Жан д’Юмьер просит вас срочно приехать.

Жаклин де Лонгвей больше ничего не сказала. Просто осталась стоять, глядя на королеву. Екатерина побледнела. Она слишком хорошо знала гувернера и его жену, чтобы понять, что если ее зовут, значит, ребенок, которому всего лишь восемь месяцев, действительно тяжело болен. Малыш был хилым с самого рождения. По приказам Дианы ему уже несколько раз меняли кормилиц. Угрызения совести зашевелились в сердце Екатерины. Спазмы сжали горло, стало трудно дышать. Она упрекала себя за то, что Луи был рожден ею, а она, по требованию Генриха позволив Диане руководить воспитанием своих детей, длительное время жила вдали от них.

Королева встретилась взглядом с фрейлиной.

– Мы выедем на рассвете, как только откроют городские ворота. Прикажи приготовить вещи.

– Этим уже занимаются, Ваше Величество.

– Вещей пусть соберут немного. Только все самое необходимое.

Голос Екатерины был спокоен и ровен, ее указания точны. Напрасно верная Жаклин искала на ее лице следы волнения. Жизнь при французском дворе научила королеву скрывать свои чувства, как бы ни были сильны бури, бушевавшие у нее в душе.

– А что на сегодня? – осторожно поинтересовалась фрейлина.

– Я жду короля. Скажу ему, что уезжаю. Пусть камеристки помогут мне переодеться. Да, кстати, герцогиня де Валентинуа в курсе, что заболел Луи?

– Нет, она снова вернулась в Ане.

– Чем вызван ее отъезд?

– Она решила заняться переустройством замка и приказала себя не беспокоить…

Сердце Екатерины забилось чаще! Что на этот раз задумала фаворитка?.. Какие новые интриги зреют в ее голове?

Оставив камеристок готовиться к утреннему отъезду, Екатерина прошла в туалетную комнату, где уже была приготовлена теплая ванна, и, позволив себя раздеть, погрузилась в воду с лепестками вербены, успокаивающими нервы. Она старалась забыться, но мысли о заболевшем сыне буквально терзали ее.

Выйдя из ванны, она приказала закутать себя в грубую простыню, специально нагретую у огня, и энергично растереть. От душистых благовоний, которыми обычно умащивали ее перед посещением супруга, Екатерина на этот раз отказалась.

– Нет, сегодня это все ни к чему.

К приходу Генриха Екатерина всегда надевала свои самые красивые и яркие платья, но сейчас решила облачиться в самое простое, серых тонов. Камеристки быстро одели и причесали королеву. Холод плотного шелка вызвал у нее озноб.

– Вам нездоровится, Ваше Величество?

– Нет, нет. Все в порядке. А вот и король. Оставьте нас.

Дверь в покои королевы открылась.

Камеристки, сделав короткий реверанс, вышли.

Слезы внезапно покатились по щекам Екатерины. Она закрыла глаза.

– Ты плачешь? – удивился Генрих, ведь слезы на лице жены он видел крайне редко.

– Мне надо срочно уехать, – еле сдерживая рыдание, прошептала она. – Заболел Луи…

– Серьезно?

– Наверно… Франсуаза де Конте и ее муж Жан д’Юмьер срочно вызывают меня. Они не тревожили бы меня, если бы это было несерьезно. Я вдруг испугалась, мне страшно, Анри.

Он сел возле нее, взял руки жены в свои.

– Не беспокойся, ты же знаешь, Диана внимательно следит за здоровьем наших детей. У них лучшие гувернеры, а кормилица Луи ухаживает за ним, как за своим сыном.

При упоминании о Диане Екатерина вздрогнула. Даже в этот момент Генрих думает о своей любовнице!.. Но Генрих не заметил недовольства жены…

– Когда ты едешь?

– На рассвете…

– Хорошо, договорились… Если что, дай знать… Я тоже постараюсь приехать…

– Анри, – тихо произнесла она, – Франциск тоже беспокоит меня, он слишком хилый для пятилетнего ребенка.

Генрих смущенно закашлялся и встал. Подойдя к окну, он смотрел на падающие листья, медленно кружащиеся в свете фонарей, освещающих Лувр. Ему хотелось поскорее уйти от жены к Диане, но любимая женщина срочно уехала в Ане, чтобы превратить замок и сад в истинное жилище богов, достойное богини и ее рыцаря. Ради Дианы он готов был забыть обо всех и обо всем. Генрих не заметил, как к нему неслышно подошла Екатерина и вздрогнул от ее прикосновения. Она стояла перед ним, положив руку ему на плечо.

– Нам нужны здоровые сыновья, Анри, – напомнила она мужу о его долге короля.

Генрих обреченно кивнул. Его лицо стало мрачным и смущенным. Она чувствовала, что эта неприятная обязанность тяготит его. В этот вечер она была рада, что Генрих быстро покинул ее.

Екатерина находилась в том состоянии, когда мыслями она была уже в дороге, которая вела ее к маленькому сыну… Тяжелое предчувствие лишило ее сна.

Время приближалось к полудню, когда королевский эскорт приблизился к башням Амбуаза.

– Приехали! – прокричал сверху стражник.

Носилки с королевой проехали по мосту и, миновав ворота, очутились во дворе.

На пороге замка появилась Франсуаза де Конте в черном с головы до ног. У нее было бледное лицо с набухшими веками. Она медленно двигалась навстречу вышедшей из носилок королеве.

Екатерина, забыв о правилах этикета, стремительно бросилась ей навстречу.

– Что случилось? Как Луи?

Глухо застонав, пожилая дама, не дойдя несколько шагов до королевы, зарыдала.

Отчаяние этой женщины оглушило Екатерину, и она поняла, что худшие ее предположения подтвердились.

В замке царила глубокая гнетущая тишина. Слуги, одетые в черное, скользили, как тени, боясь поднять голову. Маленький Луи, которому судьба уготовила, едва родившись, заболеть корью, окончил свою земную жизнь. Екатерина, потрясенная этой новостью, оцепенела. Затем, собравшись с мыслями, приказала немедленно отправить гонца за королем.

В сопровождении гувернеров, кормилицы и свиты по широкой галерее со сводчатым потолком королева прошла в часовню. В центре часовни находился помост, обтянутый черным бархатом с золотом. На нем покоился крохотный мальчик в парадном костюмчике из голубого бархата. У ног его находилось изображение королевского герба. Четыре воина в блестящих латах стояли по углам смертного ложа, застыв как статуи. Целый лес восковых свечей придавал часовне торжественный вид.

Екатерина подошла к помосту, на котором покоился Луи. Она с трудом решилась поднять глаза на застывшего в вечной неподвижности сына с крохотными ручками, сложенными на груди. Какое безумие было лишать его материнской ласки. Она опустилась на колени.

Согнувшись под тяжестью своего горя, Екатерина закрыла лицо руками и долго плакала. Страшное озарение, что все ее дети будут обречены на короткий земной путь и умрут раньше нее, заставило содрогнуться. Она боялась своих предчувствий. Слишком часто они сбывались!..

Всю ночь, забыв об усталости, Екатерина провела в часовне в молитвах.

Король через два дня примчался в Амбуаз.

– Луи был красивым мальчиком. И так похож на тебя, – разрыдалась Екатерина, стоя рядом с мужем у гроба сына.

– Кормилица сказала, что Луи отчаянно боролся за жизнь, – промолвил удрученный Генрих и заплакал.

Двор погрузился в траур. Смерть маленького принца глубоко опечалила короля.

Он был безутешен.

Через неделю после похорон Луи Генрих пришел к своей жене. Он был внимателен и нежен: королю нужны были новые сыновья. Екатерина, любуясь красавцем мужем, подумала, какой счастливой она могла бы быть, если бы Генрих любил ее, а не Диану. Если бы…

Вскоре король, верный своей даме, умчался в Ане. Стоило Диане де Пуатье поманить его, он тотчас потерял голову!.. В такое время!.. Екатерине было тяжело – муж оставил ее наедине со своим горем. Как грустно сознавать, что ты не нужна своему супругу, что его сердце принадлежит другой женщине!..

3. Созревший плод ненависти

Соперничество между двумя всемогущими кланами Гизов и Монморанси, подогреваемое изобретательной на интриги фавориткой, грозило превратиться в лютую ненависть. Причин к этой ненависти у Монморанси, которого Екатерина, как и Гизов, не любила, было более чем достаточно. В сложившейся ситуации мудрая и дальновидная Екатерина желала коннетаблю, в преданности которого Генриху она не сомневалась, одержать верх над могущественными соперниками. Она чувствовала, что Гизы вскоре могут стать опасными для правящей династии Валуа.

В Париже, как и в Лондоне, пристально следили за развитием болезни английского короля Эдуарда VI. Ни у католички Марии, ни у протестантки Елизаветы не было неоспоримых прав унаследовать власть. Кроме них на английский трон могла претендовать племянница Гизов Мария Стюарт, королева Шотландии, ставшая невестой пятилетнего дофина Франциска.

Сразу же по прибытии ко французскому двору эта драгоценная девочка, отличавшаяся от детей французского короля отменным здоровьем, была окружена ревностной любовью и заботой герцогини де Валентинуа, которая не собиралась перепоручать будущую королеву Франции, Шотландии, а возможно, и Англии, заботам Екатерины.

После возвращения Марии де Гиз, матери маленькой королевы и регентши, в Шотландию король, выполняя пожелание фаворитки, распорядился, чтобы к Марии Стюарт относились как к французской принцессе, причем уделяли ей больше внимания, чем принцессам Валуа.

Мария Стюарт получила наставления от своей матери и дядей отдавать предпочтение из двух заботящихся о ней высокопоставленных дам фаворитке, а не королеве.

Вскоре Екатерина поняла, что чересчур властной девочке не нравится, когда она вторгается в ее детскую идиллию, и в компании ее детей, где воцарилась королева Шотландии, ей нет места. Она – лишняя!.. Восхищение и любовь Марии Стюарт предназначались богине Диане, а выскочке-банкирше – лишь снисходительное пренебрежение.

Фаворитка и Гизы решали судьбу Франции, судьбу дофина так, чтобы никто в дальнейшем не смог поколебать их могущества. Будущее Франции, а следовательно, династии Валуа по воле Дианы де Пуатье оказывалось в руках клана Гизов.

Растущие претензии Гизов тревожили Монморанси. Постепенно коннетабль проникся такой лютой ненавистью к Гизам, что готов был с радостью встретить любое несчастье, обрушившееся на Францию, лишь бы удар сразил проклятый клан, поэтому он старался разрушить все их планы и исподволь готовился к решительной атаке.

Случай для начала битвы не заставил себя долго ждать.

10 ноября 1549 года умер папа Павел III. Равновесие сил в Европе теперь зависело от того, чьим другом станет новый понтифик. Герцогиня де Валентинуа сразу же начала интриговать. Она вознамерилась посадить на папский престол своего старого друга кардинала Жана Лотарингского, которому Меченый и ее зять приходились племянниками. Эта новость повергла в смятение и коннетабля, и королеву.

Монморанси, несмотря на свое могущество, не смог бы долго противостоять соперникам, которые стали бы приближенными как Его Святейшества, так и Марии Стюарт, чье шотландское влияние распространялось и на Рим.

Не теряя ни секунды, Монморанси дал четкие указания французским кардиналам, отправляющимся на конклав, помешать избранию кандидата герцогини де Валентинуа и отдать свои голоса одному из сторонников императора.

Екатерина с нетерпением ждала возвращения из Рима своего верного кузена Пьеро Строцци, которого искренне любила и считала выдающейся личностью. Именно его она инкогнито отправила в Рим, чтобы получить достоверные новости.

Королева зорко следила за всеми происками и ошибками своей соперницы и ее сторонников.

Вернувшись из Рима, Пьеро Строцци поспешил во дворец и велел доложить о себе королеве.

Королева была вне себя от радости, когда увидела своего кузена. Она всегда принимала его как самого долгожданного и желанного гостя.

– Наконец-то, Пьеро! – воскликнула она и устремилась ему навстречу. – С каким нетерпением я ждала вас, мой друг!

Наряд кузена, как всегда, заставил ее улыбнуться и с трудом сдержать смех: на Пьеро была очень высокая шляпа с большими перьями и высокие сапоги на очень высоких каблуках. Так Пьеро, переживавший из-за своего маленького роста, старался скрыть его. Дерзкий, смелый, жаждущий славы, он был самодоволен до самозабвения. Это самодовольство проявлялось прежде всего в его экстравагантной одежде и поступках. При дворе его называли сеньором на высоких каблуках. Под этим экстравагантным обликом, вероятно, заменяющим ему маску, он скрывал острый ум, предугадывающий действия противников и поджидающий благоприятного момента, чтобы дать им отпор.

Пьеро Строцци был очень близок Екатерине по духу, и все особо важные секретные поручения она доверяла только ему и его братьям. Именно Пьеро помог хрупкому де Шабо одержать победу над могучим де Вивонном, лучшим фехтовальщиком Франции.

Старший из четырех братьев резко выделялся среди всех Строцци. Он был самым пылким и необузданным. Екатерина называла его неистовым кондотьером и великим оратором за способности преодолевать самые невероятные опасности, побеждать и добиваться желаемого.

Этот настоящий вояка, легко прибегавший к убийству, чтобы достичь поставленной цели, жил под постоянной угрозой насильственной смерти, проводил свободное время, переводя произведения Цезаря с латинского на греческий и размышляя над трудами философов древности. Он был старше Екатерины на девять лет. Она высоко оценила его смелость и неординарность поведения, когда он женился на Лодомине, старшей сестре убийцы Алессандро Медичи, которого Пьеро, как и Екатерина, ненавидел и сожалел, что не ему выпал жребий убить тирана Флоренции.

Все братья Строцци были дружны, любили Екатерину за ее ум и образованность и во всем старались помочь ей.

Льву Строцци, мальтийскому рыцарю, французский флот был обязан своей реорганизацией. Робер унаследовал от Медичи тягу к торговле и финансовой деятельности. Он торговал экзотическими товарами из Африки, Америки и Индии, проявлял интерес к Азии, доставлял в Европу ценные товары: шелк, слоновую кость, изумруды, пряности, благовония, все, что приносило баснословные прибыли. Его банк в Венеции взял на себя обязательства по выплате основной части приданого Екатерины Медичи. Этот банк помогал своими вложениями политике Франции. Робер щедро осыпал подарками короля и его советников. Он подарил Монморанси «Рабов» Микеланджело. Самый младший из Строцци Лоренцо получил по настоянию Екатерины кардинальскую шапку.

Генрих назначил Пьеро Строцци главным капитаном итальянской гвардии. Только он и Колиньи удостоились чести быть награжденными орденом Святого Михаила. Эта награда подтверждала доброжелательность и особое уважение короля.

К Пьеро были благосклонны и герцогиня де Валентинуа, и маршал де Сент-Андре, и даже Гизы.

Февральские ветры напоминали о себе и в Лувре. Екатерина и Пьеро сели у камина. Королева расположилась в кресле, как обычно, напротив портрета своего обожаемого мужа, сосредоточила взгляд на кузене и, дружески улыбнувшись ему, нетерпеливо спросила:

– Итак, какие новости?

– Хорошие и плохие.

– Тогда начнем с плохих.

Кузен, будучи поклонником великого сатирика Рабле, решил начать с шутейных.

– Я вернулся из Рима вчера и сразу попал на пир к королю. Так его проклятый шут, мошенник Брюске, разрезал вертелом с наколотыми на него кусочками сала мой любимый парадный плащ на меху. Я хотел этим же вертелом заколоть его и избавить человечество от этого торопыги. Но король отдал приказ помиловать шута, посетовав, что мошенников в королевстве явно маловато.

– Надеюсь, ты нашел способ наказать этого негодяя? – рассмеялась Екатерина.

– А как же? Я приказал трубить в охотничий рог над ухом мадам Брюске. Теперь она весьма долго будет пребывать в некотором отупении, а шут будет всем представлять свою жену, как глухонемую. На этом мои плохие новости заканчиваются, перейдем к хорошим.

– Жду их уже три месяца с превеликим нетерпением.

– На этот раз победил Монморанси. Его месть Гизам оказалась своевременной. Он опередил своих соперников, щедро наградил римских кардиналов. На конклаве, продлившемся шестьдесят пять дней, было решено вручить тиару кардиналу дель Монте, который стал папой Юлием III.

Екатерина облегченно вздохнула. В ее глазах мелькнул таинственный огонек.

– Это действительно хорошая новость. Молодец коннетабль!.. Зачем римлянам француз?..

В ответ на слова королевы Пьеро стиснул рукоять шпаги и принял воинственный вид.

– А вот теперь действительно плохая новость.

– Плохая? – переспросила Екатерина и насторожилась. – Говори!

– Папа Юлий III сразу же после избрания 7 февраля открыто заявил о своем намерении передать Парму и Плезанс Карлу V. Этот жест, Ваше Величество, означает, что он открыто принял сторону императора.

– При таких обстоятельствах Генрих не сможет больше сохранять нейтралитет, – встревожилась Екатерина. – Какие еще плохие новости?..

– Гизы в ярости. Они поклялись жестоко отомстить Монморанси.

– Выходит разлад между Гизами и Монморанси окончательный… – вслух размышляла Екатерина… При кузене она могла быть откровенной. – Это настоящая дуэль не на жизнь, а на смерть. Кто сделает шаг назад – тот погиб!.. Или Гизы – или Монморанси…

– Теперь Диана де Пуатье поддерживает Гизов больше, чем Монморанси. Перевес сил на их стороне… – напомнил Пьеро.

– Значит, пришло время ослабить ее влияние на короля. И этим предполагаю в ближайшее время займется коннетабль, а мы незаметно будем оказывать ему помощь, но так, чтобы об этом никто никогда не догадался.

Пьеро физически ощутил силу и властность, которой так и веяло от всей фигуры сидящей перед ним королевы Франции. Он впервые увидел Екатерину в новом облике – величественном и грозном.

По возвращении из Рима во Францию кардинал Жан Лотарингский умер от горя, а Гизы на несколько дней даже заболели от великого гнева.

Герцог Клод де Гиз, несколько лет тому назад удалившийся от светской жизни, немедленно собрал семейный совет, чтобы всем кланом переварить созревший плод ненависти. Каким бы ни был аппетит Монморанси на месть, в ближайшие дни клан Гизов решил накормить коннетабля на долгие годы вперед. У них накопилось много того, что хотелось высказать сопернику.

Франциск, Карл и Клод один за другим вошли в кабинет отца и почтительно поклонились ему.

– Мои дорогие сыновья, моя опора и моя надежда, – торжественно произнес герцог Клод, – добро пожаловать! Ничто не может доставить мне большей радости, как видеть вас всех в сборе. Пора колебаний прошла, настало время решительных действий.

Глава семьи пригласил сыновей садиться. Когда все разместились в глубоких мягких креслах, раздался глухой, негромкий голос, полный скрытой ненависти.

– Что ж, давайте серьезно поговорим. Умер ваш дядя, мой дорогой и любимый брат. Умер от горя. Точнее сказать, его убил коннетабль. Папский престол достался нашему противнику, врагу Франции.

Герцог Клод выразительно замолчал. Он был решительно настроен отомстить за брата.

Удостоив каждого сына повелительным взглядом, Клод де Гиз продолжил:

– Я сейчас говорю больше от имени моего брата, вашего дяди. Жан Лотарингский не стал папой римским по вине негодяя Монморанси. Сыновья мои, отомстите за него! Отомстите! Это ваш долг!

Все посмотрели друг на друга; сыновья были согласны со своим отцом. Авторитет отца был непререкаем для всей семьи.

– Отец, осталось решить, каким образом можно выполнить эту задачу? – спросил старший из братьев Франциск.

– Все очень просто, – ответил глава семьи. – С кончиной вашего дяди освободились огромные бенефиции, епархии, аббатства, княжества. Все они не должны попасть в чужие руки, наш род не должен понести ущерб. Мы обязаны увеличить во много раз наше богатство и могущество.

– Но даст ли согласие на это король? – засомневался Карл.

– Главное, чтобы согласилась Диана де Пуатье. Ей это выгодно, как и нам. Она и убедит короля. Убедить же герцогиню де Валентинуа должен ты, Клод. Ты женат на ее дочери, и Диана де Пуатье благосклонно относится к нам, Гизам. Все крупные религиозные центры должны перейти к Карлу. Этот удар для интригана Монморанси будет сокрушительным.

Все братья прекрасно понимали, что эти неиссякаемые источники несметных богатств приведут не только к низвержению Монморанси, но со временем подготовят почву и для дворцового переворота: на смену династии Валуа придет династия Гизов.

Монморанси и на этот раз предугадал замысел противника и поспешил убедить короля, что отдать освободившиеся земли молодому архиепископу Реймскому – опасный и неосмотрительный поступок.

Генрих согласился с доводами своего наставника, но это не ускользнуло от бдительного ока Дианы, у которой, как и подобает королевской фаворитке, были глаза и уши во всех комнатах королевских резиденций. Фаворитка не могла допустить, чтобы ее сообщник, двадцатипятилетний кардинал Карл Лотарингский, понес ущерб. Она была очарована этим привлекательным, красноречивым и остроумным прелатом, за красивой внешностью которого скрывались высокомерие, честолюбие и бессердечность.

Чтобы утешить Гизов и пополнить сокровищницы, Диана де Пуатье вмешалась в дела государства в очередной раз: Карл де Гиз являлся теперь самым могущественным прелатом Франции, он стал одновременно епископом Реймса, Лиона, Нарбонна, Валансьена, Альби, Ажена, Люсона и Нанта…

Оказавшись перед выбором между доводами своей любовницы и своего наставника, слабохарактерный король смалодушничал и втайне в будуаре фаворитки подписал Карлу де Гизу дарственную.

Когда коннетабль узнал об этом, было уже поздно что-либо предпринимать.

Вслед за этими событиями внезапно умер герцог Клод де Гиз и в это же время тяжело заболел Меченый, Франциск Лотарингский.

По Парижу поползли зловещие слухи, что и отца, и сына пытался отравить коннетабль, и в одном случае ему это удалось, в другом, к счастью для Франции, нет.

Франциск Лотарингский выздоровел и стал главой всемогущего клана. Герцогство Омальское перешло к зятю Дианы де Пуатье. Несмотря на поражение в Риме и траур, Гизы были высокомерны и беззаботны, как никогда.

Монморанси, охваченный паникой, подумал, что пора действовать вновь, и решил пустить в ход все средства, чтобы разлучить короля Генриха II с Дианой де Пуатье, покровительницей слишком уж могущественного дома Гизов.

Однако продолжающаяся осада Булони, где Генрих тщетно сражался будучи дофином, а теперь пытался взять реванш и одержать победу, на время отвлекли коннетабля от мести.

Екатерина внимательно наблюдала за развитием военных действий. Графство Булонь уступил Людовику XI один из ее предков. Она не забывала о славных булонских корнях, соединявших ее с династией Капетингов. Победа в Булони доставила бы ей большую радость.

Французский флот под командованием кузена королевы Льва Строцци и армия под командованием короля сражались отважно, и военные операции привели к благополучному разрешению: англичане согласились на переговоры о возвращении Булони французам, причем договор включал и Шотландию.

В день Вознесения король Генрих II торжественно вступил в отвоеванную Булонь. Племянник коннетабля Гаспар Колиньи принял ключи от города и крепостей. По обету, данному в предыдущую проигранную военную кампанию, Генрих почтил подношениями Пресвятую Деву. На месте прежней часовни для паломников, разрушенной англичанами, Генрих II установил статую Божьей Матери, сидящей в лодке, сделанную из литого серебра. Эта скульптура должна была заменить статую, увезенную англичанами. У ног Пресвятой Девы король поставил четыре серебряных светильника, золотое сердце и корону из семнадцати золотых колец.

Придворные поспешили присовокупить к королевским подношениям свои. Маршал де Сент-Андре, коннетабль Анн де Монморанси и Франциск Лотарингский поднесли серебряные светильники, украшенные их гербами. Дар Меченого во исполнение обета, принесенного в тот день, когда герцог приобрел свой прославленный шрам, был самым роскошным.

Возблагодарив Пресвятую Деву за победу, Генрих II с триумфом вернулся в Сен-Жермен-ан-Ле, где его ожидало новое радостное событие.

27 июня 1550 года столица Франции звоном всех колоколов Парижа приветствовала известие о том, что в Сен-Жермен-ан-Ле королева Екатерина разрешилась от бремени сыном, которого назвали Карлом-Максимилианом.

В замок, расположенный среди лесов и сохранивший стиль рыцарских времен, с башнями, галереями, сводчатыми переходами, с большими и малыми залами, украшенными фресками и гобеленами, в столь знаменательный для государства день прибывали знатные сеньоры, чтобы поздравить королевскую чету с рождением принца.

Второй сын своим появлением на свет после смерти Луи гарантировал продолжение династии, ибо дофин Франциск от рождения был слаб здоровьем и за него приходилось постоянно беспокоиться.

Главный распорядитель двора Анн де Монморанси объявил собравшимся в парадном зале придворным, что родился крепкий, здоровый принц и что он с первых минут появления на свет поистине ведет себя достойно своего высокого назначения.

Сообщение коннетабля о важном событии в августейшей семье вызвало восторг у всех собравшихся в замке. Господь даровал королю еще одного сына! Значит, в этот день есть повод радоваться, гордиться и быть благодарным Всевышнему!

Завидев среди собравшихся Гаспара Колиньи, коннетабль обрадовался и подошел к своему племяннику.

Ровесник короля Генриха II Колиньи был волевым, целеустремленным и очень сдержанным человеком. Он рано стал готовить себя к военной карьере: традиции дома не оставляли сомнения у юноши в своем предназначении. Выходец из старого феодального дворянства, Гаспар восхищал своих друзей и знакомых образованностью, разносторонностью интересов и строгостью нрава.

Монморанси высоко ценил военные способности своего племянника и его надежность. Они неспешно беседовали в одном из залов парадных апартаментов сначала об искусстве, затем перешли на злободневные финансовые проблемы.

Неожиданное появление Гизов, перед которыми все склонились в нижайших поклонах, словно перед королем, произвело на коннетабля эффект грянувшего грома. Глаза его сверкнули, он помрачнел и, не сдержавшись, с негодованием воскликнул:

– Их лица просто сияют от уверенности в собственном могуществе!..

Но каково же было удивление Монморанси, когда он услышал, как многие поздравляют Меченого с рождением сына:

– Монсеньор, как вы решили назвать вашего первенца? – поинтересовался Бриссак.

– Генрихом, в честь нашего короля, нашего покровителя и нашего друга! – с гордостью ответил Франциск де Гиз.

– Как чувствует себя ваша супруга Анна д’Эсте? – наперебой интересовались состоянием здоровья герцогини Феррарской знатные дамы.

– Великолепно! – отвечал счастливый отец и высокомерно напоминал: – Мы счастливы, что рождение нашего сына, потомка Людовика XII и Лукреции Борджиа, совпало с рождением сына короля.

Гнев Монморанси нарастал.

– Необходимо поставить на место этих спесивых наглецов. Надо же, наследник клана родился почти одновременно с сыном короля… – негодовал он. – Неужели они заслужили те почести, которые им расточают, и богатства, которые, минуя рифы и мели, плывут им прямо в руки? Скоро они приберут к рукам всю Францию с легкой руки фаворитки!..

– Безусловно, зло коренится в герцогине де Валентинуа, – согласился немногословный Гаспар Колиньи, никогда не бросающий слов на ветер. – Диана де Пуатье весьма основательно прибирает к рукам достояние короны. Она и Гизы объединились, и этот союз может привести государство к финансовому краху, если их вовремя не остановить. Не удивлюсь, если Гизы со временем бросят вызов королевской власти.

Монморанси был доволен словами племянника. Он понял, что имеет в его лице единомышленника. Такой союзник, как Гаспар Колиньи, – это уже сила, которая может привести к победе над кланом Гизов.

– Многое, многое необходимо немедленно предотвратить, пока не поздно, – произнес полный решимости действовать коннетабль, наблюдая как Гизы завладевают вниманием большинства придворных.

Коннетабль вновь вернулся к мысли сокрушить это набирающее силу ужасное семейство, пока оно окончательно не завладело всей ситуацией в государстве; сначала он решил уничтожить опору, то есть саму фаворитку, которую сам же убедил вознестись на вершину власти. План, внезапно зародившийся у него в голове, был прост и смел, но именно в этой простоте и смелости была заложена вероятность успеха. Монморанси решил прибегнуть к единственно верному средству: найти королю новую любовницу.

В этот вечер во время пира от маршала де Сент-Андре он узнал, что фаворитка во время утренней конной прогулки в Ане сломала себе ногу. «Это знак свыше! – возликовал Анн де Монморанси. – Настало время сыграть по-крупному. Временная разлука двух любовников поможет мне воплотить в жизнь свой замысел: заменить пятидесятилетнюю колдунью молодой красавицей!»

Замысел коннетабля полностью совпал с замыслом королевы.

Как всегда поутру знатные дамы и вельможи вошли в покои королевы, чтобы удостовериться, что пробуждение Ее Величества произошло благополучно, и присутствовать при утреннем одевании.

Все чинно поклонились еще не поднявшейся с ложа королеве и вместе с ней стали слушать утреннюю молитву.

Наблюдая за придворными, Екатерина подумала: теперь она имеет двоих дочерей и двоих сыновей – болезненного Франциска и новорожденного Карла, крепкого и здорового малыша; ее самое страстное желание стать матерью большого семейства сбывается, но счастливой она себя не чувствовала, страдала от ревности. Когда ее неверный супруг стал королем Франции, истинной королевой стала не она… Ею стала Диана де Пуатье!.. Ежедневно Екатерина умоляла Святую Деву сотворить чудо, убрать с дороги соперницу!..

После молитвы Екатерине помогли подняться с постели и пройти к большому зеркалу. Камеристки, девушки из лучших семейств Франции, приступили к одеванию Ее Величества.

Умелая куаферша расчесывала волосы повелительницы, когда в спальню семенящей походкой вошла Ла Жардиньер, любимая дурочка Екатерины, таща за собой игрушечную карету с куклой с рыжими волосами. Дурочке уже перевалило за тридцать, но она была похожа на остановившегося в своем развитии пятилетнего ребенка. На круглом лице выделялись большие, преданные собачьи глаза и крохотный носик пуговкой. Ростом она едва возвышалась над столом, носила вышитое блестками платьице, едва прикрывающее коленки кривых ножек, и круглую ярко-зеленую шапочку.

Несколько раз перекувырнувшись перед королевой, что входило в ее обязанности, Ла Жардиньер упала на колени и стала целовать ноги своей владычицы, затем скорчила гримасу, изображая всхлипывания, и запричитала:

– Бедная, бедная королева! Тебя обижают. Шотландская королева обзывает тебя «торговкой», а фаворитку величает «богиней». Она еще совсем ребенок, а уже говорит такое!.. Что будет, когда Мария Стюарт вырастет! Ужас!..

Екатерина увидела в зеркале насмешливые улыбки придворных.

– Но Бог все видит!.. – продолжала дурочка. – Бог любит тебя! Фаворитка сломала ногу в Ане!..

Екатерина чуть не рассмеялась от радости. Неужели чудо свершилось?

– А где сейчас король? – невольно вырвалось у нее.

– Король беседует с леди Флеминг, гувернанткой Марии Стюарт, – ответила дурочка и заплакала. – Как только Диана де Пуатье уехала в Ане, он часто стал заглядывать в детскую, а рыжая бестия буквально пожирает Его Величество своими плотоядными взглядами.

Дурочка стала бить куклу головой об пол, приговаривая:

– Вот тебе, вот тебе, противная леди, убирайся в свою Шотландию, не смей огорчать мою королеву.

Расстроенная услышанным, Екатерина приказала дурочке замолчать и успокоиться, но Ла Жардиньер гладила ее ступни, целовала их и причитала:

– Бойся рыжих! Леди – рыжая! Она колдунья, как и Диана.

Лицо Екатерины стало задумчивым, ревность сжимала ей горло. Она перестала обращать внимание на болтовню дурочки, вспомнила, как радовалась, что Генрих, вернувшись из Булони, стал часто навещать детей… Ей нравилось смотреть на мужа, держащего на руках крошечного Карла, в такие минуты на лице Анри появлялось выражение трогательной нежности, а сердце Екатерины, ожесточенное битвой за любовь мужа, смягчалось. Она вдруг прозрела, печаль захлестнула ее, – значит Генриха притягивали в детскую не дети, а очарование гувернантки маленькой королевы Шотландии. А она-то думала, что король разговаривает подолгу с леди Флеминг, потому что интересуется, как идет обучение невесты дофина.

Когда прическа была закончена, губы и глаза подкрашены, три камеристки принесли несколько нарядов, чтобы Ее Величество могла выбрать, что желает надеть сегодня. Екатерина выбрала платье своих любимых нежных цветов лета, в котором идеально сочетались голубые, зеленые и желтые оттенки. Камеристки приступили к облачению королевы, а королевой завладели мысли о леди Флеминг.

Дурочка продолжала сообщать обо всем увиденном и услышанном в детской, но на нее уже никто не обращал внимания. Ее голос звучал все тише и тише, и она вскоре уснула у ног своей королевы.

Екатерина повелела унести Ла Жардиньер и уложить в кровать.

«Диана сейчас больна и не может развлекать короля. Почему кому-то другому, например леди Флеминг, не заняться этим? Пусть она займет место отсутствующей герцогини. Леди Флеминг не первой молодости, она ровесница Генриху, а ему по душе именно зрелые женщины, – идея сыграть злую шутку с фавориткой вдохновила королеву. – Король не способен сделать ни одного решительного шага без чьей-либо подсказки. Коннетабль, как и я, зол на фаворитку, которая с некоторых пор предпочитает ему Гизов. Наверняка этот сводник и интриган занят поисками замены Дианы, которую сам же уложил в постель моему мужу. Выходит, на этот раз наши интересы совпадают, мы оба заинтересованы в том, чтобы король бросил хитрую и алчную герцогиню. Вот путь к чуду, которое называется убрать со своего пути соперницу. Я и укажу коннетаблю Франции, где надо искать замену герцогине, но укажу так, чтобы он даже не догадался, что я заинтересована в этом. Я сделаю все для того, чтобы Генрих в кругу придворных мог любоваться этой женщиной сколько угодно, а коннетабль направил внимание короля в нужную сторону. Пусть Монморанси во время отсутствия Дианы де Пуатье и сведет короля с леди Флеминг».

Джейн Флеминг, незаконнорожденная дочь Иакова IV Шотландского, деда Марии Стюарт, была красивой женщиной тридцати лет, матерью троих детей и, как и Диана де Пуатье, вдовой. Она сама изъявила желание служить будущей королеве Франции. Под ее руководством восьмилетняя королева Шотландии Мария Стюарт, обрученная с престолонаследником Франциском, усваивала азы науки и иностранные языки в ожидании брачного возраста. Рыжевато-белокурые волосы, зеленые глаза и волнующие формы гувернантки маленькой шотландской королевы не оставили без внимания галантных французских кавалеров. Лучшей кандидатуры для замены фаворитки было не найти. Поразмыслив, Екатерина нашла уязвимое место гувернантки: она была глупа, не отличалась осмотрительностью и осторожностью. Убрать леди Флеминг со двора, как только в ней отпадет надобность, не представит трудностей, тем более что король больше всего на свете не выносит скандалов.

В течение тех долгих минут, пока ее одевали, Екатерина продумала детали плана, который уже сложился у нее в голове, привела в порядок свои эмоции, придала лицу ласковое и доброжелательное выражение и отправилась после завершения утреннего одевания в детскую. Она слишком долго училась скрывать свои чувства, чтобы позволить им сейчас возобладать над ней.

Екатерина тихо вошла в детскую и встала за колонной. Ее прихода никто не заметил. Трое королевских детей, шестилетний Франциск, четырехлетняя Елизавета и трехлетняя Клод, не отрываясь смотрели на Марию Стюарт, расположившуюся слева от своей гувернантки, которая читала детям сказку.

Король и коннетабль уже были в детской и с умилением наблюдали за царившей здесь идиллией.

Никем не замеченная, Екатерина внимательно рассматривала леди Флеминг и пришла к выводу, что она действительно красива, но внешность ее весьма заурядна.

До красавицы Дианы, которая была на двадцать лет старше гувернантки, той было далеко. Диана действительно была богиней, эта – гувернанткой, сгорающей от желания соблазнить короля. Изредка прерывая чтение, она бросала на Генриха взгляды, которые были не только почтительными, а скорее многообещающими.

Мир и его познание будили детские мысли. Едва леди Флеминг закончила читать сказку, Франциск обратился к отцу:

– Папа, когда ты в карете, украшенной золотыми лилиями, едешь по городу, тебе все кричат «Ура!» и низко кланяются. Значит, ты – король, а мы принцы и принцессы такие же, как принцы и принцессы во французских сказках, которые нам читает леди Флеминг?

Король, не отличавшийся сообразительностью, призадумался, что ответить сыну.

Воспользовавшись возникшей паузой, Екатерина вышла из укрытия и поспешила прийти на помощь супругу.

– Да, Франциск, вам всем крупно повезло в этой жизни. Вы все принадлежите не к реальному, а к праздничному миру, который возносит над повседневностью. Здравствуйте, мои дорогие.

В глазах мужа Екатерина, когда вошла, заметила смущение.

Дети встали.

– Здравствуйте, мама.

Девочки вместе с Марией Стюарт и леди Флеминг присели в изящном реверансе.

Франциск поклонился.

Мария Стюарт была очаровательна; у нее были светлые волнистые волосы, голубые глаза, нежная фарфоровая кожа и идеально правильные черты лица. Она держалась с достоинством истинной королевы.

Екатерина вновь испытала беспокойство, сравнивая пышущую здоровьем и энергией девочку с болезненным Франциском. Рядом с Марией Стюарт дофин казался еще более хилым. «Бедный мой мальчик! Господи, за что ты подвергаешь меня такому испытанию?» – ужаснулась королева, сраженная мыслью, что и Франциск не долгожитель на этой земле.

Всем своим полным достоинства видом, восьмилетняя девочка говорила, что она – будущая королева Франции. Не спросив ни у кого разрешения, Мария Стюарт на безупречном французском языке дала свой ответ на вопрос будущего супруга.

– Франциск, мы живем в настоящих замках, не менее прекрасных, чем сказочные, на той недосягаемой высоте, на которую все прочие дети возносятся, только слушая сказки.

Глаза Марии сверкали от чувства собственного превосходства. Все дети смотрели на нее с обожанием и были готовы подчиняться ей во всем. Она же с вызовом рассматривала королеву Франции. Екатерина с достоинством выдержала взгляд маленькой королевы и подумала: «Какая она самоуверенная! Это не доведет ее до добра, Мария Стюарт может плохо кончить, если не усмирит свою гордыню. При случае надо преподать ей хороший урок скромности и почтения к старшим».

Бросив мимолетный взгляд на Монморанси и Генриха, наблюдательная Екатерина отметила, что они оба с обожанием взирают на леди Флеминг, и поняла, что коннетабль уже остановил свой выбор замены Дианы де Пуатье на королевском ложе на гувернантке и посчитал его идеальным для себя во всех отношениях: женитьба наследника на Марии Стюарт еще более возвысит клан Гизов, а если из-за связи между гувернанткой шотландской королевы и королем разразится скандал, то столь желанный для Дианы союз станет невозможным.

При первой же встрече с глазу на глаз с коннетаблем королева как бы случайно обронила фразу:

– Леди Флеминг – одна из самых красивых женщин среди придворных дам. Вы не находите?

– Безусловно. Вы правы, как всегда, Ваше Величество.

Монморанси тут же понял, что королева догадалась о его намерении и будет поддерживать его желание свести гувернантку Марии Стюарт с королем. Он немедленно приступил к воплощению задуманного в жизнь.

В один из вечеров Генрих II показал шотландке то, что во Франции во времена любвеобильного Франциска I называли «исследовать низовья».

Любовный пыл короля приятно удивил леди Флеминг.

– Приходите почаще, – с многообещающей улыбкой попросила она, когда Генрих стал одеваться, чтобы не опоздать на публичную церемонию вечернего туалета.

Король обещал заходить каждый вечер после ужина или ночью в зависимости от обстоятельств.

При помощи верных осведомителей, в числе которых была и любимая дурочка, Екатерина внимательно следила за стремительно развивающимся новым романом супруга. Мысленно она каждый вечер была с ними, представляя моменты бурной страсти. Ненависть и ревность с не меньшей силой клокотали в ее груди. Правильно ли она поступила? Разве сейчас она страдала меньше, чем когда ее любимый Анри проводил все свое свободное время и ночи с герцогиней де Валентинуа? Успокаивало только сознание того, что Диана не смогла удержать короля от измены. Снова и снова она задавала себе один и тот же вопрос, почему Генрих отворачивается от нее, умной и верной жены? Найти ответ на этот вопрос Екатерина так и не смогла.

Леди Флеминг была на седьмом небе от счастья. Целую неделю любовники встречались под строжайшей охраной коннетабля. Словно верный и преданный хозяину за долгие годы щедрой кормежки пес, Монморанси лично нес почетный караул у дверей покоев, где выпестованный им в пылу сражений ученик самозабвенно предавался любовным играм.

Но у Гизов, как и у Екатерины, были при дворе свои зоркие информаторы.

Особенно внимательно они наблюдали за маленькой королевой Марией Стюарт, самой большой ценностью могущественного клана. Каковы же были удивление и возмущение Гизов, когда им стало известно о том, что далеко не первой молодости коннетабль каждую ночь тайно проникает в покои восьмилетнего ребенка.

Вскоре Диана узнала от своего обожаемого зятя, что коннетабль часто встречается в Сен-Жермен-ан-Ле с гувернанткой их племянницы, ухаживает за ней и по-видимому зашел намного дальше. Но что самое возмутительное, все непристойности происходят в покоях невесты дофина.

Диана, еще с трудом передвигающаяся на костылях, тотчас передала братьям ключи от двери, которую надобно миновать, чтобы незаметно проникнуть к этой безнравственной, потерявшей всякий стыд особе.

Оскорбленные дядья решили устроить засаду и отправить престарелого сластолюбца продолжать свои амурные похождения в аду, таким образом отомстив Монморанси за все козни против их семейства.

В тот момент, когда Гизы рассчитывали поймать коннетабля с поличным, обнаружилось, что он не один посещает эти апартаменты: вместе с ним приходит и король. Стало быть, Монморанси служит лишь наперсником. Это было уже серьезно.

К несчастью для короля и коннетабля братьям удалось остаться незамеченными.

Клод, герцог Омальский, вновь спешно помчался к теще в Ане.

Услышав новость, Диана, забыв о сломанной ноге, вскочила с кресла. Она всегда боялась, что Генрих может изменить ей с другой, более молодой женщиной. Но именно Сейчас, когда она была так беспомощна!.. Душевная боль пересилила боль в ноге. На этот раз Диана не смогла сохранить своего легендарного спокойствия. Не стесняясь присутствия зятя, она яростно кричала:

– Старый, подлый сводник! Я разрушу все твои интриги. Это мой муж Луи де Брезе привел тебя к королевскому двору. Это я способствовала твоей головокружительной карьере. Берегись, Монморанси!.. Я не допущу, чтобы твоя собачья преданность королю стала угрозой мне!..

Превозмогая острую боль в ноге, Диана де Пуатье, бледная как смерть, вскочила в экипаж и приказала немедленно отвезти ее в Сен-Жермен-ан-Ле.

– Я поймаю Генриха у дверей этой красотки, – негодовала она.

Богиня спустилась с Олимпа и в одночасье превратилась в яростную тигрицу, бесстрашно вставшую на защиту своих несметных богатств и владений.

Едва прибыв в замок, Диана проникла в покои гувернантки и спряталась за занавес. Ждать пришлось долго. Около двух часов ночи король вышел от леди Флеминг в сопровождении своего неразлучного коннетабля.

На этот раз он был на удивление многословен, восторженно восхвалял изобретательную в любовных развлечениях очаровательную шотландскую леди.

– Я давно не чувствовал себя таким молодым! – воскликнул Генрих и вздрогнул от неожиданности.

Резко отдернув скрывающий ее занавес, к королю, словно привидение, приближалась Диана. Она была мертвенно бледна и передвигалась при помощи костылей.

И король, и коннетабль были очень удивлены ее появлением. Генрих смутился и покраснел, словно провинившийся ребенок.

Она медленно подошла к королю и, изобразив удивление, с упреком произнесла:

– Ах, Ваше Величество! Откуда вы идете? Какое предательство вы совершаете, поддавшись на уговоры, и какое оскорбление нанесли вы семейству Гизов, вашим преданным и любимым слугам, верной вам королеве и вашему сыну, жениху маленькой королевы Марии, вверенной попечению этой дамы, от которой вы только что вышли! О себе же я ничего не говорю, ибо люблю вас, как любила всегда…

Окончательно растерявшийся король невнятно пробормотал:

– Мадам, ничего плохого не произошло, я просто заглянул сюда для приятной беседы…

Эти слабые возражения готового сквозь землю провалиться короля ставили Диану в наиболее выгодное положение. Она почувствовала, что может этим воспользоваться. И тут же ее гнев обрушился на коннетабля:

– А вы? Неужели вы столь злой человек, что не только попустительствуете греху, но и толкаете короля к подобным поступкам. И не стыдно ли вам так оскорблять семейство Гизов и меня, хотя именно мы так поддерживали всегда вас в глазах Его Величества, о чем вам хорошо известно… Я вижу, что мы напрасно потратили свое время и свой труд…

Не в силах более сдерживаться Диана начала осыпать Монморанси проклятиями.

И наконец, она заявила коннетаблю:

– Я не желаю больше с вами разговаривать… И вам лучше не появляться более в моем присутствии.

Король робко попытался успокоить свою возлюбленную. Но успокоить ее было уже трудно. Она с достоинством посмотрела на короля и резко, на повышенных тонах, произнесла:

– Ваше Величество, неужели вы не понимаете, что поступок коннетабля наносит вред самой Короне? Говорить столь смело побуждает и всегда будет побуждать меня забота о вашей чести и о чести дома Гизов, ибо я уверена, что Ваше Величество всегда будет считать меня той своей верной служанкой, каковой я и являюсь. Поймите, коннетабль желает, в чем я сегодня убедилась, чтобы дофин, достигнув брачного возраста, отверг женитьбу на шотландской королеве Марии Стюарт, сославшись на то, что девушку воспитывала потаскуха.

После этих слов король вдруг осознал, что рискует настроить против себя могущественный Лотарингский клан. Он стал умолять Диану ничего им не рассказывать. Диана, естественно, и не думала признаваться, что именно Гизы раскрыли королевскую альковную тайну. Куда выгоднее было представить своих верных союзников невинными жертвами. И все же фаворитка пережила неприятные минуты.

Весь двор хохотал, узнав о скандале, произошедшем в покоях леди Флеминг. Одна мысль, что король осмелился наставить рога герцогине де Валентинуа, сделала на несколько дней крайне приятной жизнь очень многих при дворе. Большинство придворных хвалили короля за смелость и считали, почему бы их государю не поразвлечься в отсутствие Дианы. «Всяк узрел, что полумесяц, коим каждый живописец, льстясь, богиню украшал, по всему, рогами стал…» – изощрялись придворные поэты.

Несмотря на скандал, король не сразу покинул леди Флеминг. Уж больно она была хороша в постели!.. В течение нескольких дней, пока окончательно не выздоровела и не сделала первые самостоятельные шаги Диана, Генрих чередовал визиты к леди с регулярными посещениями супружеской опочивальни.

Екатерина, заполучив раскаявшегося мужа, понесла в конце декабря, почти одновременно с Джейн Флеминг.

Рыжеволосая красавица была в восторге. Она не жеманилась, а откровенно во всеуслышание заявляла:

– Слава богу, я беременна от французского короля и почитаю это большой честью и счастьем. И я хочу сказать, что королевская кровь – самый сладостный и приятный в мире напиток, от которого мне очень хорошо, не говоря уж о сделанных мне дорогих подарках.

Эти неуместные речи вызвали раздражение у короля, которому леди стала быстро надоедать, и рассердили королеву, отвернувшуюся, как и все при дворе, от попавшего в немилость коннетабля. Екатерина поспешно разыграла оскорбление ревнивой жены, чтобы не навлечь на себя подозрения своей соперницы, и вступила в союз с Дианой против шотландки.

Двум умным и всемогущим женщинам не составило никакого труда удалить от французского двора эту слишком болтливую и глупую красавицу.

Вопреки замыслу коннетабля, связь между Генрихом II и леди Флеминг лишь усилила влияние герцогини де Валентинуа. Генрих успокоился, убедившись, что любовница поняла и простила его. Он стал более преданным и любящим, чем раньше.

Но других Диана не прощала так легко, как Генриха. Король вновь попал в полную зависимость от Дианы, которая ополчилась против Монморанси. Все были против него, и он чуть не оказался в опале… Его эскапада потерпела крах!..

Однако король, слишком верный дружбе, чтобы надолго лишиться общества Монморанси, одного из творцов булонской победы, вскоре, когда страсти поутихли, попытался примирить герцогиню с коннетаблем.

По высочайшему приказу весь двор отбыл в Руан: это место Его Величество избрал для празднования булонской победы над англичанами.

Король прибыл в Руан в сопровождении королевы, принцев и принцесс, Дианы с дочерьми и коннетабля.

Праздник начался с торжественного марша представителей разных ремесел, буржуа и членов магистратуры. Перед королевской трибуной античные воины передвигали макеты фортов, отвоеванных у англичан. Колесница Славы, проехавшая по центральной площади города, где проходили торжества, знаменовала собой аллегорическое изображение победы короля. На троне второй колесницы восседала Веста, богиня религии, за ней шествовал гигант, держащий в могучих высоко поднятых руках статую Пресвятой Девы, дабы напомнить всем о восстановлении святилища в Булони. Колесница Счастливой Судьбы везла двойника монарха в окружении детей. Так жители Руана подчеркнули истинно патриотические ценности – религию и семью.

Живые картины, которые особенно восхитили короля и королеву, «Морское сражение» и «Благие деяния короля-законодателя» возвеличивали Францию и ее суверена.

Добродетельные поступки нимфы Эгерии, тайной советницы второго царя Древнего Рима Нумы Помпилия, прославившегося установлением мудрых законов, сооружением храмов и введением религиозных обрядов, были выразительно представлены в красочном балете.

Многомудрая дева Эгерия явилась аллегорическим воплощением Дианы, которая из фаворитки возносилась до положения августейшей вдохновительницы престола.

После окончания представления в окружении своих придворных дам, среди которых заняла свое почетное место герцогиня де Валентинуа, королева под балдахином, украшенным ее эмблемой, – радугой богини Ириды под девизом: «От отчаяния – к доброй надежде» – прошествовала по городу.

Словно повинуясь воле провидения, недавняя история с любовными играми короля позволила фаворитке и королеве заключить союз.

Королева Франции Екатерина Медичи поняла, что бороться за короля с такой женщиной, как Диана де Пуатье, пока бессмысленно. С фавориткой надо дружить!..

Этот союз давал возможность и Екатерине, и Диане сообща управлять королем Франции.

4. Вторая любовь королевы

В год, когда при королевском дворе все казалось бы вернулось на круги своя, власть Дианы де Пуатье достигла своего апогея; королева подружилась с фавориткой и желала ей только добра, ибо по настоянию герцогини король спал в супружеской постели куда чаще, чем делал бы это по собственной воле. Мадам и коннетабль заключили мир, уступив настояниям короля, и Монморанси, как и прежде, встал на службу той, кого посмел осуждать, – король Франции бросил вызов императору.

Никогда еще Карл V, совершивший победоносное шествие по Германии и Италии, не был столь близок к осуществлению своей мечты. Церковь была целиком подвластна ему. По настоянию императора папа Юлий III перевел Вселенский собор, на котором должен был без участия протестантов рассматриваться вопрос о реформе, из Болоньи в Тренто, город, принадлежавший Австрии. Французский король, не желающий подчиняться диктату императора, отказался послать туда своих епископов. Деспотизм Карла V окутал своей тенью Нидерланды. Между германскими «свободами» и имперской властью начался решающий поединок. На пути Габсбургов к господству единственной преградой на материке являлся король Франции.

Европа вновь оказалась на распутье. Жертвы императора молили Генриха II о помощи.

Конфликт разгорелся на итальянской земле сразу же, как и предполагал кузен королевы Пьеро Строцци, после заявления Его Святейшества о своем желании передать Парму и Плезанс Карлу V. При создавшихся обстоятельствах Генрих II не собирался больше сохранять нейтралитет. Король Франции взял под свою защиту герцога Пармского. Военное вмешательство Франции стало неизбежным.

Флорентийская группа итальянцев, находившаяся при дворе в привилегированном положении, готова была поддержать любую авантюру Франции в Италии.

Возможность военных действий по ту сторону Альп завораживала и французских дворян, как мираж в пустыне.

Фаворитка также была захвачена идеей итальянской кампании.

Больше всех самую агрессивную политику в Италии поддерживали Гизы. Они ратовали за открытое выступление против Карла V в Неаполе и предместьях Милана.

В мае король заключил договор с Октавием Фарнезе о предоставлении ему двух тысяч пехотинцев, двухсот конников и годовую субсидию. В ответ Юлий III объявил герцога Пармского мятежником и возвестил о начале войны.

Летом отношения между Францией и Римом накалились до такой степени, что Генрих II начал обдумывать возможность вывести церковь в королевстве из подчинения папы.

Монморанси, благожелательно относившийся к императору, не без страха наблюдал за действиями Генриха и своих злейших врагов Гизов.

Когда Карл V заявил, что придет во главе пятидесятитысячного войска и наведет, наконец, должный порядок во Франции, коннетабль вынужден был приступить к укреплению гарнизонов на границе и начать подготовку к военным действиям.

Италии вновь предстояло стать полем сражения для старых врагов: Габсбургов и Валуа.

Военные действия решили развернуть в Пьемонте, завоеванном Францией еще во времена Франциска I.

После недавнего примирения с Англией оставалось низвергнуть императора, остававшегося непримиримым врагом Франции, а также его союзника папу Юлия III.

В сентябре император и король выдвинули друг другу свои требования, что явилось прелюдией к пятой за прошедшие тридцать лет войне между наследниками Людовика XI и потомками Карла Смелого. Мир огласился звоном оружия.

Во время этих тревожных событий у королевы в Фонтенбло в шестой раз начались родовые схватки. 20 сентября 1551 года в час без четверти ночи покои Ее Величества королевы Франции огласились криком новорожденного. Чудесным образом порвались цепи, приковавшие Екатерину к земле, полной страданий, лжи и зла. Она ощутила себя невесомой и вознесшейся на облака. Ей казалось, что она плывет в легком тумане и отовсюду на нее смотрят блестящие глаза. Из блаженного оцепенения ее вывел повторный крик ребенка.

Она очнулась и приоткрыла глаза.

Ее верная, пользовавшаяся особой симпатией подруга, приехавшая с ней во Францию из Италии, Мария Екатерина де Пьервив дама дю Перрон, которая дала ей рецепт, излечивший ее от бесплодия, с улыбкой повторяла:

– Ваше Величество, посмотрите, посмотрите на своего сына!

Огромная волна радости нахлынула на Екатерину. Она жаждала скорее прижать к себе этот крошечный сверток.

– Сын? О, дайте его мне!

Ребенка бережно положили возле матери. Екатерина с интересом разглядывала сына. Крошечный розовый ангел в белоснежных пеленках с маленькими крепко сжатыми кулачками смотрел на нее.

– Он великолепен! – с нежностью произнесла Екатерина. – Сильный и красивый, вылитый отец, мой любимый король Генрих!

Это был сын человека, которого она любила всеми силами своей страстной, жаждущей любви души.

Внимательно присмотревшись к новорожденному, Екатерина нашла в нем очарование, каким не обладали старшие дети. Его милая красота смутно напоминала флорентийке о родине, о тех бамбини, которых она видела в многодетных семьях Италии. Ее сердце впервые ощутило сильное потрясение: это было чувство материнства, мощно заявившее о себе, и ей показалось, что мир переменился. Радость и благодарность судьбе наполнили душу королевы. Екатерина почувствовала, что этот мальчик будет значить для нее гораздо больше, чем все другие дети.

В ее жизни наконец-то появилась вторая любовь!..

Коннетабль Анн де Монморанси в тот же день отослал гонцов к правителям всех провинций с сообщением: «Не могу вас не предупредить о том, что ночью королева родила прекрасного сына. Он и мать здоровы, слава богу!»

Новый принц получил титул герцога Ангулемского и имена Александр и Эдуард, которые он мог не сохранять. Первое имя, широко распространенное и любимое в доме Бурбонов, пришло к нему именно потому, что одним из его крестных отцов стал Антуан де Бурбон, муж принцессы Жанны д’Альбре. Второе ему дали в честь молодого короля Англии Эдуарда VI, который высоко оценил выбор его в качестве крестного отца.

Так вокруг колыбели новорожденного сразу же встали напротив друг друга две противоборствующие партии, католиков и протестантов, готовые немедленно скрестить оружие. Только вторая крестная мать новорожденного, Маргарита Палеолог, жена Фредерико де Гонзага (другой крестной матерью избрали принцессу Жанну д’Альбре), принесла к колыбели младенца очарование, улыбки и любовь к прекрасному, естественные плоды двора итальянского Возрождения.

Екатерина с первых часов появления на свет сына называла его Генрихом. На вопрос мужа: «Почему?» – она отвечала:

– Анри, он так похож на тебя.

Этот ребенок пробудил в ней стремления, дремавшие в ее одаренной душе многие годы: вкус к власти и чувство величия. Оставалось лишь только проявить их в полную силу. Теперь она поставила себе целью однажды услышать: «Вы – самая лучшая и справедливая королева в мире!»

Устремив взгляд на синее небо и белоснежные облака, проплывающие за окнами ее спальни, она шептала: «Пресвятая Дева, дай мне сил действительно стать такой! Ради моего маленького ангела! Чтобы он гордился мной! Чтобы он стал великим королем, как его дед Франциск I, и прославил род Медичи, как его великий прадед Лоренцо Великолепный!»

До появления на свет маленького Генриха она, будучи в самом расцвете сил, чувствовала себя безнадежно непризнанной, бесполезной. Даже в покоях ее детей роль главы семьи играла Диана. Ни детей, ни мужа, ни власти, ни дома, где она была бы полновластной хозяйкой. Даже здесь в Фонтенбло, где появлялись на свет королевские дети, всюду царила Диана: богиня-охотница в сопровождении нимф и собак, с колчаном и луком, на волшебной колеснице взирала на всех со стен, потолков и плафонов. Это ее, королевскую фаворитку, итальянские художники во главе с Приматиччо по воле короля обессмертили на века. Мысли королевы опережали одна другую. Екатерина решила сразу же, как только к ней вернутся силы, создать великолепный двор, блистательный и величественный, пригласить ко двору избранных девиц, самых благоразумных и самого благородного происхождения.

«Мы будем устраивать музыкальные вечера и вечера поэзии, ставить балеты и комедии. Эти празднества явят величие королевской короны, мечтала Екатерина. Мои великие предки всегда занимали почетное место в хоре полубогов – гениальных архитекторов, скульпторов, художников, поэтов и философов. Я и мои дети тоже должны занять достойное место среди выдающихся личностей в истории. Предчувствую, что мой сын Генрих будет самым одаренным среди всех моих детей». Ее размышления прервал неожиданный приход Генриха.

После родов Екатерина была еще очень слаба и по совету лекарей почти все время проводила в постели.

– Как я рада видеть тебя, Анри, – улыбнулась она вошедшему мужу.

Генрих тоже улыбнулся ей краешками губ.

Статный, мощный, широкоплечий, с упрямо сжатыми губами и суровым выражением в глазах он подошел к колыбели, где безмятежно спал маленький Александр Эдуард, и нежно коснулся губами атласной щечки сына.

– Надеюсь, Господь хоть этому ребенку пошлет здоровье! – глухо произнес Генрих.

Думая о своих детях, он постоянно сокрушался: Людовик умер от злокачественной кори, дофин без конца жалуется на боли в голове и ушах, Елизавета часто кашляет, Клод то и дело страдает от болей в суставах, Карлу, едва исполнился год, а он пугает окружающих приступами беспричинной ярости.

Екатерина сразу догадалась, о чем думает муж, склонившись над колыбелью сына. Она сама, тщательно изучив родословную династии Валуа, с ужасом обнаружила, что в роду обычным явлением были гемофилия, туберкулез, золотуха и психозы. Ежедневно и утром, и вечером она молилась за здравие своих детей. Похоже, что маленький Генрих, родившийся крепким и спокойным, здоровье унаследовал от нее и Анри. Как знать!.. Карл тоже появился на свет крепким, но очень беспокойным… С первого дня появления на свет Генриха она приняла решение, что будет следить за его воспитанием сама и постарается уделять сыну, как можно больше своего внимания.

Для младенца, которому была всего неделя от роду, маленький Александр Эдуард, а для нее Генрих, был очень крепок. Но, главное, она ощущала глубокое родство с сыном, чувствовала, что он принадлежит ей и только ей, как плоть и кровь.

– Анри, присядь возле меня! – окликнула она мужа, чтобы отвлечь себя от мрачных мыслей.

Генрих повиновался и сел возле кровати жены.

– Мне было бы интересно узнать, что происходит сейчас в государстве, в мире, – с нежностью глядя на мужа, промолвила Екатерина, – что стоит предпринять, чтобы стало лучше?

– Тебе действительно интересно? – удивился Генрих. – Ты еще не совсем оправилась после родов. Мне не хотелось бы лишний раз волновать тебя.

– Ты напрасно беспокоишься. Этот удивительный малыш одним своим присутствием вливает в меня силы, думаю, что не пройдет и дня, как я уже буду на ногах. Мне хочется все знать, что волнует тебя, мой король? Я ведь не вхожа ни в один из королевских советов…

Она хотела сказать: «…в отличие от Дианы де Пуатье, которая влияет на ход всех важных решений и событий», но сдержалась.

– Ну что ж, – нехотя произнес Генрих, – я хотел сообщить тебе обо всем позже, но раз тебе интересно… Конфликт с императором вынуждает меня принять очередное командование над войсками, на днях я отправлюсь на линию фронта.

– Чем вызвано это решение? – встревожилась Екатерина.

– Протестантские князья Германии, на чьи войска всегда опирался император, отказываются оставаться под гнетом испанцев и римских священников. Они обратились ко мне за помощью, в обмен на которую признают за мной право на три лотарингских епископства – Мец, Туль и Верден.

– И ты отправляешься во главе армии для занятия этих территорий? Но ведь Карл V всегда считал эти владения своими… Не подвергаешь ли ты себя излишней опасности?

– Однако ты хорошо осведомлена! – пришел в изумление Генрих.

– Я всегда стремилась быть твоей верной помощницей, чтобы вовремя предупредить всякие неприятности и затруднения, – скромно промолвила Екатерина.

Она интуитивно почувствовала приближение катастрофы… Почувствовала, что на землю Франции вновь обрушатся кровопролития. Но остановить Генриха она была не в силах. Она почувствовала, что конфликт с императором воодушевил короля и его ближайшее окружение на новые подвиги, и в победе французов на этот раз Генрих не сомневается.

– Под ногами Карла разверзается пропасть. Принц Морис Саксонский и маркграф Альберт Бранденбургский, по приказу императора осаждавшие город Магдебург, теперь желают изгнать императора из Германии, где Карл надеялся однажды водрузить столп верховенства Габсбургов.

– Но ведь император всегда считал Мориса Саксонского своим другом, практически своим сыном? Это был его верный сторожевой пес.

– Вот именно был!.. Я уже заключил договор с курфюрстом Морисом Саксонским. Отступление войскам императора отрезано и к Нидерландам, и к Италии, и к Испании. Одного решающего удара достаточно, чтобы покончить с императором.

Генрих был так воодушевлен, что Екатерина подумала: ее опасения на этот раз напрасны. Воинственный дух короля явно страдал от вынужденного бездействия в условиях мира.

– Я отправляюсь на берега Рейна с многочисленной армией, которая установит французское владычество на этих территориях. Ты не представляешь, как велико стремление французов отправиться в военный поход!.. Многие юноши добровольно покидают родительский кров, чтобы увидеть берега Рейна… Можешь мне поверить, что армия преисполнена доброй воли, и Господь наш поможет мне, как не раз помогал, явив свою милость. Коннетабль, герцог де Гиз, маршал де Сент-Андре и герцогиня де Валентинуа вложили в кампанию личные средства.

Это сообщение насторожило Екатерину. После ухода мужа она долго размышляла над причиной деятельного участия фаворитки в этой нешуточной войне. Уж если Диана де Пуатье рискнула расстаться с деньгами, значит, безусловно, рассчитывает на многократное приумножение вложенных в войну средств.

Итак, французам предстоит сражаться вновь. Но нескольких битв у трех лотарингских городов фаворитке явно будет мало, не сомневалась Екатерина, Диана постарается расширить конфликт, дабы ее протеже Гизы могли, покрыв себя славой, окончательно утвердить свою мощь и тем самым укрепить и ее влияние. Она уже с холодным расчетом занялась заменой всех назначенных коннетаблем Монморанси военачальников людьми из своего ближайшего окружения. Победоносными сражениями в Италии у Чьери и других крепостей руководил новоиспеченный маршал Шарль де Бриссак, которому Диана давала понять, что его подвиги не оставляют ее равнодушной. И наконец, она взяла в свои руки даже организацию армии, решала вопросы о личном составе и оснащении.

Это уже серьезно. Эта война станет ее войной, войной богини Дианы. Фаворитка стремится любой ценой стереть из памяти людей унизительный эпизод с леди Флеминг. Она не содрогнется, отправив на войну пролить свою кровь несколько тысяч французов!

«Теперь, – усмехнулась Екатерина, – я не удивлюсь, если Диана де Пуатье вместе с Генрихом и Гизами пожелает руководить военными операциями…»

Екатерина отчетливо видела грубые, недопустимые ошибки монарха, который, предоставив полноту власти трем семействам, углублял пропасть между собой и дворянством Франции.

Согласно платоновской философии, почитаемой при французском дворе, монарх, чтобы хорошо управлять государством, должен знать истину, а чтобы узнать истину, он должен посоветоваться с наиболее осведомленными и мудрыми людьми в государстве. Вот Генрих, на беду французам, и советовался с алчными и тщеславными Монморанси, Гизами, фавориткой, а теперь к ним присоединился и Сент-Андре, не подозревая о существующей реальности, далекой от идиллической, что рубит сук, на котором сидит. Эти кланы за несколько лет правления ее мужа стали обладать в королевстве абсолютной властью и управляли и политикой своего государя, и королем-человеком. В своих злоупотреблениях они использовали свое привилегированное положение для поистине безграничного обогащения. Фавориты Генриха без зазрения совести умудрились оставить без постоянных пенсий тех, кто всегда пользовался щедрыми милостями короля Франциска I.

Раньше Екатерина всего лишь пожимала плечами, но теперь обеспокоилась, что нанесет урон наследству своих детей, наследству новорожденного «бамбини». Ее сущность матери-наседки вдруг охватила лихорадочная жажда деятельности.

Всего лишь семь дней спустя после рождения сына, этого встряхнувшего ее от меланхолии и чувства ненужности и одиночества события, она приняла решение, которое должно было целиком изменить ее жизнь: сама мысль, «меня просто ни во что не ставят», не должна приходить в голову ни ей, ни кому-либо из ее окружения. Она решила потребовать от Генриха, ставшего во главе войска, на время его отсутствия регентства, чтобы управлять государством во время военных действий. Она докажет мужу и всем в королевстве, что может не только рассуждать, но и действовать, как опытный и проницательный политик. Трудности задач, которые неминуемо встанут перед ней, ее нисколько не смущали, лишь еще больше раззадоривали. Она не стала терять времени, зная о скором отъезде короля, и на следующее утро отправилась к королю и попросила аудиенции.

Екатерина пристально вгляделась в глаза мужа, прежде чем медленно и весомо произнести:

– Ваше Величество, то, что я хочу вам предложить, не более чем справедливое желание королевы Франции, коей я являюсь. На время вашего отсутствия я прошу доверить мне регентство.

– Катрин, регентство – обязанность не из легких, прямо скажем, грандиозная обязанность, которая не всякому по плечу, – смущенно пробормотал Генрих, который никак не мог прийти в себя от неожиданной просьбы, точнее сказать, требования жены.

На этот раз Екатерина не собиралась сдаваться, она выдвинула Генриху заранее продуманные аргументы в свою пользу:

– Анри, свои полномочия я стану исполнять сдержанно и трезво, в соответствии с тем, что под ними подразумеваете именно вы, мой дорогой король, а не кто-либо другой.

Король, раздраженный просьбой и настойчивостью королевы, молчал и лихорадочно размышлял, что скажут Диана и Монморанси, если он согласится исполнить просьбу жены. Обижать перед своим отъездом в очередной раз Екатерину после рождения сына ему тоже не хотелось. С другой стороны, почему бы не согласиться с ее предложением? Екатерина умна, разбирается в финансах, умеет считать деньги… В конце концов Генрих понял, что жена права и она не только королева по званию, но и царствующая королева, королева-регентша.

Наконец Генрих принял решение, и, судя по тому, как напряглись мускулы его лица и какой тяжелый вздох вырвался из груди, оно было для него необычайно трудным.

– Нынче мне будет угодно удовлетворить вашу просьбу, – наконец официальным тоном произнес король.

– Сир, вы согласны? – возликовала Екатерина, искренне обрадованная его согласием.

– Да.

– Я так счастлива!

– Душа моя, я добр, – с долей присущей ему меланхолии заметил король. – Ваша просьба мне представляется весьма разумной. Я рад удовлетворить ее.

Его Величество оставил жену в качестве правительницы, заручившись согласием Монморанси.

Но Диана не дремала. Герцогиня побоялась, как бы в связи с войной и длительным отсутствием в столице кланов Екатерина неожиданно не обрела нежелательного для нее влияния.

В тот момент, когда указ о передаче полномочий королеве Франции был отправлен на подписи членам Королевского совета, в дело активно вмешался хранитель печатей Бертран, во всем беспрекословно повиновавшийся Диане де Пуатье, и добился того, что в документ внесли изменения. Бертран стал главой совета совместно с королевой.

За всеми этими действиями скрывалась фаворитка, вовремя добившаяся от короля согласия на совместное регентство королевы и хранителя печатей Бертрана, чьей дружбой она с давних пор заручилась.

Хотя король и поручил государственные дела флорентийке, Диана по-прежнему продолжала царствовать через посредство своего доверенного лица.

Коннетабль не осмелился ознакомить с составленным заново указом Екатерину и поспешно отбыл из Парижа в Мец.

Вскоре вслед за Монморанси к войску отправился и король, на большом расстоянии от него следовал двор с ничего не подозревающей о новых интригах фаворитки королевой. Неожиданно в Жуанвиле, в Шампани, Екатерина занемогла. Жизнь Ее Величества оказалась под угрозой.

Невозмутимая Диана де Пуатье не на шутку перепугалась. Эта непривлекательная королева была ей необходима для того необычного положения всесильной фаворитки, которое она занимала при короле. Нельзя было допустить, чтобы Екатерина умерла, а Генрих вторично женился на одной из молодых и красивых женщин, которых ему тут же предложат европейские дворы. Она примчалась к изголовью Екатерины по первому тревожному сообщению гонца и стала с великой нежностью и самоотверженностью за ней ухаживать.

Дни сменялись ночами, ночи днями, но для Екатерины не наступало ни рассвета, ни сумерек, только тьма. Она блуждала между жизнью и смертью и лишь изредка пробивалась к миру живых, и то на короткие мгновения. И если вдруг дневной свет озарял ее сознание, скованное жаром охватившей ее сильнейшей лихорадки, она видела перед собой встревоженное лицо Дианы де Пуатье.

Во время болезни королевы фаворитка заботливо расчесывала ее волосы, вливала сквозь стиснутые губы по каплям лекарство, обмахивала пышущее жаром лицо веером из белоснежных перьев, срочно вызвала из столицы лучшего королевского лекаря Гильома Кретьена.

В один из дней к Екатерине вернулось сознание, не открывая глаз, так как голова раскалывалась от боли и даже неяркий свет раздражал ее, она слабым голосом спросила:

– Кто здесь?

– Верная подданная Вашего Величества Диана де Пуатье, – был ответ.

Не открывая глаз, Екатерина сделала движение, как будто хотела приподняться.

– Нет… нет… – остановила ее Диана, поглаживая руку королевы. – Не надо пока двигаться. Я пришла посмотреть, в каком вы состоянии. Король ежедневно присылает гонцов, чтобы узнать о вашем здоровье.

Внезапно она наклонилась и поцеловала руку королевы.

Екатерина слегка приоткрыла глаза и сквозь пелену увидела, как лекарь смешал в золотом кубке снадобья и передал кубок Диане, та осторожно поднесла кубок к ее губам.

– Это лекарство вам поможет. Вы должны как можно скорее набраться сил.

– Набраться сил? – глухо переспросила Екатерина и снова полетела в кромешную тьму.

В эти дни Диана была далека от интриг по отношению к королеве. Энергичная, привыкшая действовать, женщина сердцем из-за внезапно пробудившейся в зрелом возрасте страсти и любви к молодому рыцарю-королю, она была мужчиной по складу своего ума. Ей в эти тревожные дни стало жаль Екатерину, так как Генрих любил ее, а не жену. Глядя на побежденную болезнью соперницу, впервые в жизни Диану охватил великодушный стыд сильного человека, который в своей непомерной гордыне был заносчив со слабым. Она стояла неподвижно перед распростертой на кровати королевой, испытывая то, что испытывал бы не лишенный сострадания человек, который в порыве гнева добил раненого. Диане вдруг стало страшно, она поняла, что любовь к Генриху сроднила ее с королевой, от которой теперь целиком зависело и ее будущее. Она так низко пала в своих глазах, что это презрение к самой себе было большим, чем она могла перенести.

Диана склонилась над Екатериной, пристально всмотрелась в лицо: губы были полуоткрыты, над закрытыми глазами лежала большая черная тень, совершенной формы и красоты белые руки время от времени нервно сжимались, но сама она, казалось, едва дышала. Диана встала возле нее на колени, немного приподняла больную, просунув под подушку руку.

– Ваше Величество, – позвала она вполголоса.

Она не добилась ответа. Екатерина не сделала никакого движения. Лицо ее было настолько бледно, что, казалось, жизнь исчезла без едва заметного дуновения дыхания. Фаворитка встревожилась и прежде всего приказала немедленно послать гонца в военную ставку за королем. Себя она убеждала, что королева только в забытьи (это и подтвердил подошедший лекарь), что приезд короля вернет ее к жизни.

Среди глубокой, пугающей тишины она встала на колени и взмолилась:

– Как женщина у другой женщины, прошу у вас прощения! Только не умирайте, только живите!..

Примчавшемуся на следующий день Генриху, она твердым голосом, почти официальным тоном приказала:

– Сир, на этот раз армия пока обойдется без вас. Здоровье королевы в опасности! Ваше присутствие и нежные слова о любви – вот лучшее лекарство, чтобы королева, мать ваших детей, выздоровела.

Генрих склонился над Екатериной и под повелительным взглядом Дианы, как молитву, произнес:

– Я очень люблю тебя, дорогая!.. Может быть, я был не всегда внимателен, но знай, ты нужна мне и детям, Катрин, ты должна выздороветь, слышишь?.. Должна!.. Тебя с нетерпением ждет маленький Александр Эдуард, которого ты, как и меня, зовешь Генрихом.

На красивом надменном лице короля была написана мольба:

– Улыбнись мне, дорогая.

Голос Генриха вывел Екатерину из состояния тяжелого оцепенения. И чудо свершилось: она открыла глаза. Боль внезапно отступила. Любовь к Генриху заставила ее забыть о боли. Разве может она устоять перед ним, отказать ему в чем бы то ни было? Она улыбнулась мужу с бесконечной нежностью.

Теперь Екатерина хотела скорее выздороветь. Присутствие Генриха, поспешившего на зов любовницы, способствовало выздоровлению жены.

Король удивил всех своим волнением и сердечными излияниями.

Впервые он великолепно выполнил обязанности заботливого мужа, так как практически не отходил от постели больной супруги.

И королева поправилась!..

Теперь Диана могла вздохнуть спокойно.

Немедленно забыв о снадобьях и настоях, фаворитка вернулась к своим военным делам. Вновь, как и прежде, все проходило через ее руки. И в большом, и в малом – повсюду чувствовалось вмешательство герцогини. Нужны были субсидии, оружие, подкрепление – и высокопоставленные полководцы вынуждены были умолять Диану де Пуатье о необходимой помощи. И всем она в самой смиренной и почтительной форме отвечала, что король не оставит никого без своей поддержки, а от нее лично абсолютно ничего не зависит. Но в ее слова никто не верил, все прекрасно знали, кто в королевстве имеет силу решающего голоса.

Естественно, что больше всего она заботилась о Гизах, стремилась снискать признательность Лотарингского дома, ибо их интересы целиком совпадали.

Опередив короля, который по настоянию любовницы задержался у постели выздоравливающей жены, коннетабль без сражений вошел в Мец. Вскоре король, убедившись, что здоровье жены вне опасности, присоединился к своему верному другу и наставнику.

Захват Меца подтолкнул французов к активным военным действиям. Маршал Шарль де Бриссак оттеснил императорские войска от Пьемонта. Королевская армия своими успехами демонстрировала силу, к тому же французы располагали прекрасным вооружением.

Екатерина окончательно оправилась от болезни и взяла на себя снабжение войск продовольствием. Она скрупулезно выполняла требования Монморанси, поскольку оба вновь объединились и были не прочь проявить свои способности в пику герцогине де Валентинуа. Но Екатерина поставила перед собой цель достичь более значительных и видимых всеми побед. Она вернулась в Париж, чтобы приступить к исполнению обязанностей регентши. Ее возвращение в столицу совпало с приездом коннетабля, к которому она и поспешила за разъяснениями своих полномочий по управлению государством.

Монморанси сам вышел встречать августейшую гостью.

– Вы очень любезны, монсеньор, – поблагодарила хозяина Екатерина, протянула ему руку и позволила проводить себя в личный кабинет коннетабля.

В кабинете Монморанси церемонно подвел высокую гостью к удобному креслу. Сам же остался стоять в почтительной позе. Удобно устроившись, Екатерина очень естественно, словно она была здесь хозяйкой, произнесла:

– Что же вы стоите? Присаживайтесь, монсеньор.

Главный распорядитель королевского двора спохватился, что выглядит смешным, и поспешно сел, коротко поклонившись в ответ на любезное приглашение королевы.

Он изо всех сил старался выглядеть уверенным в себе, понимая, что ему придется первому отразить удар по поводу ограничений полномочий королевы в качестве регентши. Зрачки его глаз чуть заметно сужались и расширялись, выдавая внутреннее напряжение. Для того чтобы это заметить следовало обладать таким зорким взглядом, какой был у Екатерины. Екатерина это заметила и насторожилась: «Неужели они снова приготовили мне очередной подвох, чтобы сорвать все мои замыслы?»

Она сосредоточилась и спокойным голосом произнесла:

– Я бы хотела ознакомиться с указом короля о моем назначении регентшей.

Монморанси улыбнулся и с присущей ему прямотой и резкостью очень детально обрисовал королеве ситуацию, не скрывая, какие изменения были внесены в документ членами Королевского совета.

– Как? – воскликнула Екатерина, изумленная услышанным. – Вы хотите сказать, что я, королева Франции, не имею права принимать единоличных решений?

– Да, к вам приставлен хранитель печатей Бертран. Если вы в курсе дворцовых интриг, то должны быть осведомлены, что это человек герцогини де Валентинуа… Я лично очень огорчен, что ставленник фаворитки короля разделит с вами полномочия регента. Но не только он… Вы также будете делить ответственность с адмиралом Клодом д’Аннбо, отвечающим за командование войсками, если возникнет необходимость защищать королевство.

Екатерина, не ожидавшая подобного сюрприза, на какое-то время растерялась. Но быстро взяла себя в руки.

– Что еще?

Коннетабль подробно изложил все пункты королевского указа, из которого следовало, что всё остальные решения должны приниматься по воле большинства в Королевском совете.

Когда Екатерина осознала насколько ограничены ее права, что она не имеет права решающего голоса, то задумалась и осторожно поинтересовалась:

– Этот документ уже оглашен в парламенте?

– Он будет оглашен в ближайшие дни. Для его оглашения требовалось ваше присутствие.

– Этого не должно быть! – решительно и энергично произнесла королева. – Вам, как никому другому, хорошо известно, что мать короля Франциска I Луиза Савойская, оказавшись в подобной ситуации во время пленения своего любимого сына, не имела рядом с собой никаких компаньонов и надзирателей. Я не могу позволить огласить этот указ в парламенте, так как его содержание скорее уменьшает, чем увеличивает то уважение, которое должны испытывать подданные к своей королеве. Кроме того, по этому документу все будут судить об отношении короля к своей супруге.

Непререкаемая властность, прозвучавшая в словах королевы, удивила придворного интригана. Он впервые увидел в Екатерине решительную правительницу и даже встревожился, что со временем ей не составит труда управлять им и всеми по своему усмотрению. Но пока он подчинялся приказам короля, который находился во власти интриг фаворитки, поэтому Монморанси со скептическим видом покачал головой.

– Это абсолютно не подлежит обсуждению, Ваше Величество. Нет никакой возможности отказаться от публичного объявления этого документа. Ах, если бы все зависело только от меня!.. Но герцогиня де Валентинуа… Выступить против ее протеже – это… это то же самое, что сунуть голову в пасть тигру!.. Это значит сразу же попасть в немилость!.. Вот так-то!.. Да и зачем вам, королеве, утруждать себя?..

Екатерине понадобилось самообладание и воля, чтобы сохранить на лице маску спокойствия и безразличия. Лишь пальцы, невольно сжимавшиеся в кулак, могли выдать бурю, разразившуюся в ее душе, но это длилось не более одного мгновения. Побежденная, она вновь обрела свои кроткие манеры.

Она встала и на прощание заметила:

– Я прошу вас в один из дней навестить меня и подробно рассказать о том, что я должна буду делать в целом и в частности.

Когда главный распорядитель двора Монморанси и королева Франции появились у парадного входа, где Екатерину Медичи ожидал сопровождающий ее экскорт, лучших друзей, чем они, в мире, казалось, просто не существует.

Екатерина приняла к сведению сообщение Монморанси и вновь спряталась в свою раковину в ожидании более благоприятного момента. Пока же Франция и король Генрих II вращались вокруг единственного для них небесного светила, коим являлся месяц, то есть Диана де Пуатье, в руках которой в любой ситуации оставалась королевская власть.

Оказавшись на вторых ролях в роли регентши, Екатерина одевалась в черное и требовала от придворных произносить исключительно благочестивые молитвы, в которых должны были благодарить Господа и прославлять отсутствующего на войне короля.

Королева строго наказала коннетаблю следить за салютами в честь побед французской армии, под командованием Генриха II.

Вслед за Мецем перед французской армией не устояли Туль и Верден. Эти территории, как и Мец, были завоеваны с необычайной легкостью.

В ознаменование своих побед Генрих II во главе торжественной процессии прошел вдоль берегов Рейна.

Воодушевленный победами, французский король запретил посылать в Рим деньги на буллы, бенефиции и отдал распоряжение на срочную мобилизацию десяти тысяч ветеранов.

Резкость предпринятых Генрихом II шагов заставила папу искать мира.

За зиму отношения с Римом стабилизировались. Герцогство Пармское по-прежнему принадлежало Октавию Фарнезе.

Действия Папы Юлия III напоминали публичное покаяние. Генрих II окончательно взял верх над папой, принял его извинения и заключил с ним мир.

Французское влияние в Италии стало господствующим. Это была еще одна крупная победа Франции, как политическая, так и моральная.

Но оставлять итальянский театр Генрих II не собирался.

Король и его окружение торжествовали, наслаждаясь вместе с французами ярким блеском королевских лилий.

В то время, как французский король покрыл себя славой, его злейший враг Карл V, униженный, в плачевном состоянии предстал перед своим предателем курфюрстом Морисом Саксонским и попросил у него убежища.

Екатерина встревожилась: интуиция подсказывала королеве, что император и курфюрст вновь объединятся, успехи французов лишь завершили первую фазу войны, в дальнейшем эта война принесет много разрушений и кровопролитий, Францию ждут тяжкие испытания и рано почивать на лаврах. Но к ее мудрым предостережениям по-прежнему никто не прислушивался.

И как всегда проницательная флорентийка оказалась права.

Карл V не хотел смириться с потерей Меца и стал готовить осаду, вновь объединившись с Морисом Саксонским, как и предполагала Екатерина. Курфюрст, которого победы французской армии приводили в бешенство, растратив все полученные от короля дотации, совершил еще одно предательство. С помощью вновь созданного мощного войска император и курфюрст надеялись изгнать завоевателя.

В обоих лагерях шла лихорадочная подготовка к сражению. Король по настоянию фаворитки поручил Франциску де Гизу обеспечить защиту города, губернатором которого он был назначен.

Начавшаяся осенью осада Меца стала делом государственного значения. Чтобы защитить город от натиска, обещавшего быть беспощадным, следовало собрать немалые запасы провизии и снарядов. Эти обязанности были возложены на Монморанси, но Франциску де Гизу самому пришлось вложить в оборону города немалые средства, но и их не хватило.

Вокруг Меченого сплотились все сторонники проведения военных действий, начиная с брата герцога Пармского, Горацио Фарнезе, и заканчивая Пьеро Строцци, кузеном Екатерины.

Трепещущая Европа, затаив дыхание, следила за развитием этой судьбоносной дуэли. Каждый день в Париже король и придворные получали известия о подвигах, достойных храбрецов Карла Великого.

Гизы героически удерживали Мец от осаждавших его герцога Альбы и маркиза де Мариньяна. За линиями вражеских войск герцог д’Омаль рассылал кавалерийские патрули. Рискуя жизнью, он приглядывал за одним из немецких военачальников, маркграфом Альбертом Бранденбургским, поскольку у французов после предательства Мориса Саксонского имелись основания ему не доверять.

Внезапно в конце октября немец набросился на герцога, разбил его отряд, и зять герцогини де Валентинуа попал в плен. Поражение французов расчистило путь Карлу V. Император не замедлил явиться и принял командование над пятидесятитысячной армией осаждающих.

Герцог Франциск де Гиз прекрасно сознавал, что на кону в этой войне стоит судьба клана. Это прекрасно понимал и коннетабль Анн де Монморанси.

Пьеро Строцци спешно покинул Мец и доложил королю, что коннетабль медлит с доставкой продовольствия в город. К счастью Диана де Пуатье была начеку. Помощь в город была доставлена своевременно.

Окруженный со всех сторон Мец победоносно сопротивлялся имперцам.

Разрушив первую крепостную стену, Карл V натолкнулся на возведенную вторую. Он упорствовал с той безоглядной яростью, которая погубила его предка Карла Смелого. Но пушечные выстрелы, несмотря на яростные ежедневные атаки императора не достигли цитадели.

Удача вновь улыбнулась французам. Наступила зима. Карл V, потеряв половину солдат, погибших от голода, холода и измождения, 2 января 1553 года неохотно отступил. Все лавры за это жалкое отступление противника стяжал Меченый, герцог Франциск де Гиз. Он стал для французов подобен Богу.

Совместные усилия фаворитки и могущественного клана и на этот раз, к досаде коннетабля, увенчались успехом. Удовлетворение, испытываемое Дианой, как родственницей победителя, несколько омрачилось лишь пленением ее любимого зятя, герцога Клода д’Омаля.

В феврале герцогу Франциску де Гизу был устроен триумфальный прием при королевском дворе, и Диана де Пуатье разделила его торжество. Никто больше не осмеливался насмехаться при виде всемогущей фаворитки. История с леди Флеминг была забыта.

Вскоре король опять отправился в поход, и Екатерина снова стала регентшей, получив столь же мало свободы для проявления своих незаурядных талантов по управлению государством. В разочаровании она прибегла к своему обычному средству и родила в прекрасный майский день дочь, которую по ее настоянию назвали Маргаритой в честь мудрой, талантливой и любимой сестры короля Франциска I.

5. Изменчивая удача

Война продолжалась, и французские войска под предводительством Франциска де Гиза и Гаспара де Колиньи продолжали беспокоить отступающую армию растерянного императора.

Диана де Пуатье поднялась, казалось, на вершину своего могущества, при этом ее возмутительная красота смахивала на чудо. И тогда-то терзаемая ревностью Екатерина попыталась привлечь внимание к себе. Во Франции у нее не было никаких возможностей, и она повернулась в сторону родной Италии. Заручившись поддержкой коннетабля, она решила направить в Италию Пьеро Строцци, чтобы объявить войну правителю Флоренции.

Екатерина вновь, как обычно, с нетерпением ждала прихода кузена, который к счастью недавно прибыл в Париж из военного лагеря. Как только ей доложили о его приходе, она встала и медленной, с присущей ей величественной походкой направилась к двери, чтобы самой встретить дорогого Пьеро.

Пьеро Строцци вошел в кабинет королевы и, обнажив голову, приветствовал ее широким взмахом шляпы.

Она подошла к нему с дружески протянутой рукой и улыбнулась самой благожелательной улыбкой.

– Пьеро, мой дорогой друг, брат мой, как я рада тебя видеть!..

– Бродяга вроде меня, искренне преданный вам, тоже рад нашей встрече, Ваше Величество, – с улыбкой ответил на приветствие королевы кузен. – Чувствую, что наша встреча связана с тем, что вы наконец-то устремили ваш взор в сторону нашей многострадальной Тосканы.

– Ты, как всегда, проницателен и догадлив, – полушутливо, полусерьезно ответила Екатерина, с удовольствием принимая столь любимую ею манеру кузена вести разговор.

– Я так мечтал предаться заслуженному отдыху и наконец-то приступить к переводу речей Цицерона, но чувствую, что вновь буду вынужден наряжаться в боевые доспехи.

– О, да! – подтвердила королева. – Мой замысел может выполнить только человек такого масштаба и такой отваги, как ты.

Пьеро низко поклонился.

– Я буду всегда действовать в ваших интересах, как ваш самый верный и преданный слуга и друг, каким и был всегда.

Екатерина приблизилась к своему креслу и жестом пригласила кузена разместиться напротив нее. Разговор предстоял серьезный. На Екатерину успокоительно и благотворно действовала мысль, что перед ней сидит надежный человек, которому она может довериться. Пока ей явно не хватало таких людей в своем окружении.

Пьеро откинулся на спинку кресла, на лице его было выражение исключительного внимания.

– Пьеро, тебе наверняка уже известно, что наша родная Тоскана воспользовалась успехами королевских войск и пытается порвать свой испанский поводок?

– Да, я осведомлен, что восстала Сиена, и искренне рад. Наконец-то!..

– Мне удалось уговорить короля и получить разрешение использовать свои земли для поддержки повстанцев. Так вот, Пьеро, я хочу в создавшейся ситуации изгнать из Флоренции нашего с тобой кузена Козимо, герцога Тосканского.

Кузен посчитал себя обязанным заметить:

– Стечение обстоятельств выгодно сейчас для вас, Ваше Величество. Вы можете вернуть себе Тоскану, которая принадлежит вам по закону и поставить правителем одного из своих сыновей.

– Генриха, моего ненаглядного сына!.. – невольно вырвалось из самой глубины души Екатерины, и тут же она вновь вернулась к главной теме разговора. – Пьеро, как ты думаешь, за что ратуют сейчас флорентийцы?

Она внимательно посмотрела на кузена, желая услышать его мнение, к которому всегда прислушивалась и которое высоко ценила.

– Я не думаю, я знаю. Флорентийцы, многие из которых находятся в изгнании, ратуют за республику. Естественно, эта республика должна находиться под защитой французской короны.

Екатерина вздохнула. Под броней выдержки и хладнокровия набирала силу буря, в ней стремительно пробуждалась властительница.

– Никогда не думала, что наш кузен и мой друг детства Козимо Медичи, сын моей любимой Марии Сальвати, станет моим злейшим врагом. Он захватил власть после смерти Алессандро и тоже, подобно ему, превратился в злобного тирана наших соотечественников. Флорентийское дело, Пьеро, – наша семейная ноша. Поверь, я не хотела накалять обстановку против Козимо и его матери, но справедливость необходимо восстановить. Первенство должно оставаться за французским двором. Генрих рассматривает герцогство Тосканское, как свое законное владение, доставшееся ему вместе с моим приданым.

Екатерина гордо вскинула голову и взглянула в глаза кузену, в пронзительном взгляде которого плясали язычки огня. И этот взгляд был не менее тверд и непоколебим, чем взгляд самой королевы. Весь его воинственный облик красноречиво говорил о том, что кузен был полностью на ее стороне, поддерживал ее замысел и, главное, готов был немедленно выступить в поход для его осуществления.

– Ваше Величество, флорентийцы пришли к вам со всех концов полуострова, но в основном из Флоренции. Для всех нас вы. Ваше Величество, – последняя надежда и убежище. Необходимо ради защиты ваших прав законной наследницы немедленно начать войну с флорентийским тираном, – голос кузена был решителен и звенел медью боевых фанфар. – Надо действовать без промедления!.. Тоскана должна принадлежать только вам. Взятие Сиены будет означать взятие стратегического бастиона в цитадели герцога Козимо Медичи.

Слова кузена воодушевили Екатерину. Она приступила к обсуждению плана действий.

– Я собрала весьма внушительную сумму от продажи кое-каких своих французских владений. Все итальянцы, находящиеся при дворе, будут сопровождать тебя, – и, как бы подведя итог сказанному, произнесла. – Ты будешь губернатором Тосканы.

Для такого воина, каким являлся Пьеро Строцци, грозным, мужественным и полным романтических устремлений, слова королевы были высшей наградой за его преданность общему делу. Он стремительно поднялся, сделал несколько шагов и склонился перед Екатериной в глубоком поклоне.

– Какая честь для меня, Ваше Величество! Я срочно отправляюсь готовиться к походу, – произнес он на родном для обоих итальянском языке. – Если Флоренция обретет свободу, то этим она будет обязана вам, Ваше Величество.

– Ступай, от твоей победы зависит наша дальнейшая судьба. Да хранит тебя Бог и Богородица, – вторила она ему на языке родины.

Диана, узнав о готовящемся походе Пьеро Строцци в Италию, впервые увидела за личиной покорной королевы деятельную и решительную правительницу. Ее не дремлющие ни минуты осведомители ежедневно докладывали ей о воодушевлении, охватившем королеву, которая задумывает хитрые комбинации, ведет переговоры, угрожает, обещает, надеется, что Тоскана станет апанажем для Александра Эдуарда.

– Невозможно выразить словами пыл и страсть, с которыми королева принялась за дела Сиены.

Эти слова осведомителя заставили Диану задуматься. Это был довольно нежелательный признак, и фаворитка нахмурила брови.

«Словом у каждой из нас, и у меня, и у королевы, теперь будет собственная война: у меня под предводительством Гизов, у Екатерины – Пьеро Строцци, и погибшие ради одной из нас, да простит меня Пресвятая Дева, невольно будут вселять свирепую радость в другую. Однако кто победит в этой жестокой войне сильных мира сего, королева или я?.. – Диана самоуверенно усмехнулась. – Преждевременно засуетилась королева, демонстрируя мне свою власть. Да, жители Сиены изгнали испанский гарнизон, который находился в цитадели двенадцать последних лет. Но не преждевременно ли начинать военную кампанию, пока не предотвращена опасность со стороны императора. Думаю и надеюсь, что перевес сил еще долго будет на моей стороне!»

Наделенный деньгами и обеспеченный хорошо вооруженными войсками, Пьеро Строцци прибыл в Рим, где к нему присоединился Лев Строцци, и вскоре вошел в Сиену.

Французы, находившиеся в Риме, уже похвалялись тем, что скоро их король станет владеть всей Тосканой, а во Флоренции установит правление одного из своих сыновей, который унаследует все права от своей матери Екатерины Медичи.

Воодушевленная сообщением, что Пьеро со своими войсками вошел в Сиену, Екатерина переехала в Реймс, откуда со всей присущей ей страстью начала дирижировать борьбой за восстановление «флорентийской свободы».

Вскоре ей сообщили о гибели Льва Строцци, погибшего при штурме одного из городов. Полученное известие больно ранило ее. И моментально, словно орлица, защищающая своих птенцов, она почувствовала непреодолимую потребность поддержать и ободрить Пьеро, ведь братья любили друг друга, были единым целым. Она спешно отослала гонца к королю с просьбой, чтобы Анри утешил Пьеро в смерти брата. Генрих откликнулся на просьбу жены и сделал Пьеро Строцци маршалом Франции.

И в это тяжелое для Екатерины время произошло трагическое совпадение: в день, когда королевский курьер отправился к новоиспеченному маршалу, чтобы передать приказ о его назначении, Пьеро Строцци потерпел от императорских войск сокрушительное поражение. В день своего назначения маршалом Франции он оставил на поле сражения более четырех тысяч убитыми и две тысячи пленными. Сам Пьеро был тяжело ранен, но ему удалось скрыться.

Полководец Блюз де Монлюк сумел отойти к Сиене и вывести из-под разгрома французскую армию.

Король спешно отправил к Екатерине гонца, чтобы тот сообщил королеве о разгроме Строцци, поверженного в битве при Марчано.

С первых же слов посланца короля Екатерина сделалась бледной как смерть. С болью и нежностью она подумала о своем раненом кузене. Самым главным для нее в этот момент было спасти Пьеро от королевской немилости.

Свою печаль она выразила лишь все понимающей и всегда сочувствующей людскому горю дурочке Ла Жардиньер:

– Я огорчена больше всего ранением Пьеро, гораздо больше, чем самим поражением.

Та прекрасно поняла ее, жалобно завыла и заплакала. Она-то, хоть и дурочка, знала, как одинока королева и как нуждается в сочувствии.

Припав к руке Екатерины губами, Ла Жардиньер принялась, как могла, утешать ее:

– Не печальтесь, моя королева. Пьеро же только ранен. Он сильный, скоро раны заживут, и ваш любимый кузен совершит еще немало подвигов.

На следующий день страстное желание победить вновь возродилось в душе королевы. Чтобы восстановить мужество в сердцах флорентийских изгнанников в Лионе и Риме, она отправила гонцов к своим соотечественникам с посланиями, в которых заклинала их общей любовью к родине не сдаваться, обещала помощь короля, убеждала в необходимости изгнать тирана, сохранить свое государство и свободу.

Генрих II в свою очередь сообщил сиенцам, что собирается отправить в Тоскану под командованием маршала Сент-Андре армию, которая победоносно воевала в Пикардии. Это заявление поддержало и возродило мужество Пьеро Строцци.

Едва оправившись от ранения, он начал собирать обломки своей разгромленной армии, надеясь, что Сиена в силах продержаться еще два месяца, а к тому времени он успеет сколотить боеспособную армию. Все было бы именно так, если бы не трусливость и подозрительность сиенцев. В страхе, что Франция бросит их на произвол судьбы, они спешно отправили своих представителей на переговоры с герцогом Флорентийским, Козимо Медичи. Самые упорные и преданные повстанцы, люди Строцци и французские войска под командованием де Монлюка успели уйти в горные районы Монтальчино.

Увы! И на этот раз королеве повезло меньше, чем ее сопернице. Сиена пала, и Екатерине пришлось вновь терпеть презрительную иронию фаворитки. Поражение Пьеро Строцци разбило в прах ее мечты. Падение с вершины мечтаний было крайне болезненным. На осознание случившегося понадобилось время.

Екатерина утешилась тем, что произвела на свет сына, Эркюля. С первых же дней своего рождения этот ребенок вызвал в ее душе смятение. Новорожденный был настоящим арапчонком, щуплым, курчавым, курносым, крикливым и темнокожим.

Генриху отводилось по-прежнему первое место в ее материнском сердце. Она любила своих детей, но Генриха и, пожалуй, Маргариту больше всех.

Король, чтобы обрадовать жену, публично показал, насколько он заинтересован в итальянских делах, попросил герцога Феррары стать крестным отцом его сына.

А в это время Диана де Пуатье и Гизы направляли свои усилия на то, чтобы обратить внимание короля на северные районы.

Пришло лето, и многочисленная французская армия начала осаду Брюсселя.

Монморанси к негодованию Гизов прекратил преследование противника.

В августе в Ренти армии французов и императора начали готовиться к сражению.

Пехота Колиньи для предстоящей атаки приступила к очистке леса, где сосредоточились войска противника, намного превышающие силы адмирала. На помощь должен был прийти Меченый.

Схватка продолжалась несколько часов. Наступил напряженный момент, когда адмирал воочию увидел перед собой неумолимую опасность: до зубов вооруженный противник приближался, окружая плотным кольцом французов. Их кожаные камзолы, защищенные металлическими пластинами, были покрыты кровью, их стальные шлемы были помяты во многих местах, но вид у них был устрашающий.

Положение французов становилось критическим.

«Где же подкрепление Гиза?» – негодовал Колиньи. К счастью, он был из тех полководцев, которые не отступают перед опасностью. Ярость заставила его сделать еще одно невероятное усилие. Воодушевленные его храбростью солдаты продолжали отчаянно сражаться. Внезапно Колиньи понял, что сил у его воинов хватит не больше, чем на час. Как и полагается истинному полководцу, на глазах которого гибнут один за другим его воины, он проклинал Меченого, грозясь убить его на месте после сражения.

И именно в эту минуту, когда, казалось, что победа за имперцами, подошли со значительным опозданием войска герцога Франциска де Гиза.

Французы одержали блестящую победу.

К вечеру король пригласил победителей к себе в палатку.

Довольный победой, одержанной его полководцами, Генрих встретил герцога де Гиза с распростертыми объятиями и даже расцеловал его. Несмотря на суровую внешность, которую еще больше подчеркивала его врожденная угрюмость, король иногда умел быть приветливым.

– Наше оружие творит чудеса! – воскликнул Генрих, приветствуя этими словами вошедшего вскоре после Меченого Гаспара де Колиньи.

Мрачный огонь блеснул в суровом взоре адмирала.

– Где вы были, монсеньор? Из-за вашей задержки мы потеряли много солдат и чуть не проиграли сражение, – с порога вскричал Колиньи.

– Не смейте трогать мою честь! – возмутился Меченый. – Вы можете обвинить меня в чем угодно, но лжецом и трусом я никогда не был! Чему есть немало подтверждений. Сражение выиграно нами обоими. Не присваивайте победу только себе.

– Я полностью согласен с герцогом, – подтвердил король. – Победители – вы оба.

Но сдержать гнев тщеславного Гиза было уже невозможно, – он выхватил кинжал, так как шпагу оставил в своей палатке.

– Колиньи! – раздался ледяной голос Гиза. – Эта схватка для одного из нас будет последней!.. Молитесь!..

В руке Колиньи тоже блеснул клинок.

– И вы молитесь, Гиз!..

Слова, произнесенные и одним, и другим с твердой уверенностью, прозвучали как приговор одного клана другому.

Изумленный король поднялся из-за стола и встал между двумя разъяренными полководцами, ссора которых не предвещала ничего хорошего и была ему ни к чему.

– Монсеньоры, вы только что принесли победу Франции, а теперь действительно намерены убить друг друга?

Противники, охваченные ненавистью, недоуменно взглянули на короля, в гневе забыв о его присутствии.

– Да! – не колеблясь, ответил Меченый.

– Герцог де Гиз не выйдет отсюда живым! – убежденно подтвердил свое намерение адмирал.

– Дуэль в присутствии короля? – спросил Генрих. – Что за странные мысли?

– Извините, сир! – спохватился Гиз и сделал шаг в сторону выхода из палатки. – Мы разберемся друг с другом вне пределов лагеря.

– Я категорически запрещаю вам драться. Ваши жизни пригодятся вам и королевству на полях сражений с императором. Помиритесь! Это мой приказ короля!.. – твердо произнес Генрих.

– Склоняюсь перед вашим приказом, Ваше Величество! – с какой то печальной торжественностью произнес явно разочарованный Франциск де Гиз.

– Боюсь только, что вы, Ваше Величество, скоро пожалеете о том, что один из нас не убил другого, – задумчиво вторил словам Меченого прямолинейный Гаспар де Колиньи.

– Немедленно пожмите друг другу руки! – снова вмешался король.

Оба повиновались, сделав вид, что помирились.

Колиньи холодно поклонился королю.

– Позвольте мне уйти, сир?

– Разрешаю, – согласился Генрих.

Гаспар де Колиньи покинул королевскую палатку, убежденный, что и он, и Меченый отныне навсегда останутся непримиримыми врагами и рано или поздно один убьет другого.

Тот и другой были людьми, достойными высокого ранга, гордыми, жестокими, жаждущими власти, умелыми правителями и полководцами.

Первый, Франциск де Гиз, любил пышность, фанфары славы и выбирал себе убеждения в зависимости от выгод, какие мог от них получить. Второй, Гаспар де Колиньи, строгий, целомудренный, суровый по отношению к себе, презирал мишуру власти и держался за свои убеждения с той же силой, с какой оборонял свои укрепления во время сражений.

Утром вместе со всеми солдатами король и два его любимых полководца слушали молебен, стоя под открытым голубым небом на высоком холме, непосредственно на виду срочно отходивших войск противника.

В то время как Диана де Пуатье и ее друзья Гизы продолжали руководить войной, ожидая от нее славы и выгоды, в мире произошли радикальные перемены: умер молодой король Англии Эдуард VI, на трон взошла его сестра Мария Тюдор.

Император вновь воспрял духом: перед ним открывались грандиозные перспективы. В тот момент, когда после многочисленных поражений он думал об отречении и постепенно раздавал свои короны наследникам, Господь внял его молитвам о мировом господстве. Фанатичная католичка Мария Тюдор не только вернула Англию в лоно католической церкви, она согласилась выйти замуж за единственного сына Карла V, своего кузена Дона Филиппа, который был на одиннадцать лет моложе. При вступлении в брак Филипп получил от отца Неаполитанское королевство и Миланское герцогство. Но английский парламент не согласился на коронацию, и Филипп остался для англичан только мужем королевы. Тем не менее угроза поглощения Англии огромной державой Габсбургов стала реальной. Ребенок, рожденный в этом браке, соединял бы под одной эгидой Испанию, Нидерланды, Англию, Великую Индию!.. Расстановка сил в мире полностью изменилась бы: непокорная Франция, осажденная со всех сторон, становилась бы беспомощной.

Увы! Мечтам императора и на этот раз не суждено было осуществиться: королева Англии оказалась бесплодной. Иллюзии Карла V о мировом господстве развеялись, он пал духом и стал стремиться к заключению мира.

О мире мечтал не только Карл V. Папа Юлий III призывал всех католиков объединиться в борьбе против еретиков и неверных.

Коннетабль Анн де Монморанси, проповедовавший политику мира с императором, понял, что это его шанс, и приступил к тайным переговорам с Карлом V.

Лучшей возможности положить конец затянувшемуся кровопролитию, когда усталый, сломленный неудачами император торопился сложить свою корону, папа предлагал себя в качестве посредника, нельзя было и представить. Монморанси вел переговоры в такой тайне, что соперники вовсе ничего не знали и подготавливали почву для новой итальянской кампании.

Генрих II, которого коннетабль убедил в необходимости заключить мир, подписал в Воселе перемирие. Карл V подтвердил его.

Этот договор, оставлявший за Францией все ее завоевания – три епископства, Савойю, Пьемонт, Монферрат, крепости в Тоскане и Пармском герцогстве стали звездным часом Валуа в Европе, вершиной политики, проводимой со времен Карла VIII, неожиданной расплатой за все страдания, потери и кровь.

Карл V немедленно отрекся от престола, сел на корабль вместе с сестрами – вдовствующими королевами Марией Венгерской и Элеонорой Французской, и отправился в испанский монастырь Святого Юста. Император, страстно стремившийся к объединению христианского мира, смирился с приговором изменчивой удачи и разделил переходящие по наследству владения. Он предпочел сделать своего любимого единственного сына Филиппа королем испанской нации и оставить непостоянное владычество в Европе своим наследникам по боковой ветви.

Вся Франция была охвачена неистовой радостью: люди танцевали, пели, украшали цветами дома, поэты Дю Белле и Ронсар в своих поэмах прославляли короля и коннетабля.

Среди всеобщего ликования только у Гизов и Дианы де Пуатье глаза блестели от ненависти, а лица осунулись от злости. Все это красноречиво говорило о том, до какой степени перемирие спутало их планы.

Они собрались в Ане для срочного обсуждения сложившейся обстановки.

Партия была проиграна, но смиряться никто не собирался. Надо было срочно предпринимать меры для изменения ситуации в свою пользу. В душе Дианы клокотало негодование, когда она, грациозно подобрав длинную бархатную юбку, направилась к столу, где уже расположились всемогущие братья.

Появились слуги с серебряными чашами, наполненными водой, и льняными полотенцами. Хозяйка и гости молча совершили омовение рук, после чего были поданы первые блюда. Братья ели с жадностью: проголодались после длительной дороги. Диана же едва притрагивалась к блюдам, которые ставились перед ней. Она думала о Генрихе, который впервые, не посоветовавшись с ней, решил проявить самостоятельность. Именно это обстоятельство настораживало и тревожило ее.

Гордо выпрямившись, она взглянула на братьев. Они окунули пальцы в подставленные пажами чаши, вытерли руки полотенцами и тоже выпрямились в креслах. Негодование обострило все их чувства.

Кардинал Карл Лотарингский в бешенстве вскричал:

– Коннетабль победил в этой игре! Его сын Франциск, недавно вернувшийся из плена, назначен губернатором Парижа!

– А его любимый племянник Колиньи после удачных переговоров с императором утвержден губернатором Пикардии! Мы же, вложив свои деньги, не извлекли никаких преимуществ, только проиграли, – возмущался Меченый.

– Что же будем делать на этот раз? – с обычным ледяным спокойствием спросила Диана.

Франциск де Гиз потребовал от герцогини добиться от короля разрыва подписанного в Воселе договора. К требованию брата присоединился и зять Дианы, тоже недавно возвратившийся из плена.

На следующее утро фаворитка поспешила к королю. Четверка лошадей с бешеной скоростью неслась по дороге в Париж, увлекая за собой карету, в которой в глубокой задумчивости сидела Диана де Пуатье. Дорога, казалось, тянулась бесконечно…

К Лувру герцогиня подъехала лишь на закате. Королевский дворец являл собой собрание строений, отражающих архитектурные вкусы разных эпох. Центральный фасад относился к Средневековью. Массивные башни и рвы, наполненные водой, подъемный мост и первая зубчатая стена, украшенная башенками, увидели свет еще при первых Капетингах. Другая стена была выстроена позднее, а между двумя каменными оградами находились площадки для игры в мяч, которой любили забавляться король и его приближенные. При виде роскошной кареты герцогини один из лучников, охраняющих мост, прокричал:

– Дорогу! Дорогу герцогине де Валентинуа, графине д’Альбон, де Сен-Валье.

Пользуясь привилегией, предоставлявшейся только принцам крови, Диана въехала в карете в парадный двор и вышла лишь у дверей, ведущих в покои короля. Охранявшие дворец изнутри швейцарцы отдали честь герцогине, и Диана поднялась по лестнице в покои Генриха.

В порыве гнева она допустила оплошность: подвергла резкой критике договор и слишком уж часто упоминала и восхваляла Гизов.

– Ваше Величество, немедленно отдайте приказ возобновить военные действия, – приказала она в заключение.

На сей раз Генрих II впервые не на шутку рассердился. Он сухо ответил Диане, что ни в чьих советах не нуждается.

От неожиданности Диана де Пуатье лишилась дара речи. Губы ее задрожали, но, быстро взяв себя в руки, она с достоинством произнесла:

– Сир, хочу вас предупредить, что вы не скоро вновь увидите меня.

И ушла, как богиня.

Король, сам удивленный тем, что содеял, пребывал какое-то время в растерянности, потом улыбнулся: поведение Дианы возвращало ему свободу, пусть короткую, но весьма увлекательную.

Он тут же встал, вышел из своих апартаментов и бодрым шагом направился в покои жены, ведь там с некоторых пор пребывали прекрасные девы, которых галантные кавалеры двора называли «летучим эскадроном» королевы. «Девы столь соблазнительны, что могут зажечь огонь в ком угодно, – по достоинству оценил замысел Екатерины король. – Пока они просто развлекают королеву и ее ближайшее окружение, но со временем вполне смогут играть на политической арене важную роль…» Он с удовольствием вспомнил, как во время празднеств по случаю подписания Восельского договора эти неотразимые матроны и девицы следовали по улицам Парижа за королевой верхом на великолепных иноходцах и пленяли взоры сиянием молодости, красоты и роскошных ярких нарядов. Шляпы их, украшенные великолепными перьями, взлетая вверх и паря вслед за несущимися всадницами, словно взывали к миру и праздникам любви и наслаждений.

После ухода Дианы Генрих впервые порадовался, что в свое время по настоятельной просьбе жены нарушил правила, установленные при дворе по указанию фаворитки и отменившие пышность нарядов, блеск и излишество драгоценностей, резко сократившие количество фрейлин, особенно молодых. Но Екатерина сумела убедить его в необходимости увеличения праздников и привлечения ко двору красивых девушек из знатных семей. И тогда он нехотя согласился, а теперь радовался, что супруга оказалась права. Среди прелестных дам была очаровательная баронесса Николь де Савиньи, которую он заприметил несколькими днями ранее.

Паж услужливо распахнул перед королем двери апартаментов королевы, и Генрих тут же очутился в настоящем райском саду, в центре которого на троне восседала сильно располневшая после очередных родов Екатерина и рядом с ней блистающий при дворе Пьер де Ронсар, которого королева приблизила к себе после трагической смерти Франциска, старшего брата Генриха.

Генрих также благоволил поэту, несколько лет безнадежно влюбленному в прекрасную Кассандру Сальвиати. Очаровательная блондинка с карими глазами пленила юного поэта своим голосом: она выразительно исполняла его сонеты, аккомпанируя себе на лютне. Ее отец, один из процветающих флорентийских банкиров, входил в круг людей, пользующихся особым доверием Екатерины и ее кузенов братьев Строцци. Прекрасная Кассандра вышла замуж. Что поделать!.. Зато, как Петрарка Лауру, поэт воспел свою красавицу в чудесных сонетах, которыми зачитывались во всех замках королевства. Благодаря неразделенной любви, Ронсар сделался знаменитым!.. Теперь он вновь продолжил карьеру влюбленного. Предметом его страсти стала Мария Дюпен, крестьянка, которую ранним майским утром он встретил на берегу Луары. Теперь ей он посвящал свои стихи, полные пылких чувств и любви к природе, мечтал возвести храм, изобразив Марию и себя в образах античных богов.

Возле Екатерины и Ронсара, словно в гареме султана, на подушках, веером разложенных на ковре, сидели красавицы, восторженно взирающие на поэта Жоашена дю Белле, друга и ровесника Ронсара, который вдохновенно читал свои стихи.

Генрих скользнул взглядом по лицам див и остановил свой взор на юной Николь де Савиньи, на лице которой застыло мечтательное выражение, ибо она внимала поэту, а поэты при французском дворе всегда пользовались и любовью, и почитанием, особенно у прекрасных дам.

Король замер и тоже стал прислушиваться к словам поэта.

Кто влюбчив, тот хвалы возлюбленной поет;

Кто выше ставит честь, тот воспевает славу;

Кто служит королю – поет его державу,

Монаршим милостям ведя ревнивый счет.

Генрих снисходительно улыбнулся, глядя на невзрачного, худощавого, восторженного поэта. Славу дю Белле, в отличие от Ронсара, воспевающего любовь, принесли опусы «Хвала Генриху II» и «Королевская роща», хотя сонеты поэта в честь Оливии, предмета его платонической любви, ласкали слух и вызывали томление в сердцах многих юношей и девиц. Однако успех в обществе, что к поэту, что к другим придворным приходит, в основном, за хвалу монарху.

Заметив Генриха, королева легким взмахом руки прервала поэта.

– Присоединяйтесь к нам, Ваше Величество! – обрадовалась она.

Красавицы мгновенно поднялись и присели в грациозных реверансах.

Король улыбнулся, занял место рядом с королевой и кивнул красавицам, чтобы они вернулись на свои места.

Мечтательные глаза Жоашена дю Белле задумчиво смотрели на короля, и Генрих сразу же проникся к нему симпатией.

– Мне нравятся ваши стихи, сеньор, особенно вот это четверостишие:

Кто музам отдал жизнь, тот славит их полет;

Кто доблестен, твердит о доблестях по праву;

Кто возлюбил вино, поет вина отраву,

А кто мечтателен, тот сказки создает.

Выразительно, не сводя глаз со своей новой избранницы, продекламировал король продолжение сонета дю Белле, вызвав умиление у дам и восторг у королевы и поэтов, особенно у создателя сонета.

– Несравненные Ронсар и дю Белле решили устроить поэтический турнир? – поинтересовался король у Екатерины.

Заметив, что супругу явно нравится находиться среди ее прелестниц и любимых поэтов, Екатерина несказанно обрадовалась и поспешила ответить:

– Нет, к сожалению, у нас сегодня прощальный вечер.

– Прощальный? С кем вы решили попрощаться? – удивился король.

– С нашим замечательным поэтом Жоашеном дю Белле. Завтра он отправляется в Рим, сопровождает своего кузена, кардинала Жана дю Белле. Кроме того, Жоашен решил избрать духовную карьеру, хочет стать каноником собора Парижской Богоматери. Но давайте послушаем его сонеты о любви, ибо любовь подарила ему вдохновение и талант.

Заметив выразительные взгляды, которыми обменивались Генрих и Николь де Савиньи, Екатерина приказала своей фрейлине:

– А вы, Николь, аккомпанируйте поэту на лютне.

Баронесса повиновалась. Генрих бросал на нее красноречивые взгляды, стараясь, чтобы их никто не заметил. Но Екатерина видела все…

Николь де Савиньи была прелестна и молода. Образ Дианы становился все более блеклым, хотя и не исчезал полностью…

На следующий день после окончания утомительных аудиенций Генрих заторопился к молодой фрейлине королевы.

Николь де Савиньи была у себя. Увидев короля, она сделала вид, что удивилась, хотя уже вчера поняла, что понравилась государю и он наверняка будет искать встречи с ней… Только не предполагала, что так быстро…

– О, Ваше Величество! – пробормотала, заикаясь, Николь вне себя от радости. – Возможно ли это? Я и заподозрить не могла, что вы… Неужели это не сон?..

– О нет, это, к счастью для нас обоих, действительность! – поспешно проговорил Генрих, взял ее за руку и без лишних разговоров подвел к кровати.

Через три часа король спустился к обеду, с удивлением обнаружив во время десерта, что думает не о молоденькой баронессе, а о своей богине, что безумная любовь к Диане не отпускает его, что богиня вновь настойчиво овладевает не только его мыслями, но и сердцем.

Несколько дней подряд он посещал перед обедом Николь де Савиньи, ждущую его со все возрастающим нетерпением, но однажды, оставив баронессу счастливой и оплодотворенной, понял, что эта связь не должна более иметь продолжения, ибо несравненная Диана, вовремя предупрежденная своими личными остроглазыми осведомителями, явилась к королю и одной улыбкой мгновенно сумела вернуть себе всю нежность любовника. И именно он, а не она, как всегда извинился.

– Я счастлив, что ты наконец вернулась, я так соскучился, я так несчастен, – робко произнес Генрих.

– Сядь рядом со мной, расскажи, что делает тебя несчастным? – проникновенно спросила она.

– Ты, наверняка, уже обо всем знаешь, Диана. Поверь, я не понимаю, что со мной иногда происходит.

Она нежно обхватила его голову руками, поцеловала, с участием заглянула в глаза и, как бы между прочим, поинтересовалась:

– Ты любишь эту женщину?

– Я люблю только одну женщину, тебя, моя несравненная богиня. И буду любить всю жизнь.

Глядя на Диану, сраженный, как всегда, ее немеркнущей красотой, Генрих недоумевал, что он мог найти в Николь де Савиньи. Разве кто-нибудь на свете мог сравниться с Дианой де Пуатье?

– Тогда тем более нет причин для печали, – улыбнулась она ему. – Теперь ты окончательно убедился, что для тебя и для меня существует только одна любовь, ибо мы с тобой единое целое.

Генрих успокоился, увидев, что несравненная Диана поняла и простила его, даже не рассердилась, что он обрел временное убежище. Их любовь не была чисто плотской. Они оба знали это. И в этом была немеркнущая сила их любви.

Диана тотчас же вернулась к своему рыцарю.

Вновь разбудив королевские страсти, вновь заняв свой пьедестал, фаворитка, подстрекаемая Гизами, вынашивала одну лишь мысль: вырвать у короля согласие немедленно взяться за оружие. Ее аргументы, что нельзя лишать младших детей герцогств и королевств, которые они могут получить по ту сторону гор, были столь убедительными, что, наслушавшись речей своей любовницы, Генрих стал испытывать угрызения совести и упрекать коннетабля в политической недальновидности.

Монморанси яростно защищался, отстаивал свои взгляды о необходимости сохранения мира, ссылаясь на народные бедствия и взывая к экономии средств.

В этом запутанном клубке дворцовых интриг сторонники мира считали, что Анн де Монморанси благодаря своему практическому уму, пожалуй, самый здравомыслящий политик в королевстве.

Удача вскоре вновь повернулась в сторону фаворитки и ее единомышленников, среди которых была на этот раз и Екатерина, не оставляющая надежды на сохранение позиций французской короны в Италии. Интересы фаворитки совпадали с интересами королевы, которая мечтала закрепить итальянские герцогства за своими сыновьями. Екатерина знала, что у нее больше не будет детей. В этом году она родила двойню – маленькая Жанна умерла через несколько часов после своего появления на свет, Виктория пережила свою сестру на несколько месяцев. Теперь Екатерина могла отдохнуть от родов. Она потеряла троих детей, но из семи оставшихся четверо были мальчиками, и об их будущем заботиться нужно было заранее.

Новости, которые приходили с родины королевы, давали надежду на то, что скоро ее мужественный кузен Пьеро Строцци вновь понадобится на полуострове.

Умер папа Юлий III. Все это было на руку разжигателям войны.

На папский престол взошел восьмидесятилетний кардинал Караффа – Павел IV – неистовый враг Испании.

С первых же дней своего правления папа Павел IV упорно предпринимал попытки спровоцировать войну с Испанией, и он в этом преуспел.

1 сентября 1556 года герцог Альба, вице-король Неаполя, вторгся в папские владения с огромным войском.

Став единоличным вершителем дел империи, Филипп II тут же проявил свой истинный характер – вдумчивый, методичный и суровый. Он тщательно изучал донесения, приходившие из Рима, и не собирался проявлять ни малейшего снисхождения.

Разгневанный папа обозвал его «гнилым отростком христианства» и «мелким негодяем».

Герцог Альба неумолимо продолжал двигаться к Риму.

Перепуганный Павел IV тотчас же, ссылаясь на недавно заключенный договор, потребовал помощи от французов.

На полном пререканий Королевском совете, который заседал в полном составе, схлестнулись в неистовом состязании Монморанси и Гизы, каждый исступленно отстаивал свою точку зрения.

– Сейчас нельзя действовать очертя голову, – убеждал собравшихся членов совета Монморанси. – Необходимо закрепить позиции достойного, почетного и столь долгожданного для Франции мира. Внутренние дела, отнюдь не блестящее состояние финансов, разрастающееся с каждым днем, словно злокачественная опухоль, влияние протестантов, грозящее подорвать интересы религии, заслуживают сейчас большего внимания и во сто крат важнее, чем развязывание новой войны.

Выступление коннетабля возмутило Гизов и их сторонников. Кардинал Карл Лотарингский обосновал необходимость прийти на помощь понтифику против возрастающего с каждым днем могущества двух августейших супругов: короля Испании Филиппа II и королевы Англии Марии Тюдор.

– Ваше Величество, заверяю вас, что настало время, когда рассудительные дипломаты должны уступить место решительным и мужественным полководцам, – уверял Меченый.

Сторонники Гизов, составлявшие большинство советников короля, дали свое согласие на нарушение перемирия.

Монморанси не отступал.

– Папа стар, а казна почти пуста. Если Его Святейшество умрет, то вся тяжесть войны, огромные расходы, способные разорить кого угодно, лягут на плечи Франции. И этот шаг, я имею в виду возобновление крупномасштабной войны, поставит Королевство лилий на край гибели.

Но никто не стал прислушиваться к его зловещим предсказаниям.

На сей раз Диана де Пуатье действовала столь ловко, что Генрих II внял ее доводам и в октябре перемирие было нарушено.

Принимая это важное решение, Генрих пренебрег доводами своего наставника Монморанси, резко осуждавшего возобновление войны. Воинствующая партия Гизов одержала полную победу. Екатерина радовалась, ибо рассчитывала извлечь выгоду из новой кампании Пьеро Строцци и вернуть себе тосканские владения, а также герцогство Урбино.

Пьеро Строцци срочно прибыл в Париж и, не медля, отправился в Лувр. Представившись сначала коннетаблю, затем королю, маршал отправился в апартаменты кузины. Она как раз собиралась ужинать. Увидев Пьеро, Екатерина, забыв об этикете, вскочила и порывисто обняла его. Она была счастлива видеть кузена, пусть не победителем, зато живым и здоровым. Сразу же после ужина Екатерина вместе с королем начала изучать план предстоящей кампании, разработанный Пьеро и Франциском де Гизом. По плану Меченый должен был отойти в Ломбардию, Строцци встать на страже папства, а Блэз де Монлюк защищать Тоскану. Этот план позволял надолго упрочить французское влияние в Италии и закрепить итальянские владения за королевскими детьми.

14 ноября герцог Франциск де Гиз выехал в Пьемонт, где собиралась армия, которая должна была выступить на помощь папе. В задачи армии входило также завоевание для одного из сыновей Генриха II и Екатерины Медичи Неаполитанского королевства.

Шествие французской армии было почти триумфальным.

Перебравшись через Альпы на следующий день после Рождества, Франциск де Гиз вошел в Турин. Оттуда он направился в герцогство Миланское и захватил Валенцу. Герцог собирался остановить продвижение своей армии к Риму и овладеть герцогством Миланским. Но кардинал Лотарингский и герцогиня де Валентинуа устами короля напомнили ему, что в первую очередь необходимо спасти от испанской угрозы папу, который подтвердил дружеские симпатии к Франции, назначив в ходе очередного выдвижения кардиналов четырех французов, притом что всего избранников было десять.

Однако никакой военной помощи, обещанной французам, папа не оказывал.

Герцог, не получив ожидаемых подкреплений, вынужден был позорно отступить: его солдаты, ослабленные болезнями, были не в состоянии драться с испанцами; швейцарские наемники, отправленные ему на помощь герцогом Феррарским, были уничтожены войсками сторонников герцога Альбы; другие фронты в Пьемонте и Сиене нельзя было оголять.

Будущее итальянских планов Франции выглядело изрядно скомпрометированным.

В это время испанцы очень удачно воспользовались тем, что основные силы королевской армии находились в Италии.

6. Королева спасает Францию

Будучи крайне суеверной, Екатерина верила, что звезды предсказывают все важные события, и Диана и король разделяли ее мнение. В самом начале марта 1557 года в течение двенадцати дней небо над Европой озаряла необычайно яркая комета. Она двигалась к восьмому градусу зодиакального созвездия Весов.

В монастыре Святого Юста Карл V расценил этот небесный феномен как указание на то, что грядущий год будет весьма пагубным для его давнего врага Франции.

Екатерина научилась смотреть в глаза почти любой реальной опасности, но трепетала перед таинственным влиянием звезд.

Теперь, когда она стала королевой Франции и в результате побед французской армии в Италии, в которые она верила и о которых молилась каждый день, может появиться одно из самых могущественных государств, по звездам выходило, что Франция стоит на пороге невиданной катастрофы.

Целыми днями Екатерина, вновь назначенная регентшей, обсуждала с советниками события в Италии, которые в действительности оказались менее успешными, чем предполагалось.

Привычка к строгому контролю чувств заставляла королеву одерживать верх над эмоциями, и, предчувствуя недоброе, вечерами она уединялась в своем кабинете и писала одно письмо за другим братьям Строцци и своим друзьям в Италии: Пьеро предупреждала, что комета предвещает недоброе и надо быть предельно осторожным, ибо его жизнь слишком много значит для нее, и, главное, напоминала, что именно от него во многом зависит будущее их родины; Робера умоляла переговорить с банкирами и оказать необходимую помощь армии; Лоренцо поздравляла с получением кардинальской шапки, и, зная, что он по-прежнему не доверяет папе, просила сообщать обо всех важных событиях, происходящих в Ватикане, и напоминала, что престарелый папа, прозорливый и хитроумный интриган, в качестве врага может быть весьма опасен; могущественных друзей убеждала в необходимости оказывать помощь французам, находящимся сейчас в Италии, ибо преданность в дружбе означает, что становишься вдвое сильнее в борьбе против общего врага, коим является сейчас Испания. Едва закончив одно письмо, она принималась за следующее.

Активное участие в делах королевства в эти дни разбудило в Екатерине необыкновенную трудоспособность и чувство ответственности за свои деяния. Оставалось лишь только получить возможность проявить их в полную силу.

Новый король Испании Филипп II, уязвленный вероломством Генриха II, в то время, когда герцог Франциск де Гиз проводил в Италии военную кампанию, стянул войска к границе с Артуа и внезапно вторгся во Францию.

Массы захватчиков хлынули на северные дороги. И каждая встреча с ними оказывалась роковой для каждого, кто встречался им на пути и попадал в их поле зрения. Пронзительные вопли и жалобные стоны раненых неслись по дорогам и висели в воздухе. Мученики, среди которых большинство составляли женщины, дети и старики, корчась от невыносимой боли, лежали на земле под палящими лучами августовского солнца, моля о смерти и завидуя погибшим.

Перед этой мрачной картиной даже самые доблестные сердца теряли мужество, а самые жестокосердные – безразличие к человеческим страданиям.

На земле Франции вновь текла кровь, клокотала ярость, клубилась удушливыми облаками пыль, поднятая тысячами вражеских ног. Военная лихорадка сотрясала северные провинции Франции и приближалась к самому сердцу государства – Парижу.

Войсками испанцев руководил молодой генерал Филипп Эммануэль, герцог Савойский, талантливый полководец, сердце которого было одержимо жаждой мести и непреклонным намерением вернуть владения, конфискованные ненавистным родом Валуа. Этот хитрый и жестокий стратег, прозванный Железной Головой, убедил Филиппа II временно остановить военные операции в Италии и перебросить часть самых боеспособных и проверенных в боях войск во Францию.

В эти дни испанского нашествия мужественный Гаспар де Колиньи немедленно отправился в Сен-Кантен с небольшим отрядом патриотов из семисот человек, чтобы задержать продвижение вражеской армии к Парижу. Это был поистине героический поступок! Ведь патриоты, которых Бог в отличие от бесчестной Дианы де Пуатье одарил добродетелями, по своей воле отправлялись в ад войны.

Задача перед полководцем стояла крайне трудная: большинство жителей старинного города не видели ни малейшей возможности отстоять его у превосходящих во много раз сил противника и были убеждены, что город падет с первым приступом неприятеля, роптали, ибо подавляющее большинство было уверено, что лучше сдаться и сохранить город. Лишения горожан не оставляли им ни малейшей надежды на победу. Полководцу необходимо было в первую очередь победить внутреннего врага, заставить людей поверить, что только от их мужества зависит победа Франции.

Людей для выполнения такой трудной задачи, как оборона города, у Колиньи было недостаточно, но с ним пришли испытанные в боях храбрецы.

Гаспар де Колиньи убедил горожан, что, продержавшись несколько дней, мужественно обороняя город, они спасут то, что необходимо спасти, – отечество.

Полководец заверил жителей, что к городу на подмогу спешит коннетабль, спешно собирающий войско для отражения внезапного нападения испанцев. Для самого Колиньи это было не слишком большим утешением, так как он хорошо знал, что осмотрительный Монморанси, не ожидавший столь стремительного нападения испанцев и не готовый к этому, конечно же, в силу преклонного возраста уже утратил силу и быстроту решений воителя, но, что поделать, талантливые полководцы находились в эти трагические дни в Италии.

Монморанси, не колеблясь, лично отправился на выручку осажденного Сен-Кантена. И на этот раз он решил прибегнуть к своему излюбленному старому военному трюку – развязать мнимое сражение недалеко от города и таким образом отвлечь внимание испанцев и сокрушить их.

Хитрость старого вояки разгадал молодой, но опытный полководец герцог Савойский, недаром прозванный Железной Головой. В тот момент, когда Монморанси с большим опозданием приказал отступать, его войска уже находились в окружении сорока тысяч солдат противника. Французы мужественно отходили и вскоре оказались в засаде. Проверенный многими прежними битвами маневр коннетабля обернулся против него самого.

Старый, закаленный в боях воин, продолжая сохранять самообладание и достоинство, приказал:

– Солдаты! Если любовь к родине горит в ваших сердцах таким же пламенем, как и в моем, вы не должны сдаваться. Да здравствует король Генрих II! Да здравствует Франция!

Этот убеленный сединой военачальник, одержавший не одну блестящую победу, потерпел на равнине Лизероля сокрушительное поражение.

Монморанси не был убит, но был ранен и взят в плен, а с ним шесть тысяч человек – офицеры, генералы, солдаты, что не полегли на поле брани. Среди них оказался и ближайший друг короля, маршал де Сент-Андре. Три тысячи трупов и пять тысяч раненных, в которых едва теплилась жизнь, остались на равнине.

Для Франции это была полная катастрофа. Ничто более не мешало испанскому королю Филиппу II идти прямо на Париж и диктовать французскому королю Генриху II свою волю.

Всеобщее смятение охватило королевство.

Племянник коннетабля Гаспар де Колиньи, продолжающий оборонять Сен-Кантен, поклялся искупить ошибку своего дяди и скорее похоронить себя под развалинами крепости, чем сдать ее. Необходимо было хоть на несколько дней задержать наступление врага.

Напуганные парижане спешили покинуть город. Началось массовое переселение ближе к противоположному краю государства, в провинции, подальше от испанских войск. Франция, казалось, погибла… Все плакали…

Генрих, как только ему сообщили о полном разгроме армии и о том, что в лагерь вернулось лишь сто пеших солдат, сразу же оказался раздавлен этим ужасным позором. В этом испытании он не нашел поддержки у своей любовницы. Диана де Пуатье злорадствовала по поводу пленения Монморанси.

Обезумевший двор, предвидя страшную катастрофу, метался из одного замка в другой. Все предвещало конец.

Двор поспешно был эвакуирован в Сен-Жермен.

В этом хаосе только королева демонстрировала спокойствие, хотя и ее потрясла постигшая Францию беда. Грозившая Парижу опасность причиняла ей боль. Она ясно сознавала, что столицу и в первую очередь короля необходимо срочно вывести из состояния смятения и страха, в противном случае погибнет все государство. Этот разгром поставил короля и правительство в очень трудное положение: необходимо было предпринять чрезвычайно большие усилия, чтобы собрать средства для создания новой армии. Королева со своей флорентийской проницательностью решила взять эту миссию на себя.

Екатерина торопилась нанести визит королю. Она застала Генриха в состоянии полной растерянности и беспокойства. Он расхаживал по своему кабинету от двери до окна и обратно. Насупленные брови придавали взгляду его глаз мрачное выражение.

Генрих резко остановился и посмотрел на вошедшую супругу. Екатерина была ошеломлена тем выражением ужаса, которое прочла в глазах супруга. Буквально с порога, чтобы вывести мужа из подавленного состояния и вселить в него уверенность, что еще не поздно спасти ситуацию, она решительно и убежденно произнесла:

– Ваше Величество, сейчас нет времени для страха и растерянности. История, как вам хорошо должно быть известно, знает сражения, которые, будучи на три четверти проигранными, вдруг оказывались выигранными. Один крохотный камешек иногда в состоянии разрушить самое мощное орудие.

Едва услышав уверенный голос жены, Генрих сделался пурпурно-красным, постоял еще мгновение и, чувствуя, что вот-вот упадет от охватившего его бессилия, опустился в кресло возле окна, воскликнув:

– Мадам, вы коснулись открытой раны!.. Какая ужасная катастрофа!.. Положение безнадежное!.. Если бы я мог хоть что-нибудь изменить!..

– Можете!.. И должны!.. Гаспар де Колиньи еще бесстрашно держит оборону Сен-Кантена!.. У него действительно безвыходное положение, но он не сдается… Дает вам время собраться с силами!.. И времени этого, к сожалению, очень мало…

– О, Сен-Кантен! – простонал от природы нерешительный Генрих. – Если бы Колиньи продержался до возвращения де Гиза. Но это невозможно. Крепостные стены почти разрушены. Колиньи не продержится, погибнет или будет взят в плен, как мои дорогие Монморанси и Сент-Андре… Как только падет Сен-Кантен, враг ринется на Париж! И через три дня будет здесь…

С неожиданной теплотой Екатерина вспомнила о Монморанси. В эти минуты она думала о нем не как о своем враге, а как о патриоте Франции и полководце, попавшем в плен.

– Сир, вам что-нибудь известно о здоровье коннетабля?

– Пока, к сожалению, ничего. Я тревожусь за него и за всех, кто с ним.

Генрих снова поник головой, обреченно спросил:

– Что делать, Катрин?

– Сир, ради спасения Франции, ради спасения вашего верного наставника и всех, кто вместе с ним попал в плен, мы обязаны действовать, а не предаваться отчаянию. Я уверена, Гаспар де Колиньи еще продержится несколько дней. Все жители города на его стороне, все восхищаются его мужеством. И пока Сен-Кантен не захвачен врагом, мы не имеем права упустить на этот раз свой шанс к победе, хоть этот шанс на первый взгляд и ничтожно мал. Вы спрашиваете меня, что делать? Во-первых, срочно запретить распространять слухи, что война проиграна. Она не проиграна. У нас еще есть время. Надо вселить в людей уверенность в нашей победе.

Впервые Генрих почувствовал, что несказанно рад внезапному приходу жены, рад, что в эти трагические в его жизни минуты она рядом с ним и вселяет в него веру. Она говорила так весомо, так решительно, что он с удивлением почувствовал: она вливает в него силу, энергию, возвращает веру в то, что еще есть выход, что еще не все потеряно.

– Катрин, какой талисман ты принесла с собой, если так быстро сумела изменить мое настроение? – он неожиданно перешел с официального тона на доверительный, стал разговаривать с ней, как с женой, а не с королевой на приемах послов. – Я никогда не думал, что ты такой смелый политик. Знаешь, мне пришла в голову одна мысль.

– Какая, Анри?

– Необходимо найти блестящего оратора и обратиться к жадным и строптивым буржуа за деньгами для срочного создания новой армии. Но ситуация крайне сложная. Боюсь никто не захочет раскошелиться и потерять деньги. Никто не верит в победу.

Екатерину охватила радость, что ее замысел совпал с желанием Генриха. Только она и Диана де Пуатье знали, что он не был в состоянии сформулировать свой замысел и потребовать его исполнения без чьей-либо помощи. И в этот самый трагический в его жизни момент она, а не любовница, пришла ему на помощь.

– Я сама думала об этом и пришла к тебе, чтобы переговорить именно на эту тему, – поспешила сообщить она.

– Ты знаешь человека, который возьмется убедить толстосумов? – обрадовался Генрих.

– Да, знаю одного, – ответила она, загадочно улыбнувшись.

– Кто он?

– Это я, ваша жена, сир! – скромно произнесла она.

– Ты? – растерялся Генрих.

– Да, я… Мне нравятся трудные поручения, которые не по силам другим.

– Вы согласны? – переспросил ошеломленный услышанным король, снова переходя на деловой тон. – Вы сами хотите пойти в парламент? И не боитесь, что вам откажут в вашей просьбе и вы, королева, потерпите неудачу?

– Постараюсь победить!.. При опасности, которая сейчас существует, ничья помощь не может быть лишней и бесполезной. Я пришла к вам, Ваше Величество, чтобы предложить свои скромные услуги, исполнить свой долг, ибо мы все обязаны достойно служить вам и королевству. Я постараюсь выполнить свой долг и совершить то, на что большинство ваших подданных, к сожалению, в данный критический для государства момент неспособны.

– Катрин, – вскричал Генрих, – если тебе удастся уговорить буржуа, я буду вечно признателен тебе. Значит, ты едешь?

– Еду. Завтра же.

В этот опасный для королевства период Генрих ощутил особую признательность к Екатерине за ее визит к нему и искреннее желание спасти Францию от позора и окончательного поражения.

Екатерина, возвратившись в свои апартаменты, отдала приказания все подготовить к отъезду в Париж, назначенный ею на раннее утро следующего дня. Фрейлинам она наказала предупредить дочерей, Елизавету и Клод, сестру короля Маргариту, принцесс и нескольких знатных дам, о том, что нужно немедленно собираться в дорогу. Герцогини де Валентинуа среди них не было. Поистине тяжелое бремя возложила Екатерина на свои плечи. Даже сама мысль об ответственности за судьбу Франции вызывала у нее невольный трепет. Но в этой победе королева не сомневалась.

13 августа Екатерина приехала в охваченный паникой Париж. Весь народ в один голос проклинал кардинала, фаворитку и их союзников, которые разожгли войну, нарушив на редкость благоприятный для Франции Восельский договор, и коннетабля, который ее проиграл.

Королева величественно вошла в зал парламента, где собрались исключительно именитые буржуа города, в сопровождении двух дочерей, принцесс крови и придворных дам. Все были одеты в траурные одежды. Это впечатляло и придавало особую торжественность и значимость происходящему. В манере королевы держаться ощущалось такое мужество, достоинство и, главное, спокойствие, что в зале сразу смолкли перешептывания и воцарилась тишина. Она приковала к себе внимание и завоевала доверие даже тех недоброжелателей, которые презирали ее, как чужестранку, и считали ничтожеством. Появление королевы в парламенте в дни всеобщего смятения явилось для всех неожиданностью.

Взволнованная, привыкшая с детства к речам ораторов Древнего Рима и знающая многие из этих речей наизусть, она сама была превосходным оратором с великолепно поставленным голосом, тщательно подготовила свою речь и некоторые наиболее эмоциональные фразы выучила наизусть. Времени у нее было мало, но блестящая память никогда не подводила Екатерину.

– Дорогие сограждане! Я взываю к вашим сердцам! – проникновенно начала свою речь королева. – Пусть ваши деяния превратятся в славное служение Отечеству, находящемуся сейчас в опасности, и принесут нам победу над врагом, который не сегодня-завтра может подойти к крепостным стенам Парижа. Мы обязаны сохранить столицу и спасти государство. Франция не должна еще раз пережить позор тяжелейшего поражения, которое постигло наше великое королевство в битве при Пуатье в 1356 году и в сражении при Азенкуре в 1415 году. Неужели вы, которые можете сейчас спасти Отечество, не протяните ему руку помощи? Ваше молчание, друзья, подтверждает, что вы поняли меня. Если любовь к Франции горит в ваших сердцах, то вы не должны отдать ее на растерзание испанцам. Принесите пользу Отечеству! И ваши дети и внуки будут гордиться вами! – ничего не требуя, королева умоляла: – Необходимо вооружить добровольцев, организовать оборону, пока не подойдет армия, вызванная из Италии. Помогите королю деньгами, необходимыми для снаряжения десяти тысяч пехотинцев.

От переполнявшего ее волнения Екатерина заплакала и закончила свою речь срывающимся от волнения голосом:

– Да здравствует Франция!

Слезы королевы потрясли всех. Все прослезились вместе с ней, и восхищение, вызванное ею, восстановило спокойствие и доверие. Ее патетическая речь была услышана, дошла до каждого сердца и сплотила людей. Все сошлись в едином мнении:

– Бог одарил нашу королеву мудростью!

– И благоразумием!

– Наша королева способна управлять государством!

– Мы не должны скупиться!

Без обсуждения собравшиеся дали согласие на срочный сбор трехсот тысяч ливров, при этом никого не освобождая от повинности.

Это решение было первым успехом ораторского искусства королевы. Екатерина торжествовала победу. Она впервые поверила в свои силы.

Через два дня испанцы разгромили Сен-Кантен и захватили в плен ставшего легендарным героем адмирала Гаспара де Колиньи. В тот последний день падения города он проявил невиданную отвагу, доказал, что в человеке таятся неисчерпаемые силы, могучая воля. Он думал не об опасностях и смерти, а только о спасении отечества. Раненый, он поднимал солдат на бой. Его видели повсюду, где разгоралась наиболее яростная схватка. Сен-Кантен после семнадцати дней осады и одиннадцати штурмов пал со славою. Победа над Сен-Кантеном, благодаря Гаспару де Колиньи дорого обошлась испанцам.

Испанская армия находилась в трех днях ходьбы от лишенного почти всякой защиты Парижа.

Париж застыл в тревожном ожидании, спешно готовясь к обороне.

От самого худшего Францию спасло чудо. Филипп II не использовал шанс, чтобы создать мировую монархическую гегемонию. Невзирая на мольбы Филиппа Эммануэля, испанский король медлил с захватом Парижа. Главной причиной было нежелание, чтобы слава победоносного полководца, герцога Савойского, затмила его королевское величие. Испанские войска неподвижно стояли перед несколькими укрепленными крепостями.

Филипп II потерял драгоценное время, чем Генрих II не замедлил воспользоваться для организации обороны на деньги, быстро собранные благодаря вмешательству королевы Франции.

Столица была спасена.

Испанцам не удалось продвинуться дальше Сен-Кантена, их армии были отозваны: деньги, добытые королевой для противостояния грозному врагу, спасли Францию от постыдного поражения.

В это время в Италии стало очевидно, что ни в Неаполитанском королевстве, ни на границе Тосканы, Франция еще долго не сможет вести наступательные действия.

Оценив создавшееся положение, папа Павел IV в середине сентября решил отказаться от выраженного им недоверия королю Испании и его сторонникам, чтобы остановить победоносное продвижение войск герцога Альбы к Риму. Понтифик также изъявил согласие разорвать союз с Францией. Удовлетворенный таким решением, король Испании обещал вернуть Папской области захваченные земли, а также недавно оккупированные города и крепости. Испанское иго, которое Павел IV надеялся стряхнуть, поработило Италию больше, чем когда-либо.

Звезда Гизов внезапно потухла. Подобное унижение для клана было поистине нестерпимым.

Достигнув крайнего предела неудач, Меченый, не привыкший сдаваться, решил повернуть колесо фортуны в свою сторону и для начала продемонстрировал свои исключительные организаторские способности.

Прежде чем сесть на корабль, который должен был доставить его во Францию, он послал знаменосцев в Тоскану, дабы обеспечить охрану сиенских городов, все еще удерживаемых Францией. Основную часть армии он передал своему брату герцогу д’Омалю с приказом немедленно доставить ее во Францию. Сам же по дороге домой отвоевал на Корсике порты, захваченные генуэзцами.

Прибытие Меченого в начале октября в Сен-Жермен было встречено всеобщим ликованием.

Раскрыв объятия вернувшемуся с войны полководцу, король воскликнул:

– Никогда ни один господин не был столь же доволен своим слугою, как я вами.

Тепло королевского приема было подернуто грустью. Королева скорбела об утраченных иллюзиях, ей оставалось смириться с мыслью, что итальянское наследство потеряно для нее безвозвратно.

В отсутствие плененного Монморанси король назначил Франциска де Гиза главнокомандующим, наделив его всеми полномочиями в вопросах как гражданского, так и военного характера. Герцогиня де Валентинуа делала ставку на любовь короля и на то, что военная удача вернется в лагерь Гизов.

Члены воинствующего клана посчитали, что власть отныне в их руках.

Несмотря на ужасную нищету и пустоту казны, войско было собрано и вновь готово к походу. Командование было доверено герцогу де Гизу, но цель экспедиции на этот раз устанавливал не он.

Генрих, как следует поразмыслив, испытал угрызения совести и решил, что должен принимать гораздо большее участие в ведении дел в своем королевстве. Пренебрегая мнением совета, король настоял на следовании старому плану Монморанси и Колиньи. Уже давно существовало одно место на карте, которое мешало французам как бельмо в глазу: это был Кале.

Все мысли Генриха II с юности вертелись вокруг Кале. И теперь он вновь думал об этой смелой затее, которая может окончательно вышвырнуть англичан за пределы королевства, но может и окончательно подорвать престиж Франции. И все-таки король решил ввязаться в это опаснейшее предприятие и пойти на риск.

Ровно через три месяца после разгрома испанцами Сен-Кантена французский король, отдав командование герцогу Франциску де Гизу, отправил армию на завоевание этого города, который еще со времени Столетней войны принадлежал Англии, чьим королем-консортом был муж Марии Тюдор, то есть не кто иной, как Филипп II, король Испании.

Французов и короля поддерживала надежда на военное искусство Меченого.

Екатерину также беспокоила осада Кале, но совершенно по иным причинам: взятие Кале, бесспорно, выведет герцога де Гиза на первое место в королевстве.

Безусловно, поражение принесет Франции величайший ущерб, и она будет горько оплакивать его, но победа Меченого принесет королю еще больше несчастий. Честолюбие Гизов безмерно!.. Их главная цель – быть королями над королем!

Но к мнению королевы снова никто не захотел прислушиваться. Екатерина снова была отодвинута на второй план.

Франциск де Гиз был убежден, что он – первый полководец своего времени. Теперь, после неудачного похода в Италию, ему необходимо было убедить в признании своей избранности всю Францию, а для этого срочно загладить все последние поражения в Италии и принести французам новые блестящие убедительные победы.

Только великий подвиг и великая победа могли поднять дух французов и возродить древнюю боевую славу Франции.

Взять Кале, защищенный английской боеспособной армией, неприступными стенами, морем!.. Кале – ключ от Франции! На это требовалась не только смелость, но дерзость и выдающийся талант полководца. И эти мысли особенно вдохновляли Меченого! Ведь славу великих побед приписывают тому, под чьим руководством они были достигнуты.

В возвращении Кале королевству Франциск де Гиз увидел возможность заслужить для себя немеркнущую славу и почести, достойные короля!..

В разгар зимы герцог де Гиз, мастерски организовав осаду, сумел отбить город Кале, попавший в руки англичан в 1347 году. За пять дней он сумел овладеть фортами и крепостью, а потом и городом, который англичане покинули в начале января 1558 года.

Французы, войдя в Кале, захватили богатую добычу, оцениваемую в миллион золотых экю.

Звезда Гизов снова стояла в зените, и Диана де Пуатье, ставшая их родственницей, грелась в лучах славы. Победа имела огромное моральное значение, поскольку англичане наконец-то, по прошествии более чем двухсот лет, были изгнаны с французской земли. Унижение, связанное с их присутствием на ней, закончилось. У Франции был теперь такой надежный защитник, как герцог Франциск де Гиз.

Быстрота, с которой совершилось завоевание, поразила всю Европу. Пошатнувшаяся репутация Франции была восстановлена.

На улицах Парижа люди обнимались, пели и плясали. Стыд, уныние, страх, завладевшие людьми после разгрома Сен-Кантена, рассеялись. На этом всеобщем празднике народ, буржуа, принцы и вельможная знать объединились, чтобы вместе порадоваться поражению англичан и прославить истинного героя королевства – герцога Франциска де Гиза.

– Да здравствует Меченый! – эти слова как клич неслись над городом.

Герцог Франциск де Гиз прекрасно знал, как обращаться с трудовым Парижем, он был его идолом. Екатерина восхищалась его умением подыгрывать толпе.

Любовь народа была необходима клану, ибо хитрый Меченый метил выше, стремился к самой вершине власти. Он и его брат, Карл Лотарингский, чтобы навсегда возвеличить свой род, взойти на ступени, ведущие к трону, настаивали на срочном заключении брака дофина и своей племянницы Марии Стюарт.

Как можно было отказать хоть в чем-нибудь этому спасителю, этому любимцу народа? Даже Диана была потрясена усилением влияния Меченого и пыталась отсрочить заключение брака. Напрасно Екатерина, ссылаясь на слабое здоровье своего четырнадцатилетнего сына, вздыхала, что эта женитьба его убьет. Напрасно вступили в союз королева и фаворитка. Нерешительный король, который тоже не хотел, чтобы церемония состоялась так скоро, не мог отказать герою, который олицетворял мощь государства.

– Эта свадьба должна состояться в ближайшее время, чтобы затем приступить к другим, более неотложным делам, – такое решение принял король вопреки себе самому, супруге и фаворитке.

Во дворце епископа Парижа, где королевская семья и свита провели ночь перед свадебной церемонией, шли последние приготовления к началу торжества. Специально построенная галерея вела от дворца к западному входу в собор Нотр-Дам. Она была украшена гобеленами с вышитыми на них лилиями.

Камеристки в специальных покоях, отведенных для невесты, поправляли складки на ее свадебном платье, завивали локоны в прическе, придавали туалету ту совершенную законченность, какая необходима в королевской семье для столь важного события.

Все совершалось с тщательным соблюдением этикета, принятого при французском дворе.

Кардинал Карл Лотарингский пришел в апартаменты невесты вместе с королем, королевой, принцами и принцессами королевской крови и знатными придворными, чтобы присутствовать при примерке обручальных колец. Когда кольцо было выбрано, дядя невесты лично забрал его, чтобы вручить дофину, поскольку только жених имел право надеть его на палец невесты.

В апартаментах при церемонии примерки колец присутствовали дети принцев и принцесс королевской крови, все королевские дети, кроме жениха – Франциска, которого готовили к церемонии в отдельных покоях.

Король любил детей, а они – его. Среди своих сыновей он заметил сына своей кузины Жанны д’Альбре, королевы Наваррской. Розовощекий, крепкий, пышущий здоровьем мальчуган, ровесник его дочери Маргариты, как завороженный глядел на него.

Генрих улыбнулся.

– Хочешь быть моим сыном?

Непосредственный сын Жанны указал на своего отца, короля Наварры Антуана де Бурбона.

– Вот мой отец!

Все рассмеялись.

– А хотел бы ты стать моим зятем, мужем Маргариты?

Мальчик, не задумываясь, ответил:

– Конечно.

Любимица короля, кокетливая и прелестная Маргарита, фыркнула:

– Вот еще. Только не он.

Королева задумчиво посмотрела на Жанну д’Альбре, в честь матери которой она назвала свою дочь. «А почему бы и нет? – подумала Екатерина. – Вполне может быть».

Жанна д’Альбре тут же про себя решила: «Не думаю, чтобы мой сын когда-нибудь женился на Маргарите Валуа. Недавно, после смерти отца, я перешла в протестантскую веру и не очень-то доверяю королю. С ним надо быть начеку, – он ненавидит протестантов. Главное, чтобы мой сын крепко держался истинной веры».

Наблюдая за сыном Жанны, Екатерина с грустью подумала, как разительно он отличается от всех ее детей.

Болезненность бедного Франциска, который через несколько часов станет супругом очаровательной и кокетливой Марии Стюарт, особенно беспокоила в эти минуты королеву. Дофин был хилым, прыщавым, страдал аденоидами, из-за чего всегда ходил с открытым ртом; кроме того за ухом у него была мокнущая экзема, которую никак не удавалось излечить. Тревога Екатерины за сына росла еще и из-за того, что, в довершение ко всем бедам, юный четырнадцатилетний принц, глубоко огорченный своими недугами, занялся энергичными физическими упражнениями с целью разогреть свою кровь и обрести мужественность ради прекрасных глаз Марии, которую Екатерина недолюбливала с первого дня ее появления при французском дворе. Мария была бы более очаровательной, считала королева, если бы не держалась так самоуверенно. Она как должное принимала поклонение окружающих и думала лишь о своей красоте и обаянии.

С каким восторгом смотрит на нее восьмилетний Карл! Он тоже вызывал тревогу в душе матери. В его детских глазах читалась необузданность нрава, что-то безумное.

Он легко переходил от приступов безудержного, подчас беспричинного смеха к истерике, приступам жестокости, которые с трудом удавалось погасить.

Чтобы отогнать от себя тревожные мысли, Екатерина перевела взгляд на любимого сына, который был на год младше Карла. Как он красив!.. Если бы Генрих был дофином!.. Она подарила своему любимцу нежную улыбку.

Пришло время присоединяться к участникам церемонии.

Колокола собора Нотр-Дам начали свой торжественный звон. К ним присоединились и колокола соседних храмов и монастырей.

Герольды выстроились вдоль двойного оцепления солдат и, обратив к небу трубы с развевающимися вымпелами, громко заиграли торжественную мелодию.

Как только умолкли фанфары, появились конные гвардейцы, рослые, атлетического сложения, в блестящих доспехах. За ними шествовал отряд королевских стрелков, затем следовало духовенство с кадильницами и хоругвями.

Юные девы в белоснежных платьях и венках из живых цветов бросали лилии и розы под ноги красавицы невесты.

Мария Стюарт в белом платье с длинным шлейфом, с золотой короной, украшенной жемчугом и яркими драгоценными камнями, на золотистых волосах была ослепительно хороша! И хотя дофин весь сверкал в украшенном золотом костюме, великолепие одеяния делало его еще более хилым и невзрачным.

За ними следовала королева под красным балдахином в сопровождении французских принцесс. Екатерина в платье из тяжелого шелка изумрудного цвета, осыпанном бриллиантами, казалась огорченной предстоящим торжеством. Ее зоркие глаза наблюдали за Франциском де Гизом, идущим рядом с королем, сопровождавшим невесту. Страшный шрам на лице придавал красивому, мужественному лицу герцога особую значительность, возвышая даже над королем, который был одного роста с Меченым.

Громкие радостные крики сопровождали шествие до входа в собор, где жениха и невесту встречал кардинал Бурбон.

Король сам ввел невесту в собор.

Тысячи свечей, звон колоколов, торжественные песнопения – все это сплеталось в необыкновенной красоты спектакль.

Дофин Франциск и Мария Стюарт опустились на колени на подушечки из красного бархата, обрамленные золотой каймой, и кардинал Бурбон приступил к церемонии бракосочетания.

Жених надел кольцо на палец своей избранницы – дофин Франциск и королева Шотландии Мария Стюарт сочетались браком.

Последовала месса, потом заиграл орган, и брачный договор был вручен королю на подпись. После дофина договор подписала Мария Стюарт.

По окончании обеда и свадебного пира в епископстве двор отправился на ужин во дворец Сите. Городские власти великолепно украсили все залы. Чудесная музыка сопровождала смену блюд. Потом начался новый бал. В зале появились шуты и клоуны. Когда представление закончилось, дети короля и герцогов де Гизов въехали в зал на маленьких лошадках, покрытых позолоченными попонами и запряженных в миниатюрные экипажи, в которых разместились маленькие пилигримы – дети придворных, одетые в яркие одежды. Пилигримы распевали гимны и псалмы в честь новобрачных и их свадьбы.

В этот вечер всех ждал необыкновенный сюрприз: в зал с помощью невидимых тросов, покачиваясь как на волнах, вплыли шесть кораблей, затянутых золотой парчой и пурпурным бархатом, с серебряными парусами – все они создавали иллюзию движения судов по морю. На борту каждого корабля стоял сказочный принц, который, делая круг по залу, выбирал даму и помогал ей подняться на мостик.

Герцог Лотарингский выбрал Клотильду Французскую, король Наваррский – Жанну д’Альбре, свою супругу, герцог де Немур – принцессу Маргариту, сестру короля, принц де Конде – герцогиню де Гиз, король – Марию Стюарт, а дофин – свою мать, королеву.

Все наблюдали за этими двумя парами – красавцем королем и красавицей Марией, некрасивой королевой и ущербным наследником престола.

– Дорогая мама, сегодня – счастливейший день моей жизни, – признался Франциск.

– Люби свою жену и будь счастлив, – улыбнулась сыну Екатерина, и сердце ее переполнила жалость. Она чувствовала, что сын – не жилец на этом свете, так пусть хоть недолго наслаждается любовью и радуется красивым мгновениям жизни.

К ее горлу подкатил комок. Екатерина вспомнила свою свадьбу и веселого великолепного гиганта с добрыми глазами мудреца, короля Франциска I. Сейчас в центре внимания всех присутствующих в зале находился другой Франциск, названный в честь великого деда, но полная противоположность ему. «Мой бедный, несчастный сын!..» – сердце королевы готово было разорваться на части от охватившей ее жалости.

Двадцать четвертого апреля 1558 года королева Шотландии Мария Стюарт стала дофинессой Франции.

Будучи реалисткой, Диана де Пуатье поняла, что необходимо немедленно остановить возрастающее с каждым днем могущество Гизов, выстроенное ее собственными руками, жертвой которого она теперь рисковала оказаться. Надо было срочно подыскать союзника, не уступающего Гизам в своей значительности. После длившегося несколько лет противостояния она вновь решила объединиться с Монморанси, который способствовал возрастанию ее могущества, вновь найти с ним общий язык.

Она не сомневалась, что старый вояка не столько угнетен позором плена, сколько мыслями о своем всесильном сопернике, герцоге Франциске де Гизе.

Вместе с Генрихом, которого с некоторых пор раздражал надменный, умный, быстро принимающий решения, упрямый кардинал Карл Лотарингский, они решили освободить из плена Монморанси и устроить ему достойную торжественную встречу.

Теперь герцогиня восхваляла королю мудрость Анна де Монморанси и за несколько ночей, проведенных с королем, превратила сожаление по его пленению в настоящую тоску от отсутствия пленника рядом.

– Без него, – жаловался теперь король, – дни мне кажутся бесконечными годами.

Спустя несколько дней после женитьбы дофина, Генрих пообещал Диане:

– Я сегодня же отправлю письмо моему любимому другу и наставнику и сообщу, как ты, дорогая, искренне преданна ему, хлопочешь о его возвращении и с нетерпением ждешь этого счастливого дня.

Узнав, что Диана де Пуатье вновь собирается заключить союз с Монморанси, королева также полностью изменила свое поведение.

Ученица Макиавелли не хотела для себя такого же будущего, каким было ее прошлое. Испробовав однажды вкус власти, она решила, что им стоит наслаждаться не от случая к случаю, а постоянно. Видя, что будущее за кланом Гизов, она забыла все обиды и протянула хитрому прелату руку. Гизы, давно разглядевшие в скромнице с застенчивой улыбкой мудрую правительницу, приняли протянутую королевой руку дружбы с радостью и пониманием.

7. Роковая звезда королевы

Празднества заслонили на несколько дней опасность, нависшую над королевством. Но в одно прекрасное весеннее утро пробуждающейся природы французы расстались со своей экзальтацией и поняли, что война продолжается – война, где не было ни победителей, ни побежденных, а были лишь изнуренные люди.

Сразу же после свадьбы дофина, в начале мая, герцог де Гиз представил королю план новой военной кампании. Он задумал атаковать с востока армию Филиппа II, состоявшую из немцев, фламандцев и испанцев.

Военные действия начались с осады Тионвиля.

Меченый находился в самом центре расположения войск, когда во время очередного приступа к нему присоединился маршал Пьеро Строцци. В самый разгар ожесточенной схватки на глазах у Франциска де Гиза любимый кузен королевы, самый близкий ей по духу человек, был ранен из аркебузы в самое сердце.

Франциск де Гиз, высоко ценивший этого отважного бесстрашного воина, соскочил с коня и склонился над умирающим.

– Обеспечьте себе спасение, сеньор, помолитесь Иисусу Христу!

– О каком Иисусе вы мне бормочите, герцог? – воскликнул истекающий кровью маршал. – Я отрицаю Бога. Мой праздник окончен!..

От удивления герцог удвоил усилия:

– Умоляю, вернитесь на путь благочестия. Просите Бога о прощении, ведь вы сейчас предстанете перед Ликом Его.

Сделав последнее усилие, почитатель философии древних римлян возразил:

– Черт возьми, я буду там, куда отправляются все прочие покойники вот уже много-много тысяч лет! Не причиняйте зла королеве! Берегите ее!..

С этими словами Пьеро Строцци покинул землю.

В великой скорби Меченый вскочил на своего коня и продолжил осаду.

Екатерина, не проронив ни слова, выслушала рассказ посланника герцога де Гиза об отважном и поучительном прощании с жизнью ее любимого кузена, в лице которого она потеряла лучшего друга и защитника своих интересов в родной Тоскане. Его гибель означала полный триумф флорентийского тирана Козимо Медичи.

Когда посланец герцога де Гиза вышел, Екатерина с силой, до боли в пальцах, сжала подлокотники кресла.

– Вот и Пьеро нет больше со мной! – глухо выдохнула она из себя, и скупые слезы невольно покатились по ее щекам.

Ей, сильной, мужественной и мудрой, стало не по себе. Взгляд устремился вдаль. Тяжелые воспоминания и думы, как лавина, обрушились на нее: «Почему я родилась под звездой, которая сеет вокруг себя смерть, уносит особенно дорогих для меня людей? Едва успев появиться на свет, я лишилась отца и матери, затем отравили Ипполито, мою первую и самую нежную любовь, нет уже на свете моего заступника, короля Франциска; я похоронила троих своих крошечных детей, а теперь вот и Пьеро, самый мой надежный защитник, покинул меня. Кто теперь поднимет голос в мою защиту? Иногда мне кажется, что Генрих сторонится меня, потому что я порождаю вокруг себя несчастья. Но с судьбой я бороться не в силах, она начертана на небесах. Почему же мне выпала именно такая судьба? Кто следующий среди самых близких мне людей на этот раз будет сражен моей роковой звездой?»

От этих мыслей у Екатерины пробежал нервный холод по спине. Она откинулась на спинку кресла, собрала всю силу воли и самообладания и приказала себе: «Надо думать о будущем! Сейчас нет времени предаваться слезам и отчаянию!»

Она вновь погрузилась в размышления, ибо подумать в эти сложные для Франции дни было над чем. Последние события, происходившие в королевстве, особенно тревожили Екатерину. Она прекрасно видела и сознавала, что король попал в полную зависимость от козней заговорщических группировок, которые привели к полной анархии власти, упадку в экономике, религиозному расколу внутри государства. Девальвация, инфляция, чрезмерно высокие налоги, рост цен довели до изнеможения рантье, чиновников, мелкую знать. Целые города после испанского вторжения лежали в руинах, в провинциях вдоль дорог можно было увидеть умерших от голода людей, большинство из которых составляли дети.

Невидимый размах идей Реформации охватил страну. И Диана, ее соперница, ее злейший враг, вновь встревожилась и засуетилась. Еще бы!.. Неслыханное оскорбление, которое несколько лет назад нанес фаворитке ее собственный портной, вновь и вновь повторялось в протестантских проповедях, стало содержанием памфлетов.

Протестанты во всеуслышание порицали фаворитку, а вместе с нею и короля за супружескую измену. А уж Диана, не сомневалась Екатерина, лучше всех знала, как Генрих панически боится скандалов. Эти публичные осуждения заставляли короля цепенеть от ужаса. Злословие протестантов превратило стареющую любовницу ее мужа, стоящую на пороге зимы своей жизни и страшащуюся лишиться королевских объятий, в настоящую Иезавель, столь же искусную и злую, не пренебрегающую никакими средствами для достижения своей цели, сумевшую превратить короля в фанатика, одержимого идеей сурово карать еретиков. Объятая ненавистью Диана убедила короля просить у папы разрешения на установление инквизиции во Франции. Впрочем, усмехнулась Екатерина, протестанты, к которым каждый день примыкало множество недовольных людей, ничуть не были этим напуганы.

Екатерина вспомнила свой разговор с еще одной фанатичкой, Жанной д’Альбре, во время ее пребывания в Париже на свадьбе дофина. Жанна, еще совсем недавно бывшая ревностной католичкой, после женитьбы перешла в веру своего мужа, Антуана де Бурбона, и пренебрегла верой отца, одного из самых убежденных католиков, едва Генрих д’Альбре скончался. Поистине неисповедимы пути Господни!.. Во время встречи Екатерина всячески старалась обходить все спорные вопросы, была предельно предупредительна и дружелюбна. Но прямолинейную, отрицающую всякие компромиссы Жанну, взволнованную репрессиями против ее вновь обретенных единоверцев, буквально распирало от желания высказаться.

– Я никогда не отступлюсь от своей религии. Буду стоять по колено в крови, но не покорюсь. Уверена, что истинная религия и ее злейшие враги никогда не придут к согласию, – упрямо, точно давая клятву, твердила королева Наваррская.

– А что такое истинная религия? – спокойно вопросила Екатерина изможденную постами и воздержаниями Жанну. – Право же, и католикам, и протестантам пора взяться за ум, вернуться к политике компромисса и веротерпимости мудрого короля Франциска I. Так ведь недолго из-за междоусобиц и Францию потерять. Вот я, например, не чувствую никакой ненависти к протестантам в отличие от герцогини де Валентинуа и считаю: пусть ваши единоверцы свободно исповедуют свою религию, а католики свою.

Наблюдательная Екатерина видела, что Жанна, дай ей волю, готова наброситься на нее с кулаками, что королева Наваррская, как и герцогиня де Валентинуа, считает себя богиней гнева.

Королева, вспомнив об этом разговоре, усмехнулась: «Нашлась еще одна воительница за веру! Эти две фанатички прольют еще немало крови на землю Франции…» И оказалась права: две противоборствующие партии вставали в полный рост друг против друга.

Генрих под влиянием Дианы вновь прибег к крайним мерам, приказал преследовать и сурово наказывать еретиков.

Вскоре в Париже была обнаружена ассамблея, проводимая на улице Сен-Жак, где присутствовало много мужчин и женщин благородного происхождения и простого люда, которым читали проповеди на женевский манер. Большинство из участников было арестовано. Диана потребовала жестокого наказания еретиков за грехи.

Во всех концах королевства вновь запылали костры.

Однако протестанты, к которым каждый день примыкало множество недовольных, казалось, ничуть не были этим напуганы. На протяжении шести дней тысячи сторонников идей Кальвина во главе с королем Наварры Антуаном де Бурбоном, чье религиозное рвение было лишь бледной тенью веры его жены, Жанны д’Альбре, шествовали по улице Пре-де-Клерк в Париже и распевали псалмы. Городские власти были бессильны что-либо сделать, чтобы заставить их молчать, а вмешавшиеся стражи порядка вынуждены были отступить.

Генрих, потрясенный услышанным, будучи не в силах скрыть охватившего его бешенства, в присутствии советников и королевы вскричал:

– Клянусь, как только улажу внешнеполитические дела, сделаю так, что на улицах Парижа прольются реки крови и будут валяться отрубленные головы этого лютеранского сброда!

Это было невозможно, пока шла война, закончить которую Гизы, вступившие в союз с королевой, не желали. Гизы не хотели мира. Кардинал Лотарингский ежедневно пытался убедить короля, что сейчас у Генриха больше средств для того, чтобы вести войну, чем когда бы то ни было, и что, продолжая войну.

Франция выиграет значительно больше, чем если согласится на заключение мира. Екатерина не сомневалась, что, пока война продолжается, Гизы будут всячески препятствовать освобождению своего врага Монморанси из испанского плена.

Естественно, теперь, после взятия Кале, король стремился к миру, чтобы установить порядок в собственном государстве. Между тем военная кампания на севере бурно развивалась. Французы заняли несколько маленьких городов и предприняли мощное контрнаступление в Нидерландах.

Фаворитка усиленно укрепляла в сердце короля, помимо идеи ожесточения борьбы с еретиками, мысль о необходимости срочного возвращения из испанского плена Монморанси.

Король устал от тщеславия Франциска де Гиза и властного темперамента кардинала Лотарингского. Что до Дианы, то ныне она считала роль своего зятя д’Омаля незначительной. Из этих соображений Диана и настаивала на освобождении старого друга, догадалась Екатерина. А благодарность Монморанси она себе обеспечит браком своей внучки со вторым сыном коннетабля и браком Дианы Французской, дочери Генриха от Филиппы Дучче, с Франциском де Монморанси, его старшим сыном.

Во время вчерашней прогулки в кругу приближенных Генрих открыто признался:

– Я умру счастливым, увидев на свободе самого любимого и почитаемого мною в сем мире человека.

Как же обрадовалась его словам эта интриганка, возмутилась Екатерина! Не в силах скрыть радость, Диана воскликнула:

– Сделайте все возможное, сир, чтобы коннетабль скорее оказался среди нас! Вы и представить себе не можете, сколь много благополучия, счастья и здоровья я ему желаю.

Сам же Монморанси, как стало известно Екатерине от своих осведомителей, желал заключения мира любой ценой. Маршал де Сент-Андре, находившийся вместе с коннетаблем в плену, был полностью согласен с ним.

Екатерина чувствовала, что давление со стороны любовницы подводит Генриха к принятию окончательного решения. Но о сути самого решения ничего не было известно. Король и фаворитка из опасения перед всемогущими Гизами действовали, как заговорщики, решая все вопросы в покоях Дианы без посторонних глаз и ушей.

Через несколько дней весь двор гудел, как растревоженный пчелиный улей.

Новость, полученная из Рима, мгновенно облетела столицу и никого не оставила равнодушным. В решение вопроса о срочном заключении мира вмешался понтифик. Его Святейшество обратился не к Генриху II и не к Филиппу II, а к той, на кого вся Европа возлагала ответственность за этот нелепый кровавый конфликт, унесший тысячи человеческих жизней. В почтительном тоне Павел IV просил герцогиню де Валентинуа срочно вмешаться, дабы прекратить кровопролитные сражения.

Диана де Пуатье светилась от гордости, получив письмо, возводившее ее в королевский ранг. Она немедленно ознакомила с ним короля.

Король, собрав в своем кабинете советников, в присутствии королевы и фаворитки приказал зачитать своему секретарю послание понтифика:

«Наш долг как пастыря верующих призывать государей к миру. И этот долг особенно настоятелен для тех, кто может воспользоваться своим влиянием на государей или их милостями. Поэтому ваша роль, дражайшая дочь, ходатайствовать всеми вашими силами перед королем за наше благое и необходимое дело, присоединиться к нашим молитвам и нашим призывам, дабы дух короля склонился к советам о мире благодаря мольбе и усилиям его близких».

Екатерина, долгое время жившая в Ватикане и знакомая не понаслышке с его нравами и обычаями, была удивлена и раздосадована: никогда еще ни один папа римский не писал лично ни одной из королевских фавориток. «Это означает, – негодовала королева, – что святой отец, обратившись со столь возвышенными словами к любовнице, отнимающей у жены мужа, признает почетным для общества и верующих сомнительное положение шлюхи. Что же будет дальше? Она вынудит моего слабохарактерного супруга подписать договор о перемирии. Но какова будет цена этого мира?» Диану же королева поздравила с оказанной герцогине высокой честью.

Польщенная адресованным ей посланием Диана немедленно принялась доказывать, что ей не зря приписывают абсолютную власть над королем Франции, и с удесятеренной энергией стала уговаривать своего обожаемого Генриха подписать мирный договор.

Короля стало сильно раздражать упрямство Гизов, настаивающих во что бы то ни стало продолжать войну. Однако для окончательного решения вопроса о мире Генрих решил заручиться поддержкой Монморанси.

Испанцы, хотя миротворец Монморанси и продолжал оставаться их пленником, позволили ему свободно перемещаться из одного лагеря в другой для вящего ускорения переговоров о мире. Коннетабль получил разрешение навестить своего короля в Амьенском лагере.

Монморанси пообещал испанцам сотворить чудо!

Генрих был безмерно счастлив вновь увидеть своего преданного друга! Ускользнув от Гизов, он помчался на встречу с Монморанси. Они встретились поздним вечером. В палатке короля встретил изможденный старик с усталым лицом, потухшим взором и нетвердыми шагами, последствиями тяжелого ранения на подступах к Сен-Кантену. Но воинственный дух коннетабля не был сломлен.

Генрих заключил своего наставника в крепкие объятия, и лицо Монморанси преобразилось. Он вновь ощутил в себе силы для борьбы. Монморанси искренне любил своего короля и всегда желал ему только удачи. Два дня они не расставались. Коннетабль вернулся в испанский лагерь окрыленным: он был уверен, что на этот раз убедил Генриха не поддаваться на уговоры королевы и лотарингцев.

Переговорив с Монморанси, король, полагая, что после заключения мира он значительно увеличит свои владения, прибавит к ним либо Савойю, либо Ломбардию, уже принялся мечтать о грандиозных турнирах в ознаменование события, которое положит конец войнам между Францией и Испанией за итальянские земли. Итальянские войны начал в 1494 году французский король Карл VIII, а он, Генрих II, наконец-то их закончит.

Но торопливость, вызванная даже самыми благими намерениями поскорее завершить мирные переговоры и освободить пленников, в первую очередь дорогого ему Монморанси, никогда до добра не доводила!..

Вскоре, в середине ноября, король лишился всяких поводов для радости, когда епископ Лиможский изложил ему требования, выдвинутые вражеской стороной.

Испанцы заявили, что тотчас начнут крупномасштабные военные действия, если Франция не откажется от всех территорий, перешедших к ней по условиям Восельского перемирия.

Король был возмущен.

Екатерина, в которой проснулась мудрая и дальновидная правительница, пекущаяся о будущем своих детей и королевства, немедленно отправилась к супругу и решительно атаковала его, потребовав отказаться от условий, которые приведут Францию к краху. Она добилась от короля согласия никогда, ни при каких обстоятельствах не отдавать Пьемонта.

– Клянусь! – произнес король, согласившись с убедительными доводами королевы.

Только после этих слов Екатерина покинула кабинет мужа.

В тот же вечер посланец испанского короля покинул Париж, убежденный, что увозит с собой согласие на возобновление военных действий.

Гизы, посчитав свою партию выигранной и на этот раз, торжествовали.

Через несколько дней герцогиня де Валентинуа, одновременно с королем, получила письмо от Монморанси. Коннетабль умолял фаворитку убедить Генриха принять мир в таком виде, как его предлагают испанцы.

Диана немедленно отправилась в покои короля. Разговор за плотно закрытыми дверями длился очень долго. Когда любовники расстались, судьба Европы была определена.

На немедленно созванный Королевский совет Генрих II явился с таким уверенным и величественным видом, какого ранее у него никто и никогда не видел.

В зале заседаний воцарилась тишина.

– Я созвал вас всех для того, – властным тоном произнес король, – чтобы объявить вам свою волю.

Франциск де Гиз и кардинал Карл Лотарингский обменялись взглядами, уверенные в одержанной ими победе. И вдруг неподвижно застыли, ошеломленные услышанным.

– Мир с Испанией должен быть заключен ценой всех завершенных до этого завоеваний, кроме Кале. Мои инструкции для подписания мирного договора уже готовы.

В тишине, которую ни один из советников не осмелился нарушить первым, раздался мечущий громы и молнии голос герцога Франциска де Гиза.

– Сир, я скорее дам голову на отсечение, чем скажу, что решение о капитуляции, принятое вами, почетно и выгодно Вашему Величеству. Это решение покроет вас и королевство позором, – дерзко отчеканил Меченый.

Но на этот раз король был непоколебим в своем решении.

Едва прослышав о решении короля, Екатерина отважилась вновь вмешаться в ситуацию, которая шла вразрез с ее чаяниями.

– Сир, – с упреком произнесла она, едва переступив порог королевского кабинета, – не подобает королю нарушать данную накануне клятву. Вы пожертвовали тем, о чем мечтали три поколения французских королей, пожертвовали результатами полувековой кровавой борьбы всего королевства.

Генрих холодно и отчужденно посмотрел на супругу. Екатерина уже не была той дрожащей от любви женой, которую он знал на протяжении более чем двадцати лет.

Теперь он сознавал, что она способна быть сильной, оказывать влияние на его подданных. Между прошлым и настоящим находился Сен-Кантен.

Молчание короля привело Екатерину в отчаяние, но уходить, не добившись согласия на изменение решения на заключение позорного для Франции мира, она не собиралась и предприняла последнюю попытку в надежде достучаться до сознания короля. Она бросилась к ногам мужа.

– Коннетабль, – вскричала она, – всегда творил только зло!

– Коннетабль делает только добро! – резко оборвал ее Генрих. – Все как раз наоборот: Монморанси всегда действовал во благо Франции, и уж кто совершил зло, так это вы и Гизы, потребовавшие разрыва Восельского перемирия. Запомните, мадам, раз и навсегда. Я – король, и отныне буду править сам, ни на кого не оглядываясь. Мое слово – закон для всех!

Екатерина, отяжелевшая после многочисленных родов, с трудом поднялась с колен. Она хотела крикнуть в лицо мужу: «Почему вы забыли о том, что ведущую роль в этом деле сыграла ваша любовница?»

Но Генрих опередил жену. Не добавив больше ни слова, он поспешно покинул свой кабинет, оставив Екатерину в одиночестве.

Грустная, Екатерина вернулась в свои апартаменты и, пытаясь найти утешение, взялась за чтение «Хроник истории Франции».

Через час посол французского короля де Сен-Сюльпис вскочил в седло, чтобы как можно скорее догнать епископа Лиможского и аннулировать все инструкции, которые были ему даны для вручения королю Испании.

Узнав от Генриха о содержании разговора с супругой, фаворитка, желая утешить королеву, поспешила в ее апартаменты, явно обеспокоенная тем, как отнесется к ней узнавшая об ее очередной интриге бывшая бесправная тихоня.

Диана вошла в покои королевы и увидела, что Екатерина погружена в чтение какой-то книги.

– Что вы читаете, Ваше Величество? – вежливо поинтересовалась фаворитка.

– Я читаю историю Франции и нахожу, что уже не раз с самого основания королевства поступками королей время от времени руководили шлюхи.

Разъяренная Диана тут же отомстила Екатерине, назвав королеву тем же словом, и в сердцах добавила:

– Из всех детей короля лишь Диана, дочь Филиппы Дучче, похожа на Его Величество.

Соперницы от всей души дали выход ненависти, которой они пылали друг к другу в течение двадцати четырех лет.

Маски трагикомедии были сорваны.

17 ноября 1558 года умерла королева Англии Мария Тюдор. Заключение мира было временно отложено.

На английский престол взошла двадцатичетырехлетняя Елизавета.

Испанский король Филипп II пытался сохранить политический альянс между Англией и Испанией. Он готов был немедленно жениться на своей снохе Елизавете Английской и поэтому принял во внимание настоятельное требование молодой королевы возвратить Англии Кале, территорию, которую король Франции был полон решимости сохранить.

В середине декабря во Францию вернулся освобожденный Монморанси. Король устроил ему теплый и торжественный прием. Коннетабль принял на себя двойные полномочия: ответственного как за вопросы ведения войн, так и за всю внешнюю политику – и держал все под своим строжайшим контролем.

Монморанси вновь обрел неограниченную власть. Желчный старик и красавица в весьма преклонных летах, как и прежде, в добрые времена, осыпали друг друга бесконечными ласками и руководили всеми действиями короля. Монморанси ознаменовал альянс с Дианой де Пуатье, подписав в канун Нового года брачный контракт своего сына Генриха де Дамвиля с внучкой герцогини Антуанеттой де Ла Марк, после чего дуумвират фаворита и фаворитки стал еще сплоченнее. При посредничестве коннетабля тонкий манипулятор Диана де Пуатье рассчитывала еще больше укрепить собственную власть над монархом и занять место арбитра меж двух основных сил, боровшихся за власть в Королевском совете.

То, что коннетабль вошел в такой фавор, вынудило осторожного и боязливого короля выяснить отношения со всемогущим и пользующимся любовью французов кланом Гизов, чтобы избежать в галереях Лувра и Сен-Жермена кровавых столкновений между двумя противоборствующими группировками.

Король дал согласие на брак Карла III Лотарингского, двоюродного племянника Меченого и кардинала, со своей одиннадцатилетней дочерью Клотильдой Французской, что невольно возвысило попавшее в опалу семейство.

Королева вновь надела маску смирения и покорности и ушла в тень. Все жаждущие реванша многочисленные сторонники Гизов стали группироваться вокруг Марии Стюарт и молодого дофина.

В феврале в Като-Камбрези возобновились переговоры. Официальным представителем Франции стал коннетабль Анн де Монморанси.

Уязвленное самолюбие воина-победителя не позволяло Меченому смириться с тем, что подписание договора перечеркнет результаты всех его блистательных побед. Франциск де Гиз, воспользовавшись отсутствием коннетабля, выступил на Королевском совете с просьбой послужить королю мечом:

– Сир, даже если бы вы тридцать лет только проигрывали, и то не потеряли бы того, что хотите разом отдать. Пустите меня в худший из городов, что намерены вернуть, и я с большей славой буду защищать его на крепостной стене, чем при этом невыгодном мире, который вы готовы заключить.

Почти все советники разделяли эти сожаления герцога, но от высказываний воздержались, ибо король был непоколебим и бесстрашно стоял на своем.

Быстро проведенные переговоры завершились позорным миром, подписанным в Като-Камбрези 2 апреля 1559 года. Свои высочайшие согласия начертали Елизавета Английская, Филипп II и герцог Савойский.

Вся страна была повергнута в скорбь подписанием этого договора.

Екатерина сильно опечалилась. «Мир заключен к великому несчастью прежде всего короля и всего королевства, – сокрушалась она, – ибо стал причиной утраты всех земель и завоеваний, достигнутых королем Франциском и самим Генрихом, которые были не так уж малы, коль составляли третью часть страны. Одним росчерком пера мой супруг отдал все итальянские земли, которые завоевывались в течение последних трех десятилетий. Заключение мира – дело рук коннетабля, но не менее верно и то, что у него ничего бы не получилось без помощи Дианы де Пуатье». Королева Франции оказалась вместе с Гизами в лагере, противостоявшем иностранным врагам, в лагере, чья борьба имела своей целью возвеличивание королевства, а не его падение и унижение. Екатерина была уверена, что политическая правда на ее стороне.

Даже Кале, результат победной кампании и щедрая компенсация тяжелых условий договора, не был передан Франции окончательно: он отдавался ей в концессию на восемь лет, после чего должен быть возвращен Англии.

Мирный договор также предполагал и возвращение северных земель королевства. Филипп II получал Мариенбург, Тионвиль, Ивуа, Дамвиль и Монтмеди.

И только Диана де Пуатье добилась в порядке исключения права сохранить за собой маркизат Кротоне, графство Казандзаро и еще несколько поместий в Неаполитанском королевстве. Фаворитка ничего не потеряла в результате этой войны, столь неудачно завершившейся для Франции.

Франция возвратилась на семьдесят лет назад, лишилась завоеваний и приобретений четырех царствований.

Маршал Бриссак, до глубины души потрясенный статьями договора, дал волю чувствам:

– О, несчастная Франция! К каким потерям и разорению позволила себя принудить ты, торжествовавшая над всеми другими народами Европы!

Но никакие сетования не воспрепятствовали маршалу подчиниться королевскому приказу о срочном выводе французских войск из Италии.

На улицах городов французы, не стесняясь в выражениях, открыто осуждали фаворитку, ибо многие были в отчаянии.

– Клянусь Богом! Неужели мы должны отдавать столько больших и прекрасных земель ради того, что находится у этой женщины между ног!

– Неужели эта старая и убогая шлюха должна обогащаться за наш счет?

– И зачем только она сорок лет хранила свое целомудрие, чтобы потерять его с таким ущербом для Франции?

– Да, видно у нее очень большое вместилище наслаждений для короля, если туда провалились столько городов и замков!

– Четырех капель чернил хватило, чтобы осквернить и пустить по ветру все наши великие прошлые победы!

Однако эти нападки и жалобы подданных, о которых доносили королю, не производили на Генриха никакого впечатления. Теперь все его мысли были сосредоточены на борьбе с ересью.

Избавившись от военных забот, Диана вместе с королем возобновила борьбу с протестантами, к которым была неизменно безжалостна. Оказавшись благодаря интригам одной из главных фигур в католической партии, точно так же как поэт Маро стал певцом Реформации, она уверовала, что выполняет Божественную миссию. Ее жестокость в борьбе с протестантами стала столь чудовищной, что возмутила всех порядочных людей, даже католиков. После подписания договора в Като-Камбрези она умело направила гнев короля на нескольких советников парижского парламента, открыто протестовавших против преследований и казней реформатов.

Уязвленный Генрих решил посетить заседание парламента, дабы самому судить о его умонастроениях. По прибытии он предоставил слово генеральному прокурору Бурдену.

Верный сторонник королевской фаворитки немедленно выступил с нападками на шестерых недостаточно верующих советников, среди которых был Анн дю Бур, в лице которого повелитель королевства не увидел ожидаемой покорности.

Мужественный дю Бур взял слово, искренне ратуя, будучи католиком, за милосердие к протестантам и резко осуждая массовые убийства во имя Господа. Движимый праведным гневом, он сказал в заключение:

– Несправедливо подвергать невинных людей наказаниям, от которых избавляют развратников.

Этот намек на связь Генриха II и Дианы де Пуатье произвел эффект все сметающего на своем пути вулканического извержения. Члены парламента застыли, оцепенев от страха, сжавшись на своих скамьях в ожидании королевского гнева.

Король покраснел, однако по выходе из зала отдал приказ начальнику стражи немедленно увести дю Бура в Бастилию.

Вскоре начался открытый судебный процесс. После первого же заседания Генрих II, который на сей раз не мог скрыть свою ярость, воскликнул, что желает своими глазами увидеть, как поджарят защитника еретиков. И несчастный Анн дю Бур был приговорен к сожжению на Гревской площади, а с ним заодно и пять его единомышленников.

К счастью, из-за подготовки к свадебным торжествам наказание было перенесено.

В охваченном лихорадочным возбуждением и тяжким кипением страстей городе начинались роскошные празднества. Примирение недавних врагов, французского и испанского королей, ознаменовали династические союзы, и сполохи костров сменились гимнами в честь Гименея.

Мирным договором предрешены были женитьба Филиппа II Испанского на Елизавете, старшей тринадцатилетней дочери короля Генриха II и Екатерины Медичи, а также герцога Савойского, триумфатора Сен-Кантена, на весьма ученой сестре короля Маргарите, которой уже исполнилось тридцать шесть лет, подруге королевы.

Герцог Савойский лично явился в Париж, тогда как испанский король прислал вместо себя прославленного герцога Альбу. Филипп II остался в Брюсселе. Он дал понять, что не король Испании должен ехать за своей женой, а ее саму должны доставить ему в королевство.

В день приезда испанцев в Париж Екатерина застала свою дочь в слезах. «Бедная Елизавета! – сердце Екатерины разрывалось от жалости. – Она еще совсем ребенок, поэтому и не осознает, какая честь оказана ей судьбой! Моя дочь станет королевой великой страны!»

– Мама, – прошептала Елизавета, увидев вошедшую королеву, – я не хочу ехать в Испанию! Я ненавижу короля Испании. Он такой старый!

– Ему всего лишь тридцать два года, – напомнила Екатерина.

– Но ведь это так много! Кроме того он жесток, угрюм, молчалив и очень подозрителен. Рассказывают, что он по четыре часа в день стоит на коленях и возносит молитвы Господу. Я боюсь его!..

– В преданности короля Испании католической вере я не вижу ничего плохого, – резко оборвала дочь Екатерина.

От послов она много слышала об испанском короле, которого многие называли бумажным королем. С утра до позднего вечера король сидел за своим рабочим столом, просматривал множество деловых бумаг, в том числе и маловажных, заполнял их длинными замечаниями и нравоучениями на полях и даже педантично исправлял ошибки. За рабочим столом он ткал бесконечную паутину указаний, военных приказов и внешнеполитических интриг, которые должны были охватить все страны. Но каким бы ни был Филипп II, он был королем!

И Екатерина назидательно произнесла:

– Елизавета, ты не должна прислушиваться к сплетням! Ты выходишь замуж за короля великой страны!

Елизавета со слезами бросилась к ногам матери.

– Я не хочу покидать тебя и отца, мама!

Екатерина подняла дочь с колен, нежно привлекла к себе. Она рассказала дочери о своем приезде во Францию, о том, как со временем полюбила эту чужую для нее страну.

Дочь, внимательно слушая мать, постепенно успокаивалась.

– Я люблю твоего отца. Надеюсь, что и ты со временем полюбишь своего мужа.

– Мама, дурные предчувствия преследуют меня, – пожаловалась Елизавета.

Королева вздрогнула, чтобы скрыть чувство растерянности, которое овладело и ею, она прижалась к дочери.

– Запомни, моя дорогая, тебе очень повезло. Совсем скоро ты станешь королевой Испании! Это огромная честь для тебя!

Солнечным июньским утром герцог Альба в сопровождении испанских грандов, французского короля и королевы и их свиты вошел в опочивальню будущей королевы Испании. Закатав штанину на левой ноге, герцог коснулся левой ножки дрожащей от страха Елизаветы, возлежащей на роскошном брачном ложе.

Свадьба французской принцессы и испанского короля была объявлена свершившейся, и герцог Альба, полный гордости и достоинства за исполненный долг, покинул спальню Елизаветы, ставшей с этой минуты королевой Испании!..

По Парижу тут же из уст в уста стало передаваться меткое выражение:

– Дело одной ноги свершилось!

Вскоре улица Сент-Антуан превратилась в декорацию для многодневных королевских турниров.

На всех перекрестках города глашатаи выкрикивали королевский указ:

– Именем короля Генриха II! После долгой и жестокой войны, на которой не ведавшим отдыха оружием были пролиты реки человеческой крови, всем гражданам повелевается с чувством радости, облегчения и ликования восславить это великое событие.

Для французов любой праздник был в радость. Торжества по случаю двух свадеб и заключения мира сулили избавление от уныния и возможность наконец-то потанцевать, повеселиться, выпить вина больше, чем обычно.

Люди прибывали в Париж из пригородов, танцевали на улицах, на перекрестках, шумно веселились на набережных Сены. Теплый июньский ветер развевал многочисленные французские и испанские флаги, развешанные по всему городу.

При дворе обсуждали имена знатных дворян, которые решили померяться силами с королем, и никто при этом не замечал, как содрогается от страха королева.

Екатерина была охвачена паникой. Уединившись в своих покоях, она предалась размышлениям. Один из астрологов, которыми она себя окружила, Люкас Горик, напророчил ей в 1542 году, что наследник престола, несомненно, достигнет королевской власти и это событие будет отмечено сенсационным поединком; другой же поединок положит конец и его царствованию, и его жизни.

Первая часть пророчества исполнилась благодаря поединку де Шабо и де Вивонна, состоявшемуся в самом начале царствования Генриха. Теперь Екатерина с ужасом наблюдала за приготовлениями к турниру. Она вспомнила, что астролог тогда добавил: «Следует избегать всех поединков в замкнутом пространстве, особенно к тому моменту, когда королю будет сорок один год, так как в этот период жизни ему угрожает рана в голову, способная повлечь за собой слепоту или смерть».

А любимый Анри вступил в свой сорок первый год три месяца назад, ужаснулась Екатерина.

Но и это было еще не все. Не совсем обычный астролог по имени Мишель Нотрдам, которого Екатерина пригласила ко двору в 1556 году, опубликовал в Лионе сборник пророческих катренов «Центурии», где содержалось четверостишие, подтверждающее, по мнению Екатерины, пророчество Горика.

Над старым львом возобладает львенок.

На площади турнирной будет поединок.

И в клетке золотой он выбьет ему глаз.

Мучительной бывает смерть подчас.

Екатерина ощутила близость несчастья. Она испытывала единственное желание: не пускать Генриха на турнир. Никогда еще до сих пор ее так не удручала и не разрывала сердце мысль о том, что она станет правительницей.

Накануне начала турниров королева решительно направилась в покои мужа и умоляла его отказаться от участия в состязаниях.

Генрих был крайне удивлен столь неожиданной просьбой жены. Он заверил взволнованную Екатерину, что все ее опасения напрасны. Рыцарь по духу и убеждениям, он испытывал несказанную радость от того, что сможет испытать свою силу и ловкость.

28 июня в первый день состязаний герольды объявили четырех устроителей турнира, которыми стали сам король, герцог де Гиз, герцог Феррарский и герцог Немурский.

Они торжественно под многотысячное людское ликование появились на ристалище во всем великолепии своих одежд: Его Величество, одетый в черное и белое, цвета своей дамы, герцог Франциск де Гиз – в белое и алое, герцог Феррарский – в желтое и красное, Немурский – в желтое и черное.

Знатные дамы и вельможи, кардиналы и духовенство, послы и гости, богатые буржуа и жители Парижа и окрестностей наблюдали за ними с высоты трибун и крыш домов.

Последние три дня июня должны были стать данью памяти славным временам французского рыцарства и демонстрацией доблести воинов французской армии во главе с монархом, решившим торжественно отметить заключение мира с Испанией и окончание Итальянских войн, длившихся шестьдесят пять лет.

Королева заняла почетное место на трибуне вместе с детьми и герцогиней де Валентинуа.

Прозвучали трубы, и турнир начался.

В первый и во второй дни состязаний Генрих II, смелый, ловкий и удачливый, не покидал ристалища, сходясь с каждым желающим вступить с королем в поединок.

Екатерина наблюдала за состязаниями, в которых участвовал ее супруг, и беспрестанно читала про себя молитвы. Возбужденный король ощущал себя в своей стихии, был счастлив и жаждал новых побед.

Вечером 29 июня во время пиршества король, смеясь, сказал супруге, что звездам, которым она так верит, свойственно ошибаться, что и в первый, и во второй день турнира он был не один раз в числе победителей и не получил ни одной царапины.

В ночь на тридцатое июня Екатерину мучили кошмары: она видела своего мужа раненым с окровавленной головой.

Когда королева 30 июня утром появилась на почетной трибуне, все обратили внимание, что она была мертвенно-бледна.

После приветствия, обращенного к прекрасным дамам, французскому королю предстояло сразиться с герцогом Савойским.

Герцог Савойский первым облачился в латы и тяжелой поступью, устрашающе скрежеща доспехами, направился к королю, на голову которого еще только одевали шлем.

– Покрепче держитесь в стременах, – со смехом сказал король, – я намерен хорошенько вас поколотить, без скидок на родство.

С помощью оруженосцев оба взгромоздились на лошадей, покрытых богатыми попонами. На шлеме Генриха, как и на голове его лошади, качались султаны из черных и белых перьев. Противники бросились друг на друга, с ходу пустив коней галопом. Герцог Савойский был сражен. Если бы он заранее не привязался к луке седла, он бы наверняка упал. Следующим в поединок с королем вступил герцог Франциск де Гиз.

– Не человек – гигант! – восторженными криками встретили Меченого зрители.

Французы обожали лучшего воина королевства. Он обладал обаянием и вызывал своими военными победами восхищение как друзей, так и врагов.

В этом поединке победителей не было, оба соперника усидели на лошадях.

На очереди был третий поединок.

Все шло отлично. Однако, когда король вытирал пот с лица после второго состязания, Екатерина попросила передать ему, чтобы он больше не сражался, ради любви к ней.

– Передайте королеве, что именно ради любви к ней я и хочу вступить в этот бой, – сказал король.

Уже не однажды увенчанный в эти дни лаврами победителя король жаждал одержать еще одну победу.

Народ с энтузиазмом воспринял решение короля еще об одной схватке.

– Да здравствует король! – кричали зрители. – Да здравствует королева!

Лучи полуденного солнца обжигали Екатерину. Сегодня Генрих был героем дня. И это справедливо, думала королева, однако тревога за супруга усиливалась.

Генрих решил померяться силами с капитаном своих гвардейцев Габриэлем Монтгомери, который накануне во время схватки чуть не скинул его на землю.

– Достойный соперник! – всеобщее воодушевление было ответом на выбор короля.

Молодой Монтгомери был великолепным бойцом.

Маршал де Вьейвиль подошел к королю.

– Сир, сегодня вы уже достаточно сражались и покрыли себя славой. Лучше всего было бы отдохнуть.

И так как король даже не хотел слушать его, он добавил:

– Клянусь вам Господом Всемогущим, вот уже три ночи подряд мне мерещится, что этот последний день июня фатальный для вас. Но поступайте, как считаете нужным.

Король был упрям. Вместо ответа он приказал маршалу надеть на него доспехи, хотя это входило в обязанности обер-шталмейстера.

– Ваше Величество, – вздохнул преданный королю де Вьейвиль, – никогда еще я не делал ничего с такой неохотой.

В нетерпении не обращая внимания на мелочи, король не позволил как следует застегнуть ремешок забрала, и оно не было закреплено. Игнорируя мольбы королевы и преданных ему слуг, Генрих приказал усадить его в седло. Он выглядел великолепно на норовистом скакуне, подаренном герцогом Савойским, и был восхищен горячей кровью жеребца, которого по иронии судьбы звали Беда.

С копьем в руке король помчался на Беде на Монтгомери. Над барьером, разделяющим соперников, вдоль которого они скакали, видны были закованные в блестящие доспехи фигуры и лица, спрятанные под железными масками.

Во всю мощь гудели трубы и рожки.

Соперники налетели друг на друга, сломали копья, зашатались, вновь обрели равновесие, затем приблизились к ограждениям. Король взял новое копье, а Монтгомери остался с этим же зазубренным обломком.

Кони вновь пустились вскачь, пышные черно-белые султаны развевались на гребне королевского шлема и надо лбом Беды.

Звуки труб внезапно стихли.

И тогда на глазах у мертвенно-бледной королевы исполнились пророчества: в оглушительной тишине всадники столкнулись во второй раз, и сломанное копье Монтгомери стукнулось о шлем короля с такой силой, что открылось плохо закрепленное забрало.

В толпе раздались возгласы отчаяния. Королева, прошептав: «О, моя роковая звезда», рухнула без сознания. Дофин лишился чувств.

Генрих II с окровавленным лицом цеплялся за свою лошадь. Наконечник копья пробил ему правый глаз и проник в череп. Король оставался в седле до самого конца дорожки, там его, падающего, подхватили оруженосцы.

– Я погиб, – прошептал король и потерял сознание.

Все суетились вокруг, кричали.

Диана в отчаянии сжимала поручни помоста. По пути в замок Турнель короля на носилках пронесли мимо фаворитки.

«Неужели я вижу моего рыцаря в последний раз?» – пронеслось в сознании немеркнущей красавицы.

В этот последний день июня Париж из столицы радости превратился в город печали.

Люди, стоя возле замка Турнель, ждали новостей.

Часть четвертая

Варфоломеевская ночь

1. Большая игра

Екатерина очнулась только в замке Турнель. Когда она пришла в себя и открыла глаза, лекари протирали ей уксусом руки и виски. В углу своей спальни у иконы Божьей Матери она увидела Ла Жардиньер, которая молилась за ее здравие.

– Добрая Мать Спасителя! Сделай так, чтобы с моей королевой ничего не случилось!

– Король! – вскричала Екатерина и мгновенно встала. – Где он? Что с ним?

Лекари и фрейлины опустили головы.

Ла Жардиньер поспешила к своей повелительнице, чтобы успокоить ее, и, увидев молчащих лекарей и придворных дам, быстро сообщила:

– Наш великий король поднялся по ступенькам в свою опочивальню самостоятельно, выказав тем самым истинное королевское мужество и величие.

И тоже опустила голову, с трудом сдерживая подступившие к глазам слезы.

– Самостоятельно? – ужаснулась Екатерина. – Это правда?

Ее личный врач Гийом Кретьен кивнул головой:

– Пока король поднимался, ему поддерживали голову и корпус.

– Проводите меня к нему.

– Ваше Величество, чуть-чуть попозже. Сейчас у постели короля его личный врач Жан Шаплен. Он вызвал Амбруаза Паре и убедительно просил не беспокоить короля, пока не удалят осколки копья.

– Король в сознании?

– Да.

– Что говорит Его Величество?

– Повторяет только одно: никто не должен винить Монтгомери. Этого настоятельно желает король. Капитан не хотел сражаться. Король сказал, что он исполнял королевский приказ.

– Мой Анри! Мой благородный рыцарь! – разрыдалась Екатерина.

Она подошла к иконе, встала на колени. В сознании, как ослепительная молния, пронеслось: «Все эти годы Диана отнимала тебя у меня! Неужели теперь тебя заберет вечность? Нет, нет… Не отнимай его у меня, Пресвятая Дева!»

Королева стала молиться, не обращая внимания на присутствующих в ее покое придворных.

– Пресвятая Дева, пусть король останется жив: прошу тебя, умоляю! Я хочу, чтобы он дышал под одним со мной небом! Спаси его, Пресвятая Дева, спаси его!

Огромным усилием воли Екатерина приказала себе: «Нельзя падать духом! Бог учит нас быть сильными!»

Она решительно поднялась с колен:

– Я иду к королю.

Дорога в покои короля показалась бесконечной. Во всем замке ей слышались стоны и рыдания. Дурочка с трудом поспевала за быстро идущей королевой, как могла успокаивала:

– Все будет хорошо. Надо только верить, и все будет хорошо.

У двери, ведущей в покои короля, Екатерина приказала:

– Дальше я пойду одна! Ждите меня здесь!

Когда Екатерина вошла в спальню Генриха, около постели бесцельно толпились более десятка обезумевших людей.

Хирурги только что извлекли из головы короля пять деревянных осколков. Король был без сознания.

Екатерина взяла своего мужа за руку, почувствовала биение пульса, и лицо ее приняло более спокойное выражение.

Личный врач Генриха Жан Шаплен, увидев королеву, доложил:

– Мы все ждем Амбруаза Паре. Возлагаем на него большие надежды.

Спустя полчаса знаменитый хирург был уже во дворце. Он осмотрел отверстие, пробитое копьем Монтгомери, попросил рассказать ему все, даже мельчайшие подробности несчастного случая и извлечения осколков, и отвел королеву к окну.

– Есть ли сейчас в тюрьмах несколько человек, приговоренных к смерти? – спросил он.

В недоумении посмотрев на хирурга, Екатерина ответила:

– Да, несомненно. Приговоренные к смерти есть. К сожалению, крайне редко бывает наоборот, что их нет. В нашем королевстве преступники есть всегда.

– Пусть немедленно казнят четверых и их трупы принесут ко мне в операционную. Прежде чем оперировать короля, я хочу сделать несколько экспериментов.

Королева тут же отдала приказ.

В Гран-Шатле и Консьержери спешно казнили четырех осужденных на смерть преступников, и их тела отправили Амбруазу Паре.

Хирург с нетерпением ждал стражников у дверей своей операционной. Дорога была каждая минута.

– Положите эти трупы на стол, – приказал он.

Когда тела были разложены по строго указанным местам, Амбруаз Паре вооружился большой остроконечной палкой той же величины, что и копье Монтгомери, и четким ударом попытался вонзить ее в правый глаз первого трупа. Но в спешке он плохо прицелился, и палка вошла в рот.

– Промах! – произнес он с досадой.

Труп бросили в угол, и хирург, подняв палку, вонзил ее во второго преступника. На сей раз у него получилось лучше, – он пронзил глаз. Однако палка несколько уклонилась к середине черепа, вместо того чтобы пройти в сторону уха, как прошло сломанное копье Монтгомери.

Все пришлось начинать сначала.

Раздраженный хирург подошел к третьему трупу, но выбитый из колеи двумя своими первыми неудачами, он действовал слишком поспешно и вонзил палку в висок. Третий труп был испорчен, как и два предыдущих.

Стражник, с интересом наблюдающий за ненавистным протестантом, уже подумал, что придется опять ехать в тюрьму и прикончить еще нескольких осужденных еретиков.

Но на сей раз удар получился правильным: рана была точно такая же, как у короля.

Ученики, затаив дыхание, внимательно наблюдали за своим великим учителем.

Невозмутимый Амбруаз Паре наклонился над лицом, которое он изуродовал, и долго ощупывал края раны, что не посмел бы ни при каких обстоятельствах делать с головой короля. Когда он извлек несколько клочков ткани и осколков костей, на лице у него была тревога.

– Надежды очень мало, – прошептал он. – Точнее почти никакой.

Тем временем, пока Паре экспериментировал с трупами преступников в надежде спасти короля, Диана де Пуатье спешно уносилась в Ане. Этот довольно поспешный отъезд сильно смахивал на бегство герцогини д’Этамп после кончины Франциска I двенадцать лет назад.

Однако фаворитка еще не теряла надежды, веря в чудодейственное мастерство хирурга, который, как она знала, находился у изголовья ее любимого рыцаря.

Увы! Великий хирург был на этот раз бессилен. Осмотрев рану короля, он обнаружил в мозговой ткани изменение желтоватого цвета, означавшее, что начался процесс разложения.

Огорченный, Амбруаз Паре прописал несколько травяных настоек, способных смягчить боль.

– Остается только ждать и надеяться! – сказал он.

В первую ночь с раненым сидела Екатерина, герцог Савойский и кардинал Лотарингский. Они ухаживали за королем до трех часов ночи. Затем их сменили герцог Франциск де Гиз и принц Альфонс д’Эсте. Последующие дни король пребывал в бессознательном состоянии.

3 июля наступило легкое облегчение: король смог послушать музыку и дал обет: в случае выздоровления отправиться пешком в Нотр-Дам де Клери. Считая несправедливым, что столь многочисленные дворяне пошли ради празднеств на оказавшиеся ненужными траты, монарх приказал через неделю, в следующее воскресенье, возобновить торжества.

Король также нашел в себе силы продиктовать секретарю письмо французскому послу в Риме, дабы тот уведомил папу об аресте Анна дю Бура и лютеранствующих парламентариев.

– Уповаю, коль скоро Господь даровал мне мир, употребить отпущенные мне силы и время, дабы наказать, подвергнуть экзекуции и истребить всех, кто вздумает следовать сим новым доктринам.

К вечеру 4 июля у короля резко поднялась температура и его стали мучить сильнейшие боли в затылке. Генрих замолк, потеряв сознание. Ни уксус, ни розовая вода не привели его в чувство. Не помогли и кровопускания. Да и зачем они, сокрушалась Екатерина, король и так потерял слишком много крови.

Екатерина поняла: вне всяких сомнений, король обречен. Тогда она вспомнила о своей ненависти. И отправила в Ане гонца потребовать от Дианы де Пуатье вернуть драгоценности Короны.

Проницательная Диана не предусмотрела одного, что копье судьбы однажды может сразить служившего ей верой и правдой рыцаря, который был моложе ее на двадцать лет.

Фаворитка приняла посланца королевы высокомерно.

– Как? Король умер? – спросила она.

– Нет, мадам, но это не замедлит произойти со дня на день.

– Ну, так пока в короле остается жизни хоть на вершок, я хочу, чтобы все мои недруги знали: я их не боюсь и не стану им покоряться до самого последнего вздоха Его Величества. Отвага моя еще не сломлена. Если же, к несчастью, я его переживу, мое сердце будет слишком занято скорбью и я вряд ли буду обращать внимание на неприятности и гадости, которые мне захотят причинить. Пусть знают мои враги, что, даже если короля вдруг не станет, я их не испугаюсь.

Гонец королевы отбыл с пустыми руками.

Когда эти слова были переданы королеве, она поняла, что от Дианы ей придется ждать еще немало сюрпризов, сломить ее будет трудно… Надо подумать как… И поступить достойно королевы… Для начала отправить в ссылку, в забвение…

9 июля, едва сознание вернулось к королю, он потребовал не откладывать бракосочетание своей сестры Маргариты и герцога Савойского и заключить его сегодня же. Екатерина была настолько обессилена, что даже не нашла в себе мужества присутствовать при брачном благословении своей подруги.

Церемония была больше похожа на похороны и погребальное шествие: вместо гобоев и скрипок слышались только плач, рыдания, причитания и вздохи. Сходство с похоронами еще более усиливалось оттого, что обручение в церкви Сен-Поль совершалось за полночь.

10 июля в час после полудня король Франции Генрих II скончался. Он царствовал двенадцать лет, и было ему сорок лет, четыре месяца и десять дней. С полным основанием можно сказать, считала Екатерина, что Диана царствовала вместе с ним.

Старший из сыновей Генриха II был провозглашен королем Франции под именем Франциска И. Юному принцу исполнилось всего лишь пятнадцать лет, но он, хотя по закону и считался совершеннолетним, был неопытен и слаб здоровьем.

Потрясенная охватившим ее ужасом, безмолвная от печали Екатерина стояла перед бездыханным телом своего мужа, который умер у нее на глазах.

В этот страшный день кончины супруга она надела черное платье и длинную черную вуаль, вопреки обычаю, согласно которому королеве-вдове полагалось носить белые траурные одежды. В молодости и до смерти мужа Екатерина предпочитала всем остальным цветам зеленый – цвет надежды. Отныне она решила до конца своих дней быть верной черному цвету печали.

Королева также поменяла свои эмблемы. Вместо радуги символом Екатерины стало сломанное копье в обрамлении слов: «Отсюда моя печаль и мои слезы». На второй эмблеме она приказала изобразить гору с белоснежной вершиной негашеной извести, а вокруг девиз: «Пусть погибший любимый будет свидетелем, что пламя живет». Подобно тому как без огня горит политая водой негашеная известь, так ее любовь останется живой, несмотря на потерю любимого человека. Пламя настоящей и искренней любви, которую она испытывала к своему мужу, королю, согревало, несмотря на то, что его источника, ее дорогого принца, уже не было на свете. Этими эмблемами Екатерина объявляла о своей верности супругу и преданности ему вдовы.

Дети короля потерянно бродили по замку, а любимица отца, хорошенькая Маргарита, плакала навзрыд.

Стены и полы покоев королевы были убраны черной тканью. Кровать и алтарь тоже находились под траурным саваном. Сама королева была закутана в траурную вуаль, под которой виднелось простое черное платье. В отчаянии Екатерина ходила по своим покоям. К ней привели детей, она обняла их по очереди. Целуя так любимые Анри ямочки на щечках Маргариты, Екатерина разрыдалась.

Она вспомнила разговор Генриха со своей обожаемой младшей дочерью накануне бракосочетания старшей дочери Елизаветы.

Маленькая кокетка незаметно без спроса проникла в покои старшей сестры и любовалась свадебным платьем, когда король и королева вошли навестить Елизавету.

Генрих посадил Маргариту на колени и спросил:

– А вы, демуазель, уже присмотрели себе будущего супруга?

Маргарита опустила глаза.

Тогда король предложил ей две кандидатуры на выбор: герцога Генриха Жуанвильского, сына Меченого, и маркиза де Бопрео.

Смущаясь, Маргарита сказала, что выбирает маркиза, хоть он ей и совсем не нравится.

– Почему его? – удивился король. – Я нахожу, что маркиз менее красив, чем герцог Жуанвильский. Герцог Генрих совершенно неотразим, к тому же он блондин.

Шестилетняя принцесса мудро рассудила:

– Сир, маркиз гораздо умнее. А герцог стремится надо всеми командовать и способен причинить зло другому человеку.

– Разумный выбор, – рассмеялся король.

И королева засмеялась вместе с ним.

А теперь, вспомнив об этом разговоре, Екатерина безутешно рыдала и, чтобы поплакать в одиночестве, отправила детей с гувернерами в их покои.

Королева вспоминала: когда Франция открыла перед ней свои двери, когда она посылала своего любимого кузена Пьеро Строцци и мужественных солдат на итальянскую землю, итальянская кампания, которую можно было назвать авантюрой, привила ей вкус к риску. Попробовав этого дурманящего напитка, королева научилась руководить мужчинами, заставлять их действовать в своих интересах. Приобретенные ею знания управления людьми были бесценны.

Под маской смирения и покорности она вела большую игру в стране, которая была ее сердцу дороже всех сокровищ мира, в Италии, своей любимой родине.

Вокруг все только и думали, как захватить корону. Едва король занемог от тяжелого ранения, коннетабль пустил в ход все средства, чтобы остаться у штурвала власти. Осведомители доложили королеве и Гизам, что Монморанси спешно оповестил всех принцев крови о болезни короля, отправил несколько писем Антуану де Бурбону, королю Наварры, ближайшему претенденту на престол, настоятельно торопя его прибыть в Париж и принять участие в Королевском совете. Старый интриган лихорадочно спешил сколотить сильную партию, способную противостоять партии Гизов.

Диана де Пуатье, прекрасно сознавая, что теперь ее судьба тесно связана с судьбой коннетабля, наверняка помогала ему обрести могущественных союзников.

Маршалы Сент-Андре и Бриссак были на его стороне. Совсем недавно вернувшийся из плена адмирал Колиньи, ставший злейшим врагом Меченого, тоже часто уединялся с Монморанси в его покоях.

Екатерине следовало обмануть всех и сохранить своих детей и мир в королевстве. Она решила дождаться момента и искусно играть в большую политику, которая сделает всех ее детей королями и королевами. Отныне именно эту роль она считала для себя первостепенной.

Искреннее отчаяние не притупило способность Екатерины действовать. Этикет требовал в течение сорока дней не появляться в свете, оставаться в апартаментах, обитых черной тканью, не видя ни солнца, ни луны. Но королева через два дня после смерти супруга переехала в Лувр вместе с новыми суверенами, Франциском II и Марией Стюарт, и Гизами, которые обхаживали нового короля Франции.

Мария Стюарт не долго плакала по тестю, с трудом скрывала свою радость от сознания удовлетворенного тщеславия, что стала королевой Франции. Умная шотландка, целиком завладевшая сердцем юного короля, подготавливала его к новой роли так умело, что возбуждение вытеснило из сердца юноши скорбь по отцу.

Наблюдая за невесткой, Екатерина поняла, что никогда не забудет ошибок, совершенных Марией.

Как мать, Екатерина переживала ранний брак сына, предвидя недобрые последствия. Она ревновала своего первенца к юной супруге. Мария Стюарт импонировала ей своей образованностью и тонким вкусом. Она даже узнавала себя в этой шотландке в первые годы своей придворной жизни во Франции. И чем больше ею восторгалась, тем острее ощущала опасность ее всевластия над сыном, тщедушным первенцем королевской четы, чей юный возраст и слабое здоровье делали необходимым передачу главных полномочий по командованию армией и управлению финансами компетентным людям из числа особо приближенных короля. Кто мог теперь занять эти места? Поскольку регентшей при совершеннолетнем короле быть она не могла, то надеялась править через преданных ей людей.

Об Анне де Монморанси речи быть не могло. В царствование Генриха II он сделал все возможное, чтобы лишить ее, законную королеву, всякого влияния. Кроме того, он был больше чем кто-либо ответственен за Като-Камбрезийский мир, который похоронил ее итальянские надежды. Зато она оказалась в одном лагере с Гизами, которые разозлились на коннетабля не меньше ее самой.

Принц крови Антуан де Бурбон мог быть опасен. Его жена, Жанна д’Альбре, отличалась крайним честолюбием и фанатизмом. Они оба были убежденными протестантами и наверняка мечтали о французской короне для своего сына Генриха, отличающегося отменным здоровьем.

Франциск II очень любил мать, испытывал к ней глубокое уважение и сразу предложил ей всю полноту власти.

Ученица Макиавелли поостереглась сразу же принять столь опасный подарок и благоразумно предпочла временно уступить место Гизам, прекрасно сознавая, что ее поступок вынудит дядей Марии Стюарт разделить с королевой власть, которой они были полны решимости завладеть.

«Моя политика, – твердо решила для себя Екатерина, – будет тщательно продумана, будет диктоваться необходимостью момента и нести на себе печать выжидания».

Екатерина Медичи не спешила вступать в борьбу за политическое влияние.

Коннетабль остался в замке Турнель рядом с останками Генриха II, охранять которые входило в обязанности главного распорядителя двора сорок дней.

Герцог Франциск де Гиз тотчас же по прибытии в Лувр занял покои герцогини де Валентинуа, расположенные рядом с королевской опочивальней, а его брат, кардинал Лотарингский, – апартаменты Анна де Монморанси.

На этот раз дворцовый переворот произошел очень быстро.

В кабинете нового короля Франциска II утром 12 июля началась большая игра за власть во французском королевстве.

Главными игроками были молодой король и его супруга, мать короля Екатерина Медичи, дяди молодой королевы – герцог Франциск де Гиз и кардинал Карл Лотарингский.

Первый ход сделала, как и положено, королева-мать.

– Сын мой, – промолвила Екатерина, – нас всех постигло огромное горе! Но теперь вы – король Франции! Поэтому, как бы не было вам сегодня тяжело, вы обязаны приступить к исполнению своих священных обязанностей отца своего народа и обратиться лицом к настоящему и будущему своих подданных.

Франциск II грустно опустил голову. Этот страдающий тяжелыми недугами пятнадцатилетний юноша прекрасно понимал, какое непосильное бремя с этого дня отяготит его молодость и всю дальнейшую жизнь.

– Ваше Величество, – торжественно продолжала Екатерина, – Господь возложил на вас обязанности, которые он дарует лишь избранным. Помните об этом и примите дар Бога с благодарностью и смирением, а мы, собравшиеся сегодня здесь ваши родственники, самые близкие вам и королеве люди, поможем вам быть королем, достойным великой династии Валуа.

Герцог Франциск де Гиз продолжил вслед за королевой-матерью:

– Ваше Величество, вы всегда в принятии своих решений должны помнить, что первое место и решающее слово принадлежит вашей матушке, сумевшей на деле доказать, что она мудрая и дальновидная правительница. Ее материнская поддержка поможет вам с честью решать целый ряд труднейших государственных дел, за которые вы отныне будете нести ответственность перед народом Франции и Господом нашим Иисусом Христом!..

– Монсеньор, я счастлив, что ваши мысли полностью совпадают с моими. И хочу вас всех заверить, что в начале каждого своего публичного обращения я буду писать: «К удовольствию королевы, моей матушки и госпожи, и вполне соглашаясь с ее мудрым мнением, повелеваю», – произнеся эти слова Франциск посмотрел на Екатерину и с искренностью, свойственной юности, попросил. – Дорогая матушка, обещайте мне свою помощь и поддержку.

Екатерина, оценив по достоинству слова герцога, отблагодарила его полным глубочайшей признательности и дружелюбия взглядом.

– Мой дорогой Франциск, – продолжила Екатерина, – все мои познания и опыт в управлении делами государства отныне принадлежат вам. Но сейчас в трудное для королевства время вам необходим верный защитник государства с мечом в руках и талантом великого полководца, не знающего поражений в боях. Вы прекрасно знаете, кто во Франции особо отличился в военных дарованиях!..

Франциск, ободренный взглядом супруги, обратился к Меченому:

– Да, матушка, как и все во Франции, я считаю герцога Франциска де Гиза великим полководцем и считаю, что пост главнокомандующего французской армией по праву и справедливости должен принадлежать ему.

Искушенный и осторожный политик Франциск де Гиз разгадал замысел Екатерины: разделить с их кланом власть, распоряжаться которой Гизы рассчитывали в любом случае.

Кардинал Карл Лотарингский получил от короля все преимущественные права первого министра.

Добившись желаемого, Екатерина заметила:

– Правитель государства должен всегда осмысливать сложившуюся ситуацию и предлагать разумные решения. Так вот, исходя из этого, мне лично не хотелось бы видеть среди советников короля коннетабля Анна де Монморанси. Надеюсь, герцог, вы разделяете мое мнение?

– Поверьте мне, государыня, – отозвался герцог, – я вам глубоко признателен за эти слова, полностью разделяю ваше мнение и буду верен ему до конца.

К великому удовольствию Екатерины Франциск де Гиз обрушился на ее соперника и в заключение всех своих обвинений сказал:

– Ваше Величество, все друзья и приверженцы коннетабля, заседавшие вместе с ним в совете, должны быть отправлены в отставку.

Тонкий политик Франциск де Гиз отдавал коннетабля на растерзание Екатерине.

Удостоверившись в благорасположении к ней и ее замыслам Гизов, Екатерина подошла к решению вопроса, который лично для нее имел особо важное значение.

– Ваше Величество, ваша мать хочет обратиться к вам с очень деликатным вопросом.

Она замолчала и опустила глаза, сделав вид, что ей трудно говорить о своей просьбе.

– Матушка, – поддержал ее сын, – приказывайте, любая ваша просьба будет незамедлительно выполнена.

– Мой дорогой и любимый сын, – стараясь придать своему голосу как можно больше волнения, совсем тихо проговорила королева-мать, – речь идет о женщине, которая превратила мою жизнь в ад, причинила мне очень много горя и еще больше горя причинила Франции.

Она снова замолчала. Все подумали, что королева от тяжких воспоминаний вот-вот разрыдается. И герцог де Гиз поспешил прийти на помощь вдове. Он не меньше Екатерины Медичи в последнее время ненавидел Диану де Пуатье. Ведь никто иной, как герцогиня де Валентинуа, вызволила коннетабля из плена, более того, именно она в угоду Монморанси всячески противодействовала успехам и замыслам герцога, и, если бы копье Монтгомери не лишило жизни короля, обрекла бы его, выдающегося полководца Франции, в этом не было ни малейшего сомнения, на забвение и лишила всех должностей. Но теперь, слава Всевышнему, пришел день, когда он, Франциск де Гиз, может поставить зарвавшуюся прелюбодейку на место.

– Мадам, – обратился он к Екатерине, – на днях наш дорогой и любимый брат, герцог Клод д’Омаль, попытался вызвать в наших сердцах жалость к своей любимой теще, но кардинал Лотарингский, который сейчас стоит перед вами, выражает вам свое сочувствие. Он попросил меня передать вам наш разговор с младшим братом, надменно ответил Клоду, что он должен быть доволен полученным в неравном для нашего знатного рода браке несметным богатством и влиянием, продлившимся несколько лет, а так как сейчас нам, его братьям, существование этого союза кажется отвратительным и покрывает его, герцога д’Омаля, позором, то в интересах нашего знатного дома избавить людей от воспоминания об этом бесчестии, запретив герцогине навсегда посещать наш дом, ибо оскорбления, наносимые фавориткой в течение многих лет порядочнейшей из женщин, преданной и верной своему супругу королеве, матери королевских детей, не должны остаться без сурового наказания.

Кардинал Лотаринский решил последнее слово в этом вопросе оставить за собой:

– Мой брат ознакомил вас с моим мнением. Я же хочу к его словам добавить следующее: Диана де Пуатье должна быть изгнана и понести заслуженную кару.

Екатерина, на лице которой блуждала загадочная улыбка, была потрясена услышанным до глубины души. Уж она-то, как никто другой, знала, как Диана де Пуатье любила Карла Лотарингского, который был для нее и сыном, и чичисбеем, который именно благодаря ей в двадцать три года стал кардиналом и самым богатым прелатом в Европе. Поступок кардинала вызвал омерзение к нему в душе Екатерины. Да, эти принцы, потомки Карла Великого, претерпели унижение, вступив в союз с королевской сожительницей. Но, когда им было выгодно, они на все закрывали глаза и воздавали Диане де Пуатье почести, достойные только королевы. «Если эти всемогущие герцоги когда-нибудь перейдут мне дорогу, – подумала Екатерина, – моя рука не дрогнет вонзить им кинжал в спину!»

Все взоры были обращены на Екатерину. Королева-мать должна была вынести свой вердикт.

После признания кардинала Лотарингского Екатерину вдруг охватило беспокойство. Она лишний раз убедилась, чего стоят уверения придворных в вечной преданности, знала, как вчерашние враги могут завтра помириться, если это принесет им выгоду. Сейчас в нескольких шагах от бездыханного тела Генриха II, кардинал Лотарингский, протеже Дианы де Пуатье, дал отставку своей покровительнице, точнее сказать, предал ее.

Сердце бешено колотилось в груди Екатерины. Наступил долгожданный день мести, когда она могла расквитаться со своим злейшим врагом. В это жестокое время никто бы не удивился, если бы Диану де Пуатье по ее приказу бросили в Бастилию, отрубили голову на эшафоте и незаметно умертвили. Екатерина не погнушалась бы ни одной из этих мер, если бы была такой, как они, но она предпочла остаться верной одному из своих охранительных талисманов. На его голубом фоне была изображена звезда, окруженная змеей, которая кусает себя за хвост, волшебной змеей, знаком Сатурна, и начертан девиз: «Знание побеждает рок». Диана, попавшая в немилость, была все так же опасна… Гораздо мудрее не доводить ее до отчаяния. Кроме того Гизы в самое ближайшее время будут делать все, чтобы сохранить в полной неприкосновенности в своем семействе огромное наследство.

После мучительных раздумий Екатерина, величественная и мудрая, оглядела всех собравшихся.

– Пусть вдова великого сенешаля наслаждается всеми благами, – с истинно королевской щедростью распорядилась она. – Я не мщу старухам!.. Только передайте ей, что я лично более не хочу ее видеть.

Даже кардинал Лотарингский, которого неожиданные повороты человеческих судеб приучили ничему не удивляться, был поражен, впрочем как и все присутствующие, ответом Екатерины, ее поистине королевским великодушием.

– Меня радует, Ваше Величество, – продолжала далее королева, – что сегодня мы все продемонстрировали редкостное единство взглядов. Члены парламента должны быть довольны нашими решениями.

Главное, что достигнутыми в этой большой игре соглашениями, была довольна сама ученица Макиавелли, та, которую еще совсем недавно называли флорентийской торговкой, а теперь величали мудрой правительницей, облаченной в полный мрачного величия черный бархат.

Герцогиня де Валентинуа добровольно вернула драгоценности Короны вместе с собственноручно составленным ею подробным их перечнем. Одновременно она просила у королевы прощения за все обиды. Предлагала свое имущество и даже жизнь.

Передача драгоценностей после смерти суверена была традиционной: после кончины Франциска I герцогиня д’Этамп и королева Элеонора вернули то, чем временно владели при его жизни, а теперь сама Екатерина и Мария Стюарт внесли в королевскую казну все имевшиеся у них драгоценности: право их отдать в чьи бы то ни было руки принадлежало новому королю. Жест Дианы вовсе не был знаком капитуляции.

Когда же герцогине де Валентинуа доложили о великодушном приговоре королевы, она, не ожидавшая такого исхода, бледная и взбешенная, опустилась в кресло около окна.

– Проклятие! Она сказала, что не мстит старухам! – воскликнула Диана, после чего неожиданно расхохоталась. Такая внезапная смена настроения говорила о назревающей буре, и камеристка, изучившая свою блистательную госпожу за много прожитых вместе лет, достала из шкафчика флакон с любимым красным вином своей хозяйки, наполнила до краев серебряный кубок и подошла к Диане. Смех все еще звучал, но уже более отрывисто, переходя в безутешные рыдания. Лицо герцогини залили потоки слез. Этот внезапный припадок оказался спасительным после долгого напряжения, в котором замкнулась королевская фаворитка.

Камеристка осторожно поднесла кубок к ее губам:

– Выпейте, мадам! Вам сразу станет лучше!

Диана машинально повиновалась, сделала пару небольших глотков, после чего дрожащими руками схватила кубок и залпом выпила вино до последней капли.

Через минуту она сказала:

– Мне значительно лучше! Налей-ка мне еще!

Вдова великого сенешаля умела пить без вреда здоровью.

Второй кубок Диана де Пуатье осушила уже медленнее, затем откинулась на спинку кресла, положила ноги на подставку и впервые за последние дни блаженно улыбнулась:

– Жизнь продолжается!

Что до коннетабля, Франциск II дал ему освобождение от трудов и обязанностей управляющего королевским домом. Правда, не безвозмездно. Взамен сыну коннетабля передавалось маршальское звание, ибо разделаться с Анном де Монморанси было не так просто: его связывали родственные узы с самыми знатными семьями Франции. Сын коннетабля Франциск входил в состав Городского совета Парижа, племянники Гаспар де Колиньи и д’Андело имели высокое положение в армии. Кроме того, бывший королевский советник владел самой большой во Франции земельной собственностью и фактически был вице-королем Южной Франции.

Коннетабль принял удары судьбы сдержанно и хладнокровно и удалился в свой замок в Шантильи.

Вскоре в торжественной обстановке траурная процессия с забальзамированным телом короля проследовала в собор Парижской Богоматери, а затем в королевскую усыпальницу в Сен-Дени. Королевские носилки украшало скульптурное изображение Генриха II работы Франсуа Клуэ. Ярко-красная атласная рубашка, усыпанная золотыми лилиями туника из фиолетового атласа, длинная мантия из фиолетового бархата, расшитая геральдическими лилиями, и королевская корона составляли убранство Валуа, который отправлялся на встречу со своими предками.

Все одежды Генриха II черного и белого цвета Екатерина Медичи повелела сжечь.

В траурном шествии приняла участие вся знать страны. Церемонией руководил кардинал Карл Лотарингский.

Четыре высокопоставленных вельможи преломили свои маршальские жезлы и бросили их части на гроб.

– Король умер! Да здравствует король Франциск II! – прокричали герольды по всей Франции.

Вернувшись с похорон, Екатерина, забыв об этикете, бросилась на кровать и зарыдала. Фрейлины решили, что она обезумела от горя. И только дурочка Ла Жардиньер догадалась, кто может утешить королеву-мать.

Она привела к Екатерине восьмилетнего Генриха, который стал вытирать слезы с ее лица и нежно целовать.

– Мама, когда я научусь писать стихи, как великий Петрарка, я посвящу их тебе, моя любимая мама.

Екатерина нежно поцеловала сына и улыбнулась: у нее остался еще один Генрих, ее вторая любовь, и другие дети. Она будет править Францией через своих сыновей.

Обретя успокоение, Екатерина Медичи занялась коронацией своего пятнадцатилетнего сына Франциска. Церемония состоялась в Реймсе 18 сентября 1559 года.

Время позволяет забыть горе, гасит месть, смиряет гнев и уносит ненависть, и тогда прошлое уходит, наступает новый период в жизни.

2. Амбуазский заговор

Конец пятидесятых годов XVI столетия ознаменовался уходом с политической арены Карла V и французского короля Генриха II, английской королевы Марии Тюдор и папы Павла IV.

За три недели до кончины Карл V выразил поистине «могильное пожелание» прослушать собственную заупокойную мессу. Это были прижизненные похороны вселенской монархии – путеводной цели всей его жизни.

Наступил перерыв в борьбе – был заключен мир между Испанией и Францией.

Юг Европы – Испания и Италия – остался вне влияния Реформации, которая победила на Севере – в части Германии и Скандинавии, пустила корни на западе – в Польше и Чехии.

В Англии, Франции и Нидерландах предстояла еще длительная кровавая борьба между протестантизмом и контрреформацией. На политическую сцену выступили главные фигуры нового этапа борьбы – Филипп II, Елизавета I Тюдор и Екатерина Медичи.

После возвращения из Реймса с коронации сына в Лувр Екатерину часто охватывал страх за будущее детей. Она предчувствовала, что в жизни Франции назревают грозные события.

По ночам, стоило ей закрыть глаза, она отчетливо видела двух всадников с копьями наготове, мчащихся друг к другу. Слышала тяжелый топот нагруженных железом коней, под которыми стонала земля, отдаваясь эхом в ее сердце, как и в тот, самый страшный в ее жизни день.

Екатерина уединилась в своем кабинете. Теперь она все чаще любила проводить время в одиночестве и размышлять, анализировать происходящие вокруг события, а поразмыслить было над чем. Брови у нее страдальчески нахмурились, лоб уже прорезали первые морщины, углы рта слегка опустились. Королева погрузилась в горестные думы.

Смена короля неминуемо повлекла за собой перераспределение придворных должностей. Всего за несколько месяцев нового царствования Гизы достигли высших ступеней власти. Они вернули ко двору канцлера Франции Оливье, отстраненного от дел при ее покойном муже. Второй человек в государстве после короля, канцлер исполнял обязанности главного судьи, составлял акты, выражавшие монаршую волю, и ставил на них печать, а так как должность канцлера была пожизненной, то даже король не мог сместить его. Возвращение канцлера Оливье на политическую арену позволило Гизам заиметь во главе административного и судебного аппарата верного человека.

В армии Франциск де Гиз пользовался необычайной популярностью. Маршал де Бриссак, признанный авторитет в войсках, аплодисментами встретил появление Гизов у кормила власти. Выдающийся военачальник Монлюк благоговел перед Меченым. Сент-Андре и Вьейвиль тоже мгновенно приспособились к новым хозяевам. Преданный Екатерине Таванн присоединился к Гизам по ее повелению, так как она приняла их сторону и способствовала их возвышению, ибо была уверена, что в управлении государством они не сумеют без нее обойтись. Однако ей слишком быстро пришлось разочароваться.

На Королевском совете оба брата вели себя по отношению к ней как почтительные и покорные подданные, однако на самом деле они оставили ей лишь видимость власти: кардинал безапелляционным тоном отдавал распоряжения, а его привыкший командовать на поле боя брат поддерживал их столь решительно, что никто не осмеливался им возражать.

Согласно закону, королева-мать не могла ничего делать без согласия Гизов, так как в парижском парламенте, превращенном посредством присутствия принцев крови, герцогов и пэров Франции в высший судебный орган, совершеннолетний король назначил Гизов с согласия матери на должности управляющих государством.

Юридически у ставшего всемогущим клана не было конкурентов, но проводимая ими политика порождала грозную оппозицию.

Усиление протестантского движения было более чем наглядным и настораживающим, но не столько количеством еретиков, сколько силой их убеждений, пугающей могущественных Гизов.

Екатерина ясно сознавала, что слово Господа, открытое в Библии, является общей основой для обеих религий. Иисус Христос – единственный искупитель и судья. Спасение не зависит от воли человека или обрядов, оно предопределено свыше. Крещение и Святое Причастие остаются единственными таинствами, поскольку они присутствуют в Священном Писании и являются, как и чтение Слова Господа, средством общения с Иисусом.

Протестанты по всей Франции создавали свои церкви. Их число уже приближалось к восьмидесяти. Новая церковь не очень церемонилась и смело критиковала основы королевской власти и правления. Это была уже не столько реформа, сколько настоящая социальная революция, грозящая привести к кровопролитной религиозной войне.

«Если прольется хоть капля крови, из нее потекут реки», – ужасалась Екатерина.

Из шести советников, арестованных вместе с дю Буром, четверо признали свои ошибки, с пятого были сняты обвинения, а шестой не дожил до конца судебного процесса. Принципиальность не явилась отличительной чертой парламентариев. Дю Бур остался в одиночестве. Протестанты обратились к ней, полагая, что королева-мать не является в отличие от Гизов врагом новой религии. И действительно, у нее хранилась Библия на французском языке, она давала читать ее слугам, и об этом было известно. Также была отмечена ее любовь к пению псалмов и симпатия к высокопоставленным дамам, покровительствовавшим протестантам: фрейлине Жаклин де Лонгвей, герцогине де Монпансье, сестре короля Генриха II Маргарите. Многие причисляли ее к лицам, относящимся с благосклонностью к исповедующим новую веру.

Сразу после смерти супруга Екатерина получила послание, содержащее прошение «не допустить, чтобы новое царствование началось с пролития крови невинных». Она отнеслась благосклонно к этому прошению, пообещала смягчить участь протестантов при условии, что каждый из них будет вести себя тихо, не провоцируя скандалов.

Однако обещание не удалось выполнить из-за усиленной слежки за каждым ее шагом со стороны Гизов, и протестанты посчитали себя вправе поднять голос. Екатерине передали их слова: «Она вполне может убедиться, что Господь не оставит без наказания подобную несправедливость. Ведь она прекрасно знает, что дю Бур не виновен. Господь наказал старого короля, но пусть она знает, что Его рука еще поднята и расплата может пасть на нее саму и ее детей».

Эта угроза обескуражила Екатерину. Она заявила своей любимой фрейлине Жаклин де Лонгвей, что лишь жалость и свойственное ей от природы сострадание заставляет ее желать им добра, а вовсе не то обстоятельство, будто она считает их религию правильной. Екатерина была убеждена, что суровость в управлении государством необходима, и перестала противостоять жестоким мерам Гизов.

А уж они-то постарались вовсю!.. Гизы безжалостно применяли постановления Генриха II против кальвинистов. Они устроили облаву в предместье Сен-Жермен, именуемом «маленькой Женевой». Проживавшие там дворяне-протестанты оказали вооруженное сопротивление. В различных кварталах Парижа были произведены обыски и аресты.

Гизы приказали казнить дю Бура, и он был сожжен живьем.

Во время казни он успел крикнуть в толпу:

– Я гибну во имя Господа! А вы при виде моих мук придите к покаянию!

Ответом на сожжение дю Бура было убийство Антуана Минара, члена парламента решительного противника протестантов.

Сожжение на костре дю Бура вызвало многочисленные протесты, однако они не поколебали стремление лотарингцев подавить протестантское движение. Согласно постановлению, принятому парижским парламентом, все дома, где проходили недозволенные религиозные собрания, следовало стереть с лица земли; высокородным господам запрещалось принимать протестантизм под страхом лишения всех прав.

Эти карательные меры вызывали недовольство протестантской знати, возмущенной тем, что власть в государстве прибрал к рукам один политический клан.

Екатерина вновь возненавидела Гизов, но они внушали ей страх. Как жаль, что Генрих и Диана женили Франциска на шотландке! Невестка не выходила у нее из головы. Мария заставляла мужа во всем слушаться хитрых де Гизов. И Франциск стал непокорным сыном, подчинявшимся не матери, а дядьям жены.

Она уже осознала, что совершила ошибку, предприняв слишком поспешные действия. Она повергла в немилость коннетабля Монморанси, добившись того, что молодой король отобрал у него королевские печати. Тогда желая расположить к себе Гизов, она предложила отдать печати им. Теперь Монморанси наверняка стремится закрепить свой союз с Бурбонами.

Екатерина поднялась с кресла и подошла к окну, раздвинула тяжелые шторы и посмотрела в сад, где играли ее дети. Она любила наблюдать за их играми. От них, ее детей, будет зависеть многое. После смерти Генриха их значение сильно возросло: с ними связано будущее Франции.

Она, их мать, прекрасно понимала, что теперь основная ее задача удержать разрываемое на части королевство от кровопролития и гибели.

Марго, так прозвали Маргариту братья, в ярко-розовом платье танцевала на зеленом газоне. Принцы Карл, Генрих и пятилетний Эркюль пытались присоединиться к своей нарядной сестре, но она ловко ускользала от них.

Маленький Эркюль подурнел из-за оспы, оставившей на его лице щербинки. Зато Генрих, напротив, хорошел с каждым днем. Наблюдая за ним, она не могла удержаться от ласковой улыбки. Как заурядно выглядели другие ее дети рядом с Марго и Генрихом. В них – Франциске, Карле, Елизавете, Клод – не было изысканности и утонченности ее любимого сына. Только Марго была ему под стать, а Генрих – самим совершенством!.. Екатерина прижала руку к сердцу! Этот проклятый страх за будущее детей вновь завладел ею. Он появлялся ежедневно и терзал ее душу. Не подкрадывается ли кто-то тайком к ее детям, замышляя их убийство?.. Или похищение?.. Она вспомнила угрозы протестантов: «Господь наказал старого короля, но пусть она знает, что Его рука еще поднята и расплата может пасть на нее саму и ее детей!»

Екатерина немедленно решила поехать в свой замок Шомон, где ставила магические опыты со своими астрологами. Там имелось философское яйцо, волшебная палочка, песочные часы, глобус, тигели, «машина» для вызывания духов и знаменитое зеркало, к которому Екатерина решила обратиться с вопросами в отношении будущего своих детей, прежде чем навсегда покинет замок. В ближайшие дни она собиралась поселиться в Шенонсо. Екатерина редко действовала как истинная женщина, но то, что она потребовала у Дианы де Пуатье вернуть замок Шенонсо, где ее соперница выступала в роли властной правительницы, она считала именно таким случаем. Взамен бывшей фаворитке был предложен замок Шомон. И сделка была проведена.

«Знать будущее – значит управлять им», – убеждала себя Екатерина, направляясь в карете к своему флорентийскому астрологу и предсказателю Козимо Руджиери. Господь скрыл от людей познание будущего, чтобы они не натворили лишних бед на земле. Но она, королева, имела право знать все. Ее познания будущего, как вершительницы человеческих судеб, могли избавить многих от непредвиденных катастроф, но сейчас она хотела заглянуть в будущее своих детей, чтобы по возможности отвратить все беды и напасти, которые могли стать на их пути.

Достигнув замка, она через парадный вход вошла в здание и очутилась в просторном вестибюле, освещенном тремя высокими канделябрами, в каждом из которых горело по три восковых свечи. Слуга, склонившись в почтительном поклоне, открыл ей дверь в зал, таинственный и величественный.

Приветливо улыбающийся астролог шагнул ей навстречу. Козимо Руджиери, высокий и горделивый, с правильными и благородными чертами лица, был очень бледен, что сразу бросалось в глаза.

Флорентиец был ровесником королевы и знаком с ней с детства. Искусство астрологических предсказаний было для него лишь побочным. Если бы он не связал свою судьбу с Екатериной Медичи, то всю жизнь провел бы в научных исследованиях и стал выдающимся ученым. Эта сильная и мудрая женщина, целиком подчинившая его себе, сама подпала под его влияние, когда неведомая сила толкала его на решение неразрешимого, и ум подвергался галлюцинациям. В эти мгновения он предсказывал королеве будущее, помогая решать сложные вопросы.

Астролог зажег несколько восковых свечей и в комнате, погруженной в полумрак, стало светлее. На огромном столе лежали звездные карты, составленные самим Руджиери; полки со множеством книг почти скрывали стены. На одной из полок лежала целая коллекция масок. Несколько столов занимали разнообразные реторты. На потолке были представлены знаки зодиака в виде отлитых из золота барельефов. Пламя свечи осветило лицо Руджиери.

– Ваше Величество, – серьезно произнес он, – моя наука готова сегодня служить вам, и я ожидаю ваших вопросов.

– Буду откровенна, мне как никогда нужна твоя помощь. Я ведь прежде всего мать! Приложи все силы прорицателя, весь свой разум: я хотела бы узнать о судьбе, о счастье или несчастье, о будущем моих сыновей!

Козимо Руджиери провел королеву в дальний угол комнаты. В полумраке Екатерина различила большое блестящее зеркало. По ее просьбе предсказатель вызвал в магическом зеркале силуэт молодого короля Франциска II.

Странные изменения произошли в лице предсказателя. Его глаза слегка подергивались, а взгляд был устремлен внутрь себя, голос стал хриплым, словно звучащим из бездны. Екатерина задрожала. Она почувствовала, что находится на пороге открытия тайны.

– Моя королева, запоминайте и считайте. Сколько он сделает поворотов, столько ему и жить.

Силуэт Франциска II, выполнив всего один оборот, начал расплываться, и молодой король исчез с глаз потрясенной Екатерины, которая упала без чувств, не успев услышать еще одной фразы.

– В ближайшее время надо ожидать всяких непредвиденных опасностей и быть во всеоружии.

Придя в себя, Екатерина увидела в зеркале второго сына – Карла, совершившего четырнадцать вращений.

Затем в зеркале появился ее обожаемый Генрих и совершил пятнадцать оборотов.

Руджиери отчетливо произнес:

– Король!

– Значит Генрих станет королем! Генрихом III! Таким же великим и всемогущим как Франциск I! – возликовала Екатерина, не в силах сдержать охватившей ее радости.

Она бросила быстрый взгляд на прорицателя и увидела, как он с напряженным до неузнаваемости лицом, с искаженными чертами, не утирая струящегося по лбу пота, вглядывается в зеркало.

– Станет… Два первых ваших сына умрут молодыми и освободят место на престоле для вашего любимца! Но есть грозное предупреждение: «Оружие монаха сразит его жизнь».

Минуты протекали в тишине.

Эти слова до глубины души потрясли королеву. Побледнев, она через некоторое время нашла в себе силы спросить:

– Кто придет ему на смену?

В зеркале появился Генрих де Бурбон, сын Жанны д’Альбре и Антуана де Бурбона.

Екатерина безоговорочно верила астрологам и предсказателям – ангулемская ветвь династии Валуа была обречена… ей на смену восходили Бурбоны.

– Боже мой! – прошептала королева, у которой вновь закружилась голова. – Я буду защищать моего любимого сына!.. Нет, я буду защищать всех моих сыновей!..

Екатерина с трудом успокоилась.

На прощание Руджиери произнес:

– Постарайтесь быть сильной и мужественной!

– А что мне еще остается делать… – был ему ответ королевы-матери.

Королева поспешила вернуться в Лувр, озабоченная услышанным и увиденным в магическом зеркале. Предчувствие надвигающейся беды не покидало ее, и на следующий день после полудня она вызвала к себе одного из своих тайных агентов.

Войдя в кабинет королевы, агент поклонился и застыл на месте в ожидании вопросов. Это был неприметный человек средних лет, лицо которого трудно было сохранить в памяти; он обладал необыкновенным красноречием, сообразительностью и способностью быстро завоевывать доверие в любой среде, в которую по приказу королевы ему приходилось проникать.

– Мне кажется во Франции уже есть две партии гугенотов. Одна занята вопросами веры и вызывает у меня уважение, а вторая целиком сосредоточена на политическом аспекте религии, я думаю, что эта партия состоит в сговоре с Елизаветой Английской. По-моему они стремятся сбросить с трона моего сына и посадить на французский престол одного из Бурбонов. Что тебе удалось разузнать об этом?

– Ваше Величество, ваши опасения не безосновательны. Английский посланник лорд Трокмортон полагает, что настал благоприятный момент для тех, кто стремится посчитаться с Францией.

– Благоприятный? В чем? – насторожилась Екатерина.

– После указа Гизов о сокращении в армии толпы демобилизованных стали нарушать общественный порядок, требуя вознаграждения за воинские заслуги. Кардинал Лотарингский пригрозил этим людям виселицей.

Екатерину вновь охватил страх. Она все яснее осознавала, с какой мощной силой она столкнулась в лице Гизов. Надо было немедленно, пока не поздно, найти им противовес.

– И что недовольные?

– Страждущие в огромном количестве хлынули к протестантам, пополняя их ряды. На последнем собрании, где мне удалось присутствовать, они договорились обратиться к королю с просьбой прекратить гонения на протестантов, дать отставку Гизам, поставить министрами принцев крови, имеющих на это первостепенные права, а не иностранцев, коими являются лотарингцы, и немедленно созвать Генеральные штаты.

– И это все?

– Пока все. Но в ближайшее время протестанты решили собраться подальше от столицы в Нанте.

– Вот и отправляйся вместе с ними в Нант.

Лицо Екатерины стало сосредоточенным. Она предчувствовала страшные катастрофы и думала, как их предотвратить, понимала, что преданные королям Франциску I и Генриху II воины, влившись в ряды протестантов, будут подталкивать их к мятежу и войне.

– Протестанты уже выбрали своего вождя?

– Окончательно утвердят его кандидатуру в Нанте.

– О ком идет речь?

– О принце Конде. Он принял протестантство под влиянием своей жены Элеоноры ле Рой и стремится к лидерству, а дом его стал прибежищем для тех, кто спасается от рук католиков. Принц Конде собирает свидетельские показания против Гизов, чтобы его действия не выглядели банальным заговором.

«А Гизы одним ударом хотят уничтожить всех протестантов. Что-то будет? – напряженно рассуждала Екатерина. – Религиозные войны во имя защиты религиозной истины, когда на поле боя сойдутся озверевшие сторонники двух религий!.. Надо приложить все усилия, чтобы этого не допустить!..» Она все еще не решалась сделать своими союзниками Бурбонов, пожертвовав де Гизами, но все чаще думала об этом.

Она считала Антуана де Бурбона слабым, колеблющимся человеком, хотя именно он был главой дома Бурбонов, основным претендентом на трон после детей Валуа.

В силу древнего монархического права принцы королевской крови не должны признавать власть иностранцев, коими являлись лотарингцы. На стороне клана Гизов были их дела и несметные богатства, на стороне Бурбонов – традиции. Екатерина не сомневалась, что долгое отсутствие Антуана де Бурбона при дворе подстроено Гизами, а муж Жанны д’Альбре даже не желает, а может быть, и боится решиться на такой ответственный шаг, как приехать ко двору. Она сомневалась в наличии у этого человека государственного склада ума. Как же подставить и погубить Гизов? Что если сделать на этот раз ставку на принца Конде, раз он метит в лидеры протестантов? Он, храбрый и тщеславный, ограничен в средствах и наверняка будет стремиться взять реванш за несправедливость своего жребия, искать возможность оказаться на равных с Гизами, которым фортуна предоставила первенство в ущерб ему. Если бы только не чрезмерная влюбчивость принца Конде, любимца женщин. Как бы это пристрастие не погубило его!.. Она вспомнила о чарах своих красавиц из «летучего эскадрона любви»… Настало время использовать их красоту в своих целях, с их помощью атаковать и побеждать самых грозных противников.

– А что адмирал Колиньи? – после непродолжительного молчания продолжила расспросы осведомителя Екатерина.

– Адмирал не одобряет вооруженной борьбы, но говорит, что, если принцы крови выступят в защиту своих прав для всеобщего блага и парламент присоединится к ним, а подданные сочтут требования законными, он готов поддержать их.

– Значит, мятежных действий надо ожидать от Конде?

– Думаю, что да. Его популярность затмила репутацию слабовольного старшего брата. Храбрости ему не занимать.

– Храбрости да, но не принципиальной позиции, которая необходима вождю. Этими качествами обладает лишь Гаспар де Колиньи, – уточнила Екатерина.

– Все станет ясным в Нанте.

– Собирайся в дорогу! – решительно приказала королева агенту.

Агент вышел.

Королева вновь погрузилась в размышления, принялась распутывать клубок полученной информации.

Вошедший секретарь прервал ее размышления.

– Ваше Величество, адмирал Франции Гаспар де Колиньи желает переговорить с вами. Могу я привести его к вам?

– Проси!

Гаспар де Колиньи!.. Само небо посылало к ней этого мужественного воина, защитника Сен-Кантена и талантливого дипломата, сумевшего путем переговоров оставить за Францией Булонь. Она хорошо помнила, как Гаспар де Колиньи всюду появлялся со своим лучшим другом Франциском де Гизом; теперь лучший друг стал злейшим врагом. Она не видела его более двух лет. Колиньи был верным католиком, пока не провел два года в плену. Там он увлекся учением Кальвина и, вернувшись из плена во Францию, открыто объявил себя кальвинистом, подав королю от имени реформатов прошение с просьбой дать им несколько церквей для богослужения. Свою жену он убедил присоединиться к нему вместе с детьми.

«Как использовать Колиньи в своих целях? – думала Екатерина в ожидании прихода адмирала. – Он занимает высокий командный пост, под его контролем Нормандия и Пикардия. И главное, адмирал – человек чести и слова, на него можно положиться».

Екатерина встретила адмирала подчеркнуто доброжелательно.

– Какой счастливой случайности обязана я вашим посещением? Вы совсем не наведываетесь к нам и впервые попросили аудиенции после возвращения из плена. Между тем, вы для меня всегда желанный гость, так и знайте.

– Благодарю вас, Ваше Величество, – с достоинством ответил Колиньи.

– В чем цель вашего прихода? Не могу ли я быть чем-либо вам полезна?

– Мне кажется, что можете. Протестанты с надеждой смотрят на королеву-мать. Они ощущают ваше сочувствие.

Королева улыбнулась, довольная услышанным. Колиньи можно было верить!

– Моя душа, адмирал, содрогается, когда я вижу, как людей за убеждения сжигают на кострах, а убийцы и воры остаются безнаказанными. Мужество идущих на костер за веру заставляет меня о многом задуматься.

Вспомнив о своих страхах, королева печально вздохнула.

– Если в моей власти то, о чем вы собираетесь меня просить, заранее обещаю исполнить вашу просьбу, хотя из сложившейся сейчас ситуации мое обещание, может быть, несколько неосторожное. Что вы хотите со мной обсудить, господин адмирал?

– Мы хотим ходатайствовать об отстранении Гизов, захвативших целиком власть, и попросить о перераспределении должностей. Все наши требования отвечают интересам королевства и Его Величества.

Королева больше часа беседовала с адмиралом. Он вызывал у нее симпатию и доверие своей цельной и честной натурой, что было такой редкостью при дворе, особенно сейчас, когда власть целиком захватили Гизы.

– Разве можно было посылать дю Бура на костер только за то, что он отстаивал идеи Реформации? – воскликнул Колиньи и с еще большим напором продолжал убеждать королеву. – Поймите, наконец, гугеноты тоже могут стать убийцами, если не прекратят убивать их.

– Они уже начали убивать, – холодно напомнила Екатерина.

– Это единичные случаи по сравнению с казнями, которые совершают католики. Мы можем быть мучениками, но не убийцами. Я вижу в Реформации величие и будущее Франции. Наши люди ждут от вас помощи!..

Адмирал заверил королеву в своей лояльности короне.

Слушая этого умного человека, Екатерина ощущала его силу и надежность. Однако, будучи крайне осторожной, она поинтересовалась:

– Какую пользу вы лично извлекли для себя, примкнув к протестантам?

– О пользе здесь не идет речь. Если бы я думал о пользе для себя, я бы продолжал исповедовать религию высшей знати, которую исповедовал с рождения. Власть духовная и светская, Ваше Величество, до сих пор подавляет свободу личности. Но это годится лишь для людей наивных. Против пережитков несправедливости и протестует Реформация.

– В ваших идеях заложены основы мятежа, – задумчиво произнесла королева.

– Мятежа? Ничуть, – спокойно возразил Колиньи. – Мы ищем пути согласия, пути, когда две религии могут спокойно и мирно сосуществовать друг с другом.

– Если бы это было возможно! – воскликнула Екатерина и заплакала, пожаловалась, что она всего лишь слабая женщина, обеспокоенная за судьбу своих малых детей, и взмолилась. – Защитите короля и всех моих детей от Гизов, в руках которых я сейчас нахожусь.

Колиньи принялся утешать королеву:

– Я и пришел к вам, чтобы защитить французский трон от грозящих ему напастей. Полностью согласен с вами, что сейчас источник всех бед – могущественный клан Гизов. Мы видим единственный способ предотвратить ужасную грандиозную войну за веру в немедленном издании указа о веротерпимости.

Екатерина внимательным, изучающим взглядом посмотрела на адмирала и, чтобы лишний раз убедиться в надежности этого человека, спросила:

– Господин адмирал, вы уверены, что обладаете достаточными силами и влиянием для борьбы с Гизами?

Колиньи в задумчивости посмотрел на королеву и убежденно ответил:

– Успехи нашей веры неоспоримы. Ныне за нас значительная часть населения Франции. Ряды реформатов растут с каждым днем.

«Храбрый воин и могучий ум. Как он отличается от Монморанси, своего дядюшки, хитрого, изощренного в интригах вельможи. Я должна заполучить адмирала в союзники», – решила для себя Екатерина, прекрасно понимая, какой гнев обрушится на нее со стороны Гизов. Ей представлялось важным вновь завоевать доверие протестантов, утраченное из-за союза со всемогущим семейством.

Королева дала слово сделать все от нее зависящее, чтобы указ о веротерпимости был издан и утвержден.

На прощание она протянула Колиньи руку и доверительно произнесла.

– Помните, что мы расстались друзьями.

После встречи с адмиралом Екатерина вновь почувствовала себя в опасности. Предчувствия редко обманывали ее.

Едва она вышла из своего кабинета, как встретилась в галерее с Марией Стюарт, которая пристально смотрела на нее. Екатерина знала, что невестка находила особенное удовольствие в том, чтобы шпионить за свекровью: в ней она видела выскочку, интриганку, униженную, но всегда готовую к мести флорентийку.

Лицо одной было сосредоточенным и печальным, а другой дышало молодостью и весельем. Мария Стюарт являлась олицетворением утренней зари, Екатерина – пасмурного дня; две королевы составляли резкий контраст друг другу. Одна содрогалась от предчувствия надвигающейся грозы, другая – наслаждалась лучами яркого солнца.

– Вы, как обычно, чем-то расстроены, мадам? – спросила Мария Стюарт. – Уж не адмирал ли, который только что вышел из ваших покоев, встревожил вас своими просьбами помочь протестантам?

Екатерина еле сдержалась, чтобы не выдать своей неприязни к невестке.

– Мне не до веселья, дорогая. Недавно я похоронила своего любимого мужа, а королевству моего сына грозят мятежи и бунты, – стараясь сохранить хладнокровие, ответила Екатерина.

– Женщинам не стоит большую часть своего времени посвящать политике, – заметила Мария. – Это дело моих дядей.

Слова невестки превратились для Екатерины в отравленные стрелы, сильно ранившие ее сердце.

Вечером к Екатерине заявились кардинал Лотарингский и герцог Франциск де Гиз. В своей надменной манере кардинал дал четко понять королеве, что ей не удастся одновременно служить двум соперничающим партиям. Если королева-мать желает сделать ставку на Колиньи и протестантов, она немедленно превращается во врага сторонников де Гизов.

Неспособность решительно действовать и добиться желаемого сильно тревожила Екатерину. Гизы были настороже и пристально следили за нею. Протестанты роптали – королева-мать вновь не сдержала своего обещания.

Совершенно не разбираясь в политике, неумный, доверчивый молодой король слепо следовал за Гизами, которым удалось убедить Франциска ужесточить преследование реформатов. По всей Франции запылали новые костры.

Тогда-то доведенные до крайности протестанты решили похитить юного монарха, дабы избавить его от влияния всемогущего клана и подчинить сторонникам новой веры.

В конце зимы все болезни молодого короля сильно обострились. Врачи посоветовали немедленно перебраться из Парижа в Блуа, где мягкий климат мог принести пользу его здоровью.

Королевский замок в Блуа был излюбленным местопребыванием Екатерины во все времена года. Это была подлинно французская провинция, где с каждым шагом открывались новые полные очарования пейзажи, обрамленные контурами Луары и лесами. Самые знатные вельможи построили здесь замки по соседству с королевской резиденцией. Но даже в Блуа среди полного покоя природы предчувствие беды и страх за детей не покидал Екатерину. Заговоры и заговорщики были ей ненавистны. По ночам, едва она погружалась в сон, ей снились трибуналы, эшафоты, палачи… Она просыпалась в холодном поту и начинала гадать, что же с ней может в ближайшее время случиться?

Она не удивилась, когда в ее покои ворвался Меченый, его лицо, искаженное гневом, выражало решимость:

– Мадам, немедленно собирайтесь. Мы покидаем Блуа. На сборы у вас есть не более часа.

– Но почему? – спросила ошеломленная Екатерина. – Почему такая срочность?

– Королю, вам, королевским детям – всем угрожает опасность. Я не имею права рисковать жизнью короля.

– Жизнью короля? – ужаснулась Екатерина.

– Да, у нас нет времени на разговоры.

Екатерина догадалась, что разведка Гизов не дремала и их осведомители вернулись из Нанта, опередив ее тайного агента, которого она с нетерпением ждала каждый день.

– Монсеньор, но все-таки в двух словах объясните, что случилось?

– В Нанте объявился новый Катилина, который собирается с пятьюстами всадниками и тысячей пеших воинов обложить со всех сторон дороги к Блуа, ворваться в замок, похитить короля, вас и меня с братом, предать нас суду, а власть передать в руки принцев крови с тем, чтобы предложить Генеральным штатам определить подходящую форму правления.

– И что вы намерены делать? – с тревогой взглянув на герцога, спросила Екатерина.

– Одним ударом покончить с врагами короля и нашими врагами! Всех заговорщиков мы заманим в одну сеть! С ересью на сей раз будет покончено! Все, Ваше Величество, времени на разговоры больше нет. Немедленно собирайтесь в дорогу! Поторопитесь!

– Но куда мы отправляемся?

– В Амбуаз.

Екатерина вновь была вынуждена подчиниться могуществу Меченого, уверенно, словно на поле боя, отдающему приказы королеве. Поразительное самообладание помогло ей пережить этот момент с обычной для нее стойкостью. Она, королева-мать, стерпела и на этот раз унижение и приказала срочно собирать вещи. Она успокаивала себя тем, что такое положение не будет длиться вечно.

Адвокат-протестант Пьер дез Авенель, прознав о заговоре, донес Франциску де Гизу, что тайной главой заговора является принц Конде, но исполнителем, названным герцогом Катилиной, назначен перигорский дворянин Ла Реноди, которому было поручено добраться до Блуа и захватить Франциска II.

Истеричный король Франции был не на шутку перепуган. Он не мог понять, чем он не угодил заговорщикам. В своей жизни он мечтал только об одном – ни на миг не разлучаться со своей любимой женой, а государством, с которым этот тщедушный король даже не представлял, что делать, пусть управляют, как хотят, мать и Гизы.

– Я никому не причинил зла! – сетовал он, узнав о заговоре гугенотов.

Беспощадная действительность оборвала его радостные грезы.

Со дня своего пребывания в Амбуазе королевский двор жил в постоянном ожидании нападения вооруженных гугенотов.

Амбуаз стал постоянной тюрьмой для короля и его приближенных. Замок напоминал осажденную крепость, стены которой щетинились фигурами вооруженных солдат. Дворяне спали, не раздеваясь. Вооружались все, даже поварята на кухне. Кардинал Лотарингский носил под сутаной кольчуг у. Рыцари королевского ордена Святого Михаила днем и ночью несли вахту у ворот. Входы и выходы в нижнем городе были перекрыты. В покоях короля и королевы стояли гарнизоны.

Принц Конде, вызванный срочно на службу к королю, прибыл в Амбуаз.

Вождь протестантов был человеком крайне осторожным. Не зная, как повернется дело, в разговоре с Меченым он заявил, что готов защищать замок от любого нападения.

– Если у врагов Его Величества воинственные намерения, то пусть они приходят, – заявил он, гордо вскинув свою голову, – мы сумеем их принять.

Утром 16 марта в замок прибежали запыхавшиеся загонщики псовой охоты. Они сообщили, что видели в лесу около пятисот человек. Герцог Немурский с несколькими отрядами бросился в лес. Завидев кавалерийские эскадроны, протестанты попытались скрыться. Герцог приказал немедленно обыскать все окрестности леса.

В результате облавы пятьдесят шесть человек заговорщиков были схвачены и доставлены в замок, где подверглись допросу.

Франциск II появился в окне. Он получил от матери и де Гизов наставления: с помощью хитрых вопросов выведать, кем протестанты посланы в Амбуаз. Король пытался держаться невозмутимо, но дрожащим голосом выдавал волнение и тревогу.

Большинство признались, что их вождем являлся принц Конде.

Всем захваченным в плен вручили по экю и отпустили на свободу, кроме четверых зачинщиков.

Принц Конде немедленно явился к королю, чтобы отвести от себя оскорбительные подозрения.

– Ваше Величество, разве мои поступки не говорят сами за себя? Я явился по первому вашему зову, чтобы занять место среди ваших защитников! Разве так поступают те, кто замышляет против вас заговор?

Наступила тишина. И король, и Франциск де Гиз, и кардинал Лотарингский, и королева-мать, и каждый из придворных, присутствующих в зале, – все прекрасно понимали, что принц Конде трижды виноват в том, от чего отрекается с таким великолепно разыгранным негодованием, но все признали его исключительную храбрость. Екатерина, в совершенстве владеющая искусством скрывать свои мысли, восхитилась, с какой легкостью вождь заговорщиков доказывал свою невиновность. В том, что именно принц Конде был вождем, она не сомневалась.

Во второй половине дня охота на заговорщиков продолжилась. К вечеру подвалы замка были забиты пойманными протестантами.

В Амбуазе решили, что на этом все закончилось и можно приступать к допросам.

Но на рассвете следующего дня паромщики заметили на правом берегу Луары отряды всадников, прибывших со стороны Блуа. Это Ла Реноди, вынужденный изменить свой план из-за переезда двора, двигался к Амбуазу.

Прежде чем поднятый по тревоге гарнизон успел разобрать оружие, протестантский отряд под командованием Бертрана де Шодлье успел переправиться через реку, проникнуть в предместье Амбуаза и достигнуть городских ворот. Герцог де Гиз лично организовал оборону. Начался бой. Нападающие, осознав, что они в меньшинстве, обратились в бегство.

Пролилась кровь. Обитель короля подверглась вооруженному нападению!.. Больше не могло быть и речи о милосердии и раздаче пленникам экю!.. Патрульные отряды приступили к тщательному прочесыванию окрестностей. Многие из тех, кого отпустили с Богом, вновь были доставлены в замок и брошены в подземелье.

Жатва была более чем обильной!..

Допросы открыли правду даже тем, кто отказывался в нее верить.

– Кто командовал вами?

– Принц Конде! – отвечали те, кто не выдерживал пыток.

Принц Конде продолжал держаться невозмутимо: Ла Реноди все еще оставался на свободе, значит, обвинения против него доказать будет невозможно. Ведь он, чтобы отвести от себя подозрения, принимал у всех на виду участие в обороне замка.

Выстрел из аркебузы сразил и Ла Реноди. Его бездыханное тело доставили в Амбуаз и в назидание повесили на мосту через Луару.

В замке шли допросы с пристрастием. Было уже ясно, что принц Конде замешан в заговоре, но герцог де Гиз продолжал закрывать на это глаза. В данный момент ему это было выгодно. Он выжидал…

Молодой король был излишне импульсивен. Он спешно отправился в зал, где в окружении придворных Конде рассказывал анекдоты. В неистовстве топая ногами и стуча кулаком по столу, Франциск закричал:

– Есть люди, которые меня обхаживают, но при этом предают. Когда-нибудь, если Богу будет угодно, они у меня в этом раскаются.

Принц Конде был заранее подготовлен к любому предательству со стороны некоторых заговорщиков, и он не дрогнул и на этот раз. Во имя дальнейшей победы протестантов он не имел права положить свою голову на плаху. Для доказательства своих верноподданнических чувств он подошел к окну, указал на группу заговорщиков, проходивших в это время по двору в сопровождении стражников, и заявил решительным тоном:

– Нужно всех их повесить, Ваше Величество!

Король немедленно внял его совету. На другой же день начались казни.

Амбуаз превратился в обитель палача. Это был акт высокой политики, чтобы французская знать подчинилась трону, чтобы у подданных короля пропал вкус к интригам и всякой крамоле, – так считал герцог Франциск де Гиз.

Эшафоты, расположенные у подножия замка, привлекли толпу, жаждавшую кровавых зрелищ. Людей благородного происхождения не вешали, для них была предназначена секира. Придворные дамы и кавалеры спешили на крепостную стену, боясь что-либо пропустить. Гизы приказали устроить казни после обеда, чтобы развлечь дам, которые сетовали, что изнывают от скуки в этом захолустье.

Королева Екатерина Медичи заняла свое место рядом с королем и кардиналом Лотарингским. Все королевские дети, кроме пятилетнего Эркюля, расположились рядом. Они не осмелились проигнорировать приказ короля. Едва среди празднично разодетых придворных появился принц Конде, все осужденные на казнь дворяне приветствовали его поклоном, и он бесстрастно ответил на их приветствие.

– Трудно заставить себя не быть учтивым к людям, которые идут на смерть, – сказал он обращаясь к королю.

Франциск II не нашелся, что ответить.

Екатерина поняла и оценила поступок принца: в этой трагической ситуации он проявил столько решительности и хитрости, что оказался достойным исполнителем роли настоящего вождя реформатов.

Гугеноты шли на смерть, распевая псалмы.

По знаку герцога де Гиза глашатай, поднявшись на эшафот, громким голосом объявил:

– Бертран де Шодпье, виновный в ереси, государственной измене, в выступлении с оружием в руках против короля Франциска II!..

Высокий статный мужчина поднялся на эшафот, поклонился собравшимся и громко крикнул:

– Это ложь. Я взялся за оружие, чтобы защитить короля от его злейших врагов – лотарингцев.

Высказавшись, он положил голову на плаху. Удар топора палача – и его голова покатилась по эшафоту.

– Барон де Кастельно, уличенный в государственной измене и покушении на жизнь Его Величества.

– Нет, – возразил барон, пристально глядя в лицо молодому королю, – разве это преступление пойти против тирании Гизов и захвата власти, который они готовят?

Топор палача безжалостно вершил свое дело.

Одна из дам в восторге воскликнула:

– Как мило! Французские дворяне не только умеют устраивать заговоры, они умеют и красиво, как рыцари, умирать.

Только герцогиня де Гиз, Анна д’Эсте, не выдержала кровавого зрелища. Обернувшись к роскошно одетым дамам, она закричала:

– Льется кровь подданных короля, умирающих за свою веру. Нас всех ждет кара Господа! Наш дом постигнет великое горе!

– Она позорит свою семью! – ахнули дамы.

Десятилетний сын Генрих с осуждением посмотрел на мать.

– Успокойтесь, герцогиня! – прошептала Екатерина.

Герцог де Гиз, охваченный гневом, поспешил увести жену, которой стало дурно от запаха крови.

Жестокость правила свой кровавый бал на сказочно прекрасных берегах Луары, в чьих водах отражались силуэты роскошных замков.

3. Лекарь для больной страны

После амбуазского заговора, причиной которого многие считали порочную политику лотарингцев, Екатерина понимала, что, если срочно не убрать с политической арены Гизов, Францию ждет неизбежная религиозная война, то есть кровавое будущее. Ставленник Гизов, канцлер Оливье, после казни реформатов скончался от горя, и королева поспешила воспользоваться моментом и назначила его преемником Мишеля де Лопиталя, последовательного врага фанатизма и убежденного защитника интересов государства. Благодаря усилиям королевы, чаша весов склонилась к либерализму. Екатерина Медичи, на словах осуждавшая сторонников Реформации, на деле позволила им избежать зверских пыток и расправ, к которым настойчиво призывали Гизы и их сторонники.

Жестокие схватки множились по всему королевству, вновь католики и протестанты начали истреблять друг друга под руководством решительных и кровожадных людей. И если Колиньи поддерживал политику Екатерины, то Конде подстрекал к новым заговорам.

Могучий клан Гизов вновь решил перейти к репрессиям и задумал расправиться в первую очередь с кальвинистскими принцами крови, олицетворявшими легитимность в глазах большинства дворян и являвшимися серьезной угрозой их власти.

Оба Бурбона символизировали надежды тех, кто хотел избавиться от лотарингцев.

Короля Наваррского, Антуана де Бурбона, Гизы собирались умертвить тайно, принца Конде возвести на эшафот.

Королевство Наварра являлось надежным прибежищем для гугенотов. Супруги Антуан де Бурбон и Жанна д’Альбре обладали весьма несхожими характерами: он был неуверенным во всем, она – сильной, излишне прямолинейной личностью; приняв однажды решение, Жанна никогда его не меняла. После смерти отца Жанна сделала своего мужа королем Наварры, но правила королевством сама. Она часто упрекала мужа, что он проявил нерешительность, упустил время, и его опередили Гизы.

В один из дней Антуан протянул Жанне послание короля Франциска, который настоятельно требовал срочного прибытия принца со своим младшим братом, независимо от его желания, в Орлеан; в случае неповиновения король грозил показать, кто истинный повелитель в государстве.

Прочитав послание короля, Жанна посмотрела на мужа. Он был встревожен и бледен.

– Ни ты, ни Луи не должны ехать, – решительно произнесла она.

– Дорогая Жанна, это – приказ короля.

– Это приказ герцога де Гиза и его брата, коварного кардинала, которые решили заманить вас в ловушку.

Через несколько дней в Нерак прибыл принц Конде вместе со своей женой Элеонорой, получивший письмо от брата, чтобы вместе обсудить сложившуюся ситуацию.

Бесстрашный любитель риска принц Конде во время застольной семейной беседы заявил:

– Мы обязаны ехать. Я не хочу, чтобы меня считали трусом. Если мы не приедем в Орлеан, они скажут, что их обвинения обоснованы.

– Луи, – в отчаянии воскликнула принцесса Элеонора, – вы едете на погибель. Король не скрывает угрозы. Если ты так жаждешь умереть, собирай войско и погибни в бою за веру, а не на потеху Гизам на эшафоте.

– Они не посмеют причинить вред нам – принцам крови, – в запальчивости крикнул Луи.

Элеонора тут же напомнила мужу:

– Разве ты не был свидетелем, скольких принцев крови они уже погубили…

Пока семейный совет приходил то к одному, то к другому решению, новый гонец доставил в Нерак послание королевы-матери, которая заверяла братьев: им нечего бояться, и приезд их необходим, чтобы доказать свою абсолютную невиновность.

Вслед за письмом королевы пришло послание и от сторонницы гугенотов Жаклин де Лонгвей, герцогини де Монпансье. Она предупреждала братьев о грозящей им опасности и умоляла не покидать границ Наварры.

И все-таки принцы рискнули отправиться в дорогу, а Жанна д’Альбре начала подготовку к защите своего маленького королевства.

Некоторое время спустя ранним утром принцы и их придворные уже приближались к Орлеану. У воинственно настроенного Луи не было недостатка в преданных придворных, словно родившихся с зажатым в кулаке острым клинком и разящей без промаха шпагой. По совету жен преданные и проверенные в сражениях друзья сопровождали принцев на встречу с королем.

В это утро солнце через цветные витражи двух больших окон заливало волнами света будуар королевы-матери. Екатерина сидела перед огромным зеркалом. Одна из камеристок натягивала чулки тончайшего шелка на божественные ножки Ее Величества. Даже сейчас в возрасте сорока одного года, когда королева, садясь в седло, на мгновение приподнимала юбку, все отмечали красоту ее стройных ног.

Пока совершался утренний туалет королевы, ее любимый сын, девятилетний Генрих, сидя в кресле, разглядывал изысканные наряды фрейлин, с наслаждением вдыхал тонкий аромат любимых духов матери.

Фрейлины одаривали своего любимого принца улыбками, а мать бросала на него полные нежности взгляды и посылала кончиками пальцев отражению сына в зеркале воздушные поцелуи.

В то время, когда Карл и Эркюль находились в манеже, где учились верховой езде, Маргарита изучала латынь, а шестнадцатилетний король Франциск II пребывал в апартаментах своей жены, ее любимый сын пришел поздороваться со своей матерью.

Присутствие Генриха и ответственность за его будущее заставили Екатерину погрузиться в размышления. Со дня на день ожидался приезд принцев крови, и от нее потребуются незаурядная хитрость и ловкость, чтобы сохранить им жизнь и сделать своими верными союзниками. Способны ли самообладание и хитрость, эти проверенные ею на деле средства совершения земных чудес, которые она так долго оттачивала, и на этот раз помочь ей? Да! И другого ответа просто быть не может. Она верила в это. Она прекрасно знала, что Гизы решили расправиться с Бурбонами, но для себя она твердо решила, что они будут жить, потому что без них Гизы станут еще более наглыми и заносчивыми и приведут Францию к религиозной войне.

Екатерина попросила Жаклин де Лонгвей сразу же по прибытии братьев немедленно и незаметно провести их к ней, прежде чем произойдет встреча с королем и Гизами.

В момент, когда королева наконец была одета и собралась идти в молельню, чтобы, обратившись к Богородице, испросить у нее милости, вошла Жаклин де Лонгвей и доложила:

– Принцы прибыли!

От неожиданности Екатерина застыла на месте. Придворные дамы, камеристки и служанки засуетились, зашуршали юбками, наскоро присаживаясь в реверансе, чтобы без задержки удалиться. Одна из них поспешно увела принца Генриха.

Братья вошли и осмотрелись по сторонам: старший настороженно, младший – равнодушно.

Екатерина уселась в кресло в величественной позе.

Антуан де Бурбон склонился над рукой королевы, он держался слишком скромно. Принц Конде, напротив, – невозмутимо, показывая всем своим видом, что, даже ощущая угрозу своей жизни, он ни на минуту не забывает о том, что он принц крови. И это Екатерине понравилось. Именно на этого человека она решила сделать ставку. Канцлер Мишель де Лопиталь, Гаспар де Колиньи и принц Конде – это уже значительная сила, могущая сокрушить сильный клан Гизов. Антуан де Бурбон в этот союз явно не вписывался.

Из любезности, которая особенно польстила королеве, и Антуан, и Луи остались стоять.

Глядя на королеву-мать, братья напряженно думали: неужели в этом скопище стервятников, куда они прибыли по приказу короля, у них есть друг?

Принц Конде низко поклонился королеве, на его красивом лице появилась улыбка; глаза принца ясно говорили о том, что он верит королеве и встреча с ней стоит всех тягот длинного путешествия и пережитых опасений.

В тот момент, когда Екатерина готова была приступить к беседе, в ее апартаменты без предупреждения ворвались гвардейцы и объявили, что по приказу короля принц Конде арестован и должен быть препровожден в тюрьму.

Возмущению королевы не было предела: значит, кто-то шпионит за каждым ее шагом и каждым ее посетителем. Но она не сомневалась, что даже в этом случае ее терпение окупится сторицей.

К ней неслышно проскользнула Ла Жардиньер; приблизившись к Екатерине, она тихо прошептала:

– Это все она, Мария Стюарт. Я слышала, как кардинал приказал ей следить за каждым шагом моей любимой королевы, чтобы она сообщала ему все, даже то, что кажется на первый взгляд незначительным. Мария Стюарт шла к королю, когда в галерее показались принцы, и ваша фрейлина повела их к вам.

Еще один удар! Она знала, что королева Франции шпионит за королевой-матерью. Ну что ж! Убедилась в этом еще раз, но теперь она постарается, чтобы он был последним.

– Спасибо, дорогая!

Екатерина погладила дурочку по голове.

Конде очутился в темнице, а свобода Антуана де Бурбона ограничилась стенами дворца, из которого он не имел права отлучаться. За ним следили столь бдительно, что положение его мало чем отличалось от участи узника.

Екатерина совместно с Колиньи и Мишелем де Лопиталем искала пути к национальному согласию, взывала к благоразумию и трезвой оценке обстановки. Она стала инициатором эдикта примирения, формулировки которого проводили различие между «спокойными» приверженцами Реформации, коим разрешалось мирно жить в королевстве, и виновниками беспорядков, против которых предполагались гонения.

По совету Колиньи королева-мать собрала ассамблею советников и кавалеров королевского ордена Сен-Мишель. Открывая ассамблею, Екатерина попросила ее участников посоветовать королю, как сделать так, чтобы сохранить скипетр, вдохновить подданных и удовлетворить недовольных.

На ассамблее Колиньи представил два ходатайства: к королю и королеве-матери на отправление протестантами своего религиозного культа до созыва Генеральных штатов.

Канцлер Мишель де Лопиталь, доверенное лицо Екатерины, отражая ее точку зрения, заявил, что несправедливо причислять сторонников новой веры к мятежникам. Под влиянием ассамблеи были приняты решения о прекращении судебного разбирательства по конфессиональным делам и об амнистии гугенотов. Но для того чтобы предотвратить дальнейшее обострение обстановки, понадобились новые законы, поэтому было принято решение о созыве Генеральных штатов, назначенном на 10 декабря.

Это решение успокаивало протестантов. Оно явилось результатом настойчивых действий Екатерины. Королева-мать проявила себя в этом вопросе как настоящий государственный деятель и заслужила уважение и доверие Колиньи.

Вдохновленные этими действиями королевы-матери протестанты воспряли духом и послали Екатерине письмо. В послании они жаловались на то, что не было даровано прощение тем дворянам, которым удалось уйти живыми из-под Амбуаза. В случае прощения они хотели бы иметь гарантии, что их не поволокут одного за другим на плаху под секиру палача.

Протестанты требовали немедленного освобождения принца Конде и низвержения тирании Гизов. Письмо заканчивалось пожеланием, чтобы Королевский совет был составлен не так, как этого хотят Гизы, а в соответствии с законами и традициями Франции. Была еще просьба о созыве совета святого и свободного. А до созыва Генеральных штатов пусть протестантам будет разрешено жить в соответствии с их вероисповеданием.

Мария Стюарт застала Екатерину за чтением этого письма в присутствии посланника, ожидающего ответа. Она немедленно отправилась к Гизам.

По приказу кардинала Лотарингского посланца, передавшего Екатерине письмо, арестовали и заключили в темницу.

Екатерина была напугана, но не сломлена. От решения не позволить уничтожить принца Конде и Антуана де Бурбона она отступать не собиралась и искала способы предотвратить казнь одного и тайное убийство другого.

Настроенная решительно, она отправилась в апартаменты короля и застала сына наедине с женой.

Мария пристально разглядывала не ко времени явившуюся свекровь, нарушившую их идиллию влюбленных друг в друга молодых супругов, которым редко удавалось побыть наедине.

– Ваше Величество, оставьте нас ненадолго одних, – обратилась Екатерина к невестке и приветливо улыбнулась. – Мне необходимо переговорить с сыном.

– Но мы хотели этот вечер провести вдвоем.

– Мне нужно всего полчаса, – настойчиво повторила свою просьбу Екатерина.

Франциск плохо себя чувствовал; обычно он во всем подчинялся жене, но все же не посмел противиться воле матери.

– Оставь нас, дорогая… Ненадолго, – слабым голосом произнес он.

Поколебавшись, Мария очень медленно, с достоинством удалилась.

– Маленькая надзирательница! – усмехнулась Екатерина. – Даже поговорить нам наедине не разрешает.

Она с нежностью посмотрела на сына. И сердце ее защемило от жалости. Сын угасал… Он был не жилец на этом свете…

– Франциск, в последнее время ты избегаешь меня. Почему?

– У меня постоянно болит голова… Я очень устал…

– Тебе следует отдохнуть от всех государственных дел, отправиться с женой в один из наших замков… Например, в Шенонсо…

– О, это было бы великолепно! – охотно согласился Франциск. – Если бы это только было возможно…

Сын поднял глаза и с надеждой посмотрел на мать.

– Мама, я так устал… Устрой так, чтобы мы с Марией и небольшой свитой уехали на время от двора и всех дел…

– Я обязательно организую твой отъезд, мой дорогой мальчик. С тобой поедут лучшие врачи. Они постараются вылечить тебя, и через некоторое время ты вернешься совсем здоровым…

Екатерина придвинулась к сыну и совсем тихо спросила:

– Франциск, я твоя мать и желаю тебе только добра. Скажи, что замышляет кардинал?

Франциск плотно сжал губы, откинулся на спинку кресла. Мать приблизила губы к уху сына.

– Они хотят убить Антуана? Я ведь права?

Он кивнул.

– Мой сын, я умоляю тебя не допустить этого.

Она с нежностью погладила его волосы.

– Не начинай свое царствование с недостойных тебя дел.

Чуткий слух Екатерины уловил звук крадущихся шагов.

– Не говори никому, что я знаю о готовящемся убийстве принца крови…

В комнату вошла Мария.

Екатерина встала, нежно поцеловала невестку, поблагодарив за возможность побыть наедине с сыном. Она всегда была безупречно корректна с ней, с этой стоящей на ее пути шпионкой Гизов. И вышла, не сомневаясь, что сын исполнит ее просьбу. За Антуана де Бурбона она была спокойна, теперь следовало позаботиться о его брате.

Здоровье короля Франции ухудшалось с каждым днем.

Гизы начали торопиться с вынесением приговора вождю гугенотов.

Суд над принцем Конде прошел очень быстро: вопросы ему задавал председатель де Ту, но принц отвечать категорически отказывался, сославшись, что право допрашивать его имеет только король или парламент. Антуан де Бурбон, жена Конде Элеонора ле Рой и Екатерина Медичи, не считаясь с затратами, делали все, чтобы спасти принца.

Элеонора ле Рой прибыла в Орлеан и умоляла кардинала Лотарингского позволить ей увидеться с мужем, но получила грубый отказ. Однако эта сильная, прямодушная и порядочная женщина была неутомима.

Жанна д’Альбре, супруга короля Наваррского, которой также грозил арест, укрылась в крепости Наварры. Ходили слухи о подготовке этими двумя мужественными женщинами восстания, подобного выступлению в Амбуазе, с целью освобождения принцев. Однако Гизы, закусив удила, усилили давление на судей, чтобы те как можно скорее вынесли принцу Конде смертный приговор.

Но судьи не спешили закрывать дело и продолжали исполнять предписанные инструкциями обязанности. Они знали, что король неизлечимо болен, и при тайной поддержке Екатерины Медичи затягивали процедуру. Королева-мать понимала, что после устранения с политической арены Бурбонов она останется один на один со всемогущими Гизами.

Лотарингцы же прилагали все усилия, чтобы ускорить дело. 26 ноября особый суд, специально созванный кардиналом и состоящий из магистратов, государственных советников и рыцарей ордена Святого Михаила, вынес Людовику де Бурбону, принцу Конде, смертный приговор за преступления против Его Величества.

Принц Конде, узнав о приговоре, не позволял себе падать духом. Он держался с достоинством и развлекал себя утонченными беседами с королевой-матерью, которая часто наведывалась к нему. Она заверила принца, что не допустит его казни и не позволит отнять у нее возможность договориться с протестантами мирно.

Вскоре было объявлено, что приговор будет приведен в исполнение 10 декабря, в первый день заседания Генеральных штатов. Такая поспешность возмутила дворян: двое судей, канцлер де Лопиталь и советник Мортье, сторонники Екатерины, отказались его подписать.

На послеобеденной службе в соборе молодой король упал в обморок. Врачи осмотрели больного и обнаружили гнойник в левом ухе. Состояние здоровья Франциска II ухудшалось с угрожающей быстротой.

Кардинал Лотарингский распорядился устраивать процессии и молебны за здравие светлейшего больного.

В эти дни Екатерина спешила подчинить своей воле Антуана де Бурбона. Она знала, что в случае смерти сына, он может заявить свои права на регентство.

Королева-мать назначила Антуану де Бурбону встречу в картинной галерее замка, подальше от посторонних глаз, и сразу же начала уверять этого вечно колеблющегося, слабохарактерного щеголя в своей дружбе.

– Мой дорогой наваррский брат, на моих плечах лежит тягчайший груз. Боюсь, что король обречен. Ужасная болезнь съедает его.

Екатерина пристально посмотрела в глаза принцу.

Антуан почувствовал, что сейчас ему придется принять серьезное, судьбоносное решение, и его мгновенно охватила паника, ведь рядом с ним не было в этот момент мудрой Жанны.

– Если вдруг Франциска не станет, – медленно проговорила Екатерина, чувствуя, что к горлу подступают спазмы, – королем станет мой несовершеннолетний сын Карл. Необходимо будет установить регентство, и вы, принц крови, сразу же обретете большое влияние. Моего сына в королевстве, раздираемом на части религиозными противоречиями, может постичь трагедия, если ему не будет помогать родная мать!..

– Что вы имеете в виду, мадам? – насторожился Антуан.

Королева вплотную приблизилась к принцу и тихо, но четко и властно, произнесла:

– Я, и только я, должна стать регентом Франции. Вы станете наместником; все указы будут издаваться от имени нас обоих.

Ошеломленный Антуан де Бурбон промямлил:

– Да, но… ведь я первый принц крови, и место регента по праву принадлежит мне…

Екатерина поднесла палец к губам.

– Это секрет, большой секрет, мой друг. Я желаю вам и вашему брату только добра. Всемогущие Гизы не обрадуются вашей кандидатуре.

– Это слишком ответственное решение. Я должен подумать, – ответил Антуан.

– Не совершайте ошибку, проявляя медлительность… Запомните, в первую очередь я сейчас ищу поддержку в доме Бурбонов. Если вы мне в этой поддержке откажите, я вновь приму сторону лотарингцев. И Меченый, и кардинал пойдут на все, чтобы отнять у принца Бурбона почетную должность наместника.

– Я подумаю, – упрямо повторил Антуан де Бурбон.

Они церемонно раскланялись и разошлись в разные стороны.

В Орлеан, где находился умирающий король, стали прибывать депутаты Генеральных штатов. Одно заявление с их стороны могло отдалить от власти Екатерину и приблизить принцев крови. Но королева-мать умела действовать ловко и безошибочно. Она рассчитывала на свою изобретательность, надеялась сблизить Бурбонов с Гизами, вынудив их пойти на взаимные уступки, и в то же время удержать обе стороны под своим неусыпным влиянием. Игра требовала от нее большого хладнокровия. 2 декабря она призвала к себе короля Наваррского и в присутствии Гизов обвинила его во всех заговорах Бурбонов. Антуан, решив, что окончательно пропал и сейчас его приговорят к смерти, как и брата, стал оправдываться и по доброй воле заявил, что отказывается от регентства в пользу королевы-матери. Екатерина тут же заставила его подписать отречение и, в свою очередь, снисходительно пообещала ему пост наместника. В благодарность за то, что Гизы поддержали ее в этой интриге, Екатерина публично заявила, что инициатором ареста и приговора принца Конде был один лишь Франциск II. Умирающий король подтвердил это заявление. И тогда король Наваррский согласился обняться и поцеловаться на глазах у королевы Екатерины Медичи со своим злейшим врагом Гизом.

Несмотря на все переговоры, необходимые для закрепления власти, Екатерина была подавлена. Горе это совпадало с тем предсказанием, которое она лицезрела в магическом зеркале в Шомоне.

Убитая страданиями Екатерина старалась как можно больше времени проводить возле постели тяжело больного, угасающего сына, сама готовила ему снадобья. Она давно предчувствовала, что это произойдет, но не думала, что так внезапно. Какая жестокая жизнь!

Невыносимая боль в ухе заставляла короля кричать и громко стонать. Эти крики и стоны разрывали сердце матери. Только ее лекарства и травяные настои смягчали боли и дарили королю короткий сон. Она была лучшим лекарем из всех, кто находился возле постели страдальца, потому что великому искусству врачевания ее обучили еще в детстве монахини в монастыре, а в изготовление целебных настоев для своего сына она вкладывала всю свою душу.

– Необходимо что-то делать! Мы не должны позволить королю умереть! – в отчаянии от охватившего ее ужаса повторяла королева Мария.

– Дорогая, мы, к сожалению, должны смириться с волей Всевышнего, – успокаивала невестку Екатерина, прекрасно сознавая неизбежность скорой потери. – Тебе необходимо научиться принимать горе мужественно, как подобает королеве, а не простолюдинке. Мой любимый муж тоже покинул мир в невыносимых муках!..

– Франциск так молод, – разрыдалась Мария, – ему всего лишь шестнадцать!

– От судьбы не уйдешь! – глухо промолвила королева-мать. – Каждый несет свой крест, определенный ему Богом.

Екатерина присела у изголовья сына, забывшегося тревожным сном под воздействием успокаивающих настоев. Ухо Франциска распухло и отекло. И вдруг он закричал, но не от боли, а от ужасных видений. Губы его шевелились и шептали:

– Кровь! Везде кровь! Зачем столько крови?

И замолк…

– Это возмездие за Амбуаз! – закричала Мария.

А Екатерина вновь вспомнила слова из послания протестантов: «Его рука еще поднята, и расплата может пасть на нее саму и ее детей!» Ей стало плохо, но она даже сейчас не имела права на бессилие, ведь ее окружали враги, а у нее еще остались дети, не достигшие совершеннолетия. И среди них Генрих!.. Она обязана выстоять, какие бы трагедии ни обрушились на ее плечи.

Двери открылись, и в спальню вошли лотарингцы в сопровождении выдающегося хирурга Амбруаза Паре, которого они срочно вызвали из Парижа. Меченый, которому этот гугенот спас жизнь под Булонью во время войны с англичанами, удалив осколок копья, пронзивший глаз полководца, верил в чудодейственное искусство хирурга.

И Екатерина, и Мария с надеждой смотрели на Амбруаза Паре, который сразу же приступил к осмотру больного.

Екатерина опустилась на колени перед иконой Божьей Матери.

– Мария, – позвала она молодую королеву, – давайте помолимся о том, чтобы Святая Дева подсказала врачу правильное решение.

Мария опустилась на колени рядом со свекровью. Обе начали молиться.

Когда же поднялись с колен, и Екатерина взглянула на хирурга, она поняла, что надежды на спасение короля нет.

Но юная королева не хотела верить в то, что лучший период ее жизни вот-вот закончится.

– Господин Паре, вы можете спасти короля? – спросил герцог де Гиз.

– Мой муж будет жить? – последовал вопрос Марии Споарт.

Только Екатерина не задала своего вопроса, потому что ответ на него ей был и без того известен.

– Я не уверен, что король переживет эту ночь, – вынес свой вердикт Амбруаз Паре.

– Даже вы не сможете спасти моего мужа? – голосом, полным безмерной тоски и отчаяния, спросила молодая королева.

Хирург ничего не ответил, лишь опустил голову: он был бессилен помочь королю.

Екатерина взглянула на лицо сына и поняла, тот доживает последние мгновения. В этот миг она услышала предсмертные слова другого Франциска, I: «Не доверяйте Гизам!» А они, Гизы, стояли рядом и были все еще всемогущи.

Мария Стюарт рухнула на колени, стала умолять мужа открыть глаза, подарить ей улыбку и выжить ради нее.

Сердце Екатерины разрывалось на части: умирал ее первенец, рождения которого она ждала целых десять лет, ждала, стойко перенося унижения и страдания и свято веря, что Бог услышит ее мольбы. Бог услышал!.. Франциск появился на свет, вернув ей веру в жизнь, и вот сегодня этот болезненный с детства ребенок, ее сын, король Франции, правивший чуть больше года, покидает грешную землю.

Неужели это расплата за кровавые казни в Амбуазе? Но ведь в этих казнях повинны Гизы!.. Почему Бог не покарал в первую очередь их? Екатерина окинула быстрым взглядом герцога и кардинала, омрачивших дни правления ее сына, и поняла, что она не имеет права сдаваться: у нее остались еще три сына. Ради всех своих детей, ради любимого сына Генриха она обязана выстоять и победить! Династия Валуа не должна угаснуть! Она – глава семьи, а глава семьи должен беречь свое фамильное добро. Только выполнив долг до конца, она оправдала бы великую честь, некогда оказанную ей великим королем Франциском I.

5 декабря 1560 года Франциск II скончался, так и не придя в сознание.

Женщина решительная и мужественная, Екатерина взяла на себя управление королевским домом сразу же после констатации смерти короля Франции. Ублажив, запугав и перехитрив всех власть имущих и все партии, Екатерина Медичи сделалась главой правительства, вознеслась до первого ранга в королевстве.

Регентша? Королева-мать даже не получила этого титула. Она стала единовластной правительницей Франции. Когда вельможи явились приветствовать нового короля Карла IX, мальчика десяти лет, они застали возле него Екатерину Медичи, которая ответила на их изумленные улыбки и низкие поклоны. Рядом с королевой-матерью восседала принцесса Маргарита и двое других детей Генриха II: принц Генрих, герцог Анжуйский, и щуплый черноволосый герцог Алансонский.

В этот же день со славой возвратился коннетабль и распустил гвардию, созданную Гизами. Гизы оказались в положении Монморанси после кончины Генриха II, то есть на обочине власти. Только на этот раз королева-мать сумела подготовиться к смене монарха. Монморанси был уверен, что вновь захватил бразды правления в свои руки, а стал всего-навсего восьмым в Тайном совете у флорентийки, которую еще совсем недавно ни в грош не ставил. Королева немедленно добилась вступления Колиньи в совет.

У юного короля Карла появился новый друг Гаспар де Колиньи, адмирал Франции: они вдвоем гуляли по парку около дворца, ездили вместе верхом. Король и адмирал – самые близкие друзья, говорили о них придворные.

Мальчик с волнением слушал рассказы адмирала о новой вере, которую поддерживала его любимая мать. Колиньи рассказывал Карлу о сражениях, в которых участвовал, о том, как в дни плена ему открылся «Божественный свет», убеждал, что сражаться за дело, в которое веришь, – самое достойное занятие. После таких задушевных бесед душа Карла ликовала и успокаивалась.

В один из дней по приказу Екатерины Медичи был освобожден принц Конде. Королева-мать сдержала свое обещание, добилась снятия с принца всех предъявленных ему обвинений.

Королева была неутомима в своей деятельности: она вела переговоры, произносила речи, заботилась о своих детях, заходила в лавки, чтобы лично, из первых уст, узнать настроения простолюдинов, распределяла поручения, милости, бенефиции, руководила внешней и внутренней политикой, производила назначения, устанавливала налоги и пошлины, вмешивалась в личную жизнь своих фрейлин, проявляла порой таланты полководца.

С первых минут правления безумие затуманенных мозгов, охватившее королевство, Екатерина Медичи пыталась излечить оптимизмом, изящным юмором, здравым смыслом. Она сделалась лекарем для больной страны, применяя, по образному выражению, все целебные травы против ее недугов. Гордый, величественный вид и черные одежды королевы точно отражали то тяжелое положение, в котором пребывала страна.

13 декабря состоялось торжественное открытие Генеральных штатов.

Канцлер Мишель де Лопиталь произнес речь, суть которой заключалась в провозглашении новой государственной политики. Различие в вере – вот что, по его мнению, являлось настоящим виновником всех бед.

– Отбросим эти дьявольские слова, которые используют представители враждующих партий: мятежники и обольстители, гугеноты и паписты. Нельзя так называть христиан! – убеждал собравшихся этот мудрый католик.

Жанна д’Альбре, продолжающая оставаться в своем королевстве и регулярно получать полные оптимизма послания от мужа, не на шутку встревожилась. Вести с французского двора казались ей слишком хорошими, чтобы в них поверить.

Могли ли Гизы ослабеть настолько, что им пришлось покориться воле королевы, защищающей интересы протестантов? Что наконец произошло с королевой-матерью? Почему она внезапно стала лучшим другом Антуана и Луи Бурбонов?

Почему Колиньи и вождей гугенотов с почетом принимают при дворе? Похоже готовилось нечто неведомое и пока недоступное ее пониманию. Однако опасения королевы Наваррской были небезосновательны.

Испанский посол, наблюдая за дружбой короля Карла IX и Колиньи, королевы-матери и Бурбонов, послал своему королю Филиппу II полное гнева письмо. Де Гизы внимательно следили за происходящим, они выжидали и готовились положить конец сложившемуся положению.

4. Начало лихолетий

Не следовало ожидать, что де Гизы позволят событиям развиваться так, как они развивались непосредственно после смерти короля Франциска II. Герцог Франциск де Гиз и кардинал Лотарингский поняли: подобная ситуация сложилась потому, что они недооценили силу и блестящий ум Екатерины Медичи, не прислушались к ее оценке мудрым и дальновидным королем Франциском I.

Екатерина поймала Гизов врасплох, объединившись в борьбе против них с Бурбонами. Ситуацию необходимо было срочно изменить. Де Гизы решили нанести первый, самый болезненный удар по чувствам королевы-матери. Они прекрасно понимали, что флорентийка была, прежде всего, любящей матерью, трепетно заботящейся о будущем своих детей. Весь двор знал, как дорог ей был Генрих, по ее словам, «дороже ее правого глаза». Значит, Генриха следует немедленно забрать у королевы, решили де Гизы. Она не получит назад своего любимого сына до тех пор, пока не поймет, кто истинный правитель Франции.

Генрих, самый красивый из сыновей Екатерины, был ревностным католиком.

Он любил порядок церемоний, пышные облачения прелатов, красочные кортежи.

Суеверный, как итальянец, он боялся темноты и привидений. Вечерами, когда гасили свечи, он дрожал от страха в своей постели.

Окружающие хвалили его ум и блестящую память, поэтому учеба была ему в радость. Екатерина, исполненная гордости и нежности к сыну, возводила для него тысячи воздушных замков. Окружающие воспринимали принца, как некую силу. Испанский посол Шантоне с удовлетворением пересказывал королю Филиппу II истинно католические речи девятилетнего принца.

11 мая 1561 года Генрих с радостью облачился в платье из золотой парчи и багряно-лиловую бархатную мантию, чтобы присутствовать на коронации своего брата Карла IX. Когда во главе пэров Франции он вступил в Реймский собор, дамы не удержались от возгласов восторга перед его красотой. Такие грандиозные праздники становились для наследника престола лучшими мгновениями в жизни.

После коронации Генрих услышал, как кардинал Лотарингский предупредил короля:

– Ваше Величество, как только вы согласитесь переменить религию, с вашей головы в тот же миг сорвут корону.

«Неужели возможно обращение короля в другую веру?» – впервые серьезно задумался Генрих. Он был наблюдателен и склонен к углубленным размышлениям. Во дворце действительно происходили большие изменения… Теперь у его любимой матери на первых ролях пребывали дворяне-кальвинисты. Им – все милости, им – улыбки очаровательных красавиц «летучего эскадрона», которые любили наряжать его в свои изысканные наряды. Принц Конде, едва выйдя из тюрьмы, попал в объятия амазонки из окружения матери – демуазель де Лимей. Мать так благоволила к протестантам, что сам министр протестантской церкви Теодор де Без, беседуя о ней с Кальвином, называл ее «наша королева». Генрих в какой-то момент почувствовал, что его убеждения, как и убеждения его брата Карла, от бесед с Колиньи поколебались. Но влияние его друга Жуанвиля быстро вернуло его на путь правоверия. Старший сын Франциска де Гиза – Генрих де Жуанвиль раньше всех отыскал дорогу к сердцу наследного принца и был его самым близким другом.

Царственный мальчик предпочитал любимого товарища всем прочим и очень огорчился, узнав о скором отъезде Гизов.

Этот отъезд должен был прикрыть интригу.

Герцог Франциск де Гиз видел в своем старшем сыне Генрихе де Гизе, принце Жуанвиле, точную копию того мальчика-подростка, которым он был когда-то сам.

Юный Генрих готов был отдать жизнь за своего отца, и герцог так же безгранично любил сына. В нем он видел лидера, верного своего союзника и продолжателя всех своих неосуществленных замыслов.

Франциск де Гиз поделился с сыном планом похищения сына королевы.

Генрих де Гиз не любил принца Генриха, хотя и считал его другом. Он просто презирал его, считая изнеженным женственным созданием, полной противоположностью своим идеалам героя, а героем для него был отец, и он во всем стремился быть похожим на Меченого, даже мечтал о таком же шраме, как у отца.

В конце разговора отец предупредил сына:

– Об этом никто не должен знать… За принцем наблюдают десятки глаз… Даже твоя подружка Марго ни о чем не должна догадаться…

Первым по плану Меченого к принцу подошел герцог Немурский, обаятельный молодой авантюрист. Однажды он поклялся, что спустится на лошади по ступеням лестницы церкви Сент-Шапель, и сдержал слово. Его отвага и дуэли принесли ему популярность. В политике герцог искал прежде всего приключений. А можно ли найти более захватывающее приключение, чем похищение наследного принца, притом любимого сына королевы?..

Он наудачу спросил у принца:

– Какую религию вы исповедуете, месье? Вы случайно не стали гугенотом?

Принц Генрих был очень сообразительным мальчиком. Хитрые глаза Медичи внимательно посмотрели на герцога.

– Я исповедую религию моей матери, – с истинно королевским достоинством произнес принц.

Герцог Немурский отвел принца в дальний угол комнаты, подальше от посторонних глаз, и продолжил разговор:

– Не замечаете ли вы осложнений в королевстве, которые могут стать причиной его гибели? Король Наваррский и принц Конде хотят стать королями Франции. Было бы хорошо, если бы вы находились в безопасности. Если пожелаете, я отвезу вас в Лотарингию к вашей сестре Клод. Она так любит вас и так скучает!..»

Поддержать герцога подошел Генрих де Гиз.

– Я должен скоро уехать с отцом в один из наших замков. Мне будет так не хватать тебя! Подумай, не поехать ли тебе с нами?

Генрих Валуа нерешительно ответил:

– Мама не разрешает мне покидать надолго моих братьев.

Но Генрих де Гиз, как и отец, не привык сдаваться.

– У моей мамы великолепные драгоценности. Тебе понравятся ее сапфиры. Она обязательно тебе что-нибудь подарит. Ты так любишь серьги!..

Принц мгновенно преобразился.

– Особенно я люблю сапфиры!..

– А какие у нее наряды! – продолжал наступать друг, зная о страсти дофина к переодеваниям. – Мы откроем все сундуки и шкафы, перемеряем все платья, шляпы, украшения, обязательно устроим маскарад!..

– Я мог бы поехать разве что на неделю, не больше, – в раздумье произнес Генрих Валуа и снова недоверчиво спросил. – Но почему мы должны ехать без разрешения моей мамы?

– Зачем беспокоить королеву? У нее и так забот хватает. Это же совсем короткий визит, – решив придать приключению более романтичный характер, он прошептал: – Мы выберемся через окно, на дворе будет ждать карета, которая ночью отвезет нас в замок. Здесь ты должен каждый день учиться, а у нас будешь только охотиться и развлекаться.

Любимый сын Екатерины не любил грубые мальчишеские игры и рискованные приключения, как его приятель Жуанвиль.

Загадочно улыбнувшись, Генрих Валуа сказал:

– Хорошо, я подумаю…

– Только никому ничего не рассказывай. Пусть это будет нашей тайной, – предупредил сын Меченого.

Расставшись с другом, любимец матери, естественно, побежал к ней и все рассказал.

Королева была ошеломлена этим признанием. Ее чуть не хватил удар. Стража и дежурные дворяне были подняты по тревоге, караулы удвоены, на все выходы в замке Сен-Жермен была поставлена охрана. Даже замуровали одно окно, выходящее в парк.

С этого дня Екатерина не выпускала сына из своего поля зрения. Гизы напугали ее. Они хотели похитить Генриха, ее любимого сына, наследника французского престола. Что она могла сделать против лотарингцев с их вооруженными бандами? Атаковать их значило развязать гражданскую войну. Затаив ненависть, Екатерина смирилась перед необходимостью до поры до времени скрывать свои чувства перед кланом, силу и коварство которого ей пришлось осознать вновь.

При встрече с королевой Франциск де Гиз резким тоном произнес:

– Мадам, вам позволили стать первым лицом в государстве, чтобы вы могли защищать католическую веру. Если ваши намерения изменились, мудрые государственные мужи возьмут на себя ответственность, лежащую сейчас на вас.

С не свойственной ей прямотой Екатерина спросила:

– А если я и мой сын изменим веру, вы останетесь верны мне или нет?

– Никогда! – резко и искренне ответил герцог и посмотрел на Екатерину с былой заносчивостью и ненавистью. – Запомните, и в этом вы еще убедитесь, если не перестанете упорствовать: лучшее место для головы Конде – на плахе, а не на его плечах.

– Это несправедливо. Каждый человек имеет право на высказывание своих убеждений и на свою точку зрения, поэтому было решено освободить его.

– Я этого решения не принимал и не поддерживал.

– Монсеньор, народ любит Бурбонов, – миролюбиво произнесла Екатерина. – Думаю, казнь Конде привела бы к новым волнениям.

– Мадам, рано или поздно религиозную проблему придется решать. Ваше отношение к гугенотам делает их более наглыми и агрессивными.

– Я за мирное разрешение религиозной проблемы.

– Это невозможно.

Герцог с презрением посмотрел на королеву, и ее охватил страх. Франциск де Гиз обладал огромной внутренней силой. Только смерть могла остановить этого фанатика от совершения убийств и насилия.

За последние годы Екатерина близко познакомилась с оголтелым фанатизмом. Могущественный герцог, великий полководец был также фанатично религиозен, как и люди, которых пытали и сжигали на кострах. Это было очень важное для нее открытие: она много размышляла о фанатиках, беззаветно преданных своей вере, и пришла к выводу, что они намного слабее ее, потому что у нее была одна вера – сохранить сильную власть Валуа, которая позволяла менять курс политики в зависимости от ситуации и руководить поступками людей. Глядя на герцога, она пожалела, что не может сразу, одним ударом, устранить всех мешавших ей людей. В данный момент она имела в виду Гизов.

Гизы не приняли политического компромисса, заключенного между королем Наварры и королевой-матерью. Объявив, что покидают двор, они исполнили свое обещание. Но никто даже пальцем не пошевелил, чтобы им помешать. Вскоре они вернулись сами, опасаясь оставить двор надолго. Их одолевало обоснованное беспокойство: Генеральные штаты потребовали, чтобы все, кто обогатился в ущерб государству во времена правления Генриха II, вернули награбленное. Монморанси, Гизы, Диана де Пуатье и маршал де Сент-Андре, занимавшие во времена Генриха II самые высокие посты, понимали, что все внимание устремлено на них, и боялись, что Екатерина Медичи своей властью решит исполнить это требование именно по отношению к ним. Сент-Андре, сумевший со всеми остаться в дружеских отношениях, попытался сблизить два враждующих клана – Гизов и Монморанси.

Сент-Андре убежденно доказывал Меченому и кардиналу:

– Ради общего дела надо забыть все обиды и думать о будущем. Если нам удастся собрать всех наших сторонников, мы будем силой, которая заставит королеву прекратить заигрывание с гугенотами и поддержать единую Церковь – католическую.

– Над этим предложением стоит подумать, – согласился кардинал Лотарингский. – Если какой-то флорентийской торговке хочется с помощью реформатов получить неограниченную власть во Франции, то ее необходимо поставить на место. И в данном случае Монморанси может быть нам весьма полезен. Пусть королева наконец-то определится на чьей она стороне. Нельзя пить одновременно из двух фонтанов. Это опасно – может захлебнуться!..

Сближению двух кланов способствовал случай.

Екатерина Медичи поручила епископу Жану де Монлюку прочесть проповедь во время поста, хотя правоверные католики часто подвергали критике этого епископа: его считали сначала лютеранином, а потом кальвинистом. Коннетабль Монморанси и его жена отказались пойти на проповедь прелата и отправились слушать монаха-якобинца. К своему великому изумлению Монморанси встретил в церкви герцога де Гиза и маршала де Сент-Андре. Все трое были полководцами, людьми действия, не сведущими в теологических тонкостях, но зато твердыми в католической вере. И в тот же вечер бывшие непримиримые враги создали триумвират, поставив три цели – как было во времена Генриха II – бороться с протестантской реформой, положить конец требованиям Генеральных штатов вернуть незаконно присвоенные во время пребывания у власти средства; активно бороться против политики примирения с протестантами, проводимой Екатериной Медичи. Союз Гизов и Монморанси представлял огромную политическую силу.

Свобода маневров у королевы-матери стала крайне ограничена. Впрочем, она желала всего лишь избежать религиозной гражданской войны, призрак которой вновь вставал на горизонте, как во времена заговора в Амбуазе. Тщетно!.. Положение оказалось прескверным. Рано или поздно неизбежны были призывы к оружию. С поразительным упорством Екатерина, несмотря на угрозы триумвиров, отказывалась идти им навстречу. Ее январский эдикт 1562 года, разрешивший отправлять реформированный культ вне стен некоторых закрытых городов, был поистине революционным.

Впервые после падения Рима европейское королевство открыто признавало вторую религию наряду с государственной. Некоторые европейские монархи уже изменили исповедание своего народа, но еще никто не терпел двух догм одновременно.

Екатерина ликовала. Причина или предлог для внутренних распрей, наконец, исчезли, и теперь она сможет навести порядок в стране и подготовить будущее для детей.

Увы, мудрый эдикт появился слишком рано.

Разрешив сосуществование двух религий, племянница римских пап совершила святотатство и расколола единство королевства. Так рассудило общественное мнение, так рассудили Гизы. На нападки фанатиков умная, блестяще образованная королева отвечала:

– Между прочим, султан, к вашему сведению, управляет многими народами, совсем различными по религии и нравам, таким образом, что кажется, будто его империя является совершенно единодушной. Более того, даже в его серале в Пере он разрешает исповедовать различные религии – еврейскую, христианско-римскую, христианско-греческую и ислам…

Слова королевы приводили ее противников в негодование.

Большую опасность представляла и позиция испанского короля Филиппа II. Монарх угрожал Екатерине Медичи поддержкой французских католиков, если она не согласится на союз с ним против протестантов. В дополнение к этому из Нидерландов, Германии и Рима приходили сообщения о якобы ведущейся подготовке Испании к войне с Францией.

Прокатолическая оппозиция наступала, вынуждая Екатерину Медичи сдаться.

Обеспокоенная угрозами Филиппа II и триумвиров, королева-мать начала собирать сведения о военной силе гугенотов. Она спросила у Колиньи, на какую помощь может рассчитывать против лотарингцев и испанцев.

– Две тысячи пятьсот церквей предложат вам свое состояние и людские жизни, – ответил адмирал.

Королева намеренно поощряла протестантов стать военной и боеспособной партией. Если бы политический дух реформатов достиг высоты их веры, они бы дружно откликнулись. Но отклик протестантов не был единодушным, и страна неумолимо приближалась к катастрофе, которую так стремилась предотвратить Екатерина Медичи. Несмотря на явно надвигающуюся опасность, флорентийка сохраняла непоколебимое хладнокровие. У делегации парижан, негодовавших из-за того, что одно из зданий города было отведено для протестантских богослужений, она спросила:

– Так вы желаете, чтобы они мокли под дождем?

– Ваше Величество, – ответили ей, – если не будут мокнуть они, мокнуть придется вам и вашим детям.

Крутой вираж властителя Наварры, который в страхе потерять свое крошечное королевство вступил в союз с триумвирами, сделав его советом четырех, стал суровым испытанием для королевы-матери. Она не на шутку встревожилась. События развивались слишком стремительно, грозили выйти из-под контроля. Ее, одинокую королеву-мать, со всех сторон окружали враги. К кому повернуться лицом? К де Гизам? К Бурбонам? К своему зятю, королю Филиппу II? Она знала: все они интригуют против нее.

Екатерина решила сделать еще одну попытку примирения, провести открытую полемику прелатов и пасторов. Она отправила письмо Жанне д’Альбре с предложением принять участие в диспуте века в доминиканском монастыре в Пуасси, древней обители, принадлежащей знаменитому ордену, верному защитнику католицизма.

Содействуя организации диспута, Екатерина Медичи надеялась на торжество разумного согласия между христианами.

В Пуасси прибыли лидеры католиков и протестантов. Среди пурпура и блеска торжественных одеяний вельмож французской Церкви и королевских особ скромные черные одежды протестантов едва виднелись. Согласно строгому этикету, иерархи в соответствии со своим положением занимали каждый отведенное ему место: самые почетные места полагались кардиналам, за ними разместились архиепископы и епископы, позади – доктора богословия. По обычаю, всем им было положено слушать сидя, поднимаясь только для выступления. В глубине большого зала на возвышении восседали Карл IX, Екатерина Медичи, младший брат короля, престолонаследник Генрих, сестра короля Маргарита, а также королева Наварры Жанна д’Альбре, супруга Антуана де Бурбона и ревностная протестантка. Министры протестантских церквей занимали места вдоль барьера, отделяющего центральную часть зала, где размещались хозяева этой встречи, от периферии. Им следовало стоять в течение всего действия. Католические иерархи по воле королевы-матери проявили снисходительность, допустив протестантов в свою обитель, но не настолько, чтобы не указать последним на их место.

Католичка по рождению и воспитанию, Екатерина Медичи принимала правила поведения верующего, но в отправлении культа следовала доводам разума. Она не подвергала себя религиозным мистериям и не была способна долго сосредоточиваться на раздумьях о душе. Реформация стала ее интересовать лишь с момента появления политической партии под религиозным знаменем. Что касается протестантского вероучения, то оно не вызывало у нее никакого интереса. Поэтому она недооценивала силу энтузиазма и фанатизма, возобладавшую над разумом во время дискуссии.

Главными ораторами на диспуте являлись кардинал Лотарингский и министр протестантской церкви Теодор де Без. Кардинал вел себя как поверенный не только галликанской, но всей католической церкви. Его выступление отличалось логикой суждений и было выдержано в традиционном духе. Неплохой проповедник, он не стремился удивить новизной откровений, но призывал проникнуться уважением к церковной традиции.

Теодор де Без был известен почтенному собранию не только как сподвижник Кальвина, которого знаменитый реформатор прочил на свое место. Французские иерархи знали своего соотечественника и с другой стороны. В годы правления Франциска I слава юного Теодора де Беза, автора едких эпиграмм и эпитафий, составивших его знаменитую «Ювенилию», разнеслась по всей Франции. Современники восхищались его поэтическим дарованием и остротой наблюдений. Но больше всего внимание французов привлекли его смелые в духе времени эпиграммы на мессу и недозволенная с точки зрения церкви фривольность в отношении святого престола. Популярность де Безу, особенно среди молодежи, принесли также скандальные любовные похождения, что послужило поводом для церкви и Сорбонны разделаться с опасным богохульником, обвинив его в прелюбодеянии. Преследуемый блюстителями нравственности, Теодор де Без был вынужден покинуть Париж и обосноваться в Швейцарии. И вот спустя двадцать лет, став известным теологом протестантизма, мятежный изгнанник оказался во Франции по приглашению королевы-матери. Годы эмиграции и приобщение к ответственному делу, ставшему содержанием всей его жизни, добавили к красивой внешности, изысканным манерам, живому и блестящему уму теолога степенность и развили его природный дар красноречия. Он умел убеждать, не навязывая своего суждения. На его проповеди спешили вельможи и придворные, его сопровождали, как короля, пажи и слуги склонялись при его виде.

Выступление сподвижника Кальвина произвело большое впечатление не только на сочувствующих Реформации. Силу ораторского искусства этого «богохульника» вынуждены были признать даже враги протестантизма.

В центре дискуссии было отношение к таинству причащения – одному из главных различий между католиками и протестантами. Теодор де Без признавал чисто символический характер этого таинства, не соглашаясь с тем содержанием, которое в него вкладывали католики.

Он говорил:

– Христос так далек от хлеба и вина, которым потчуют верующих при причащении, внушая им веру в преобразование этой пищи в тело и кровь Иисуса, как небо от земли. Жертва Христа была принесена один раз, и вкушение хлеба и вина всего лишь воспоминание об этом.

Завороженное речью Теодора де Беза собрание в Пуасси от этих слов пришло в движение. Поднялся ропот протеста.

Кардинал Лотарингский, охваченный гневом, обратил внимание королевы-матери на богохульство, дозволенное себе оратором. Реакция католических иерархов на выступление министра протестантской церкви заставила Екатерину Медичи выйти из невольного подчинения обаянию протестанта. Его слова были созвучны представлениям королевы-матери о таинствах и обрядах, однако на реплику кардинала она ответила:

– Его Величество и я сама желаем жить и умереть в вере отцов.

Предостережения главы ордена иезуитов о пагубности распространения Реформации и требование немедленно изгнать протестантов из Франции испугали Екатерину Медичи.

Говоря о религии, люди становились фанатиками. Они упрямо стояли на своем, бесконечно обсуждали догматы. Собравшиеся без устали спорили о таких ритуалах, как посвящение в духовный сан и крещение.

Екатерина, обводя взглядом великих мужей, спрашивала себя, почему они воюют друг с другом? Почему полны непримиримой ненависти друг к другу? Почему готовы умереть за веру?

К своему огромному огорчению и разочарованию Екатерина поняла, что встреча, которую она с таким трудом организовала, была обречена с самого начала: эти два лагеря никогда не договорятся и не найдут общий язык.

Состоявшийся богословский диспут в Пуасси взбудоражил страну, породил напряжение. Антуан де Бурбон прошел по Парижу во главе католической процессии и публично присутствовал на мессе в церкви Святой Женевьевы. Это свидетельствовало о его официальной приверженности католицизму. Первый принц крови отказался от протестантской веры, как некогда предал религию отцов. В совете королевы из гугенотов оставались адмирал Колиньи, его брат, маршал д’Андело, принц Конде и королева Наварры Жанна д’Альбре, которая в отличие от мужа не собиралась возвращаться в католицизм.

Гугеноты были возмущены поведением первого принца крови, даже католики презирали человека, сменившего религию. Все королевство называло его за глаза предателем. Екатерина серьезно задумалась, что ей делать. Отступничество Антуана де Бурбона обеспокоило ее. Но она верила в стойкость принца Конде. Принц Луи по-прежнему являлся силой, способной сдерживать де Гизов. Гугеноты считали, что королева-мать на их стороне. Екатерина, которую охватывала тревога при мысли о том, какие беды сулит ей и ее детям обращение Антуана де Бурбона в католическую веру и его союз с триумвирами, продолжала демонстрировать свое расположение реформистам. Она хотела заручиться их поддержкой.

Гугеноты набирали силу: казалось, что у них не меньше сторонников, чем у католиков.

Сложность положения вынуждала королеву-мать постоянно лавировать.

Политика Екатерины Медичи испытывала терпение ее противников. Первыми не выдержали Гизы.

Огонь, тлевший со времени амбуазского мятежа, вновь полыхнул 1 марта 1562 года в Васси.

Герцог Франциск де Гиз, выехавший из своего замка в Жуанвиле в Париж, остановился в этом маленьком городке, чтобы пойти на мессу. Вдруг ему сообщили, что сотни две протестантов, люди скандальные, надменные и весьма буйные, собрались слушать проповедь в амбаре, неподалеку от церкви. Для католика Франциска де Гиза это был вызов, и он решительно направился к указанному месту сборища.

Шесть человек из его свиты поспешили вперед. Протестанты встретили их весьма учтиво.

– Месье, пожалуйста присоединяйтесь к нам!

– Черт возьми! Перебить бы вас всех! – отвечали те, сочтя оскорбительным такое приглашение.

Когда подоспел герцог, шесть его дворян уже были выброшены на улицу и протестанты баррикадировали окна. Разгорелся бой. В руках у протестантов были одни лишь камни, тогда как у людей де Гиза имелись аркебузы. Они взломали дверь и началась бойня…

Аркебузиры герцога начали зверски избивать протестантов и вышли из побоища победителями: семьдесят четыре человека было убито, среди которых было десять женщин, и более ста ранено. Эта резня, по утверждению протестантов, была устроена по наущению Франциска де Гиза, тотчас прозванного «палачом Васси».

Герцог со спокойной совестью покинул место кровавой схватки, увозя с собой пленных, которых он хотел судить как мятежников и разбойников.

Новость о жестокой резне в Васси бежала впереди его коня. На всем пути его следования протестанты хватались за оружие. Ему пришлось обойти стороной Витри, где его уже поджидали шесть сотен вооруженных протестантов. Он не смог войти в Шалон, где протестанты были в меньшинстве, но в город его не впустили.

Католики же на всем пути следования Меченого в столицу повсюду выказывали ему свою поддержку. Жестокое убийство протестантов приветствовалось ими как большая и важная победа. Сам коннетабль выехал навстречу Гизу, когда он вошел в Париж 16 марта с эскортом в три тысячи человек.

Парижане вывесили флаги и устроили герцогу триумфальную встречу, словно он одержал великую победу.

Принц Конде также был в это время в Париже. Сотни дворян присоединились к нему. После предательства его старшего брата он стал настоящим главой протестантской церкви. Теодор де Без требовал сурового наказания виновных в резне в Васси. Не желая прибегать к силе, королева-мать постаралась решить вопрос разумным путем. Она назначила кардинала Бурбона, брата короля Наваррского и принца Конде, губернатором Парижа. Этот человек пользовался доверием обеих партий. Взяв на себя обязанности председателя парламента, кардинал Бурбон потребовал удаления из Парижа как герцога де Гиза, так и принца Конде. Жители Парижа настояли, чтобы герцог остался в столице. И он остался. Принц Конде, который боялся, что фанатики осадят его дом, был вынужден срочно покинуть Париж.

В эти тревожные дни Екатерина в ужасе укрылась с детьми в Фонтенбло. Она отправила принцу четыре письма с просьбой помочь ей сохранить королевство, оставаться верным ее сыну королю, несмотря на действия тех, кто хочет все разрушить. Королева льстила принцу. Она до такой степени боялась и ненавидела лотарингцев, что решительно отдавала себя в руки кальвинистов, заклиная принца Конде спасти детей, их мать и королевство. Напрасно! После Васси каждая партия только и думала о том, как бы уничтожить другую.

Несколько сотен кавалеристов, окруживших Фонтенбло, было бы достаточно, чтобы принц Конде стал защитником Короны и протестанты оказались бы легализованы. Но голова принца Конде для мудрой и дальновидной политики не годилась. Он что-то заподозрил, стал вилять, по глупости предал гласности письма королевы-матери и, опасаясь ловушки, упустил шанс, за который не преминули ухватиться его противники.

Герцог де Гиз, опасаясь, что протестанты могут захватить королевскую семью в Фонтенбло, прибыл туда в сопровождении короля Наваррского и маршала де Сент-Андре и, несмотря на протесты королевы-матери, потребовал немедленно переехать в Париж. В начинавшейся гражданской войне католики обеспечивали себе законность будущих действий, удерживая в плену юного короля.

Екатерина плакала от ярости и бессилия, но, склоняясь перед военной силой, вынуждена была стерпеть это публичное оскорбление. Франциск де Гиз заявил, что именно она поощряла гугенотов в такой степени, что они осмелились взяться за оружие.

Королева тщетно пыталась оправдаться, заверяя, что она лишь пыталась удержать принца Конде от организации боевой оппозиции.

Глаза герцога были холодными, безжалостными, он весьма грубо дал понять флорентийке, что больше не считает ее важной персоной. Екатерина была подавлена: на какую безопасность для себя и детей она теперь могла рассчитывать?

В страхе за будущее детей она ждала нового поворота судьбы в своей жизни. Однако она твердо решила для себя: герцог де Гиз, которого она больше всего боялась, должен уйти из жизни, потому что он и его брат разгадали, что имеют дело не со слабой и покорной женщиной, а с сильной правительницей.

Сама Екатерина твердо решила, что никогда не простит протестантам этого унижения. Она поняла, что это не та партия, на которую можно опереться при управлении королевством, прониклась к вождям гугенотов презрением и напустила на себя фанатичную набожность католиков.

Ничто больше не могло остановить религиозную войну. Ярость католиков дошла до предела. В провинциях священники повели свою паству уничтожать еретиков. Массовые избиения протестантов охватили тридцать городов. За несколько дней было множество убитых. Трупы гугенотов сбрасывали в реки.

Католики верили, что грех обладает материальной субстанцией и помещается во чреве еретика. Желание католиков уничтожить дьявола выражалось в том, что мятежники вспарывали животы своим жертвам, вырывали кишки, дабы показать, что Бог еретиков побежден. Они, смеясь, кричали умирающим в муках:

– Взывайте к своему Богу, пусть он вас спасет!

В массовых погромах отчетливо прослеживалось стремление приравнять еретиков к служителям дьявола и лишить их человеческого облика.

Женщин-гугеноток подвергали пыткам, которым обычно подвергали распутниц: их били крапивой, а потом отрезали уши.

Трупы мужчин, женщин и свиней сваливали вперемежку, желая подчеркнуть звериный, сатанинский облик адептов новой веры. Все протестанты оказались под угрозой истребления.

Вожди гугенотов еще колебались и не торопились делать последнего шага к катастрофе. Их воодушевили женщины: Жанна д’Альбре, принцесса Конде и Жанна де Лаваль, жена Гаспара де Колиньи. Они призывали мужчин к бою.

Адмирал Колиньи прекратил сопротивление, когда его супруга сказала ему:

– Я призываю вас во имя Господа присоединиться к нам, или я стану свидетельствовать против вас на Страшном суде!

И протестанты взялись за оружие.

Екатерина Медичи умоляла адмирала Колиньи:

– Вы, который всегда вел себя как добрый патриот, покажите сейчас, что ни вы, ни ваши братья по вере не желаете стать причиной гибели вашей родины.

Но к мольбам мудрой королевы никто не прислушался.

Конде с несколькими сотнями дворян-протестантов захватил Орлеан. В считанные дни он превратился в столицу протестантской Франции, а взятие его войском Конде – сигналом для мобилизации дворян-гугенотов. Им удалось захватить долину средней Луары, города Блуа. Тур и Анже.

8 апреля 1562 года принц Конде издал манифест о том, что он принимает на себя командование армией, цель которой заставить противника уважать религиозный мир, грубо нарушенный герцогом де Гизом. Гугеноты набирали силу по всей Франции. Волнения нарастали, большая часть территории королевства была охвачена огнем.

Война с самого начала велась по-варварски. Протестанты в жестокости не уступали католикам. Они не могли пройти мимо церквей, чтобы не выбить в них окна и не уничтожить распятия. В Туре были втоптаны в грязь реликвии святого Грациана. В других городах сбрасывались колокола, разбивались витражи и статуи святых, нещадно истреблялись католические священники, именно на них была обрушена вся сила гнева гугенотов.

В Келюсе глашатаи ходили по городу и громко возвещали о том, что запрещено убивать всех, кроме священников. В Вире все священники, монахи и церковники были повешены. Нередко над священниками учиняли расправы, отличавшиеся изощренной жестокостью: смеха ради их заставляли проделать крестный путь, во время которого подвергали варварским пыткам – некоторым у городских ворот отрезали уши, затем поочередно кончики пальцев и нос, а на рыночных площадях одним подпаливали ступни, других подковывали, как лошадей, затем всех участников шествия бросали в реку.

В Орлеане протестанты сожгли сердце Франциска II. В Вандоме осквернили тела предков короля Наваррского, причем в присутствии Жанны д’Альбре.

Это был жестокий ответ на ту договоренность, которой Екатерине удалось когда-то добиться с протестантами по вопросу культовых изображений.

Всего лишь за несколько месяцев все было разгромлено, раздавлено, поругано.

Пока в провинциях шли локальные бои, главные армии готовились к решающим сражениям.

Герцог де Гиз реорганизовал королевскую армию. Командование в ней поручили главному лейтенанту королевства Антуану де Бурбону. Все члены триумвирата находились в его подчинении. Протестантская армия уже сгруппировалась под Орлеаном. Старые солдаты, демобилизованные при Франциске II, охотно вступили в нее. Они были прекрасно вооружены.

Ничуть не заботясь о той самой родине, защищать которую призывала одна только флорентийская торговка, триумвиры обратились к Испании, а протестантские вожди – к Германии и Англии. Королева Елизавета обещала своим единоверцам десятитысячное войско в обмен на возврат Кале. Англичане оккупировали Гавр, отданный им его губернатором, самим Колиньи.

Екатерина Медичи этого предательства своим старым друзьям прощать не собиралась. Впервые она заговорила о том, чтобы схватить зачинщиков этой позорной сдачи и жестоко их наказать. Она неутомимо пускалась в дорогу, вела переговоры и битвы.

Первая большая битва состоялась во время осады Руана.

– Если вы так уверены в своих силах, – резко заявила она принцу Конде, – то и мы дадим вам возможность почувствовать нашу мощь.

При осаде Руана королева-мать вела себя как истинный воин. Оружейные залпы и пальба аркебуз со всех сторон сыпались на нее, а она, королева, не обращала на это никакого внимания. Когда герцог де Гиз предостерег ее в желании накликать на себя несчастье, она всего лишь рассмеялась и сказала, что столь же бесстрашна, как и он; приучена с детства ко всем воинским трудам в такой же степени, в какой и любой из сопровождающих ее спутников-мужчин.

Во время осады от полученной раны скончался Антуан де Бурбон. Королевская армия, одержав победу, разграбила город. Второе сражение при Дре стало решающим. Вначале преимущество было на стороне принца Конде, так как раненый Монморанси попал в плен. Герцог де Гиз со свежими отрядами находился в укрытии, не вступал в сражение и таким образом способствовал поражению коннетабля.

Но в тот момент, когда воины Конде рассредоточились, Меченый неожиданно ринулся на них из укрытия. Только опытный стратег Колиньи, не покинувший поле битвы, предугадал, что де Гиз готовит им ловушку, ибо не увидел полководца на поле боя. Как только Колиньи убедился, что все потеряно, он организовал отступление и, собрав остатки армии протестантов, увел их в безопасное место.

Последствия битвы были плачевны: смерть настигла маршала де Сент-Андре, принц Конде попал в плен к своему злейшему врагу Франциску де Гизу, Монморанси – к протестантам, Антуан де Бурбон был убит.

Герцог де Гиз оказался единственным оставшимся в живых вождем знати и вновь претендовал на роль победителя.

В начале 1563 года, 5 февраля, герцог Франциск де Гиз начал осаду Орлеана, в котором находилось протестантское войско под командованием адмирала Колиньи.

Свой командный пункт герцог расположил в деревеньке Васлен на берегу притока Луары, а сам с герцогиней де Гиз и сыном Генрихом поселился в Шатле.

В четверг 18 февраля до заката солнца де Гиз задержался в лагере. Со свитой всего в три человека, квартирмейстером де Крене, Тристаном де Ростеном и молодым дворянином, компаньоном по псовой охоте Франсуа Расином, герцог направился к переправе Сен-Месле, где между мельницами Сен-Самсон и Беше ходил по Луаре паром. Де Крене поскакал вперед предупредить герцогиню, что можно распорядиться накрывать на стол. С парома герцог выехал на дорогу, которая шла чуть в горку, затем сворачивала влево, к Шатле. На перекрестке дорог высилась скала в окружении высоких ореховых деревьев. Вдруг весь подлесок осветил выстрел.

Герцог уронил голову на шею своего коня и вскрикнул:

– Я убит!

– Ловите убийцу! Ловите убийцу! – вопил, потрясая аркебузой, в нескольких метрах от него какой-то человек, всем своим видом показывая, что стрелял не он.

Франсуа Расин пришпорил коня, но след убийцы быстро затерялся. Франциск де Гиз нашел в себе силы слезть с коня.

– Долго же они за мной охотились! – вздохнул он, затем вновь сел на коня и, поддерживаемый с двух сторон спутниками, добрался до замка, где сразу слег. Убийцей оказался гугенот Жан Польтро де Мерей, схваченный два дня спустя.

За несколько минут до смерти Франциск де Гиз наказывал своему сыну:

– Мой любимый Генрих, не бери на себя слишком большие и непосильные задачи. В сущности, все в мире – обман. Вот, суди по мне, я – великий полководец Франции, а убил меня маленький солдат.

– Отец, тебя убил Колиньи. Я отомщу за тебя! – поклялся сын. – Ненавижу Колиньи! Я не успокоюсь, пока не увижу перед собой труп настоящего убийцы. Я буду презирать себя, если не добьюсь этого!

С этой минуты Генрих де Гиз, ставший главой клана в 13 лет, стал лелеять мечту отомстить адмиралу. Ко всяким бедствиям в королевстве добавилась кровная месть всемогущего клана.

Едва адмиралу доложили о случившемся, он радостно воскликнул:

– Эта смерть – самое великое благо, какое могло бы выпасть нашему королевству, Церкви Божьей и в особенности мне и всему моему дому.

Адмирал решительно отрицал свою причастность к убийству герцога де Гиза, признавая тем не менее, что Польтро де Мерей служил ему как шпион, и с презрением опровергал слухи:

– Я его не совращал. Я лишь дал ему деньги на покупку коня, но не в качестве платы за убийство.

Королева-мать чуть не упала в обморок во время похорон герцога. Однако по Франции поползли слухи, будто флорентийка заявила савойскому посланнику: «Эти Гизы желали стать королями. Я позаботилась у Орлеана, чтобы этого не случилось. Вот труды Господа. Те, кто желал моей погибели, мертвы».

Испанский посланник Шантонне сообщил Филиппу II в своем секретном послании, что убийца герцога де Гиза гугенот Польтро де Мерей, уязвленный, что не получил от Колиньи достаточного вознаграждения, напротив, был поощрен королевой-матерью. Екатерина Медичи не только подтолкнула гугенота к покушению на полководца, но тем самым бросила тень на адмирала. Под пыткой гугенот назвал имя Колиньи.

В то время как главы двух кланов исчезли с политической арены, Екатерина осталась деятельной и оживленной. Обезглавленная католическая партия больше не страшила ее, но она признавала ее силу и отдала предпочтение именно ей.

Ради восстановления единства королевства она решила расколоть протестантскую партию, которая так разочаровала ее и которой она не прощала сделки с англичанами за своей спиной. Принц Конде, находившийся в плену, по приказу королевы был выпущен из тюрьмы и окончательно пленен своей возлюбленной, демуазель де Лимей, одной из красавиц «летучего эскадрона», которые отныне, как истинные Далилы, служили политике королевы-матери.

19 мая в Париже был опубликован эдикт, подписанный в Амбуазе неделей раньше. Этот эдикт положил конец религиозной войне. Заключительные переговоры провели коннетабль Монморанси и принц Конде.

«Мир достигнут, я уверен, что вы, Ваше Величество, останетесь довольны», – сообщил коннетабль через гонца Екатерине. И в самом деле, у Екатерины были для торжества все основания.

Амбуазский эдикт даровал протестантам свободу вероисповедания в их имениях – «владельцам замков, высшим судьям и сеньорам и прочим носителям дворянских титулов, располагающим своими вотчинами». Что же до простого люда, то ему свободное отправление обрядов реформированной религии разрешалось только в отдельных городах и лишь при условии, что приверженцы новой религии будут строить свои храмы исключительно в пригородах, удаленных от города.

– Вы негодяй! – бросил адмирал Колиньи в лицо принцу Конде. – Из-за собственного тщеславия вы предали Господа!

Протестантизм с этого момента стал «карманной религией привилегированного класса». Екатерина же и вовсе не питала иллюзий насчет только что заключенного ущербного мира.

– Иногда лучше отступить, чтобы разбежаться и дальше прыгнуть! – сказала она.

Но что это был за прыжок!..

Истощенные в схватках мятежники вернулись к своим очагам. Королева оставила себе наемников под командованием бесконечно преданного ей полковника Шарри и обратила свои взоры к внешней политике.

Королева Елизавета Английская, разъяренная Амбуазским миром, отказалась эвакуировать войска из Гавра и требовала от бывших союзников передачи ей Кале. Пристыженные Конде и Колиньи тянули с ответом. Когда конфликт был в разгаре, Екатерина собрала войско, навербовав в него католиков и протестантов, и повела всех на Гавр. Едва завидев идущий на подкрепление своим войскам французский флот, город в тот же день капитулировал.

После долгих препирательств королева Елизавета окончательно отказалась от Кале.

Победа Екатерины Медичи была полной. Ее торжество омрачила только гибель Шарри. Преданного ей командира наемников убил средь бела дня на мосту Сен-Мишель в Париже приближенный адмирала Колиньи гугенот дю Шателье-Порто. Ненависть королевы к адмиралу достигла наивысшего накала. Опасаясь подорвать с таким трудом завоеванный в королевстве мир, за который она боролась уже год, Екатерина Медичи отложила месть адмиралу до лучших времен.

Королева-мать с полным правом могла гордиться своей деятельностью: мир восстановлен, всемогущие кланы обузданы, терпимость возведена в выгодный для правящей династии закон, Мария Стюарт возвращена в Шотландию и отказалась от короны Франции, англичане побеждены, права монарха сохранены, Кале возвращен Франции. И все это за тринадцать месяцев ее правления!.. Правления, достойного великой и мудрой правительницы!..

5. Триумф и поражение

Возбужденная Франция осмысливала случившееся, а противоборствующие партии считали свои ряды и соизмеряли силы. Принцу крови Антуану де Бурбону наследовал его десятилетний сын Генрих, герцогу Франциску де Гизу – тринадцатилетний Генрих, а последнему из триумвиров коннетаблю Монморанси уже не по возрасту была политическая борьба.

Наступившие дни долгожданного мира Екатерина Медичи решила посвятить возрождению придворной жизни в лучших традициях времен Франциска I, задавшись целью сотворить культ монарха и его власти и превзойти в этом своего кумира.

Прежде всего королева с помощью архитекторов, скульпторов и художников занялась строительными и реставрационными работами. По прибытии во Францию она восторгалась Фонтенбло. Неповторимы были и замки Луары, восхищая итальянку сказочной красотой и гармонией с живописной природой. Строительное искусство французских мастеров отвечало самому изысканному вкусу, поэтому королева активнее, чем Франциск I, привлекала ко двору французских архитекторов и строителей. Она осуществила заветный замысел великого короля и восстановила в Лувре старое здание времен Карла V, пригласив для этих работ зодчего Пьера Леско и известного каменщика Пьера Шамбиже. Под руководством Приматиччо были сделаны пристройки ко дворцу в Фонтенбло.

Расположенный вдали от Парижа замок Шенонсо был особенно любим королевой.

Вытребовав этот замок у Дианы де Пуатье, она превратила его в неповторимую по красоте резиденцию французских монархов. Перед замком были возведены великолепные сады, проведены каналы, посажены виноградники и шелковицы и создан питомник для разведения шелковичных червей, который снабжал небольшую прядильную мастерскую. В дополнение к этим диковинам она разместила в саду вольеры с редкими птицами и маленький зверинец с забавными животными. Шенонсо стал самым любимым местом отдыха Екатерины и ее сына Генриха. Только здесь она находила покой и предавалась радости созерцания, потому что все созданное на берегу Луары напоминало ей флорентийские сады.

В Париже с момента своего правления Екатерина расположилась в Лувре. Однако она мечтала о собственной резиденции. Обдумывая план будущего дворца, королева купила на правом берегу Сены, за городской стеной, местечко Виллеруа, которое чаще называли Тюильри и заказала Филиберу де Л’Орму построить дворец с садами, фотами и фонтанами. Екатерина питала страсть к паркам и зелени, которых ей явно не хватало во Франции.

В отличие от большинства королевских особ, которые мало интересовались строительными делами и обычно ограничивались общими распоряжениями, Екатерина лично участвовала в разработке проектов. Филибер де л’Орм посвятил ей свой «Первый том архитектуры». Великий зодчий восхищался ее вкусом и внимал разумным советам, ее замыслы отличались необыкновенной фантазией, но были вполне осуществимы и поэтому принимались зодчими.

Гордость Парижа, королевская библиотека, в годы правления Людовика XII была перевезена с берегов Сены в Блуа, а оттуда Франциском I – в Фонтенбло. По совету известного французского философа Пьера Рамье библиотеку перевели из Фонтенбло в Лувр. Ценительница книг и древних рукописей, Екатерина Медичи была собирательницей и хранительницей этих бесценных памятников культуры. Ее стараниями королевская библиотека пополнилась книгами и большим собранием рукописей, которым владел ее любимый кузен Пьеро Строцци, получивший этот дар по наследству от кардинала Радольфи, племянника папы Льва X.

Книги, древние рукописи, фамильные ценности заполняли кабинет королевы. Среди книг на видном месте стояли сочинение Грингара «Правонарушения в человеческом обществе», григорианский календарь, «Генеалогия графов Бульонских» и книга Сивиллы об искусстве гадания. Рядом с ними помещались географические карты Европы, Азии, Африки, Нового Света и отдельно Англии, Испании, Нидерландов, немецких земель и карты ветров.

В покоях королевы все побуждало к тщательному рассмотрению и изучению, а личную библиотеку, собранную в ее кабинете, был способен оценить только просвещенный ум.

С наступлением мира королева-мать возродила традицию пышных празднеств, родившуюся во Франции при Франциске I, вспомнила слова веселого короля, что, «для того чтобы жить в согласии с французами и чтобы они любили своего короля, нужно их развлекать». Маскарады, музыкальные и поэтические вечера, танцы и карнавалы вновь вызывали восторг у придворных дам и кавалеров. Дети королевы, принцы и принцессы, великосветские красавицы и сеньоры разыгрывали в большом зале Фонтенбло итальянские комедии, особенно любимые Екатериной. По ее почину был создан и первый балет, соединивший воедино танцы, музыку и пение. Темпераментной флорентийке импонировали шумные жизнерадостные зрелища. Громкий, заразительный смех королевы, ее умение искренне предаваться веселью и смеяться, по мнению церемонных французских придворных, выдавало в итальянке плебейку.

Мудрая королева ничего не делала случайно, каждый ее шаг и жест были просчитаны. Вельможам, рвущимся на поле брани, она предлагала утонченные занятия, заставляла их быть обходительными и нежными кавалерами или, напротив, страстными ревнивцами, давая их энергии более естественный эмоциональный выход.

Всю свою изобретательность и вкус Екатерина подчинила замыслу отвлечь подданных от мятежных мыслей и сблизить противников. По мнению Колиньи и Жанны д’Альбре, эти дворцовые праздники, проходившие во все еще неспокойной внутриполитической обстановке, были подобны пиру во время чумы. Но королева Екатерина Медичи считала иначе: она стремилась вселить в подданных уверенность в прочности власти, примирить и снять напряженность в обществе.

Помимо дворцовых праздников королева-мать любила путешествовать по Франции. Она проявляла особое внимание к проявлению чувств толпы, различая в гомоне разноголосицы приветствия от католиков: «Да здравствует король и месса!» и призывы к справедливости от протестантов. Настроения толпы она тщательно анализировала и принимала к сведению.

Довольная своей победой над знатными дворянскими кланами, при том что ни один противник полностью не уничтожил другого, Екатерина Медичи начала проводить в жизнь новую политику – политику примирения и согласия, которая, по ее мнению, должна была стать частью нового мирового порядка, установленного Господом. Соотнесенность с учением Платона, слова «милосердие и правосудие», вписанные в девиз правления ее сына Карла IX, подтверждали и принятие молодым монархом и большей частью элиты идеалов флорентийского гуманизма конца XV века. Марсилио Фичино, философ итальянского Возрождения из Тосканы, считал, что истинный князь, добродетельный, искренний и праведный, должен стать для народа проводником, ведущим его вперед по тропам добронравия, в страхе перед Господом и в любви к нему. Королю не следует прибегать к насилию, ибо насилие эквивалентно тирании, король же должен руководствоваться правилами Божественной мудрости, основанной на милосердии.

Справедливость гарантирует мир, вознаграждает достойных и наказывает злых.

Екатерина Медичи вдвойне почитала философию неоплатоников, ибо, во-первых, была родом из Флоренции, а во-вторых, восторженной поклонницей своего свекра Франциска I, короля-неоплатоника.

Монарх не мог более довольствоваться единственным умением – умением вести войну, он должен был придумывать политические ходы, обеспечивающие сохранение мира и порядка. И Екатерина, и ее сын Карл IX горели желанием следовать этим философским постулатам.

Едва король был торжественно объявлен совершеннолетним, при этом заявив, что за своей матерью он по-прежнему сохраняет права на руководство делами, Екатерина решила показать четырнадцатилетнему сыну его королевство.

Путешествие с миротворческими целями было предприятием огромной важности: французы получали возможность увидеть вблизи своего монарха, поговорить с ним о своих проблемах и даже потрогать – во время парадного въезда в город, во время организованных в его честь празднеств, во время литургии, где славили королевскую власть. Приближение короля к народу по замыслу Екатерины должно было изменить политический расклад, чтобы ни у кого больше не возникало подозрений, что верховную власть захватил какой-либо клан, как это было во времена Франциска II и Гизов. Народ должен видеть, что монарх готов выслушать его просьбы и жалобы.

24 января 1564 года двор покинул Париж.

Одиннадцатилетняя Маргарита и тринадцатилетний Генрих, которым была оказана честь сопровождать брата, пребывали в восторге: предстояло долгое, медленное путешествие, подобного которому даже не помнили старожилы двора, ибо в нем было задействовано пятнадцать тысяч человек, одних лошадей понадобилось двадцать тысяч. И вся эта блистательная кавалькада должна была объехать Францию за два года, три месяца и одну неделю.

Молодого короля сопровождали все первые лица королевства и правительство, разумеется, вместе с челядью. Править страной предстояло с дороги, поэтому дворы королевы-матери и королевских отпрысков также отправились в путь. В путешествие взяли и Генриха Наваррского, ровесника принцессы Маргариты.

Две сотни дворян в загнутых наподобие вороньего клюва шлемах по двое в ряд, с боевыми молотами на плечах церемониальным шагом открыли кортеж. За ними следовала вся королевская рать: лучники, пешие и конные швейцарские гвардейцы с алебардами, телохранители.

А во главе этого пышного выезда гарцевали герольды Франции.

За швейцарскими гвардейцами двигались нарядные экипажи, в которых восседали духовники, капелланы, наставники, приближенные Его Величества.

Затем следовали службы двора: кондитеры, кравчие, булочники, мясники, наконец, собственно двор: слуги, привратники, пажи, придворные музыканты.

Карл IX, которому к концу путешествия должно было исполниться шестнадцать лет, намеревался в новых местах заняться ружейной, соколиной и псовой охотами.

Поэтому с ним ехали многочисленные загонщики, сокольничие и ловчие. Не позабыта была и амуниция для рыцарских турниров: увенчанные перьями шлемы, копья, щиты, доспехи для всадников и их боевых коней. Специальная челядь следила за лошадьми и турнирными доспехами, оружием короля. Отдельную повозку занимал обширный гардероб Карла IX.

Екатерина отправилась в путешествие в многоместном экипаже, в который были запряжены шесть лошадей. В ее в распоряжении имелись еще две коляски, каждую из которых везла четверка коней. Были и специальные лошади для верховой езды.

За королевой следовал целый поезд колясок с ее вещами: кровать, простыни, платья, шляпы, обувь, канцелярские принадлежности, государственные бумаги, украшения. В отдельном экипаже следовала любимая дурочка Ла Жардиньер со своей гувернанткой. Королева взяла с собой и свой «летучий эскадрон» юных фрейлин: это благодаря им ей становились известны все государственные тайны, которые выбалтывались в постелях, через них она влияла на решения их знатных любовников. Очаровательные прелестницы, восседавшие на смирных кобылах, нарядной стайкой трусили за своей повелительницей.

Иногда Екатерина покидала свою повозку, чтобы проехаться верхом.

Несколько повозок были нагружены карнавальными одеждами, красочными костюмами для маскарадных балов… Взяли с собой в путешествие даже медведей в намордниках, с кольцами в носу. Зеленый попугай, без умолку болтавший в клетке, и обезьянка в качестве счастливых талисманов также составляли часть свиты королевы-матери.

В состав кортежа входила и роскошная повозка, которую королева приготовила в подарок своей дочери Елизавете, королеве Испании.

Детям на потеху и для забав взяли целую когорту карликов и карлиц. Екатерина относилась с большим вниманием к этим живым игрушкам. Она окружила их целым персоналом обслуги, прачками, лакеями, лекарями. Они были одеты в дорогие изысканные одежды. Дурочка Ла Жардиньер ехала рядом с королевой.

Королевское семейство сопровождали также иностранные послы со своими свитами. А замыкал процессию, следуя по пятам за кортежем, целый отряд публичных девиц, предназначенных для услад путешественников.

По пути следования королевские особы останавливались в больших городах. По обычаю, их встречали у городских ворот члены муниципалитета и вручали ключи от города, после чего монарх торжественно входил в ворота. Расположившись на месте, свита спешила порадовать горожан парадами, музыкой, танцами.

В дороге королева-мать строила далеко идущие матримониальные планы с целью сближения с испанской и английской коронами. Она мечтала выдать свою младшую дочь Маргариту за дона Карлоса, сына испанского короля от первого брака, а любимого сына Генриха, герцога Анжуйского, женить на португальской королеве, вдове донье Хуане, родной сестре Филиппа II. Это были серьезнейшие вопросы, которые предстояло обсудить при встрече с испанским королем. Екатерина надеялась, что испанский король прибудет на встречу в Байонну вместе с ее дочерью Елизаветой Испанской. Екатерина радовалась предстоящей встрече со своими дочерьми, бывшими замужем за иностранными монархами, которых не видела со дня злополучного турнира, во время которого от копья Монтгомери погиб ее муж.

В дороге между Екатериной и Мадридом постоянно сновали курьеры. Чем настойчивее была теща, тем уклончивее становился Филипп II. Они говорили на разных языках. В одном из посланий зятю королева убеждала: «Начинайте устраивать браки детей, ибо это облегчит разрешение религиозного вопроса». На это испанский король в своем послании ответил: «Прекращайте покровительствовать еретикам, и мы будем думать о браках».

Не менее оживленно королева вела переговоры и с английским послом, который сопровождал ее в путешествии, о вступлении в брак французского короля с Елизаветой Английской.

Карл хотел воспротивиться этому браку. Английская королева, к его радости, также, кажется, не желала этого союза.

– Первым и главным препятствием, по-вашему, является юный возраст моего сына? – настойчиво допытывалась королева.

– Думаю, что да, – уклончиво отвечал посол.

– Если королева смирится с возрастом моего сына, я смирюсь с возрастом королевы, – продолжала убеждать посла Екатерина.

В активности по устройству династических браков Екатерина Медичи не знала себе равных.

По знаку матери Карл вступил в беседу и произнес то, что она ему велела:

– Я надеюсь, что вашей королеве мой возраст понравится так же, как мне нравится ее.

Английский посол заявил, что королева никогда не согласится жить во Франции. На что Екатерина тут же заметила:

– Англией от имени королевы вполне может управлять наместник.

– Это невозможно, – возмутился посол. – Я удивляюсь такой спешке. Ведь король даже не видел королеву и не любит ее.

Почувствовав на себе взгляд матери, король поспешил заверить посла:

– Я люблю королеву Англии.

Карл несказанно обрадовался, когда беседа закончилась ничем.

Они проехали сначала Лотарингию, где все приняли участие в крещении сына герцогини Клод, которого назвали в честь деда Генрихом. Ликование толпы вызвал выход короля из собора с крошечным племянником на руках. Это был первый внук королевы-матери.

В Дижоне произошел непредвиденный инцидент. Демуазель де Лимей посмела рожать прямо во время высочайшей аудиенции! Екатерина поощряла вольное поведение своих красавиц, когда это служило ее политике, но всегда требовала соблюдения внешних приличий. Королева немедленно лишила бедную Лимей положения фрейлины, приказала заключить ее в монастырь, а ребенка повелела срочно отправить к отцу, галантному любвеобильному кавалеру принцу Конде.

В Салон-де-Провансе Екатерина встретилась со знаменитым медиком-астрологом Мишелем де Нострадамусом. В замке знаменитый астролог пожелал увидеть престолонаследника Наваррского королевства. Держа в одной руке свой зеленый бархатный берет, в другой толстую бамбуковую трость с серебряным набалдашником, Нострадамус пристально разглядывал Генриха Наваррского, даже не замечая, что мальчик крайне смущен – он голышом стоял посреди зала. Прорицатель вглядывался в далекую даль, как бы перешагивал через годы. Наконец к ужасу королевы-матери Мишель де Нострадамус предрек:

– Он наследует все… И будет королем Франции и Наварры…

С этой минуты сын Жанны д’Альбре находился под пристальным вниманием королевы-матери.

Кочевой двор смещался к югу.

В Маконе к ним явилась Жанна д’Альбре со свитой из двенадцати пасторов, вещавших тоном пророков, и потребовала вернуть ей сына.

– Мой сын слишком долго живет при дворе, ему пора вернуться в свое королевство. Там с нетерпением ждут возвращения короля.

– Нет и нет. Мальчик должен остаться при дворе, общаться со своими кузенами и получить образование, достойное короля, а не простолюдина.

Но упорная Жанна не сдавалась:

– Я не уеду без сына.

– Мадам, мы уже все обсудили, – резко оборвала разговор Екатерина.

Жанне разрешили лишь короткую встречу с сыном. Они долго не виделись и наслаждались каждой минутой общения, но убежденная протестантка не могла обойтись без наставлений.

– Генрих, постарайся не подражать распущенным людям, которых ты видишь каждый день вокруг себя. Они ведут порочный образ жизни. Всегда помни, что ты – гугенот.

– Меня заставляют ходить к мессе вместе с принцами. Я делаю это против своей воли.

– Сын мой, запомни, самое главное, чтобы твоя чистая душа не участвовала в мессе.

Генриху было жаль мать. Он любил ее и переживал, что папа римский отлучил мать от Церкви. Он знал, что ее хотели посредством пыток вновь обратить в католическую веру, а если она не подчинится, то сжечь на костре, но Елизавета Испанская, узнав об этом, заступилась за свою близкую родственницу и предупредила королеву Наваррскую о грозящей ей опасности.

На прощание Генрих заверил мать, что всегда будет верен реформизму, хотя и вынужден пока ходить к мессе.

– Хвала Господу, что он дал мне возможность увидеть тебя! Когда двор вернется в Париж, я обязательно заберу тебя, чего бы мне это ни стоило. Я верю, что именно ты, мой Генрих, поведешь истинную веру к победе.

Жанна д’Альбре поцеловала сына и спешно отправилась в Нерак.

В конце июля двор достиг первых предгорий Альп. В большом зале замка в Русийоне Карл IX подписал приказ, переводивший начало года со дня Пасхи на 1 января. Вдоволь поохотившись, двор отбыл в Прованс.

Королева-мать вновь, во второй раз, увидела Марсель, куда она прибыла в октябре 1533 года из Тосканы. Все изъявили желание отправиться в замок Иф. Эскорт из тринадцати галер попытался выйти в море. Однако погода нарушила все планы. Поднялся сильный ветер и не дал кораблям отчалить от берега. Через несколько дней для развлечения марсельцев галеры выстроились в две эскадры для символического сражения. Захватывающий бой сменил балет в мавританском стиле. Особенно хорош был танец испанских дворян. Постоянно дающий всему происходящему оценку, испанский посол ни словом не упомянул о принцессе Маргарите, исполнившей турецкий танец. Кто, спрашивал он себя, одел ее в столь мало подходящий для принцессы наряд? Его шпион при дворе сообщил, что так распорядилась королева-мать.

Через неделю двор оставил Марсель, где Карл IX и королева мать произвели прекрасное впечатление набожным посещением ежедневных месс.

29 мая 1565 года Карл IX, королева-мать и свита с большой торжественностью вступили в Байонну. Они разместились в одном из двух деревянных дворцов, спешно возведенных в городе; второй должен был служить резиденцией для испанской королевы. Католическую королеву сопровождал герцог д’Альба. Сам Филипп II, к великому сожалению Екатерины Медичи, не снизошел до визита. Он привык серьезно подходить к делам, взвешивать все «за» и «против», и в конце концов он оказался разочарован политикой своей тещи. Ведомая материнскими чувствами, она, с его точки зрения, действовала как женщина, стремящаяся получше устроить своих детей благодаря выгодным бракам. Так поступали хорошие буржуа. Кроме того, несмотря на упорные слухи о том, что турки готовятся напасть на Испанию, Франция разрешила оттоманскому флоту провести часть зимы в Марселе и Тулоне. Попытки Екатерины Медичи добиться сближения двух религий, да еще и ее покровительство сыновьям Аллаха, вызвали в душе Филиппа II праведный гнев! И король Испании рассудил, что поездка в Байонну будет для него совершенно бессмысленной.

Екатерина не упускала ни единого случая оказать честь своему любимому Генриху. Именно его она направила навстречу гостям. Юный принц добрался до деревни Эрнани, где увидел королеву Елизавету, свою старшую сестру, в окружении множества дворян, на черных бархатных камзолах которых сверкали знаки кавалеров ордена Золотого руна. Кортеж двинулся в путь по направлению к Франции.

Королева Испании переправилась через Бидассоа под приветственные залпы орудий французских солдат.

Карл IX и Екатерина ждали королеву Испании на берегу. Мать тепло поздоровалась с дочерью. Елизавета держалась сухо, официально и строго. Испанский этикет подавлял даже поползновения к проявлению сентиментальности, и сам облик юной королевы, неподвижно-торжественной в своих драгоценностях и крупных складках жабо, не располагал к излиянию дочерних чувств.

Карл IX приветствовал Елизавету Испанскую также без объятий, по-королевски.

Екатерина, не удержавшись, заметила:

– Дочь моя, вы стали настоящей испанкой!

– Вы правы. Ваше Величество, и я горжусь этим, для меня это дело долга и чести! – гордо ответила испанская королева.

На следующий день после обмена подарками начались увеселения, скачки, балы, турниры, фейерверки.

Эта встреча с дочерью, ставшей испанской королевой, супругой всемогущего Филиппа И, была задумана Екатериной Медичи как демонстрация величия и богатства Франции. Состоявшийся через шесть лет после войны с Габсбургами визит должен был уверить могущественного соседа в дружелюбии, а главное в политической стабильности французского общества и финансовой мощи королевской казны. Пуская пыль в глаза, Екатерина пыталась скрыть действительное положение дел во Франции. Испанцы были изумлены сказочной феерией, устроенной французским двором: прогулками на кораблях, сопровождавшимися различными представлениями: после охоты на искусственного кита прибыло огромное судно-черепаха, на панцире которого восседали шесть тритонов-музыкантов, а под конец праздника из воды появился Нептун на колеснице, которую везли морские коньки, а красавицы сирены пели гимны в честь Испании и Франции, сочиненные Пьером де Ронсаром.

На полянах устраивались балеты и представления. Провансальцы, бретонцы, бургундцы исполняли национальные танцы и играли на народных инструментах: волынках, цымбалах, гобоях, тамбуринах.

Вечером все любовались сказочной красотой фейерверков.

Умение и желание поразить и удивить своей фантазией и изобретательностью, иногда граничившими с излишеством, были в характере Екатерины Медичи.

Празднества шли беспрерывно, но французов раздражала чопорность испанцев, к тому же они, не таясь, с ненавистью поглядывали на гугенотов при французском дворе. В глазах подданных Филиппа II все, кто исповедовал реформированную религию, были монстрами, которых следовало немедленно уничтожить.

Герцог Альба, закованный в броню надменности, выжидал, но хитрая флорентийка и вида не показывала, что понимает это. Она распоряжалась торжествами, беседовала с дочерью, улыбалась гостям, как будто на веселом семейном празднике. Потеряв терпение, высокомерный герцог первым напомнил, что пора приступать к переговорам.

Соперники по политической игре сошлись под сводами одного зала: Екатерина Медичи и Карл IX представляли Францию, а Елизавета и герцог д’Альба – Испанию.

С момента своего появления в зале герцог принял позу обвинителя и сразу же суровым и жестким тоном объявил королеве, что его государь, великий король Испании Филипп II, ею недоволен, ибо она пренебрегает своими обязанностями правительницы государства по отношению к святой Церкви и покровительствует во Франции протестантской ереси.

Екатерина слушала молча, не возражала, когда же герцог Альба замолчал, она попыталась изложить собственное видение событий и сказала, что ждет от этой встречи иного – матримониального союза.

Герцог Альба отказался даже обсуждать эти предложения и, снисходительно улыбнувшись, заявил:

– Предметом нашей беседы должна быть только религия!

В отличие от религиозных фанатиков, Екатерина верила в возможность умиротворения религиозно-политических партий. Но о понимании ее позиции испанцами не могло быть и речи. С самого начала беседа напоминала разговор глухих.

С простодушным видом Екатерина посмотрела сначала на дочь, потом на герцога и спросила:

– Скажите откровенно, каким способом король Филипп II, прекрасно осведомленный о положении дел во Франции, предлагает мне расправиться с гугенотами? Неужели король считает, что разжигание новой гражданской войны, когда в государстве наконец-то воцарился мир, целесообразно? Поделитесь со мной мудрым советом…

Лицо Елизаветы Испанской, которая ненавидела еретиков так же сильно, как и ее супруг, исказилось ненавистью. Она остановила свой взгляд на брате и жестко произнесла:

– Ваше Величество, подвергните пыткам с пристрастием и сожжению всех до единого человека, кто восстает против истинной религии, даже если среди них есть дети.

«Как изменилась моя дочь, став женой короля Филиппа II», – ужаснулась Екатерина, увидев фанатичный блеск в глазах Елизаветы Испанской, и рассердилась. Она была убеждена в неготовности Франции в данный момент к новой гражданской войне и не считала войны средством тушения религиозных разногласий. Всю свою деятельность правительницы государства королева-мать строила на политике компромисса, лучшей и самой правильной, по ее мнению.

Герцог с подобным утверждением королевы Испании, которое тут же может привести к гражданской войне, не согласился, у него было свое мнение на этот счет:

– Есть самые надежные средства избавления от зловредной секты. Захватите внезапно главарей – Конде и Колиньи… И после минимума судебных формальностей отрубите им головы. После этого вам ничто не помешает изгнать скопом из страны всю эту дурную секту, всех до единого приспешников Кальвина. В первую очередь надо избавиться от адмирала; он – прирожденный лидер и великий воин. Именно он ведет за собой всех еретиков; они слепо подчиняются ему, а командир он отменный, пожалуй, лучший во Франции, поэтому и убил герцога Франциска де Гиза.

– Как я могу его убить? Его убийство тут же повлечет за собой начало религиозной войны.

– Пока вы колеблетесь, Колиньи действует решительно… Ваши колебания можно объяснить только сочувствием гугенотам.

– Я – католичка, племянница римских пап, и не люблю гугенотов, – возразила Екатерина. – Просто вынуждена до поры до времени не предпринимать против них никаких репрессивных мер.

– Вашему Величеству придется доказать свою приверженность католицизму. Его Католическое Величество Филипп II желает как можно скорее убедиться в подобном доказательстве. Для этого все главные лидеры гугенотов должны быть уничтожены, в первую очередь Колиньи и Конде. Если вы представите нам подобные доказательства, король Испании признает вас своим другом. Тогда Филипп II никогда не захочет воевать с вами.

Королева дала понять, что не решится приступить к столь опасной процедуре, не приняв мер предосторожности.

На следующий день она вызвала на открытый разговор свою дочь, которая согласилась на беседу лишь в присутствии надменного герцога, и сообщила ей цену, за которую она согласна на резкий поворот в своей политике: рука португальской королевы для герцога Анжуйского вместе с каким-нибудь княжеством в качестве приданого, а также брак дона Карлоса с Маргаритой Валуа.

Елизавета Испанская ответила:

– Мой супруг Филипп II вообще не намерен женить своего сына, этого полумужчину от природы, который безуспешно старается доказать, что в нем есть мужское начало. Что касается доньи Хуаны, то она замкнулась в своем вдовстве, как в монастыре. Испания же никогда не отсечет от своих владений ни одной провинции в чью-то пользу.

Герцог Альба прервал разговор и еще раз надменно уточнил:

– Католическая королева утруждала себя приездом сюда вовсе не для того, чтобы устроить брак своего брата и своей сестры. Она желает только выяснить намерения Франции в отношении еретиков, казни главарей секты и опалы канцлера Мишеля де Лопиталя. Пока правосудие отправляется руками канцлера, гугенотам ничто не грозит.

Екатерина поняла, что байонская встреча потерпела крах: ни одна, ни другая сторона ни о чем не договорились; надо немедленно прервать переговоры, чтобы напрасно не вызывать подозрений протестантов. Однако, желая смягчить открытую враждебность герцога Альбы и придавая мало значения словесным обязательствам, королева-мать намекнула о своем намерении, дождавшись удобного случая, истребить еретиков.

Усилия Екатерины Медичи и Карла IX позволили Франции вкусить плоды и преимущества мира: страна залечивала раны и отстраивалась после гражданской войны. Но умы не пришли в состояние умиротворения, стычки между католиками и протестантами продолжались: достаточно было одной искры, чтобы крупномасштабный конфликт возник вновь… Это ставило королеву-мать в трудное положение, заставляя балансировать, идти на уступки. Правительство вновь испытывало сильное давление, подвергалось обвинениям со всех сторон.

Вернувшись ко двору после окончания путешествия, Екатерина Медичи обнаружила, что вражда между Колиньи и Гизами становится взрывоопасной. Юный Генрих де Гиз, несмотря на молодость, став главой всемогущего клана и обретя новое положение и ответственность, не собирался ни забывать, ни прощать убийства отца. Екатерина понимала, что подобная взаимная ненависть была не просто следствием ссоры двух семей; тут проявлялось противоречие двух религий, как и во время конфликтов Дианы де Пуатье и герцогини д’Этамп в годы правления Франциска I.

Вскоре по возвращении королева-мать во время прогулки по парку в Фонтенбло получила сообщение о смерти Дианы де Пуатье. К своему удивлению она испытала грусть, а не радость. Екатерина размышляла. Больше всего на свете ее соперница любила блага этого бренного мира и, чтобы насладиться ими в полной мере, воспользовалась своей красотой и искусством обольщения, которым владела в совершенстве. Королю, который обеспечил ее всем, что только она желала, Диана подарила счастье любви, но при этом дала немало опасных советов, что подвели Францию к краю пропасти: ее алчность опустошила казну, изощренный фанатизм способствовал гегемонии испанцев и разжег гражданскую войну. Было бы лучше, если бы Дианы де Пуатье никогда не существовало.

Екатерина вошла во дворец. На нее с плафонов смотрела богиня Диана.

«Почему известие о смерти фаворитки, которую мой муж, мой любимый Генрих поставил в один ряд с божествами Олимпа, застало меня именно здесь, в Фонтенбло?» – подумала Екатерина. И, будучи трезвой реалисткой, ответила сама себе: «Для того чтобы я никогда не сдавалась и боролась за величие Франции, моих детей и моего имени».

Париж, не признав указ об умиротворении, остался верен политике триумвиров. Демонстрацией верности памяти Франциска де Гиза и его идеям было паломничество к замку убитого в Жуанвиле, в котором участвовали дворяне, духовенство, магистры парижского парламента и горожане. Родственники Гиза и все собравшиеся у замка требовали казни адмирала Колиньи, который якобы направлял руку убийцы.

Вопреки надеждам королевы-матери на спокойствие в стране, волна преступлений набирала силу.

Обстановка угрожала новым взрывом военных действий между противоборствующими партиями, и правительство Карла IX вынуждено было ввести трехлетний запрет на политические выступления. Королева-мать направила своих уполномоченных для контроля за соблюдением указа и обратилась с призывом об умиротворении к президентам провинциальных парламентов.

Обострение обстановки дополнялось давлением извне. Папа, испанский король и герцог Савойский настойчиво призывали Карла IX к объединению с католическими монархами для борьбы с Реформацией. Но Королевский совет не принял этих условий. Карл IX заявил в своем ответном послании: «Народ Франции живет и будет жить в согласии с древними законами и обычаями римской церкви, он имеет силы для изгнания из королевства своих врагов, но он не может без угрозы войны аннулировать указ об умиротворении». И все-таки под натиском католиков французское правительство вынуждено было пойти на уступки противникам гугенотов. Новый указ требовал от гугенотов соблюдения всех католических праздников. Канцлеру де Лопиталю не удалось внести изменения, смягчающие этот указ: парижский парламент отказался регистрировать его поправки. Последовавшие за этим указом акты насилия и непримиримость французов заставили Екатерину Медичи усомниться в правильности своей политики. С горечью она призналась своему сыну Карлу:

– Я никогда не думала, что мне когда-нибудь придется сравнить французов с турками в жестокости. Теперь это сравнение, к сожалению, допустимо.

Но она не отступала, не сдавала своих позиций. В своих посланиях в Мадрид и Рим она старалась убедить Филиппа II и папу, что толерантность не следует рассматривать как политическую слабость. Ее оппоненты за пределами Франции, бряцая оружием, не желали слушать никаких доводов. Более того, внешнеполитические силы начали играть решающую роль в углублении религиозных противоречий и осложнении обстановки во Франции. Мятеж, поднятый в Нидерландах против Филиппа II Испанского, стал началом политического восстания, направленного против непреклонного католицизма испанского монарха.

Испанская десятитысячная армия под предводительством герцога Альбы совершила переход из Милана в Брюссель, не без умысла заставляя беспокоиться французских гугенотов. Член Королевского совета адмирал Колиньи потребовал от Екатерины Медичи мобилизовать шеститысячную армию швейцарских наемников и десятитысячную – французов для охраны границ. Он рассчитывал использовать эти силы для оказания помощи протестантам в Нидерландах. Но королева-мать не поддержала его планы. Корона была не в силах содержать огромную армию наемников. К тому же это означало бы вступить в войну с Испанией, что, по мнению Екатерины Медичи, было бы равносильно безумию.

Королева-мать демонстрировала свое невмешательство в дела Нидерландов.

Кроме того она отстранила принца Конде от командования армией, заменив его своим сыном Генрихом. Вожди гугенотов были в обиде, подозревая Екатерину Медичи в антипротестантском сговоре с королем Испании. Политика королевы-матери побудила гугенотов к пересмотру своей позиции в отношении Короны.

Собравшись на военный совет в замке Валерии, вожди протестантов решили перейти в наступление. Полагая, что Карл IX попал под дурное влияние матери и двора, они по примеру герцога Франциска де Гиза, который в 1562 году превратил и короля, и его мать, и двор в настоящих узников, решили похитить короля. И совершили непростительную ошибку.

Несмотря на риск встретиться с гугенотской кавалерией командир наемников взял на себя ответственность перевезти весь двор в Париж.

Опытный полководец построил свои роты на манер македонской фаланги, образовав гигантское каре, со всех четырех сторон ощетинившееся копьями, внутри этой живой крепости поместили двор, и она медленно и осторожно начала движение к столице. Вскоре им встретились протестанты под началом Конде. Командир наемников остановил колонну и вытянул ее в прямоугольник, ожидая атаки. Но у гугенотов не было ни пехоты, ни артиллерии. Покружив по окрестностям, как туча шершней, они исчезли. Королевский двор под надежной защитой возобновил движение. Вскоре мятежники появились снова, на сей раз со значительными боевыми силами.

Тогда швейцарцы растянулись во всю ширину дороги и образовали неприступный барьер, под надежной защитой которого королевская семья, придворные и слуги во весь опор помчались к Парижу. Они добрались туда разбитыми, ошеломленными, их одежда была в беспорядке, но они спаслись. Протестантский переворот не удался. Планы Колиньи и Конде провалились. Последствия этих событий были непредсказуемы.

Юный Карл IX еще непосредственно не занимался делами, он даже выказывал безразличие к религиозным спорам, но чувствительный, вспыльчивый характер не давал ему спокойно снести обиду, нанесенную заговорщиками. Он не простил им, что его заставили двигаться быстрее, чем ему хотелось.

От дружеских чувств к протестантам королева в конечном счете пришла к ненависти, пламя которой постепенно раздули измена в Гавре, недальновидность принца Конде, ограниченность пасторов, ненасытность реформатских вождей, а главное, что эти вожди задумали создать государство в государстве, а это означало что они – настоящие враги.

Для юного семнадцатилетнего монарха и его матери возобновление военных действий, инициаторами которых были протестанты, стало провалом политики примирения.

6. Большой улов смерти

Поведение гугенотов сокрушило планы и надежды Екатерины Медичи предотвратить волнения во Франции. Она все еще находилась в состоянии оцепенения от недавнего пленения.

Уединившись в своих покоях, что в последнее время вошло у нее в привычку, Екатерина нервно расхаживала по кабинету. Столь явные признаки беспокойства были для нее весьма необычны. Как правило, по ее невозмутимому виду нельзя было угадать, какие чувства ее обуревали. Стараясь успокоиться, она подошла к одному из окон, выходящих на набережную Сены, по которой медленно проплывали торговые суда, слегка покачивающиеся на волнах. Ей необходимо было собраться с мыслями и принять правильные решения.

Гугеноты, как и католики, снова несли потери, но ряды каждой из партий пополнялись новыми силами. Вождем гугенотов стал сын Жанны д’Альбре и Антуана де Бурбона Генрих Наваррский, самый ценный заложник, которого Карл имел глупость выпустить на волю к матери. Их идеологом по-прежнему оставался Колиньи. В нем Екатерина Медичи видела своего главного врага, подстрекателя к мятежу и проводника опасных идей, которые привели к новой войне.

После совершенной гугенотами неудачной попытки пленения королевской семьи, парижский парламент объявил Колиньи преступником, действовавшим против Его Величества и безопасности королевства. Высший суд Франции лишил адмирала всех должностей и требовал конфискации его имущества. Осужденному угрожала казнь через повешение на Гревской площади в Париже. Приговор имел целью мобилизовать подданных короля на поиски и выдачу адмирала в руки правосудия. Но гугеноты надежно спрятали и хорошо охраняли своего лидера.

Награда в пятьдесят тысяч золотых экю, обещанная королевой, никого на поиски, поимку и выдачу адмирала не подвигла.

Екатерина вспомнила последний разговор с адмиралом, когда он откровенно признался ей и Карлу: «Я не против монарха и монархии; так же, как и вы, опасаюсь новой гражданской войны во Франции, но я против недоверия к протестантизму и изгнания протестантов из страны».

Известие о смертном приговоре застало Колиньи в Южной Франции, где он командовал военными отрядами гугенотов, нанося удары по королевской армии.

Когда в совете канцлер Мишель де Лопиталь попытался поднять вопрос о примирительных мерах, она впервые резко оборвала его:

– Это вы с вашими красивыми словами об умеренности и справедливом правосудии завели нас туда, где мы сейчас находимся.

Согласно старинным церемониалам, королевский герольд в накидке с лилиями отправился к Конде и Колиньи с требованием немедленно распустить войска и явиться к суверену. Гугенотские вожди отказались.

Париж, жаждущий крови еретиков, был возбужден.

Исполненные великой дерзости, протестанты пошли на штурм Парижа с войском в две тысячи человек. «Муха против слона!» – воскликнул тогда Монморанси. С высоты башни на них с изумлением смотрел турецкий посол, который, обернувшись к коннетаблю, воскликнул:

– Будь у Его Величества султана эти гугеноты, он бы одолел с ними весь мир!

Коннетаблю не очень-то хотелось сражаться со своими племянниками, он благоволил к Колиньи, но возмущение парижан и чувство долга вынуждало его к этому.

В ярости он вывел за стены города армию в двадцать тысяч человек, перебирая, по своему обычаю, четки и чередуя молитвы со сквернословием. Столкновение с гугенотами произошло у Сен-Дени.

Протестантская конница врезалась в первые ряды его войск, рубя их направо и налево. Коннетабль лично возглавил большой отряд всадников, скомандовал кавалерийскую атаку и напал на мятежников, устроив настоящее побоище еретикам, но вскоре сам оказался в окружении врагов. Несмотря на свои семьдесят пять лет, он еще крепко держал шпагу. К несчастью его лошадь упала. Старый солдат сделал отчаянное усилие подняться, но гугенот с помощью аркебузы раздробил ему позвоночник, затем выстрелил в голову. Рыча от бешенства, душа полководца покинула поле битвы…

Его сыновья привели подкрепление и тем самым выправили положение. Конде и Колиньи отступили.

Победа оказалась не очень убедительной. На следующий же день адмирал Колиньи сжег Ла-Шапель; протестанты покинули Сен-Дени и отошли к Монтро, где соединились с отрядами графа де Ларошфуко. Затем они двинулись в Шампань, по пути в Ниме в День святого Михаила гугеноты сбросили на дно колодца пятьдесят католиков.

На похоронах Монморанси Екатерина распорядилась оказать ему королевские почести. Она была признательна коннетаблю за верность своему любимому Анри, да и ей, несмотря ни на какие разногласия в разные времена, он оставался до конца верным.

Екатерина с ужасом взирала на свое королевство, которое вновь скатилось в пропасть новой, уже второй по счету гражданской войны.

Но она была не из тех натур, которые пассивно наблюдают за событиями в своем королевстве. Смерть Монморанси была особо чревата последствиями. Кому доверить верховное командование? Ведь обладатель этого поста может стать вершителем судеб королевства!..

Екатерина давно ждала возможности выдвинуть любимого сына на первый план. Случай наконец-то представился. В приступе безумной материнской любви, туманившей ее проницательный взор, она решила не восстанавливать пост коннетабля, который давался пожизненно, и назначить Генриха наместником королевства.

Герцогу Анжуйскому уже исполнилось шестнадцать лет. Он очаровывал всех своими темными итальянскими глазами и изяществом манер; испытывая неприязнь к грубым развлечениям, любил женские забавы, маскарады, комедии. Фрейлины были от него без ума, они давали ему свои платья, угощали сладостями, приобщали к запретным удовольствиям. В их апартаментах он изображал восточного вельможу, возлежа на шелковых подушках и блаженствуя среди аромата изысканных духов, ярких тканей и блеска драгоценностей, которые особенно влекли его, потомка флорентийцев. Он всегда был окружен женщинами: одна рассматривала его ладонь, другая играла на лютне, третья исполняла сонеты Ронсара.

Хорошее воспитание позволило пышно расцвести его достоинствам, но не подавило дурные инстинкты. Екатерина, всегда трепетавшая, если ее обожаемый сын болел или грустил, не противилась ни одному его капризу, считая его слишком тонкой, талантливой натурой.

Юного принца вели по жизни два человека, столь же противоположные, как порок и добродетель: учитель Амио внушал уважение к великим историческим образам, объяснял, какая честь – внести свое имя в историю; гувернер Виллекье потакал всем его недостаткам. Генрих так привык к этому царедворцу, что не мог без него обходиться.

Генрих, тяготевший к женскому обществу, ценивший утонченность, любил ощущать свою власть над людьми сильными, воинственными, с великолепными физическими данными, в которых судьба отказала ему самому. Виллекье набрал ему гвардию из молодых атлетов и дал им в начальники сеньора дю Га, о похождениях и дуэлях которого постоянно твердила молва. Генрих быстро увлекся этим лихим малым, властным, агрессивным, порочным, неистощимым на выдумки.

Врач Мирон – человек выдающегося ума и знаток своего искусства, также сумел стать незаменимым для Генриха, здоровье которого было скверным. У принца часто болела голова, внезапно появлялись нарывы, от малейшего сквозняка подскакивала температура. Авторитет Мирона счастливо уравновешивал влияние сомнительных фаворитов принца.

Мало-помалу Генрих приобрел вкус к верховой езде и фехтованию, чему порой посвящал целое утро, затем зарывался в книги Плутарха и сочинения Ронсара, любимого поэта двора, и философов Античности.

От Валуа он унаследовал немного – разве что страсть к сочинительству от двоюродной бабки Маргариты Наваррской. Зато обаяние, хитрость, способность быстро овладевать знаниями, любовь к роскоши, искусствам, чувственная набожность делали его достойным потомком Медичи. Его интеллект ничем не напоминал основательное здравомыслие, свойственное Капетингам. Ему не хватало уравновешенности, но он обладал прозорливостью, умением бесконечно усваивать новое.

Виллекье и дю Га подначивали Генриха: он должен добиться бессмертной славы!

Полномочия наместника королевства, которые Екатерина взвалила на своего шестнадцатилетнего сына, распространявшиеся и на политическую сферу, делали их обладателя настоящим вице-королем. От подростка, плохо знакомого с искусством управления, теперь зависел исход войны, будущее монархии.

Но королева-мать верила в своего гениального сына.

Поначалу Генрих был ошеломлен свалившейся на него удачей, но он любил власть, славу, горел желанием отличиться, поэтому отправился на войну с гугенотами, исполненный радости и пыла.

После восьми лет попыток найти опору в протестантах, Екатерина Медичи сделала вывод, исходя единственно из политической целесообразности, об их слабости и отсутствии в них национального духа и стала решительной противницей протестантов.

Символом того, что с прошлым покончено, стала отставка канцлера Лопиталя. В Королевский совет вместе с кардиналом Лотарингским вошли итальянцы: Бираг, Гонди, Гонзаго-Невер, преданные слуги королевы-матери, приверженные к вероломным и коварным способам действий.

Дойдя до крайности, вроде той, которую она не простила гугенотам, Екатерина пожелала захватить Конде и Колиньи. Но виновных нужно было еще поймать. Она поручила эту операцию маршалу Таванну, который высоко чтил рыцарский кодекс чести. Он дал вождям протестантов возможность вовремя бежать, после чего с умиротворенной душой отдал на разграбление покинутый ими замок Нуайе.

В стране вновь поднялись гугеноты, призывая в свои ряды ветеранов Итальянских войн и вступив в союз с немецкими князьями. Побережью Франции угрожал английский флот. Начались грабежи, насилия, убийства – все то, что сопровождает войну.

Новый эдикт запретил реформированный культ, предписал пасторам немедленно покинуть королевство.

Во Франции вновь воспрянули Гизы. Юному Генриху исполнилось семнадцать: этот широкоплечий атлет с великолепными белокурыми волосами имел неустрашимый вид. Дядья, мать, высшее и низшее духовенство превозносили его, представляя толпе как будущего героя, который спасет страну от еретиков. Лотарингцы настойчиво требовали у королевы-матери для этого юноши командования армией в надежде, что он добудет себе славу, подобную отцовской, и станет католическим героем, а этого ореола Екатерина не желала ни для кого, кроме своего любимого сына. И ее Генрих стал не только наместником королевства, но и главнокомандующим армией. По логике ей следовало бы доверить эту должность королю, но у Карла уже была корона. А слава, поклонение масс, престиж во всем мире станут уделом ее любимца.

Екатерина исступленно заботилась об успехах Генриха, предписывая ему, как себя вести в своих ежедневных посланиях, а в трудные минуты лично являясь в его штаб-квартиру. Лучшей услугой, которую она ему оказала, стала опека Таванна, одного из самых выдающихся полководцев Франции.

Силы двух партий, умноженные за счет многочисленных наемников, мало чем отличались друг от друга. Они приступили к долгой кровопролитной схватке, не брезгуя грабежами и чудовищными пытками мирных жителей, попадавшихся им на пути.

Первая значительная битва произошла при Жарнаке.

В это время королева-мать прибыла в Мец, чтобы лично проследить за тем, как ведутся работы по укреплению города, и посетить госпитали с ранеными. Внезапно после посещения госпиталя у нее начались сильные боли в правом боку. Боли сопровождались сильным жаром. Именно в этот день ее любимый Генрих одержал свою первую победу на поле битвы. Возле королевы находились ее дети: Карл, Маргарита и Эркюль, который отныне звался Франциском, герцогом Алансонским.

Все были очень обеспокоены состоянием матери и думали, что она не выживет.

Екатерина была без сознания, но вдруг закричала:

– Мой сын победил! О Господи! Смотрите, смотрите, принц Конде убит!

На следующую ночь пришла весть о победе принца Генриха под Жарнаком.

Екатерина мгновенно выздоровела. Радость ее была безмерна. Победу одержал ее любимый сын! Злейший враг, принц Конде, который предал ее, понес заслуженное возмездие в сражении, которым командовал Генрих!.. Теперь осталось убрать с дороги Колиньи!..

С раннего утра все колокола в Меце звонили в честь победы.

Протестанты понесли ощутимое поражение.

Принц Конде погиб во время битвы. У него была сломана нога, но это не остановило его, он продолжал сражение. Когда во время атаки лошади противников сшиблись, конь под принцем упал. Конде оказался придавленным телом своего коня. Из-за сломанной ноги он не смог подняться и оказать сопротивления. Один из дворян из свиты герцога Анжуйского хладнокровно пристрелил его на месте. Генрих приказал посадить тело принца на осла и три дня возить по лагерю своей армии на потеху солдатам.

Мощная пропаганда представляла месье как надежду и главного бойца за дело католицизма. За несколько месяцев юный принц сумел приобрести военный опыт, который вскоре помог ему одержать еще одну крупную победу – при Монконтуре.

Эта кровопролитная баталия – стремительная, мудро проведенная, произошла 3 октября 1569 года.

Сперва удача колебалась, но затем отвернулась от протестантов: адмирал, раненный в рот, вынужден был отступить. Швейцарские наемники перерезали всех немецких ландскнехтов, своих конкурентов. Множество пленных французов встретили бы ту же участь, не вмешайся принц Генрих. Сын королевы проявил рыцарскую доблесть и качества стратега. По всей Европе прогремела его слава, воспетая Ронсаром в поэме «Уничтожение Гидры, или Похвала месье, герцогу Анжуйскому, брату короля». Его сравнивали с Александром Великим, Цезарем, Сципионом Африканским. Филипп II прислал ему почетную шпагу. Невозмутимая Елизавета Английская пожелала увидеть портрет этого полубога.

Подобный триумф брата вывел из себя Карла IX. Король не выносил Генриха, возносимого не только матерью, но также и сестрой Маргаритой, к которой оба относились весьма неравнодушно. Бросая вызов матери, король поспешил принять командование и предпринял осаду Сен-Жан-д’Анжели. Королевская армия разбилась об эту неприступную твердыню, потеряла плоды победы и дала Колиньи время восстановить свои силы.

Католики все еще верили, что адмирал ослаб, деморализован, засел за своими укреплениями, и вдруг увидели, что он перешел в наступление, прошелся по югу страны, захватил Лангедок, очутился в долине Роны и не скрывал своего намерения двигаться на Париж. Отравитель и два убийцы с кинжалами, подосланные к нему, оказались не в силах его остановить; сами были пойманы с поличным и после жестоких пыток убиты. Колиньи пользовался большой популярностью, многие его боготворили, ликвидировать такого человека пока не представлялось возможным.

Королева решила вернуться к своему проверенному за последнее время методу: призвать ко двору часто побеждаемого, но всегда похожего на победителя адмирала, простить его, вновь приблизить к себе, а затем с позором убрать с политической арены и лишить его жизни. Эта идея все сильнее овладевала сознанием Екатерины Медичи. Она отправила к адмиралу двоих посланцев; вскоре ко двору вместо Колиньи прибыл его зять Телиньи. На волне военной удачи Колиньи выставлял тяжелые условия: наряду с требованием свободы культа он настаивал на передаче гугенотам портов Кале и Бордо. Адмирал вел свою игру. Нуждаясь в поддержке и не находя ее при дворе, он искал помощи за пределами страны. Кале и Бордо могли служить платой английской королеве, известной своим расположением к гугенотам. Все протестовали. Екатерина Медичи нашла требование адмирала не только неприемлемым, но и циничным. Карл IX, поддавшись дикому приступу гнева, хотел заколоть Телиньи кинжалом. Колиньи должен был как можно скорее понести суровое наказание.

Тем временем адмирал продолжал наступать, оставляя позади выжженные земли.

Он дошел до Луары. Гизы настаивали на немедленном католическом восстании.

Однако время еще работало на Колиньи, и Екатерина подписала перемирие, получившее название Сен-Жерменского договора, или Мира королевы.

– Мы завоевали бы мир оружием, а они добились его дьявольскими подписями! – негодовали Гизы и их союзники.

В сущности все вернулось к 1563 году: свобода совести, свобода культа, предусмотренного положениями Амбуазского эдикта.

С 8 августа 1570 года четыре крепости передавались Колиньи в качестве гарантов безопасности – Монтобан и Коньяк на юге, Ла Шарите в центре страны и Ла Рошель для охраны морских границ.

Гугеноты радовались своей победе, а королева обрела возможность заняться насущными домашними проблемами.

Добрый мир надлежало также скрепить добрыми браками.

Карл IX, который в это время находился в Орлеане, передал всю полноту власти в руки матери и кардинала Лотарингского. Его не интересовали политические и военные дела. Да это и не удивительно: он влюбился в очень красивую девушку, дочь городского буржуа Мари Туше. О ней говорили, что она самая фанатичная еретичка в городе. Каждый вечер в сопровождении гвардии и оркестра он навещал свою юную возлюбленную.

Пока Карл IX ухаживал за прекрасной орлеанкой, его мать строила различные планы, на ком женить своего сына. Но новое потрясение обрушилось как гром среди ясного неба на королеву-мать: умерла, будучи на пятом месяце беременности, ее дочь Елизавета, королева Испании. Удар был ужасен. Екатерина уединилась в своих апартаментах, где провела в рыданиях несколько часов. Лишь дурочке Ла Жардиньер удалось успокоить ее.

На следующее утро Екатерина Медичи явилась на Королевский совет и заявила, что посвящает себя исключительно борьбе против протестантов, чтобы исполнить Божью волю. Пусть протестанты не радуются, предполагая, что смерть ее дочери разорвет те узы, которые связывают Францию с Испанией. Они горько ошибаются.

Король Филипп II не останется вдовцом: ее дочь Маргарита вполне может занять место своей сестры.

Страсть к свадьбам не давала покоя Екатерине: она очень любила свадебные проекты и редко отступала от них. Как только мысль заменить свою умершую дочь другой – Маргаритой – пришла ей в голову, она тут же предприняла через своего посла в Испании необходимые шаги. Но испанский двор и сам король имели другие планы: Филипп II склонялся к женитьбе на старшей дочери императора, Анне, а младшую дочь, Елизавету, довольно выгодно было выдать замуж за французского короля Карла IX.

После заключения Мира королевы война двух враждовавших в Европе идеологий перешла на поле дипломатии, сконцентрировалась вокруг выгодных брачных альянсов. Екатерина, озабоченная довольно прозаическим желанием найти лучшие партии своим детям, совсем не думала о религиозной принадлежности своей потенциальной родни. Но такой свободой взглядов, увы, не могли похвастаться те, с кем ей приходилось иметь дело. Для этих людей религия была превыше всего.

Испанский король дал согласие на заключение брачного контракта между Карлом IX и младшей дочерью императора. Став свояком Карла IX, он надеялся, что увеличит влияние на короля и удержит Францию в лагере католических королевств.

Переговоры относительно женитьбы Карла IX наконец сдвинулись с места.

Принцесса Елизавета Австрийская прибыла во Францию в сопровождении своего наставника и множества немецких дворян. Король должен был встретить ее, затерявшись в приветствующей принцессу толпе, дабы не спеша ее рассмотреть. Она была очень хороша: красивая блондинка с кротким выражением лица.

Увидев ее, двадцатилетний король облегченно вздохнул и сказал:

– Думаю, такая скромная женщина никогда не даст мне повода для волнений.

В туманный ноябрьский день Карл IX Французский женился на Елизавете Австрийской, которая нежно и преданно полюбила своего мужа.

Карл, хотя ему было приятно общество этой очаровательной блондинки с фарфоровым цветом лица, ни на секунду не забывал об окончательно покорившей его сердце Мари Туше и, как только ему представлялся случай, мчался в Орлеан.

Мари Туше попросила его показать ей портрет Елизаветы.

Король показал ей миниатюру, которую носил с собой, и на лице у Мари выразилось облегчение.

– Эта женщина меня не пугает, – сказала она.

У нее были все причины для оптимизма. Вопреки всем расчетам королевы-матери, Мари Туше полностью завладела чувствами вспыльчивого и непредсказуемого короля, только в ее объятиях он чувствовал себя спокойно. Король перевез свою возлюбленную в Париж и подарил ей маленький дворец, который охраняли особо преданные ему гвардейцы.

Почти в это же время, в начале 1571 года, в Ла Рошели состоялась другая весьма романтичная свадьба. По традиции гугенотов это была скромная, но особо знаменательная для протестантов свадьба – свадьба Гаспара де Колиньи и красивой молодой вдовы, серьезной и набожной Жаклин д’Этремонт, которая долгие годы была страстной поклонницей лидера гугенотов. Жаклин с восхищением следила за ратными подвигами адмирала, и ее желание служить ему усиливалось с каждым днем. Как и многие гугенотки, она видела в нем великого героя Франции. Узнав о смерти его жены, она решила утешить Колиньи и отправилась в Ла Рошель вопреки воле родных и герцога Савойского.

Колиньи тяжело переживал смерть жены, но в его жизни присутствовало нечто более важное, чем личное благополучие, – борьба за дело, в которое он свято верил, за единственную истинную религию французов.

Приехав в Ла Рошель, Жаклин лично познакомилась с адмиралом; ее любовь к нему была так сильна, искренна и самоотверженна, что не оставила сурового воина равнодушным к ее глубокому чувству, и он ответил на него.

– Да благословит Господь их обоих, – молилась Жанна д’Альбре вместе со сторонниками адмирала.

Все в Ла Рошели радовались счастью своего лидера.

Вскоре после свадьбы, когда измученная войной страна обрела мир и люди вновь стали улыбаться друг другу, пришло письмо из Франции.

Королева-мать умоляла Колиньи вернуться ко двору и помочь ей и ее сыну, который любил и продолжает любить адмирала, в управлении государством. Его возвращение укрепит пока еще хрупкий религиозный мир в королевстве. Королева обещала вернуть Колиньи в Королевский совет и пожаловать ему сто пятьдесят тысяч ливров и аббатство с доходом в двадцать тысяч экю в год.

Колиньи поделился содержанием письма с молодой женой и с Жанной д’Альбре, гостившей у него с сыном Генрихом и дочерью Екатериной.

– Это ловушка! – одновременно воскликнули преданные ему женщины.

Жанна тут же стала убеждать Колиньи не покидать Ла Рошель, где он находится в полной безопасности.

– Я не верю, – упрямо твердила она, – что стремление к умиротворению возобладает в королеве над жаждой мести.

– А я верю в доброе сердце короля, в его благие намерения, – произнес в раздумье адмирал.

– Государством управляет не король, а королева-мать! – не сдавалась Жанна.

Женщины видели, что Колиньи обрадован приглашением ко двору после долгих лет изгнания.

– Как много я смогу сделать, если король и королева-мать прислушаются к моему мнению, – воскликнул Колиньи, словно не слыша доводов преданных ему женщин.

Он целиком погрузился в мечты о войне против католического короля Филиппа II, самого непримиримого врага гугенотов; победа над Испанией позволит расширить границы французского королевства.

– Тебя зовут, чтобы убить, – настойчиво взывала к рассудку мужа Жаклин, – вспомни о намерении тебя отравить…

– Я не имею никакого права упустить этот шанс, – убежденно ответил адмирал. – Шанс осуществить Реформацию во Франции. Это голос Господа! Я еду ко двору. Неразумно во всем видеть зло.

Отговаривать Колиньи, принявшего решение, было бесполезно. Он чувствовал, что получил приказ с Небес. Дело гугенотов было для него дороже жизни.

Счастье молодой супруги омрачилось недобрыми предчувствиями. Тревога за жизнь адмирала охватила и Жанну д’Альбре.

В сопровождении двухсот пятидесяти отважных дворян-гугенотов Колиньи поспешил в королевскую резиденцию в Блуа, где ему Екатериной Медичи была назначена встреча.

Когда адмирал Колиньи явился в апартаменты королевы, Екатерина вместе с королем приветливо встретила его.

Колиньи преклонил колено у ног короля, но Карл, как во времена их прежней дружбы, попросил его подняться, затем с большой теплотой обнял, взглянул в глаза и чистосердечно признался:

– Отец мой, как я рад видеть вас! Теперь я вас никогда не отпущу от себя.

Признание короля было, несомненно, искренним; он всегда любил Колиньи.

Искренним казалось и поведение королевы-матери, призвавшей адмирала забыть прошлое. Лидер гугенотов поверил ей.

На следующий день Колиньи вернулся в Королевский совет, и королева-мать выполнила все данные ею в послании обещания.

Добившись прощения, Колиньи был полон стремления довести до конца все свои замыслы, но изменять своему политическому курсу он не собирался. Мудрый и хитрый, он всеми силами старался вовлечь именно Карла в свою игру. Он настойчиво толкал короля к разрыву с Испанией и к поддержке нидерландских протестантов.

Король, как ребенок, радовался возвращению Колиньи. Под воздействием адмирала и Мари Туше Карл IX стал покровительствовать гугенотам.

Во время свиданий с Мари Туше король много рассказывал ей именно об адмирале и часто повторял:

– Глядя на тебя, Амбруаза Паре и моего отца-адмирала, я окончательно уверился, что гугеноты не могут быть дурными людьми. Я мечтаю сочинять стихи, как Ронсар, быть великим лидером, как Колиньи, и еще быть любимцем моей дорогой матушки, как мой брат Генрих.

Карл испытывал к своей матери смесь восхищения, любви и обиды. Обиды за то, что она слишком явно предпочитала ему брата Генриха и давила на него своим авторитетом, разрушая его личность.

Дружба Карла с адмиралом крепла с каждым днем. Король старался как можно больше времени проводить в обществе своего отца, как он теперь при всех называл адмирала.

– Бог не сохранит власть в руках короля, если король не вступит в испано-нидерландскую войну, – внушал Колиньи молодому монарху.

Мать же не переставала повторять сыну:

– Держитесь мира в своей политике, потому что это святое и доброе дело. Франция не должна вступать в войну с Испанией в поддержку Нидерландов.

Колебания Карла IX стали известны в европейских дворах, их приветствовали в Англии и ими возмущались в Испании.

Лидер протестантов становился все настойчивее, в один из дней он с большой дерзостью заявил:

– Ваше Величество, объявите войну испанцам, или мы вынуждены будем объявить ее вам; мы не можем больше сдерживать наших людей.

Под влиянием Колиньи – хотя в Королевском совете он один стоял за войну – Карл IX разрешил отправить пятитысячный отряд французских протестантов под командованием графа де Жанлиса в Нидерланды на помощь осажденному испанцами Монсу. Войска герцога Альбы целиком разгромили отряд Жанлиса.

Теперь Екатерина сочла, что нужный момент наступил и у нее не остается больше выбора между согласием на заведомо безнадежную войну и устранением Колиньи, который приобретал все большее влияние на Карла IX и подрывал тем самым позиции королевы-матери, правившей страной от имени своего слабовольного и истеричного сына. Давая санкцию на убийство Колиньи, она рассчитывала, что гугеноты не останутся в долгу, и ей разом удастся избавиться от руководителей обеих враждующих партий, и, укрепив положение короны как арбитра между ними, она сумеет воспрепятствовать возобновлению религиозных распрей. Именно поэтому королева-мать форсировала подготовку свадьбы дочери Маргариты с главным сподвижником Колиньи – Генрихом Наваррским. За ним оставались законные права первого принца крови: как и его отец, он имел право на регентство при малолетнем короле, а в случае отсутствия у короля наследников – на престол. Это обстоятельство делало кандидатуру Генриха самой достойной для устройства династического брака младшей дочери Маргариты. До заключения брачного контракта Колиньи был нужен королеве-матери, чтобы с его помощью заманить ко двору непокорную Жанну д’Альбре и ее сына, и Екатерина Медичи продолжала воздавать адмиралу все мыслимые почести.

Екатерина Медичи отправила королеве Наваррской послание и напомнила ей о союзе между ее сыном и своей дочерью, которого так желал ее муж Генрих II. Затем она вызвала в свои покои дочь и сообщила девушке имя ее будущего мужа.

Марго дерзко ответила матери:

– Мне помешали выйти замуж за Генриха де Гиза – единственного человека, которого я хотела видеть моим супругом, поэтому я заявляю о своем праве выбрать себе мужа самостоятельно.

– Все браки королевских детей диктуются исключительно интересами государства, – резко оборвала дочь Екатерина.

– Я – католичка! И никогда не изменю своей вере! Как я могу выйти замуж за гугенота?

Екатерина вздохнула:

– Политика королевства, моя дорогая дочь, может меняться ежедневно. То, что верно сегодня, завтра может быть неприемлемым. Генрих Наваррский завтра может стать католиком, если этого от него потребует Франция. Адмирал Колиньи был убежденным католиком, как и его дядя Монморанси, и убивал гугенотов, а теперь он – гугенот, а католики – его враги, и он убивает их.

– Я ненавижу Генриха Наваррского и никогда не полюблю его.

Маргарита отправилась в свои апартаменты, ее душу переполняла грусть. Сердце прекрасной Маргариты безраздельно принадлежало ее любимому Генриху де Гизу.

Получив послание от Екатерины Медичи, Жанна д’Альбре задумалась о тех годах, когда ее любимый сын удерживался вдали от матери. Неужели она позволит ему снова шагнуть в ловушку? Но брак с французской принцессой был весьма заманчив. Жанна подумала о будущем сына. Она всегда мечтала, чтобы он стал королем Франции. Если Господь пожелает, чтобы все сыновья королевы-матери умерли, не оставив наследников, а похоже, что все так и будет, Генрих Наваррский окажется возле трона и принцесса Валуа, его жена, повысит шансы супруга стать королем.

И Жанна д’Альбре отправилась ко двору – правда, без Генриха. Перед отъездом она предостерегла сына:

– Не делай ничего, пока не получишь от меня весточки!

Королева Наварры прибыла в Блуа 3 марта, сопровождаемая впечатляющим кортежем, в который входили знатные сеньоры, в том числе и молодой Ларошфуко.

Екатерина Медичи сперва выказала немалое расположение к своей кузине и каждый вечер приглашала ее на ужин. Тем не менее гармония между двумя столь различными натурами казалась неустойчивой. Сообразительные, хитрые, отважные, обе королевы стоили одна другой. Остальное же разделяло флорентийку, скептическую, гибкую, большую охотницу до веселья, и наваррку, фанатичную, упрямую и пуритански суровую.

Каждая из них желала этого брака, каждая возлагала на него свои надежды, противоположные желаниям другой. Жанна хотела приблизить своего сына к престолу и склонить сестру короля в пользу Реформации. Екатерина, напротив, стремилась привлечь Генриха Наваррского на сторону католичества и тем самым лишить гугенотов покровителя королевской крови.

Королева Наваррская и не подумала уступать настойчивости Екатерины Медичи и до согласования всех статей брачного контракта позволить сыну явиться ко двору, который, несомненно, легко свыкся бы с ужасами здешнего Вавилона.

Улаживание союза католички и протестанта представляло собой бесконечные сложности. После множества недель обсуждений было решено, что бракосочетание состоится во дворе церкви, новобрачный не будет присутствовать при мессе, а кардинал де Бурбон благословит молодоженов не в качестве священнослужителя, но как дядя жениха, что у папы будет испрошено особое разрешение, однако – это самой собой разумелось – отказ Его Святейшества ничего не изменит.

– Я надеюсь, что Бог воспрепятствует такому браку, – воскликнул Филипп II, едва услышав о заключении этого союза. Его мольба не была услышана.

Подписание контракта имело место 11 апреля 1572 года.

Жанна д’Альбре больше не скрывала своего удовлетворения и вызвала, наконец, принца Беарнского в Париж, однако с сыном ей больше не суждено было встретиться. Вскоре королеву Наварры поразил тяжелейший плеврит, в течение пяти дней она хворала, а затем скончалась в окружении кардинала де Бурбона, своего кузена, герцога де Монпансье и адмирала.

Колиньи впервые ощутил, что это несчастье сулит смерть ему и гугенотам.

– О! Боже мой! – в ужасе воскликнула Екатерина. – Пресвятая Дева, за что ты посылаешь на меня такие тяжкие испытания?

Она прекрасно понимала, что гугеноты будут винить в этой смерти ее.

И действительно, протестанты усмотрели здесь явные признаки преступления. Разве Жанна д’Альбре не получила в подарок надушенные перчатки, присланные поставщиком королевы-матери? Разве накануне своей болезни она не ужинала у герцога Анжуйского? Нет сомнений, она отравлена! Но Екатерина никогда не желала смерти Жанне д’Альбре, ибо всегда с огромной нежностью вспоминала ее мать, королеву Маргариту, а все связанное с королем Франциском I было для нее свято.

Вскрытие, при котором присутствовал Амбруаз Паре, непререкаемый авторитет для гугенотов, обнаружило абсцесс в правом легком и небольшие луковки, полные воды, между черепом и мозговой оболочкой. У несчастной королевы Наваррской была чахотка в последней стадии.

Обвинение в смерти Жанны д’Альбре королевы-матери было отброшено.

Католики видели в случившемся небесное благословение, едва ли не чудо. Дурная женщина покинула этот мир. Враги протестантов надеялись, что брак их любимицы, принцессы Маргариты, с молодым вождем еретиков расстроится.

Но королева Екатерина Медичи думала иначе.

20 июля 1572 года жених прибыл в Париж. Его свита насчитывала девятьсот дворян-гугенотов, в основном гасконцев. Все были в черном – в знак траура по королеве Жанне. Просто нашествие протестантов!

Мрачный Колиньи продолжал упорно стоять на своем – не надо бояться конфликта с Испанией. Если бы французы дрались вне родных стен, утверждал он, дома воцарился бы мир. Кроме того, поход во Фландрию мог бы снискать Карлу IX славу ее освободителя. Но Екатерина своего мнения не изменила: конфликт с Испанией может обернуться неисчислимыми бедами для французской монархии.

Гордому Колиньи слышать это было смешно.

Адмирал видел для себя только одну цель: подобная операция увеличила бы его влияние на государственные дела.

В один из дней Колиньи открыто бросил королеве-матери предупреждение:

– Мадам, только по вашей милости король отказывается вступить в войну. Молитесь, дабы Господь Бог не ниспослал вашему сыну другую войну, отказаться от которой будет уже не в его власти.

Необходимо было срочно убрать Колиньи с дороги. Екатерина Медичи твердо решила убить своего врага, нисколько не сомневаясь в том, что он заслужил такое наказание. Королева-мать брала на себя не только смертный грех, но и присваивала чужие функции. Французские короли, за исключением Людовика XI, не позволяли себе опускаться до вынесения приговора и не прибегали к оружию в подобных случаях. Правосудие было важнейшим атрибутом королевской власти: король вверял судебные функции своим чиновникам, которые вершили суд и выносили приговор. Екатерина Медичи не видела в своем решении преступления, ибо на карту была поставлена стабильность в королевстве, и только это было для нее главным.

Бракосочетание, акт непослушания Риму, состоялось 18 августа 1572 года.

Королева-мать, чтобы перехватить вероятный папский запрет, со свойственной ей сноровкой распорядилась вплоть до указанной даты арестовывать на границе любых курьеров из Италии.

Ловушка для адмирала в ближайшие дни должна была захлопнуться.

Единомышленником Екатерины Медичи стал кардинал Карл Лотарингский. Судьбе было угодно свести сторонницу компромисса с ярым противником такового. Теперь королева играла на чувстве мести Гизов за убитого Меченого, жена которого Анна д’Эсте, мать Генриха де Гиза, порекомендовала для совершения убийства адмирала сеньора Моревера, бывшего пажа лотарингского дома. Герцог Анжуйский этот выбор одобрил: «Надежный человек, и уже испытанный в убийствах».

На третий день после свадьбы Маргариты Валуа с Генрихом Наваррским, утром 22 августа, наемный убийца попытался совершить свое злодеяние. Моревер подкараулил адмирала, когда тот возвращался домой. Колиньи был ранен. Гугеноты потребовали расследования дела, розыска преступника и суда. Парламентская комиссия, начав изучение обстоятельств покушения, установила, что дом, откуда стрелял убийца, принадлежал слуге герцога де Гиза. Это наводило на след преступления. Екатерина представила королю дело о покушении так, что якобы сын убитого Франциска де Гиза желал отомстить за отца. Целая толпа гугенотов дефилировала перед дворцом де Гизов, сотрясая воздух криками угроз и шпагами. Эта ненависть выплескивалась по адресу лотарингцев, но в равной степени она принадлежала и королю, и герцогу Анжуйскому.

Королеве-матери стало страшно. Она решила первой нанести удар и объявила о готовности Короны к очередной расправе над мятежниками-гугенотами. Операция была доверена герцогу Генриху де Гизу. Старый прием столкнуть противников и наблюдать за их взаимным уничтожением давал возможность замести свой след в нашумевшем деле. Партией католиков решение королевы-матери было воспринято как санкция на долгожданную расправу над врагами Короны. Королева спешила быстрее осуществить задуманное, ибо гугеноты уже угрожали ей, обвиняя в затягивании судебного разбирательства. Оставалось получить согласие Его Величества.

Карл IX пребывал в неведении о преступных планах матери. К Колиньи он относился с большим уважением и любил его. Поэтому получение согласия короля на расправу над гугенотами требовало подготовки и убедительных доводов.

Екатерина прогуливалась в тенистых аллеях сада Тюильри с герцогом Анжуйским, герцогом де Гизом, маршалом де Таванном и флорентийцем Альбером де Гонди, сеньором Рецем. Он был воспитателем Карла IX и сохранял большое влияние на него. Он должен был начать разговор с королем, а Екатерина – продолжить.

Флорентиец прибыл в Лувр, пришел к королю и, опустив ненужные преамбулы, сразу изложил суть:

– Я не могу от вас скрыть, сир, в какую опасную ситуацию Ваше Величество рискует ввергнуть себя, настаивая на возмездии месье де Гизу. Вы должны знать, что покушение на адмирала было подготовлено не только герцогом, но также вашим братом и королевой – вашей матерью.

Карл IX онемел от неожиданной новости. Опасаясь, как бы его не настиг нервный припадок, посланец Екатерины пустился в долгие многословные объяснения: католики настроены чрезвычайно враждебно к идее вооруженного вторжения в Нидерланды. Внушив королю этот пункт, он перешел к Колиньи, который не просто желает, а уже готовит новую гражданскую войну. Королю не удалось даже слово вставить в речь Гонди, как открылась дверь и вошли королева-мать и герцог Анжуйский.

Королева-мать нанесла последний удар:

– От величайшей опасности, которой подвергаетесь вы и ваше государство, от разрушений и смерти многих тысяч людей спасти теперь может только одно: необходимо сегодня же вечером взяться за шпаги…

Чтобы переубедить Карла понадобилось не больше часа. Когда мать спросила сына, не страшно ли ему взвалить на себя ответственность за столь трудное решение, в ответ король затопал ногами и закричал:

– Перебить их всех, никому не дать уйти живым, чтобы никто не посмел даже упрекнуть меня в этом!

Екатерина победила. Страшная машина смерти была запущена!

Вернувшись в свои апартаменты, королева-мать вызвала Генриха де Гиза и своих советников. У нее и в мыслях не было устраивать массовое избиение протестантов.

Речь шла лишь об устранении главарей гугенотов. Екатерина потребовала отвести угрозу от своего зятя Генриха Наваррского и его кузена молодого Конде, сына убитого в битве при Жарнаке принца крови Луи де Конде.

В ночь на 24 августа – еще не истекли сутки с момента покушения на Колиньи – Екатерина Медичи распорядилась начать операцию. В два часа ночи с колокольни Сен-Жермен-л’Оксеруа раздались удары большого колокола. Вскоре ему вторили все колокола Парижа.

Любопытствующие, среди которых были гугеноты, стали первыми жертвами готовящейся расправы. Вскоре большинство людей превратилось в зверей.

Едва рассвело и стали видны белые кресты на стенах домов католиков, заранее нарисованные единоверцами во избежание ошибок, как началось избиение гугенотов. В большинстве случаев их застигали врасплох в постелях. Жертв не только избивали и протыкали копьями, но не гнушались глумиться над трупами.

Одним из первых был подвергнут истязанию адмирал Колиньи. Неудавшееся покушение раззадорило его врагов. Генрих де Гиз не мог отказаться от желания лично расправиться с адмиралом. В сопровождении своих верных людей он явился в дом адмирала. Колиньи мужественно встретил смерть. Цинизм палачей не знал предела. Слуга герцога, которому было поручено прикончить гугенота, прежде чем совершить свое злодеяние оскорбил доблестного воина вопросом, боится ли тот смерти. Колиньи пытался заставить наглеца уважать воинские заслуги. Его последними словами были: «Гордость дворянина и долг солдата помогут достойно встретить смерть». Труп адмирала был выброшен через окно во двор, где, ожидая конца казни, находился герцог Генрих де Гиз. Увидя наконец-то поверженного врага и удостоверившись, что месть за отца состоялась, победитель остался доволен.

В Лувре также шла расправа над гугенотами. Когда сквозь ад этого кровавого кошмара вождей гугенотской партии – Генриха Наваррского и принца Генриха де Конде – доставили к Карлу IX, за королем маячила фигура его матери. Размахивая кинжалом, Карл угрожающе прорычал:

– Обедня, смерть или Бастилия!

Генрих Наваррский согласился перейти в католичество, Конде отказался. Король в неистовом бешенстве замахнулся кинжалом. Его руку удержала королева-мать, со стенаниями она умоляла сына остановить свою карающую десницу. Генрих Наваррский и Генрих Конде были ей нужны как противовес герцогу Генриху де Гизу, который, будучи главой католической партии, после уничтожения гугенотов становился некоронованным владыкой Парижа. Карл, как всегда, уступил воле матери и приказал держать обоих Генрихов в строгом заключении в их апартаментах.

Массовые убийства охватили все кварталы города. Солдатам помогали горожане. Преуспевающие лавочники-гугеноты вызывали зависть и ненависть. Ослепленные злобой, жаждущие расправы врывались в дома гугенотов, подвергая их обитателей мучительной смерти. Жертвы сбрасывались из окон, с трупов снимали одежду и обнаженных швыряли в Сену.

Волна зверских убийств обрушилась и на студентов Парижского университета. Жертвами стали прежде всего молодые люди из Германии и Нидерландов, которых подозревали в распространении ереси.

К полудню число убитых составило две тысячи человек. Королевский указ о запрете репрессий был издан только 28 августа. За это время значительно возросло число жертв не только в Париже, но и за пределами города. Резня вышла из-под контроля ее зачинщиков, охватила почти все провинции королевства и продолжалась до 3 октября.

Отверженные гугеноты, особенно в южных провинциях, где они численно преобладали, платили той же жестокостью католикам. Разгоралась война всех против всех.

Часть пятая

Агония власти

1. Возмездие за грехи

Прошло несколько недель после рокового дня 24 августа 1572 года. Террор, обрушившийся на Париж, кровавым пятном расползался по всей Франции. Избиение гугенотов, потрясшее столицу, вместо того чтобы унять народную ярость, охватило все королевство. Это было сродни чуме. К трем тысячам убитым в столице прибавились жертвы в провинции, общее число погибших приближалось к десяти тысячам. Расправа с предводителями гугенотов, задуманная королевой-матерью, оказалась столь грозным оружием, против которого вскоре все оказались бессильны. Сельские дворяне, которым принадлежали все земли в провинциях, не желали отставать от столичной знати, нашедшей отличный предлог для уничтожения исконного врага. Пример оказался заразительным: вскоре в расправах приняло участие мелкопоместное дворянство, а затем и простой люд. В деревнях доносы сделались в порядке вещей, и тем несчастным, кто был оклеветан, редко удавалось спастись. План королевы-матери избавиться от врагов государства и восстановить свое влияние на короля обернулся злой напастью, поразившей всю Францию. Достаточно было заурядной ссоры между соседями, и один тут же объявлял другого протестантом, и того незамедлительно уничтожали.

Колиньи, судимый посмертно, предстал на процессе как преступник, виновный в оскорблении Его Величества, смутьян и нарушитель мира, враг покоя и общественной безопасности, верховный глава, вдохновитель и организатор заговора против короля и государства.

Парижский парламент постановил, чтобы его тело или то, что от него осталось, было повешено на Гревской площади, затем привязано к хвосту коня, который его проволок бы по Парижу, и наконец вывешено на Монкофоне.

Все портреты адмирала были разорваны и поперты ногами палача. Его имущество конфисковано, герб разбит, дети объявлены неблагородными, простолюдинами, бесчестными, недостойными и неспособными завещать состояние или нести службу, исполнять должности, получать звания и владеть имуществом во Франции. Замок Шатийон был снесен до основания. А на его месте водрузили столб с медной доской, содержащей текст обвинения.

Парламент также постановил, что каждый год 24 августа на общественных молебнах и торжественных процессиях будут благодарить Бога за то, что помог раскрыть столь жуткий заговор.

29 сентября королевский двор отправился на ежегодную мессу французских кавалеров ордена Сен-Мишель. Когда наступил момент подношения даров, все с изумлением увидели: король Карл IX, предшествуемый священнослужителями со свечами в руках, направился к хорам в сопровождении герцога Анжуйского и короля Генриха Наваррского. Все трое преклонили колени перед алтарем. Глаза Генриха Наваррского были опущены. Придворные не сводили с него взгляда. Только переодетые гугеноты видели, как тяжел шаг их короля. Его кузен Генрих Конде, который отчаянно сопротивлялся, пошел к обедне первым несколько дней назад.

Когда торжественный церемониал перехода в другую веру совершился, Генриха Наваррского обнимали и целовали и он тоже отвечал на поцелуи своих недавних врагов. Королева-мать и король также оказали ему честь. Генрих, величайший мастер двойной игры, сделал на виду у всех августейшим особам изысканный реверанс.

Екатерина Медичи повернулась с победной улыбкой к иностранным послам, словно говоря им: «Еще один гугенот изменил своей вере!»

У выхода из собора к Карлу IX явился курьер со срочным известием, что протестанты, плененные в Монсе герцогом Альбой, полностью истреблены французскими католиками. Генрих Наваррский, стоящий рядом с королем, выслушал новость с совершенно невозмутимым видом. Для него, как и для всех при дворе, поведение герцога Альбы явилось полной неожиданностью.

Хитроумный идальго, которому больше чем другим были выгодны варфоломеевские события, пожелал, чтобы тяжесть содеянного пала на короля Франции, поэтому и позволил себе рыцарский жест. После сдачи Монса он освободил всех пленных графа де Жанлиса, отправленных на выручку фламандским братьям адмиралом Колиньи и французским королем вопреки воле Екатерины Медичи. Карлу IX, в которого вселилась жестокость Нерона, не давала покоя мысль не оставлять в живых никого, кто бы его мог упрекнуть и навлечь на него позор и насмешки. Приказал от города к городу, от деревни к деревне преследовать, гнать, травить и истреблять этих солдат-протестантов, освобожденных испанцами.

«Как изменился Карл после убийства Колиньи, – думал Генрих Наваррский, наблюдая за королем. – Из ласкового, благодушного и любезного монарха он превратился в дьявола с суровым лицом и бездумными глазищами. Какое удовольствие испытывал он от вида под своими окнами тел убитых и утопленных, которые плыли по Сене».

От мрачных мыслей молодого короля Наварры отвлек голос королевы-матери:

– Напоминаю вам, мой дорогой зять, о необходимости срочно отправить письмо папе Григорию XIII, и сообщить понтифику, что вы приняли веру Римской церкви, и испросить у Его Святейшества даровать вам отпущение грехов.

Варфоломеевские события за пределами Франции вызвали невероятное потрясение у королевских особ. Они испытывали одновременно энтузиазм, гнев, восхищение, ужас, негодование, зависть, но в целом – оцепенение.

Папа Григорий XIII приказал устроить праздничный фейерверк.

Герцог Монпансье, прибывший в Рим по поручению французского короля, с яркими подробностями рассказал Его Святейшеству, что гугеноты устроили заговор, о котором своевременно доложили королеве-матери; еретики хотели возвести на престол короля их веры и отменить любое другое, кроме их, исповедание.

Святой отец без всякой высокопарности искренне воскликнул:

– Благородный вестник, Карл, король Франции, носит свое имя христианнейшего монарха не просто как старый титул, дарованный ему, но по праву, которое приобрел в ночь святого Варфоломея благодаря заслугам в истреблении еретиков, врагов Христа.

Второе сообщение посла, что королева-мать решила восстановить католическую религию во Франции, вызвало предельное оживление понтифика. Екатерина Медичи, вялость которой так часто осуждалась Римом, поднялась до ранга Матери Церкви.

Григорий XIII торжественно возблагодарил Небо за избавление не только короля Франции, но и всего его королевства, а также Святого престола от бедствия, которое грозило бы, если бы Колиньи осуществил свой замысел умертвить Карла IX, провозгласить себя королем Франции, поддержать нидерландских мятежников и пойти походом на Италию, дабы разрушить владения Церкви и Рим.

Никогда ни одно событие не отмечалось в Риме с подобным блеском. Памятные медали, артиллерийские салюты, торжественные благодарственные молебны оглашали то одну церковь, то другую, следовали грандиозные процессии, живописцу Вазари заказали фреску, которая на века увековечила бы сцены 24 августа, не упустив ни малейшей детали.

Ликование заметно стихло, когда до папы дошли подробности о творившемся в Париже. Папа отказался принять Моревера.

Григорий XIII велел передать ему:

– Я скорблю, что среди стольких мертвых невинных оказалось ничуть не меньше, чем виновных.

Но заказ на фреску Вазари папа не отменил, да и варфоломеевского побоища ему оказалось недостаточно. Святой отец попросил своего посла-кардинала, монсеньора Орсини, чтобы тот при встрече с французским королем настоял на полном истреблении всех гугенотов во Франции.

Екатерина Медичи, поднаторевшая в двойной игре не меньше папы, искренне возмутилась и ответила послу решительным отказом:

– Отныне я не позволю, чтобы папа вмешивался в дела Франции.

Между тем кардинал Лотарингский с неудовольствием осознал, что вся честь по истреблению ненавистных клану гугенотов, которых благодаря им и истребили больше всех, выпала Валуа, и, пожелав предотвратить возможный возврат к терпимости, приказал поместить над папертью церкви Святого Людовика надпись, согласно которой Карл IX со славой следовал советам, полученным от своих ближайших подданных. Это должно было обратить внимание католиков на решающую роль Гизов в массовом истреблении еретиков. Кардинал вознамерился утвердить мнение, что резня увенчала политику, вдохновленную им и принятую надолго.

Король Филипп II принял французского посла Сен-Гуара в одном из кабинетов, прилегающих к Посольскому залу королевского дворца.

Герцог Альба стоял сбоку от короля рядом с его креслом.

Чуть дальше у небольшого сводчатого окна неподвижно застыл огромного роста атлет-телохранитель. Это великолепное мощное «животное» являло собой часть тех аксессуаров, которые окружали королевскую персону.

Король в богатом, но строгом костюме и, как всегда, с холодным и хмурым выражением на лице внимательно слушал, что рассказывал ему французский посол о резне в ночь на святого Варфоломея в Париже.

К изумлению посла бесстрастный монарх впервые в жизни потерял власть над собой, не смог справиться с охватившей его радостью и разразился смехом. Для ревностного блюстителя этикета это был совершенно невероятный поступок, который поразил французского посла.

Король долго смеялся и расценил действия Короны неразумными, свидетельствующими о слабости власти. В общем хоре августовских событий это была единственная неодобрительная оценка католического правителя.

Закончив смеяться, король бесстрастным голосом произнес:

– Счастлива мать, имеющая такого сына! Счастлив сын, у которого такая мать!

Сен-Гуар заметил не без цинизма:

– Признайтесь, Ваше Величество, что именно королю, моему повелителю, вы обязаны тем, что удержали Нидерланды.

Посол подтвердил предположение испанцев о предумышленности резни, Филипп II поверил этому, поверил и герцог Альба.

Последний с удовлетворением заключил:

– Я вижу, что королева Екатерина Медичи прекрасно сдержала слово, данное мне в Байонне.

Сен-Гуар про себя усмехнулся: «Слово! Если ученица Макиавелли и дала его семь лет назад, сдерживать его она и не помышляла, просто оно припомнилось ей в самый ее черный час».

В конце аудиенции король Испании, который избежал смертельной опасности в Нидерландах, с удовлетворением произнес:

– От полученной новости я испытал самую большую радость, какую когда-либо знал в жизни.

Произнеся эти слова, король жестом дал понять французскому послу, что тот свободен.

Выпрямившись после своего прощального поклона, который в изяществе и легкости своей был сам по себе уже вызовом чопорности и строгости испанского этикета, Сен-Гуар покинул апартаменты короля Испании.

На следующий день во Францию из Мадрида отправился чрезвычайный посланник, которому поручалось восхвалять всех организаторов резни от короля до Реца.

Карл IX торжественно поблагодарил посланника Филиппа II:

– Я люблю католического государя, как моего доброго брата. И всегда буду хранить мир с Испанией с подобающим чувством.

Впервые полубезумец стал видеться в образе подлинного суверена, в образе, о котором он мечтал.

Воспитанный Амио, Карл получал удовольствие от общества ученых людей, боготворил Ронсара и недурно сочинительствовал. Бьющая через край энергия, которую он унаследовал от матери и которую Екатерина пыталась направить на нужды государства, тратилась королем на чрезмерно грубые упражнения. День-деньской он преследовал оленей, волков, кабанов, трудился в кузнице так усердно, что сломал себе руку, натужно трубил в охотничий рог, что вызвало боли в легких.

Екатерина не верила, что Карл вернет семье Валуа ее померкшую славу, и переживала, часто плача по ночам. Ее сын страдал опасными физическими и моральными недугами. Король болел туберкулезом, который врачи были бессильны вылечить. Кроме того он отличался неуравновешенностью, которая приводила к приступам безумной ярости, склонностью к садистским забавам и кровожадностью. На охоте он воздерживался от применения огнестрельного оружия ради удовольствия погрузить свой нож в живую плоть. Ради забавы он охотно носился по столице в маске, измываясь над случайными прохожими.

И вот теперь, именно после Варфоломеевской ночи, ему наконец-то достались почести, достойные монарха. Его перестало волновать, что люди чести осуждали христианнейшего короля за то, что он нарушил слово. Зато великие мира сего стали верить, что он, Карл IX, способен вести себя по отношению к своим подданным, как это делали Филипп II и Елизавета Английская. За несколько дней престиж французского короля вырос настолько, что герцог Анжуйский, которому он всю жизнь завидовал, попал в тень и познал самую горькую досаду.

Совсем иные заботы одолевали королеву-мать, постоянно уделявшую внимание вражде своих сыновей. Она поведала Сен-Гуару, вернувшемуся из Мадрида, на какую награду рассчитывает от испанского короля:

– Я бы желала, чтобы доказательства намерений служить Богу, которые продемонстрировал мой сын, то, как поступил он в отношении новой религии, послужили к убеждению католического государя отдать свою старшую дочь в жены герцогу Анжуйскому.

Королева-мать жаждала заполучить не только инфанту, но также и королевство для своего дорогого сыночка. Увы, на этот раз она была явно не в ладах с действительностью. Филипп II, не очень доверяя прокатолическим настроениям соседки, не стремился к новому союзу с Валуа.

Франция и Испания оставались непримиримыми врагами.

В лютеранских княжествах Германии и в протестантских кантонах Швейцарии, дружественных Франции, никто больше не верил слову христианнейшего короля. Карла IX называли изменником, бессердечным злодеем, его представители подвергались оскорблениям и угрозам.

Император Максимилиан, тесть Карла IX, считал, что король и королева-мать совершили нечто весьма скверное и вызывающее сильное неодобрение. И не сомневался, что инициаторы этого тягчайшего преступления совсем скоро об этом пожалеют и ужаснутся содеянному.

В это же время Елизавета Английская приготовила для французского посла театрализованную аудиенцию. Следуя необычному церемониалу, весь двор собрался в замке Вудсток и столпился позади трона королевы, облачившейся в траур. Встреча была мрачной и суровой.

– Я боюсь, – произнесла Елизавета, – что те, кто побудил короля отречься от своих законных подданных, могут заставить его отвергнуть и нашу дружбу.

Гнев и страх распространились по Англии. Епископ Лондонский потребовал в ответ на резню голову Марии Стюарт.

В действительности чувства королевы Англии ничуть не походили на те, которые звучали в ее речах. Елизавета Английская внесла изрядный вклад в бедствия собратьев по религии. Она хотела отвадить французов от Нидерландов, вовеки не простила Колиньи Гаврского дела, отчего не оплакивала его кончину. Самодержавная владычица, готовая в любой момент позвать палача и совершить суровое возмездие, она не могла одобрять партию подданных – мятежников. Духовная глава своей церкви, она осуждала демократические тенденции французских кальвинистов.

Голова Екатерины Медичи вновь была забита брачными планами для своих детей. В первую очередь она решила избавиться от своего зятя, от которого не было теперь ни вреда, ни пользы, и вновь выгодно выдать замуж красавицу Маргариту.

Необходимо было приспосабливать свою политику к происходящим событиям. Брак между Маргаритой и Генрихом де Гизом, которому она всячески препятствовала ранее, стал более желательным, чем союз с королем Наварры, которого королева-мать смертельно ненавидела из-за того, что предсказания обещали беарнцу трон. Молодой герцог Гиз имел в Испании и Риме репутацию одного из самых непоколебимых католиков Франции. Гиз расстанется со своей женой, а Маргарита – с мужем, и оба наконец-то обретут долгожданное счастье, о котором так мечтали, а она, мать, своей помощью в освобождении дочери от грубого мужлана загладит свою вину перед ней.

Екатерина вызвала к себе дочь.

– Моя дорогая, у меня есть для тебя отличная новость! Твой муж недостоин тебя. Твой злополучный брак, против которого ты возражала, был вызван необходимостью. Есть человек, которого любишь ты и который любит тебя, а главное, он любим и почитаем всей Францией. Ты, надеюсь, догадалась, о ком я говорю?

– Да… о герцоге Генрихе де Гизе…

Марго пристально посмотрела на мать. В какую интригу ее снова хотят втянуть?

Она стала замужней женщиной и королевой и не собиралась терять своей столь долгожданной самостоятельности.

– Маргарита, ради благополучия королевства ты пожертвовала своим счастьем и исполнила роль, которую от тебя потребовали. Теперь ты должна быть вознаграждена. Я хочу, чтобы ты вышла замуж за человека, которого любишь.

– Ваше Величество, я уже замужем, – изумилась Маргарита. – Генрих де Гиз женат.

Королева-мать предложила Маргарите аннулировать ее брак. Но в ответ королева Наваррская гордо вскинула голову и решительно произнесла:

– Я не хочу второй раз выходить замуж против своей воли. Кроме того, я больше не люблю Генриха де Гиза. Не люблю после всех злодеяний, которые он совершил… Это была ваша воля выдать меня замуж за Генриха Наваррского, и теперь я должна остаться с ним!

Да, она плакала накануне этого брака по расчету, который ей навязала мать, и сейчас ее благородное поведение больше походило на месть родне, чем на откровение любви.

После кровопролития любовная связь между Гизом и Маргаритой оборвалась по ее желанию. Блестяще образованная Маргарита не могла забыть резню и роли своего любовника в этом злодеянии. В порыве возмущения она сказала себе, что больше никогда не сможет любить его. Все, за что она еще совсем недавно обожала его – красота, обаяние, ум, мужественность, храбрость и даже чрезмерное честолюбие, – теперь оставляли ее равнодушной.

Когда, насладившись убийствами гугенотов, Генрих де Гиз пришел к ней, Маргарита была непреклонна в своем решении расстаться с ним, первой любовью, навсегда:

– Вы явились на свидание слишком поздно. Все кончено.

– Не говори так. Ты же любишь меня.

– Прежде любила.

– Когда же разлюбила?

– В ночь на святого Варфоломея.

Вспомнив о последнем свидании с Генрихом Гизом, Маргарита с гордо поднятой головой победительницы удалилась из покоев матери, ведь это она растоптала ее любовь. Гордая королева Наваррская вместе с большинством парижан считала свою мать и Гизов вдохновителями злодеяния, людьми, в первую очередь несущими за него ответственность.

Оставшись одна, Екатерина в отчаянии подумала, какой другой женщине так не повезло с детьми? Неужели и ее обожаемый Генрих не оправдает материнских надежд?

Летом скончался Сигизмунд Август, последний из Ягеллонов. Наследников у него не было, и сейму предстояло избрать преемника. Среди кандидатов на польскую корону кроме русского царя Ивана Грозного и наследника австрийского дома Габсбургов был и французский герцог. Екатерина срочно отправила в сейм своего опытного дипломата епископа Монлюка, поручив ему склонить поляков в пользу герцога Анжуйского. Поверенный королевы-матери прибыл в Польшу в момент кровавых событий в Париже и не очень надеялся на успех своей миссии. В католической Польше было много протестантов, к которым местная знать проявляла терпимость. Опытному дипломату предстояло очень постараться для благополучного исхода дела. Воцарение герцога Анжуйского на польском престоле порождало у Екатерины Медичи большие надежды. Она мечтала увидеть своего любимого сына основателем французской династии в Восточной Европе вместо австрийских Габсбургов.

27 октября добрая королева Елизавета Австрийская родила принцессу.

Узнав об этом, Карл воскликнул:

– Тем лучше для королевства!

Екатерина была несказанно обрадована: Генрих оставался наследником. Несмотря на разочарование, которое всегда вызывало рождение девочки, в Лувре начались торжества.

Ближе к полуночи на город неожиданно налетела большая стая ворон. Все услышали мощный треск крыльев и хор голосов, вопящих, стонущих и воющих, точь-в-точь, как в ночь резни. Танцы прекратились, дамы жаловались своим кавалерам, что нашествие зловещих птиц их ужасает. Карканье становилось громким и угрожающим, король, усмотрев в этом возобновление беспорядков, велел гвардейцам броситься в город и немедленно остановить побоище. Но, когда ему доложили, что неспокойно только в воздухе, его обуял дикий страх.

Шум продолжался семь дней и всякий раз в одни и те же часы. С этого времени кровавые призраки каждый вечер преследовали короля во дворце. Чтобы скрыться от мрачных привидений, он бежал от двора и подолгу охотился в Венсенском лесу; не возвращался в Лувр, а останавливался в своем замке, куда приезжала к нему Мари Туше, в объятиях которой он тщетно искал успокоения. Прогулки под сенью тенистых аллей Венсенна лишь ненадолго умиротворяли его душу. Ему казалось, что после полетов ворон над Парижем, в его душе поселился демон-преследователь, от которого он тщетно пытался избавиться. Возвратившись с изнурительной охоты, он отдыхал в своей кузнице, которая имелась при каждом его замке, или оглашал дворец пронзительными звуками рога. Когда же начиналась ночь, его одолевали кошмары. Стоило ему задремать, как его окружали восставшие из могил гугеноты, у которых несчастный король, вскочив с постели и упав на колени, просил прощения. Ему удавалось немного поспать лишь в те минуты, когда его кормилица, добрая гугенотка Нанон, рассказывала ему старинные рыцарские истории, которые обычно любили слушать маленькие пугливые дети.

Здесь же, в Венсенском замке, король любил заниматься музыкой, организовал хоры и сам в них пел. Он приглашал к себе музыкантов и поэтов и проводил с ними долгие часы в жарких спорах. Во время этих бесед Карл часто замирал и дрожал всем телом.

– О Господи! Сколько бессмысленных убийств! Прости мне это! Прояви свое милосердие.

Но государственные дела снова настойчиво требовали его возвращения в столицу. И хотя ореол его брата, Генриха, потускнел после Варфоломеевской ночи, как казалось королю, мать настойчиво продолжала укреплять позиции своего любимца во Франции. Поведение герцога Анжуйского противопоставляли действиям короля – нерешительного, бросающегося из одной крайности в другую. Если кто из двух братьев и был способен править, все настойчивее говорили при дворе, так это герцог Анжуйский.

Братья не любили друг друга. Генрих боялся жестоких выходок Карла и презирал его за грубость. Старший брат завидовал красоте младшего, его популярности, предпочтению, которое оказывала ему мать, горячо любимая Карлом. При виде красивого лица и утонченных манер Генриха, король испытывал дикую злобу, какую у физически сильных мужчин вызывают успехи материнского изнеженного любимчика.

В двадцать два года Карл чувствовал, что жизнь клонится к закату: туберкулез его добивал. Дунув в охотничий рог, он начинал харкать кровью. Екатерина наблюдала за сыном и с тревогой спрашивала себя, как долго он проживет. Болезнь легких усугублялась. Карл постоянно задыхался. Он дул в рог чаще, чем это было необходимо, хотя Амбруаз Паре рекомендовал не утруждать легкие. Но когда Карл приходил в состояние ярости, он не думал о здоровье. «Он протянет недолго», – с ужасом и жалостью к сыну думала Екатерина. И Карл чувствовал, что скоро ему придется оставить корону ненавистному брату… Одно присутствие любимца матери заставляло его трястись от такой ненависти, что он ощутил настоящее облегчение, что из-за вновь вспыхнувшей гражданской войны тому придется спешно удалиться от двора для новой битвы с гугенотами.

Екатерина слишком рано поверила, что из-за пленения принца Конде и короля Наварры протестантская партия парализована. Варфоломеевская ночь не сломила гугенотов. Религиозные общины оказались способными к восстановлению своих сил. Они были готовы защищать свою церковь и веру. Во главе протестантов встали министры местных церквей. Их авторитет особенно возрос за время августовских событий: они сыграли немалую роль в защите гугенотов южных городов Франции.

Городам Ла Рошели и Сансерре удалось избежать расправы над протестантами.

Подобная же картина наблюдалась в Нижней Нормандии, в Оверни и Дижоне.

Гражданская война между католиками и гугенотами вспыхнула вновь; армия, возглавляемая герцогом Анжуйским, была послана на осаду Ла Рошели, бастиона гугенотов.

С войсками находились Генрих Гиз и его дядя, герцог д’Омаль. Екатерину успокаивало присутствие рядом с сыном этих двух выдающихся полководцев. Генрих должен получить лавры победителя при Ла Рошели, не сомневалась королева-мать.

Ла Рошель представляла собой жизненный центр Реформации – бастион, благодаря которому кальвинисты по-прежнему противостояли королевской власти сплоченным и мощным отрядом. Укрепления города были настоящим оплотом новой веры. Пока их не взяли, толку от Варфоломеевской ночи не будет, был убежден Генрих де Гиз.

Против города были брошены все силы королевства. Набрали армию, самую многочисленную из всех, действовавших во Франции с начала религиозных войн.

В нее с энтузиазмом записывались принцы, вельможи, придворные и даже пажи. Их примеру вынуждены были последовать и многие из новообращенных протестантов.

Их полк в четыреста человек двигался под началом короля Наваррского и принца Генриха Конде и под тем же знаменем, под каким шли Гиз, Монпансье, Невер – гнуснейшие убийцы Варфоломеевской ночи. Братья Монморанси, хоть и не одобряли Варфоломеевскую ночь, но уклоняться больше не осмелились. Наконец, боевое крещение здесь должен был получить и герцог Алансонский.

Королева-мать и король надеялись на быструю сдачу Ла Рошели, но всех постигло разочарование.

Ла Рошель осадили к концу ноября. Город, боевой дух которого поддерживали пятьдесят пять пасторов, его мэр – свирепый Жак Анри и прежде всего память о Варфоломеевской ночи, оказал яростное сопротивление. Горстка героев смогла дать отпор превосходящим силам противника. Осаждающая армия сильнее была обеспокоена духом защитников Ла Рошели, нежели напугана ядрами, сыпавшимися на нее.

Гугеноты, занимавшие оборонительные позиции, дрались так, словно были атакующей стороной.

Первый бой выиграли защитники крепости. Маршал Таванн умер от тяжелого ранения, едва приступив к своей решающей роли наставника при герцоге Анжуйском. После гибели Таванна Генрих стал терять веру в свою счастливую звезду.

Весь день из-за стен Ла Рошели доносилось пение – звучали церковные гимны.

Казалось, что служба шла непрерывно. Суеверных католиков охватил страх. Нельзя было допустить, чтобы мысль о том, что Господь на стороне гугенотов, полностью деморализовала католическую армию.

Герцог де Гиз и престолонаследник решили атаковать город многочисленной армией, прежде чем осажденные успеют завершить оборонительные действия по укреплению Ла Рошели.

Состоялся исторический штурм. Небольшое количество гугенотов благодаря решимости победить и вере в поддержку Господа одержало верх над противником.

Городские стены выдерживали град ударов; даже женщины поднимались на башни, чтобы облить врага кипятком. Когда наступило временное затишье, горожане громко читали молитвы: «Прогони их прочь, и да развеются они, как дым, растают, как воск на огне; пусть неверные сгинут при появлении Твоем…»

Эти слова вселяли ужас в суеверных католиков: ведь городские стены не могли устоять под таким натиском без Божьей помощи.

Именно в эти дни в созвездии Кассиопеи вдруг засияла звезда, сияние которой было таким же сильным, как сияние Веги, Сириуса или Юпитера. Она была так же прекрасна, как Венера. Ее можно было видеть и днем, и ночью, и даже в полдень.

Продолжительность и яркость этого звездного феномена заставила многих поверить в то, что это та самая звезда, которая сопутствовала рождению Иисуса Христа. Поговаривали о втором пришествии Сына Господня, и он будет судить людей в их последнем сражении добра со злом. Католические священники, естественно, отнесли протестантов к плохим верующим, а католиков – к хорошим.

Теодор де Без отметил, что звезда появилась после убиения невинных в Варфоломеевскую ночь. Карл IX был уподоблен им жестокому царю Ироду. Казалось, само Небо благословляло протестантов на их сопротивление католикам.

Герцог Анжуйский решил использовать зиму, чтобы возвести вокруг города пояс фортов и редутов и отрезать его от внешнего мира.

Декабрь погрузил королевский лагерь в унылый туман. Дождь, грязь, неудачный исход нескольких смелых приступов, а вскоре и разразившиеся эпидемии нагоняли хандру. Пунктуально выполняя свой долг главнокомандующего, Генрих после дневных трудов удалялся к себе в палатку, где грезил о любимой, писал ей письма, целовал прядь волос, которую носил, как браслет. Даже лучшие друзья не могли его развлечь.

Это возвышенное чувство родилось при весьма любопытных обстоятельствах – во время бракосочетания короля Наваррского и его сестры Маргариты Валуа.

После весьма быстрого танца вспотевшая Мария Клевская вынуждена была удалиться в соседнюю с бальным залом комнату, чтобы снять рубашку. Через несколько мгновений Генрих отправился туда же, чтобы вытереть вспотевшее лицо. Он схватил рубашку Марии. Увидев, что именно у него в руке, почувствовал беспредельную любовь к хозяйке этой благоухающей и еще теплой рубашки, так прекрасна она была.

Он выяснил, вернувшись в зал, где под звуки скрипок продолжались танцы, чья это была рубашка. Ее обладательницей оказалась красивая и умная Мария Клевская – супруга принца Генриха Конде.

На другой же день Мария Клевская получила пламенное объяснение в любви и, потрясенная тем, что очаровала самого красивого в мире принца, тоже в него влюбилась. Герцог Анжуйский мог бы жить беззаботно и счастливо, но разлуке было суждено отравить все его существование. Кроме того, он столкнулся с проблемой поддержания мира в собственном лагере.

Поздними вечерами молодежь, лишенная женского общества, занялась заговорами.

Первым начал плести интриги клан Монморанси. Это беспокойное семейство, во главе которого стояло четверо сыновей коннетабля, было очень недовольно Варфоломеевской ночью. Эти чувства разделяли и многие католики: одни – по соображениям гуманности и чести, другие – из ненависти к Гизам.

Используя эти настроения, братья Монморанси создали третью партию, которая могла бы поддерживать равновесие между гугенотами с одной стороны, двором и сторонниками Гизов – с другой. К этому движению примкнули король Наваррский и принц Конде. Так сформировалась группа «политиков», чья программа умиротворения и терпимости отвечала чаяниям значительной части королевства.

Новой партии не хватало знамени. Братьев Монморанси озарило, и они выбрали стяг герцога Алансонского.

Франциск Валуа, герцог Алансонский, с рождения болевший туберкулезом, в детстве был бледным, щуплым ребенком с ярко выраженным негритянским типом лица. Перенесенная оспа окончательно обезобразила его. Оставленный в Амбуазе, в обществе кормилиц и воспитателей, он рос в одиночестве, далеко от семьи, двора и всего мира.

Когда ему исполнилось шестнадцать, он появился в Лувре – несуразный, запуганный и жалкий. Никто не обращал на него внимания, разве что как на объект для эпиграмм. Не имея любовниц и друзей, он страдал от одиночества и поэтому всех ненавидел, особенно Генриха – брата, которого природа, фортуна и материнская любовь одарила всем, в чем было отказано ему.

Герцог Алансонский мучился оттого, что служил под началом брата, и злился, чувствуя себя ничтожным спутником этого яркого светила.

Когда «политики» обратились к нему со своим предложением, жалкий юнец, наконец, возликовал в душе. Мысль, что он станет главой целой партии, противостоящей де Гизу и, главное, месье, наполнила его сердце такой радостью, что ее проявления не могла скрыть даже его природная трусость. Принца не смущала и перспектива сближения в этой партии с королем Наваррским и принцем Конде – из-за их унизительного положения они не внушали ему опасений.

Генрих Наваррский охотно выслушивал проекты, с которыми носился принц Алансонский, и даже согласился сотрудничать и помогать во всем, питая тайную надежду однажды улучить благоприятный момент, чтобы покинуть двор и бежать в свое королевство. Невозмутимый внешне, непоколебимый внутри, он разыгрывал из себя преданного и отважного соратника короля. Генрих Наваррский на самом деле участвовал в осаде Ла Рошели. Он даже отдал приказ своим гвардейцам принять участие в генеральном штурме города и заодно посоветовал своим людям, начиная атаку, издавать громкие крики, чтобы предупрежденный таким образом гарнизон легко ее отразил.

Солдат из Гаскони не проведешь, в каком бы из двух лагерей они ни оказались.

Они знали, что их король участвует в этой войне не по своей воле, а по принуждению. Многие видели, как наваррец прицеливался из аркебузы во «врага», но фитиль при этом забывал зажечь. Было безумием допускать его присутствие в армии, но об этом знал только сам Генрих Наваррский, новообращенный католик.

Заговор начал быстро оформляться и обретать плоть. Протестантам пришлась по вкусу ситуация, что их возглавляет принц крови. Королевский лагерь превратился в муравейник, кишащий заговорщиками; отдельные полки опасались друг друга больше, чем врагов.

Встревоженный атмосферой в армии, герцог Анжуйский попытался форсировать события и закончить осаду. Он предпринял яростный штурм города. Никакого толку! Если удавалось разрушить стены и прорваться внутрь, горожане под пение гимнов бились, как мученики, не жалея жизней, уверенные, что попадут в рай.

После неудач одолеть ларошельцев, заговорщики осмелели. Они решили устроить ночную вылазку, где, может быть, под шумок, Монморанси нападут на Гизов, а герцог Алансонский – на шатры своего братца. Это будет Варфоломеевская ночь для католиков. Чудовищность этого братоубийственного замысла так поразила протестантов, что они не смогли поверить, что с ними говорят всерьез.

Генрих решил задушить город голодом. Начался мор, трупы валялись прямо на улицах, но город не сдавался. Всякого, кто заикался о капитуляции, немедля вешали. Зажатый между собственным войском, где назревал бунт, и неприступной стеной, под которой уже лежало двадцать две тысячи его солдат, герцог Анжуйский ломал голову, что предпринять, чтобы спасти свою репутацию и не вызвать при этом новой гражданской войны, когда его вызволила сама судьба.

Благодаря мастерским интригам королевы-матери ее любимый сын Генрих был избран королем Польши и великим герцогом Литвы.

Осада Ла Рошели была снята. Екатерина Медичи окончательно осознала, что политика насилия проверку временем не выдержала.

При одной мысли, что он должен покинуть Марию Киевскую, Генрих готов был отречься от этого слишком удаленного от Франции трона. Кроме того, здоровье короля становилось все хуже, и Генрих действительно сам вскоре мог стать королем Франции. Однако королева-мать и Карл IX неумолимо требовали, чтобы герцог Анжуйский согласился на королевство Польское.

Когда сто пятьдесят польских послов явились в Лувр, чтобы возложить корону на своего нового властелина, месье не на шутку напугался.

Какой темный народ! Все они носили длинные бороды, их одежды ниспадали до земли, тогда как французы демонстрировали ноги от пятки до бедра… Кроме того, на поляках были высокие собольи шапки, на боку у каждого болталась кривая турецкая сабля, не говоря уже о колчанах за спиной, из которых торчали пучки стрел, что придавало им вид дикарей из Нового Света. Сопровождавшие их слуги носили на плечах тяжелые железные дубины.

Вечером был устроен торжественный прием в Тюильри.

Для Карла IX присутствие брата было невыносимо, и он требовал его скорейшего отъезда в Польшу. Никаких отсрочек!

– Брат мой, если вы не уедете сами, именем моей любви к вам я заставлю вас уехать силой.

Генриху Анжуйскому пришлось подчиниться, но, опасаясь, как бы он не уклонился от цели, Карл решил сопровождать его до границы Лотарингии. Королева-мать, Маргарита и герцог Алансонский также отправились в путь.

На границе королева-мать в слезах распрощалась со своим любимцем. На прощание она предсказала ему:

– Прощайте, сын мой, вам не придется отсутствовать долго.

Через некоторое время король слег от приступа своеобразной болезни – кровоизлияний через поры кожи, пугающего проявления туберкулеза. Этого явления никто не счел естественным. Протестанты видели в этом знак гнева Господня и снова воодушевленно готовились к войне.

Со впалыми щеками и провалившимися глазами этот еще совсем молодой человек был похож на старика, согбенного прожитыми годами. Он не вставал с постели. Екатерина не покидала сына в эти его последние дни.

30 мая 1574 года молодой король, которому даже не исполнилось еще и двадцати четырех лет, скончался в четыре часа пополудни в объятиях своей рыдающей матери. Прежде чем агония завладела его телом, он подписал указ, по которому назначил Екатерину Медичи регентшей. Последними словами короля были:

– Моя мама.

Он любил мать больше остальных сыновей и дочерей.

Спустя четырнадцать лет после смерти Франциска II Екатерина Медичи хоронила второго сына, бывшего королем Франции. В глубине души, боясь признаться себе в этом, королева-мать считала смерть Карла IX возмездием за Варфоломеевскую ночь, как в свое время гибель Генриха II она связывала с преследованием еретиков.

Едва Карл IX навеки закрыл глаза, как Екатерина Медичи уже писала герцогу Анжуйскому, королю Польши, заверяя его в любви и умоляя немедленно прибыть во Францию. Королева-мать боялась, что безвластием могут воспользоваться враги самой Екатерины и династии Валуа. Франция нуждалась в сильном монархе, способном противостоять оппозиции. Генрих, герцог Анжуйский, как ей казалось, был самой подходящей фигурой.

2. Дурное предвестие

После бала, который закончился под утро, король Польши устал. Он лежал, откинувшись на подушки; двое фаворитов обмахивали его веерами. Несколько изящных юнцов в женских платьях сидели вблизи кровати короля; один поглощал виноград, другой примеривал кольца, третий любовался новой шляпой с цветными перьями. Генрих всем дарил ласковые улыбки. Ему совсем неплохо жилось в своем маленьком королевстве. Он пользовался любовью и почитанием подданных. При его появлении на улицах Кракова его окружала восхищенная толпа поляков, радовавшаяся возможности лицезреть своего кумира: они никогда прежде не видели такого великолепного мужчины, как их благоухающий изысканными духами, накрашенный, как прекрасная пани, король. Иногда он носил женские наряды и выглядел в них еще более загадочно – как человек, не похожий ни на кого из окружающих. Все жители польской столицы считали, что именно так и должен выглядеть король.

Он не должен быть похож ни на кого из своих подданных!.. А то, что их король был французом, вызывало у поляков особую гордость.

Генриху нравилось вести себя эксцентрично и непредсказуемо. Он обожал удивлять себя самого и окружающих.

В опочивальню короля вошел его любимый друг дю Га; он был крайне взволнован.

– Ваше Величество, с важными новостями прибыл гонец из Франции.

– Позовите его сюда.

Вошедший гонец с подчеркнутой почтительностью опустился на колени перед возлежащим на кровати королем. Поцеловав тонкую, безупречной красоты руку монарха, он произнес:

– Да здравствует король Франции Генрих III. Ваша мать, Ваше Величество, с нетерпением ждет вашего скорейшего возвращения во Францию.

Поднявшись с колен, гонец передал королю послание Екатерины Медичи.

«Королю, сыну моему, королю Польши.

Ваш брат умер, отдав утром Богу душу, последние слова его были: «Моя мама». Это причинило мне глубочайшую скорбь, и не будет мне утешения до тех пор, пока я не увижу вас здесь, ибо в этом нуждается ваше королевство, и в добром здравии. А если я вас потеряю, я прикажу похоронить меня рядом с вами заживо…

Ваша добрая и преданная мать Екатерина.»

Генрих несколько раз перецеловал письмо и заплакал от радости: теперь он король Франции, он должен покинуть Польшу, вернуться в Париж, обнять Мари…

Он с облегчением вздохнул и улыбнулся.

– Значит, мой безумный братец наконец-то освободил от своего нежелательного присутствия эту землю…

Король похлопал гонца по плечу и отдал приказ пажу:

– Накормите его блюдами, достойными человека, принесшего нам такую новость. Проследите за тем, чтобы о нем хорошо позаботились.

Когда гонец ушел, Генрих откинулся на подушки и улыбнулся своим друзьям.

– Я должен немедленно отправиться во Францию! – сказал король.

– Сегодня же! – воскликнул Виллекье.

– Но сегодняшний отъезд будет похож на бегство, – произнес более рассудительный дю Га и посоветовал: – Устройте полякам бал. Пусть он станет прощальной церемонией.

Генрих хмуро посмотрел на дю Га.

– Он ошибается. Мы должны отправиться во Францию немедленно, – настаивал Виллекье, которому не терпелось поскорее почувствовать под ногами французскую землю. – Об этом просит и мудрая королева-мать.

– По-моему, ты прав, дорогой Виллекье. Я так соскучился по матушке… – согласился Генрих. – Именно так мы и поступим.

Как только стемнело, согласно договоренности, фавориты короля бесшумно вошли в его апартаменты. Они помогли Генриху одеться, покинули дворец, добрались до оседланных лошадей и тайно выехали из Кракова.

Возможность погони возбуждала их.

Всю ночь они мчались к границе, преследуемые поляками, быстро обнаружившими исчезновение короля. Эта безумная гонка завершилась на рассвете, когда изнуренный Генрих, которого уже почти настигли его польские министры, въехал на территорию Австрии.

Покинув пределы Польши, Генрих осознал, что он не спешит оказаться на родине.

Он с раздражением думал о скучных гугенотах и фанатичных католиках, которые постоянно ссорились. Он с удовольствием оттягивал момент встречи с ними. Ему хотелось солнца и радости! Он чувствовал потребность насладиться жизнью, прежде чем взвалить на себя страшное бремя власти.

Вскоре радостное волнение охватило Вену. Впервые со времен Карла Великого император принимал у себя короля Франции. И какого короля! Героя Жарнака и Монконтура, защитника Церкви, избранника поляков, государя, чья красота смущала всех женщин Европы! Все верили, что его восшествие на трон Франции станет началом новой эры. У этого короля в двадцать три года была уже своя красивая легенда: несчастная любовь и романтический побег от подданных.

При виде запряженной оленями золоченой кареты, где рядом с императором Максимилианом сидел Генрих Валуа, жители Вены, запрудившие улицы, балконы и крыши домов, не скупились на здравицы.

Молодой монарх не разочаровал поклонников, представ перед их глазами. Его обаяние, красивое лицо, выразительные движения с первого взгляда вызывали симпатию. Он пленял даже своих противников непередаваемым очарованием.

Венский двор ежечасно старался доставить Генриху какой-нибудь приятный сюрприз, удивить праздником или торжественным приемом. С модным кумиром спешили познакомиться все знатные вельможи от Моравии до Альп, прибывшие в Вену.

Генрих старался вознаградить каждого милостивым жестом, знаком внимания.

Получив по переводному векселю сто тысяч экю, с огромным трудом собранные матерью, он не сумел преодолеть природной щедрости и тут же раздал деньги своим приближенным и имперским придворным.

Максимилиан тешил себя сладкой надеждой, что новый король женится на собственной невестке – Елизавете Австрийской, вдове Карла IX и дочери императора.

При всей услужливости хозяев Генриху не терпелось поскорей отправиться в путь и добраться до Италии. Венеция владела его воображением. Он хотел проникнуть туда как частное лицо, на досуге насладиться ее чарами.

Увы! Французский посол резко возразил.

– Восьмидесятилетние и столетние старики боятся умереть, не увидев вас. Ваше Величество не вправе разочаровать республику, подготовившую вам прием, достойный императора.

Генрих был вынужден покориться своей славе.

В день отъезда гостя император Максимилиан провожал его шесть лье, используя удобный случай поговорить о королеве Елизавете и произнести похвальное слово терпимости. Сам он относился к своим подданным – католикам и протестантам – в равной степени мягко, что позволяло ему избегать внутренних раздоров. Он очень советовал Генриху умиротворить Францию именно таким способом.

Король отвечал уклончиво. Он не был фанатиком, но его глубокая и искренняя вера внушала ему ужас перед ересью. Что до невестки, то о ней он даже не собирался думать. В его душе жила только Мария Клевская.

В начале июля Генрих со своими неизменными спутниками – Виллекье, дю Га, Сувре, Мироном, пересек границу Венецианской республики, где его приветствовали четыре чрезвычайных посла. Много дам, неспособных совладать с нетерпением, приехали вместе с ними и старались привлечь взгляд коронованного красавца. Вокруг его кареты толпилось около трех тысяч человек. Все словно сошли с ума от счастья, что видят короля Франции.

Самые крохотные городки возводили триумфальные арки с королевскими лилиями, украшали дома листвой, расцвечивали небо фейерверками. С появлением на улицах короля окна, балконы и крыши заполнялись любопытными.

Возбужденная толпа, восторженно горланя, едва не затоптала семьдесят сенаторов, величественно выходивших из своих позолоченных гондол. В сумятице один дворянин ввязался в ссору с сыном одного из этих важных лиц за место поближе к французскому королю и убил его прямо на глазах отца. И это было не единственное убийство во время венецианских празднеств.

Венеция неудержимо манила Генриха в лабиринты своих каналов и улиц. Он больше не мог противиться своему желанию. Герцог Феррарский вызвался устроить королю тайный тет-а-тет.

Забыв о гостях, ожидавших его к ужину, король надел скромный черный костюм и по потайной лестнице спустился в гондолу, в которой ждал доверенный гондольер, и с наслаждением отдался ритму взмахов весел.

Это была одна из самых сказочных ночей в жизни Генриха.

Под звуки баркаролы, смеха и напевов, доносившихся с берега, гондола скользила по водной глади каналов; лунный свет, словно играя отблесками пламени факелов на стенах, при каждом повороте создавал новую декорацию, высвечивая то празднично украшенный дом, мост, то стрелы колоколен или Дворец дожей.

На следующий день зазвонили все колокола и ударила пушка, народ возгласил здравицу, а на площади Святого Марка в небо взмыли голуби – дож Мочениго приплыл приветствовать высокого гостя.

Король, не позволив дожу преклонить колен, обнял его, выслушал представление высокопоставленных сановников республики и на флагманской галере направился к Лидо. Там перед Триумфальной аркой, возведенной Сансовино и Палладио и расписанной Тинторетто, его ждал патриарх Тревизский.

Прием высокого гостя продолжался до вечера.

В конце приема все вышли полюбоваться городом. Толпа, увидев короля Франции, приветствовала его восторженными криками. Ни один монарх не знал более опьяняющего триумфа. Генрих, взволнованный и счастливый, протянул руки к возбужденной толпе. В эту минуту его мысли обратились к той, что своим каторжным трудом выковала ему корону, и он воскликнул:

– Почему здесь нет моей матери-королевы, чтобы и она могла получить свою долю воздаваемых мне почестей, которыми я обязан только ей!

В один из дней Генрих нанес визит Тициану, которому исполнилось девяносто семь лет, и позировал в мастерской Тинторетто.

Однажды утром дож, явившись под предлогом вручения ценной книги, неожиданно приступил к обсуждению серьезных вопросов. Республика раскаивалась, что, уничтожив турецкий флот в битве при Лепанто, заложила еще один камень в чудовищное здание испанской мощи. Венеции было бы желательно, чтобы Франция, вновь усилившись, умерила аппетиты Филиппа II. Дож отечески советовал королю восстановить спокойствие в государстве, проявив либерализм и великодушие.

Генрих ничего не обещал: прошлое, когда ему пришлось быть главой католической партии и все связанные с этим страсти, еще очень связывало его.

По случаю приближающегося отъезда высокого гостя огромную галерею Дворца дожей осветили огни праздника. На возвышении, покрытом ковром с геральдическими лилиями, установили трон, с высоты которого Генрих как глава празднества лицезрел вереницу избранных дам и девиц, удостоенных чести танцевать перед ним.

Все они были одеты в белые платья с воротниками, расшитыми драгоценностями.

Войдя в круг прелестниц, король вдохновенно танцевал с ними гальярду.

Тем не менее всем этим помпезным торжествам он предпочитал скромные прогулки по улочкам Венеции или среди лавок Риальто. Не умея противиться своим прихотям, он тратился на безделушки, покупал сразу на тысячу экю мускус, приобретал у ювелира Фуггера самые красивые жемчужины. И это в то время, когда французский посол дю Ферье отчаянно умолял всех банкиров Италии ссудить денег на дорогу для его повелителя.

Из Франции доносились тревожные вести. Призывы матери скорее вернуться нельзя было игнорировать бесконечно. Как ни печально, надо было покидать чудесный город. Дож Мочениго проводил его на гондоле до первого города на материке.

Король в последний раз полюбовался водами лагуны, потом, глубоко вздохнув, сел в карету…

Венецию он не забудет никогда. Ее сладчайший яд, просочившись в душу Генриха Валуа, выявил в нем личность, которая существовала и раньше, но развитие которой сдерживали привычки, воспитание и религиозные заповеди.

Генрих был воякой и любителем насилия только потому, что его окружение исповедовало именно такие ценности и ставило их выше всех остальных. В Венеции он встретил иное: сочетание набожности и утонченного распутства, предпочтение изысканным играм ума, твердые и в то же время хитроумные правила политики, постоянное желание украшать жизнь – и все это в дымке восточного фатализма и сладострастия. Молодой суверен попал в новый для него мир в тот момент, когда вышел из состояния своей польской депрессии и началось его духовное становление. Он устремился в этот новый мир с той горячностью, какая свойственна людям, пережившим подобный кризис.

Теперь из оболочки, в которой он пребывал все эти годы, высвободилась его истинная натура – поэтичная, противоречивая, мистическая и фривольная, благочестивая при скрытой жестокости, жаждущая больших дел и исполненная ответственности перед окружающим миром. Одна лишь страстная любовь к Марии Клевской связывала с прошлым этого принца Возрождения, который пробудился к жизни в Италии, на родине своей матери.

По дороге во Францию Генрих III заехал в Турин, где принимал ласки своей тетки – герцогини Маргариты Савойской. С восьми лет он не виделся с этой принцессой, одной из жемчужин Возрождения, слухами о высоком уме которой полнилась Европа.

Маргарита, любимая подруга Екатерины Медичи, в свое время много общалась с юными племянниками. Генриху было очень приятно вновь встретиться с нею. Герцогиня стремилась установить прочные связи между Францией и Савойей. Отношения обеих стран еще отравлял один досадный реликт прошлого: французы до сих пор оккупировали города Пиньероль, Савильяно и Перозу – последний остаток завоеваний Валуа в Италии. При всей щедрости, которую Генрих II проявил при заключении договора в Като-Камбрези, он отказался вернуть эти крепости, благодаря которым владел ключами от Альп. Герцогиня Маргарита мягко внушала племяннику, что никакая крепость не стоит дружбы и признательности лояльного народа.

Как и дож, мудрая дама желала установления во Франции мира.

Прощаясь с Маргаритой, Генрих дал ей драгоценное обещание: Пиньероль, Савильяно и Пероза будут возвращены стране, которая ими владела первоначально.

Неосторожный король еще не пересек границу, когда узнал о смерти Маргариты, унесенной внезапно вспыхнувшей эпидемией. Таким образом он потерял единственного гаранта верности Савойи, и выгоды от его дипломатического хода стали очень проблематичными. Увы, слово было дано, и Генрих III счел долгом чести сдержать его.

Когда об этом решении нового монарха стало известно, оно вызвало всеобщее возмущение во Франции.

Канцлер Бираг наотрез отказался скреплять этот договор печатью.

Королева-мать, стараясь не противоречить сыну, устранила препятствия, и крепости были отданы, но клан Гизов и протестанты не преминули выставить короля легкомысленным вертопрахом, распродающим наследие отцов.

Пока ее любимый сын открывал для себя заальпийские наслаждения, Екатерина Медичи вела жестокую борьбу за то, чтобы сохранить его королевство. За двенадцать лет гражданской войны во Франции пышно расцвели анархические нравы, причудливо сочетая варварские обычаи с распущенностью упадочных культур.

Дворяне радовались наступившему хаосу, им легко было удовлетворять свои пристрастия к войне, грабежу и разгулу. Сторонники католической партии, которых каждый день воодушевляли монахи, доводя до фанатизма, возлагали все надежды на Генриха де Гиза; его приверженцы стремились сделать из него сверхчеловека за счет предсказаний, обещаний и, главное, мешков золота, раздаваемых без меры.

Протестантам после Варфоломеевской ночи недоставало руководителей. Они потеряли короля Наваррского, насильно обращенного в католичество и содержащегося в Лувре практически на положении пленника. Его отсутствие давало свободу действий пасторам, превратившим юго-запад Франции в настоящую республику – сплоченную, организованную, грозную, союзниками которой были Англия и немецкие князья.

Промежуточное положение между двумя этими группировками занимали «политики»; их либеральная программа привлекала умеренных, интеллектуалов и сторонников порядка. Они желали просто завоевать власть и в этом по-прежнему рассчитывали на герцога Алансонского. Запертый матерью во дворце, новый месье строил темные заговоры вместе с Генрихом Наваррским, пока скрывавшим свои амбиции под маской наивности и распутства.

Все эти зачинщики смут видели в новом суверене естественного врага. Будь у них власть, Генрих нашел бы по возвращении свое королевство раздробленным, но на пути у них всех стояло одно препятствие – королева Екатерина Медичи.

В 1574 году, сосредоточив в своих руках почти всю власть, она не потеряла способности удерживать ее. Несмотря на чрезмерную полноту, в свои пятьдесят пять лет она была все так же активна: вникала в дела большие и малые и по-прежнему успевала все.

Восшествие любимого сына на престол примирило флорентийку с потерей Карла IX. Она не сомневалась, что Генрих с его престижем, изрядным умом, военными талантами быстро наведет порядок в королевстве.

Теперь главным для Екатерины было сохранить свое положение в сердце любимого сына. Она догадывалась, что победитель при Монконтуре не даст управлять собой так же легко, как Карл.

Екатерина рада была бы преподнести своему любимцу такой бесценный дар, как мир в королевстве. Увы! Протестанты все еще представляли грозную силу.

В конце сентября Генрих прибыл в Лион, где его ждала королева-мать.

Встретив сына, она горячо обняла его.

– Наконец-то, ты дома! Ты король Франции! Как я ждала этого дня!

Флорентийка была близка к обмороку, когда целовала милые глаза своего любимца, теперь оказавшегося на вершине. Все ее несчастья, заботы, изнурительные труды были забыты, и будущее не вызывало тревог.

Глаза Генриха наполнились слезами:

– Нет в мире страны, которая стоила бы этого королевства!

Генрих раскрыл объятия брату и зятю, которые вместе с королевой-матерью приехали встречать его. Он объявил, что прошлое забыто. Бывшие заговорщики ответили верноподданническими заверениями.

Эти трогательные излияния никого ни к чему не обязывали. Франциск по-прежнему чувствовал к старшему брату ненависть, какую испытывают неудачники к баловням судьбы.

Во время торжественного вступления в Лион Екатерина ехала рядом с сыном.

Отныне так будет всегда, решила она. Я постоянно буду находиться возле него, и мы вдвоем будем править Францией.

Король хотел немедленно отбыть в Париж, примчаться к Марии, начать дело о разводе и приготовиться к свадьбе. Но поскольку протестантский юг взбунтовался, королева-мать посоветовала сыну на какое-то время остаться в Лионе.

Генрих с большой досадой ей повиновался и, войдя в свои апартаменты, тут же написал письмо той, кого уже считал своей супругой.

Через несколько дней Екатерина получила письмо с сообщением о смерти принцессы Конде: она умерла во время родов. Королева-мать искренне огорчилась и думала, как ей поведать об этом Генриху. В конце концов она положила это письмо в государственные бумаги, с которыми король собирался знакомиться. Между двумя посольскими донесениями ее сын и нашел сообщение, изменившее его судьбу…

Прочтя письмо, он упал без сознания на пол…

Екатерина приказала перенести сына в свои апартаменты, где он несколько часов лежал без чувств с неподвижным взором, опасались даже за его рассудок. Он отказывался от пищи и нарушал свое молчание лишь судорожными рыданиями. Его жалобы напоминали предсмертный хрип, и королева-мать не на шутку испугалась.

Будучи суеверной, она содрогалась от мысли, что ее сын стал жертвой колдовства и умрет.

– Не носит ли он на себе какого-либо предмета, принадлежавшего принцессе? – спросила она у Сувре.

– Да, – ответил камергер короля, – крест и серьги, подаренные ею.

– Ну что ж, сделайте все возможное, чтобы он их больше никогда не носил.

У Генриха забрали эти украшения, но он объявил, что его сердце разбито. Как безжалостна к нему судьба! Он жил одной надеждой на воссоединение с любимой.

Он потерял ее после стольких месяцев изгнания…

Целую неделю король рыдал, а на публике появлялся в черных одеяниях со знаками и символами смерти. На лентах башмаков и завязках одежды он носил маленькие украшения в виде черепов. Не стремясь победить свою страсть и исцелиться, а, напротив, всячески ее лелея, он заказал Сувре такого рода украшений более чем на шесть тысяч экю и заявил матери:

– Я любил ее больше жизни и всегда буду ходить только в этих мрачных одеждах. Поймите, мое сердце разбито навсегда.

Когда первые порывы чувств утихли, Генрих впал в прострацию, вывести из которой его не могли ни мать, ни друзья. Большего сумел добиться только его исповедник-иезуит отец Оже. Генрих испытывал огромное удовольствие от действий, удачно сочетающих мистицизм и чувственность. Прислушавшись к уговорам иезуита, король решил продемонстрировать всем пылкость своей веры и дать успокоение своей истерзанной душе. Он организовал гигантскую процессию, в которой должен был принять участие весь двор, и сам встал во главе кортежа – босой, с факелом в руке и капюшоном на голове. Вельможи, знатные дамы, суровые монахи следовали за ним в таком же виде, обдирая ступни ног о камни мостовой и умерщвляя плоть ударами бичей по плечам. Это продолжалось целый день. К вечеру эту толпу, одурманенную собственными экзальтированными воплями, охватило исступление. Раздевшись до пояса, молодые кавалеры хлестали друг друга ремнями до крови с возгласами, призывами к высшим силам, с неистовством мазохистского благочестия. По мнению Генриха, это давало ощущение духовной общности, а прикосновение хлыста к плечу доставляло огромное удовольствие.

Изумленная Франция увидела, как король ведет за собой эту огромную процессию, и… ничего не поняла.

Екатерина с раздражением наблюдала это шутовство и уверяла себя, что Генриху скоро надоест сумасбродство и бездействие и тогда они будут править вместе.

В один из дней она заметила сыну:

– Мой дорогой, ты слишком долго отсутствовал в Париже. Тебя ждет коронация. Чем скорее она состоится, тем лучше. Я настаиваю на срочном отъезде в Париж.

Генрих с усмешкой посмотрел на мать:

– Настаивать теперь имею право только я, король!

Прошло два месяца, прежде чем королеве-матери удалось уговорить сына отправиться в путь, но только до Авиньона.

– Авиньон – прелестный город, – сказал он матери. – У нас достаточно времени для Парижа.

Первая и самая деликатная задача, от которой в первую очередь мог зависеть весь облик царствования Генриха III, состояла в том, чтобы найти себе наставника: в двадцать три года без него нельзя. Как проницательный сын, молодой суверен не собирался игнорировать советы матери, к которой по-прежнему испытывал признательность, уважение, он восхищался ею, но не во всех вопросах был согласен с ней. Он охотно отводил ей роль первого министра, но не наставника. Другие близкие родственники были враждебны ему и склонны к заговорам, вельможи настолько неверны, а министры, с его точки зрения, мелки как личности, что никто из них не годился ему в ближайшие советники. Оставались личные друзья, к которым он испытывал давнюю и искреннюю привязанность. Из всех друзей лидером по своему характера был только дю Га, недавно назначенный им полковником гвардейского полка.

Дю Га был жадным до почестей и денег, грубым, жестоким, искушенным в интригах, однако его авантюрную натуру искупали недюжинный ум, неистощимая энергия и беззаветная преданность Генриху. Его властное лицо в ореоле рыжих волос и атлетическое сложение пленяли женщин. Давно привыкнув использовать любовь других в собственных интересах, он покорял самых строптивых особ мужским обаянием, против которого не могло устоять скрытое в Генрихе женское начало.

Так возник странный триумвират: Екатерина Медичи, дю Га и монарх, который стремился со временем править самостоятельно.

Для королевы-матери, привыкшей направлять дела в государстве по своему усмотрению, такое «падение с высоты» стало чувствительным ударом. Король одним росчерком пера без согласования с ней перевернул всю налоговую систему, учредив налог на продажу вина. В первый момент Екатерина испытала приступ гнева на сына, чья неблагодарность вскоре дошла до того, что он лично начал распечатывать депеши от послов. Потом она успокоилась, решив, что такое побуждение не стоит воспринимать слишком трагично, – оно мимолетно.

Екатерина скоро поняла, что радужная надежда разделить трон с сыном имеет мало шансов на осуществление: он советовался с ней все реже и реже.

Никто отныне не испытывал большей ненависти к войне, чем бывший кумир армии. В ужасе от того, что страна может вновь впасть в кровавую бойню, Генрих воззвал к умеренным, чтобы католики и протестанты нашли общий язык. Однако эта благородная попытка провалилась из-за непримиримости обеих партий, и правительству пришлось выбирать между промедлением и войной.

После того как совету предложили проект примирительных мер, все с изумлением увидели, что королева-мать, известная сторонница выжидательной политики, с яростью ополчилась против мирных предложений; она говорила о воинской репутации Генриха, о том, что опасно давать гугенотам возможность дожидаться вспомогательных отрядов из Германии и что необходимо, пока не поздно, раздавить мятежников. Никто не рискнул открыто пойти против королевы-матери, и решение в пользу войны было принято. Чтобы ни с кем не делить сердце сына, неистовая мать бросила Францию в пучину анархии.

Это был акт отчаяния – бессмысленный, как все акты, продиктованные отчаянием.

Четыре королевские армии, на которые была возложена задача остановить заговорщиков, потерпели унизительное поражение. Правильная осада так и не позволила взять Ливрон, маленькую крепость, из которой недовольные терроризировали область Конта.

Рассчитывая устрашить мятежников, король лично привел под Ливрон свежие силы и дал команду идти на приступ. Но ему пришлось в бессильной ярости видеть откат своих войск и слышать оскорбления, которыми со стен осыпали его жители городка.

Провинция Дофине была превращена в неприступную цитадель. Один из руководителей партии «политиков» Дамвиль, сын Монморанси, чтобы сильнее задеть короля, нашел себе развлечение в том, что принялся штурмовать крепость Сен-Жиль у самых стен Авиньона. С высоты башни король Генрих III мог видеть своих сконфуженных капитанов и знамя Монморанси, водруженное на уровне штандарта с королевскими лилиями.

Это было жестокое унижение, и далеко не первое. За несколько недель пребывания во Франции судьба постаралась разрушить все надежды Генриха, на которых он так недавно строил планы лучезарного будущего. Покидая Краков, он мчался к любви, популярности и победе. Теперь его возлюбленная была мертва, подданные осыпали его оскорблениями, и, казалось, ему вот-вот придется сыграть роль Карла Простоватого, короля Франции, который не сумел справиться с децентрализацией королевства и потерпел поражение от своих вассалов, лишивших его трона. Мучаясь от этих навязчивых мыслей, король стал вялым и неврастеничным.

На Генриха навалилось чувство безнадежности и усталости. Он отказался от борьбы и внезапно сдался, утвердил мирный договор, признал обоснованность действий повстанцев, согласившись после получения инструкций от презираемого им принца Конде принять их наказы.

Жалкий провал политики престижа, в которой королева-мать руководствовалась, увы, интересами чисто личного характера!..

Но вскоре Екатерина выиграла в другом: умер кардинал Лотарингский. Этот церковный сановник, который всеми силами стремился сохранить молодость, скончался в пятьдесят лет от простуды. Слег и уже не встал.

Эту новость Екатерине во время прогулки сообщила Ла Жардиньер:

– Он шествовал босиком, с обнаженными плечами и имел такой здоровый вид… А теперь он мертв…

– Он был великим священником, – заявила громко Екатерина, чтобы все в сопровождающей ее свите услышали эти слова.

Ла Жардиньер лукаво улыбнулась и очень тихо спросила:

– Моя королева действительно думает, что мы все понесли тяжкую утрату?

Екатерина сжала ей руку, чтобы она замолчала… А после прогулки, войдя в свои апартаменты и оставшись вдвоем, тихо прошептала на ухо своей верной шпионке:

– Сегодня умер самый порочный человек на свете. Французский тигр, вампир, супостат… Все святые празднуют его кончину.

И дурочка шепотом ответила:

– Я видела, как он покинул землю и полетел в ад…

Словно в подтверждение ее слов, внезапно разразилась гроза. Дурочка испугалась и запричитала:

– Это ведьмы устроили шабаш, празднуют прибытие к ним души кардинала.

Всю ночь бушевал сильный ураган, гремел гром… Екатерина не могла уснуть. Ее не покидали воспоминания о человеке, который так влиял на ее сына Франциска и сделал мальчика несчастным. Она припомнила зловещие фразы кардинала, стремление любыми средствами укреплять могущество своего клана, трусость, заставлявшую его носить под кардинальской мантией кольчугу, любовь к рискованным шуткам. Смерть яростного прелата, настоящего вождя, значительно уменьшила опасность, грозившую королевской власти со стороны католиков. Екатерина Медичи, пятнадцать лет страшившаяся его больше всех, не могла поверить в свое избавление.

Наконец Генрих согласился уехать из Авиньона в Реймс.

Приближался один из величайших дней в жизни Екатерины Медичи. Ее любимый Генрих станет коронованным правителем Франции.

Накануне коронации Генрих поразил мать своим намерением срочно жениться.

– Откладывать больше нельзя, – заявил он матери. – Общественное мнение, столь недоброжелательное, не допустит, чтобы король и дальше оставался холостым. Оставлять наследником моего уродца брата – это значит порождать волнения и подрывать веру в будущее. Я смирился с необходимостью жениться и собираюсь сделать это через два дня после коронации.

– Это… невозможно… Мы ведь еще даже не выбрали окончательно невесту… От Екатерины де Бурбон ты отказался… О семилетней племяннице, испанской инфанте Изабелле, даже слышать не хочешь…

– Во-первых, дорогая матушка, для меня нет ничего невозможного, – самоуверенно заявил король. – Во-вторых, я сам буду решать, когда и на ком мне жениться… Моей королевой станет Луиза… Она уже приехала в Реймс… Я даже сам сшил своей невесте платье…

Екатерина была огорошена и едва не вспылила… Потом с ужасом подумала, не страдает ли ее любимый сын той же болезнью, что мучила несчастного Карла… Наконец, взяв себя в руки, вступила в борьбу:

– Ты – король. Ты должен вступить в брак, достойный тебя, короля Франции…

– Мы любим друг друга…

– Когда ты успел полюбить ее?

– С первого взгляда, когда отправлялся в ссылку в Польшу…

– Ты должен жениться в соответствии с твоим положением…

Генрих взял руку матери и нежно поцеловал ее.

– Я имею полное право возвысить любую женщину, которая мне понравится.

Екатерина поняла, что на этот раз ей не удастся расстроить планы Генриха. Сын решил стать самостоятельным! И его становится все труднее контролировать!.. Поразмыслив о том, как опасно перечить королевской воле и о качествах безликой невестки, она решила одобрить этот неожиданный для всех выбор.

Двор был повергнут в изумление, протестанты боялись восшествия на престол кузины Гизов, католики этому несказанно радовались.

13 февраля 1575 года в старинной базилике, дрожащей от звуков органа, двадцать седьмой преемник Гуго Капета получил Божье помазание.

От момента, когда оба кардинала пошли за монархом, лежащем на символическом ложе сна, до того, как его помазали, причастили, исповедали, благословили и короновали, прошло более пяти часов. За это время король семь раз переодевался, трижды давал присягу, опоясывался мечом и снимал его, десять раз простирался ниц и вставал, зачитывал загадочные формулы. И все это натощак!

Когда архиепископ Реймский возложил Генриху на голову гигантскую корону Карла Великого, король, шатающийся от изнурения, боялся, что вот-вот потеряет сознание и упадет. Корона причиняла ему боль, о чем он раздраженно заявил вслух.

Но его никто не услышал, кроме матери, которая ничем в данный момент не могла помочь сыну. «Ему следует научиться сдерживать свой характер на людях», – подумала Екатерина. От непроизвольного капризного движения короля корона сдвинулась и сильно поцарапала ему голову – дурное предвестие было с радостью замечено противниками Валуа. Они тут же распространили слух, что в священной чаше уровень чудотворного мирра был ниже должного и что Генрих в отличие от своих предшествеников не обладает властью исцелять золотушных.

Хранитель королевской печати Шеверни спросил у генерального интенданта финансов Бельевра:

– Чего, по-вашему, следует ждать от нового короля?

– Ничего хорошего, – ответил тот.

По толпе, тут же извещенной о случившемся врагами нового короля, прошел ропот:

– Это устрашающий знак свыше!

– Только легкомысленная голова не может удержать корону.

– Этот король недолго просидит на троне!

Мнение толпы, к которому Екатерина всегда чутко прислушивалась, тут же было ей сообщено. «Это очень плохо, – расстроилась суеверная Екатерина. – Король должен пользоваться народной любовью, хотя бы во время коронации».

Она прекрасно понимала, что с первых же шагов своего царствования Генрих оказался в силу своей незаурядной личности между двух предубеждений, самых опасных для монарха: поклонники ждали от него чуда, а противники изначально были готовы хулить все, что он сделает.

Но Генриху в эти дни не было дела до мнения о нем ни знатных вельмож, ни народа.

Он снова удивил всех французов своим требованием к Церкви изменить существующую традицию и провести венчание вечером. По его мнению и мнению его фаворитов, это было более романтично и необычно.

– Я предпочитаю одеваться при дневном освещении. На это уйдет весь день, – объяснил он матери.

Церковники возмутились, люди были изумлены. Король не только принял решение поспешно и внезапно, но и выбрал в жены возлюбленную Франциска Люксембургского, которого любезно пригласил к себе на свадьбу.

Свадьбу предстояло сыграть через два дня после коронации. С поистине женским воодушевлением Генрих, забыв об усталости, с головой ушел в переговоры с портными и ювелирами. Манипуляции с тканями, выбор драгоценных камней, размещение украшений на костюмах доставляли ему истинное удовольствие, чувственную эйфорию. Кроткую Луизу он постоянно драпировал в бархат, парчу и кружева. Утром того дня, когда была назначена церемония, он вызвался сам сделать невесте прическу и так увлекся, что мессу пришлось перенести на послеполуденное время.

Поздним вечером, у подножия алтаря, где когда-то склонилась Жанна д’Арк, кардинал Бурбон соединил Генриха III с белокурой лотаринженкой.

Во время всей церемонии бракосочетания у молодого короля был любопытно удивленный вид. Что это было в конце концов – его свадьба, бал или же просто зрелище, призванное развеселить его фаворитов? Генрих и сам не мог ответить на этот вопрос. Явно не осознавая всей ответственности за происходящее, он сохранял в течение всей церемонии бракосочетания странную улыбку на лице и был похож на актера, играющего в каком-то фарсе. После свадьбы он позволил себе отпустить по поводу своей свадьбы шутку, шокировавшую всех: желая выдать замуж свою бывшую фаворитку Рене де Рье, он предложил ее Франциску Люксембургскому:

– Кузен я женился на вашей пассии и хочу, чтобы взамен вы женились на моей.

Опешивший Франциск Люксембургский попросил время на размышление, но Генрих III продолжал настаивать так упорно, что принц, совершенно перепуганный, исчез из своих покоев через несколько часов после беседы с королем; позже выяснилось, что он вскочил на коня и помчался во весь опор в свою страну…

Эта история мигом понеслась из Реймса в Париж и распространилась по всей Франции.

После коронации и бракосочетания в Реймсе Генрих приехал в столицу.

В Париже вновь нарастало беспокойство.

3. Семейные распри

В большом королевском семействе Екатерину Медичи по возвращении в Париж ожидали новые грозы.

Король продолжал вести легкомысленный образ жизни, не замечая бурь, которые поднимались вокруг него. Екатерина наблюдала за сыном с настороженностью и давала ему советы по большому, трудному и ответственному делу управления государством. Генрих делал вид, будто следует им, а затем позволял себе о них забывать.

Его собственные представления о государственном управлении вошли в противоречие с советами матери. Он начал тяготиться опекой и стремился к самостоятельности. В первую очередь он окружил себя новыми людьми, своими ровесниками. Парижане называли их «милашками Генриха», его миньонами. Особенно сильно он привязался к четырем: дю Га, Кайлюсу и герцогам де Жуайезу и Эпернону. Эти юноши шокировали представителей старших поколений тем, что отличаясь не меньшей отвагой и благочестием, чем предки, они проявляли яростное желание жить полной жизнью, необузданное стремление радоваться всему человеческому в себе, презирать всякую сдержанность. Блестящие молодые люди стали олицетворением скандалов. Они были красивы, отважны, остроумны и страстно преданны своему монарху и другу. Эти эфебы, слишком изящные в парчовых камзолах, тем не менее были грозными бретерами, чьи клинки в любой момент могли покинуть ножны; они постоянно дрались на шпагах, наносили и получали удары, не жалея крови, смеха и сарказмов. Они оказывали своему господину ту свирепую преданность, которая в Фивах объединяла священный отряд. Миньоны практически не расставались с королем, пользовались его доверием и делили с ним все радости жизни: обсуждали какую-нибудь забавную выходку, новую моду в одежде и бижутерии, проделки их болонок, любовные похождения. Им всем было не больше тридцати. Жизнь благоволила им, и они радовались жизни!

В Париже нарастало беспокойство из-за обрушившегося на страну голода, из-за незатихающей борьбы между католиками и гугенотами. Франция находилась на грани бунта. Люди разной веры ненавидели друг друга так же сильно, как и королевскую семью. Количество нищих увеличивалось, в городе процветали карманники, убийства совершались ради нескольких экю.

Генрих III абсолютно не соответствовал образу, который французы связывали с королем. Франция продолжала жить представлениями о королях-рыцарях. Такими были Франциск I, Генрих II и даже Карл IX. Новый король ни внешне, ни характером не напоминал старших Валуа. Он не проявлял любви ни к военному искусству, ни к турнирам, ни к охоте. Его стихией были древние языки, поэзия и музыка. Сделанные им переводы и комментарии к сочинениям древних авторов получили признание в среде профессионалов.

Личные качества Генриха III с самого начала его правления предопределили недоверие и нелюбовь французов к своему королю.

Мрачный голодный город внимательно наблюдал за экстравагантными выходками нового правителя. Парижане видели балы, на которых танцевали мужчины в женских нарядах и женщины в мужских. Бархат, шелк и парча, купленные для этих увеселений, обошлись казне в сотню тысяч экю, и налоги в стране стремительно росли.

– Нельзя так обращаться с парижанами, – негодовал любимец города Генрих де Гиз.

– Только глупец тратит деньги на безумства, – возмущались парижане.

– Мой сын, будь осторожен, – молила Екатерина.

– Я – король, для меня нет ничего запретного, – был убежден Генрих.

Вскоре двор разделился на два соперничающих лагеря – в одном находился Генрих со своими фаворитами, в другом – герцог Алансонский, Маргарита и ее супруг король Наваррский. Это напоминало Екатерине старую борьбу Бурбонов и Гизов. Она подумала, что ей не стоит выпускать из поля зрения герцога де Гиза, поскольку ослабление его позиции было, без сомнения, делом временным.

С воцарением любимого сына и возвращением его во Францию все стало оборачиваться против Екатерины. Пришло известие о смерти дочери Клаудии, болезненной и милой Клод, оставившей сиротами троих детей. При воспоминании о внуках сердце Екатерины захлестнула жалость. Она очень любила их, особенно нежную и забавную Кристину, самую младшую из детей Клод. Смерть дочери сильно опечалила ее.

«О, Боже, почему от меня рождались такие гнилые плоды?» – с ужасом подумала она и впервые за долгое время вспомнила о Диане де Пуатье и ее колдовских чарах.

Из десяти детей у нее осталось только трое – ее любимый король, злой Алансон и непредсказуемая, а значит, опасная Маргарита.

Но самое сильное потрясение Екатерина испытала от предательства Генриха, когда он отдал распоряжение, чтобы все без исключения государственные документы поступали прямо к нему, минуя королеву-мать. Она была уверена, что это предложил дю Га, чтобы оградить ее от государственных тайн. Генрих глубоко ранил ее своим недоверием.

При встрече с ним она откровенно призналась ему:

– Ты должен позволить мне быть в курсе твоих дел. Если они складываются удачно, у меня будет легко на душе; если возникают неприятности, возможно, мне удастся помочь тебе. Ты значишь для меня все. И ты должен доверять мне во всем. Прости меня за откровенность, но мне не хочется жить без твоего доверия.

Сын ничего ей не обещал, а лишь подарил матери одну из своих обворожительных загадочных улыбок и заверил ее в своей любви.

Вскоре события вообще вышли из-под контроля не только королевы-матери, но и самого короля.

Младший Валуа, Франциск, герцог Алансонский, после коронации брата стал настойчиво выдвигать свои претензии. К этому времени он являлся главой гугенотской политической партии и имел репутацию заговорщика. Обострению отношений между братьями способствовало появление при дворе заносчивых миньонов.

Франциск завидовал брату и люто ненавидел его.

В один из дней середины сентября, когда во дворце шел очередной бал, закутанный в лакейский плащ человек с изрытым оспой лицом преспокойно вышел из Лувра, добрался до ворот Сент-Оноре, за которыми его ждал большой отряд всадников. На следующий день герцог Алансонский прибыл к войскам, которые набрал для него очередной любовник его сестры Маргариты Бюсси д’Амбуаз – самая сумасбродная голова и самая грозная шпага королевства. Королева Наваррская со знанием дела, достойным ее матери, организовала побег Алансона. Брат исчез.

На следующее утро, когда было обнаружено исчезновение, все были подняты по тревоге, апартаменты дам подверглись тщательному обыску. Король приказал владетельным господам сесть на лошадей и привезти беглеца живым или мертвым. Но напрасно! В конце концов пришлось признать: брат короля ускользнул из Парижа.

Маргарита разыграла настоящую комедию, чтобы убедить короля и мать, что к побегу младшего брата она непричастна. Она заперлась в своих покоях и рыдала… Подступиться к ней с расспросами было невозможно.

Генрих III пребывал в скверном настроении. Алансон, его брат и к тому же наследник престола, встав во главе протестантской армии, придаст коалиции видимость законности и легитимности.

Супруг Маргариты, оставшийся узником Лувра, продолжал свои любовные похождения с фрейлинами королевы, которая была убеждена, что это лучший способ заставить зятя позабыть о серьезных делах. Да он и сам не выказывал желания присоединиться к герцогу Алансонскому. Генрих Наваррский так научился скрывать свои чувства, что пытался провести притворными вздохами даже своего друга и оруженосца, поэта Агриппу д’Обиньи. И однажды Агриппа не выдержал.

– Что я слышу, сир, – воскликнул он, отдернув балдахин королевской кровати, – неужто Святой Дух не покинул вас? Вы ежедневно жалуетесь Богу на то, что ваши друзья не с вами. Между тем они живут с оружием в руках, тогда как вы проливаете бессильно слезы. Они клянутся побить ваших врагов, тогда как вы этим врагам служите; они им внушают чувство страха, тогда как вы им угодливо льстите! Они на коне, вы – на коленях… Вы преступно расточаете свое королевское величие и покорно глотаете наносимые вам обиды. Тем, кто устроил Варфоломеевскую ночь, это более чем лестно.

И Агриппа в сердцах заявил, что намерен бежать из Лувра.

Хитрый и дальновидный король Наварры все еще колебался, тщательно просчитывал ситуацию и ждал удобного момента. Конечно, в Лувре он король мнимый, но намного ли лучше оказаться в провинции на вторых ролях после признанных вождей протестантского дела герцога Алансонского или кузена Конде, которому тоже удалось бежать? Если уж на то пошло, не лучше ли ему возглавить третью партию, которая уже нарождается во Франции? И он с оптимизмом ответил Агриппе:

– Может статься, что различие между двумя религиями не столь велико, как кажется из-за вражды между теми, кто их исповедует. Когда-нибудь настанет день, и данной мне властью я постараюсь их примирить. Осталось лишь дожить до этого времени.

Через несколько дней после побега младший брат прислал старшему ультиматум. Под знамена герцога Алансонского потекли недовольные дворяне и вояки, алчущие грабежей. Принц Конде и его союзник пфальцграф Иоганн Казимир, который требовал в награду Мец, Туль и Верден, перешли границу, ведя с собой пятнадцать тысяч рейтаров.

Теснимая с востока, запада и юга, имея очень ненадежный тыл на севере, без денег и почти без солдат, монархия Валуа, казалось, вот-вот рухнет. Удачный приступ грозил сокрушить здание, терпеливо возводившееся двадцатью королями.

Тревога за судьбу Франции терзала в эти трагические дни сердце двадцатичетырехлетнего короля. Его совет раскололся на две группы: сторонников перепуганной до смерти за судьбу сына королевы-матери, которая призывала к капитуляции, к покупке мира любой ценой, и приверженцев дю Га, который стоял за сопротивление, за войну.

Пятнадцать лет Екатерина Медичи вела жестокую борьбу за единство страны – то в ранге верховной правительницы, то на свой страх и риск, но даже в худшие моменты никогда не забывала о высших интересах Короны. И вдруг она потребовала уступок!.. Она, которая встречала лицом к лицу все атаки!..

Звезды, к которым каждую ночь в эти дни обращалась суеверная королева-мать, предсказывали близкое пришествие на престол рода Бурбонов. Впрочем, и без астрологов было видно, что хрупкий Генрих III и хилый герцог Алансонский – последние отпрыски вымирающей династии. А Екатерина в первую очередь была главой этой династии и не желала признавать такой измены со стороны судьбы. Отсюда рождалась ее исступленная ненависть к королю Наваррскому.

Проходил месяц за месяцем, а королева Луиза не проявляла никаких признаков беременности, политика флорентийки изменилась. Теперь ее главная цель – лишить всех шансов на власть ненавистного зятя. Коль скоро будущее рода Валуа теперь воплощено в герцоге Алансонском, то с ним надо обращаться бережно, вернуть его ко двору и не допускать его ослабления в пользу наваррца.

Дю Га, наоборот, был озабочен только судьбой своего друга-короля, что делало его истинным поборником национальной идеи. Король все еще имел в руках волшебное оружие – престиж скипетра. Решительность давала надежду, что французы сплотятся вокруг своего короля.

Генрих это понимал. Он был необыкновенно проницателен. Но он был еще слишком молод и слишком неопытен как верховный правитель, чтобы сразу же отвергнуть опеку со стороны властной матери.

Он приказал Генриху Гизу, который горел желанием стать не менее знаменитым, чем отец, остановить немцев.

Началась осень с ее проливными дождями, и, опасаясь скверной погоды, принц Конде и герцог Казимир не спешили заходить слишком далеко в своей авантюре. Более дерзкие Торе и Дамвиль, сыновья Монморанси, выдвинулись вперед со своим авангардом в две тысячи рейтаров и две тысячи пехотинцев и сделали это так неосторожно, что дали католикам зажать себя под Дорманом в самые настоящие клещи. Протестантская пехота вообще не сумела оказать сопротивления королевским войскам. Де Гиз справился с мятежниками. Он сражался, как отважный воин, воодушевляя всех своим примером, и в бою был ранен. Битва закончилась поражением гугенотов.

Боги были благосклонны к отважному полководцу. Его лицо украсил долгожданный шрам славы, позволивший наконец-то перенять красивое прозвище горячо любимого отца – Меченый. Теперь героем был уже не Генрих III, обеспечивший победу при Жарнаке и Монконтуре. Лавры победителя увенчали чело нового кумира французов.

Улицы Парижа были заполнены людьми. Все собрались лицезреть героя Дормана. Парижане говорили, что наступил великий день в истории Франции. Католики вновь одержали победу над протестантами.

Генрих де Гиз въехал в город через ворота Сент-Антуан. Он держался в седле с природной грацией и величием. Герцог, ехавший через толпу, слышал в свой адрес только приветствия и ни одного голоса, выражающего недовольство в его адрес.

– Да здравствует славный герцог!

– Вот истинный король Парижа!

Он явился в город прямо с поля сражения, со свежими ранами на лице. Людям казалось, что сами небеса услышали их мольбы предотвратить все несчастья, ниспосланные на землю Франции. Вот и послали им победу над врагом, которую одержал этот красавец, это воплощение мужества и силы. Свежий шрам, по мнению многих, на лице его великого отца был точно таким же.

– Свершилось чудо! Меченый снова вернулся! – ликовала толпа.

– Франция спасена! Нашим страданиям пришел конец!

– Господь разрешил Меченому спуститься с небес, чтобы спасти нас от голода и всех напастей! – кричали самые суеверные.

– Сын Меченого избавит нас от всех милашек!

Каждый старался протиснуться к герцогу и прикоснуться к нему четками.

Многие, даже молодые мужчины, плакали.

По щекам Генриха де Гиза тоже текли слезы счастья от сознания своего полного триумфа, гордости, что он во всем стал похож на отца. Шрам на лице подарил ему сам Господь, а французы присвоили ему славный титул короля Парижа.

Битва при Дормане, победная для королевства, стала поражением для короля.

Екатерина умоляла сына:

– Вы погибните, если не пойдете на переговоры с братом. Сейчас самый подходящий момент для перемирия. Каждая большая семья сильна только своим единством.

Рвение дю Га от победы, одержанной герцогом де Гизом, только удвоилось.

Фаворит заклинал своего короля:

– Компенсируйте недостаток силы отвагой, быстротой, энергичностью. Любое перемирие с противником сейчас губительно для вашей репутации. А что касается Гиза, то знайте: сегодняшний герой завтра может стать злейшим врагом. Не следует придавать слишком большое значение крикам черни.

Маргарита не простила дю Га ни одного нанесенного ей оскорбления. Именно фаворит рассорил ее с королем и организовал покушение на Бюсси, которое, к счастью, закончилось лишь ранением ее возлюбленного. Теперь она охраняла интересы младшего брата и была его самым надежным осведомителем. Она давно замышляла убить слишком наглого и храброго полководца. Время утолить свою ненависть настало.

Наемник согласился убить дю Га за огромную плату. Какой разговор! Неустрашимая заговорщица не торговалась.

Вечером в преддверии Дня Всех Святых барон Витто забросил шелковую лестницу на ставни одного из окон дома по улице Сент-Оноре, взобрался на второй этаж и вышиб раму. Фаворит лежал в своей кровати. Он отдыхал.

Король боготворил своего друга. Дю Га с каждым днем становился все состоятельнее. Его последними приобретениями стали богатые епархии. Его по праву называли некоронованным королем Франции. И герцог де Гиз, и король Наварры, и королева-мать имели гораздо меньшую власть, чем он, Луи Беранже дю Га.

Дю Га задремал, но вскоре проснулся, уловив шелест раздвигающегося полога кровати. Он не успел даже вскочить, как был четырежды пронзен клинком в живот.

Потеря дю Га чуть не убила короля. У него не было той силы характера, необходимой человеку, которого преследуют несчастья, чтобы он смог сохранять равновесие.

Через год после смерти Марии Клевской, день в день, рок отнял у Генриха лучшего друга! Миньоны пытались пробудить в нем былой интерес к нарядам и драгоценностям. Они соперничали между собой; каждый мечтал занять место первого фаворита освободившееся после гибели дю Га. Но в эти дни короля утешали только болонки.

Генрих обвинил Марго в убийстве дю Га. Его ненависть к сестре усилилась. Опасаясь, что король убьет сестру, Екатерина настояла, чтобы дочь арестовали и держали взаперти.

Королева-мать вновь приобрела полную власть над сыном, добилась от него согласия, чтобы протестанты сохранили завоеванные ими земли и крепости, получили свободу вероисповедания. Герцогу Алансонскому был обещан сказочный апанаж. Рейтарам должны были выплатить пятьсот тысяч ливров.

Екатерина Медичи льстила себя надеждой, что эти невероятные уступки спасут королевство от массового вторжения немцев. Это была иллюзия – тем более опасная, что в казне не осталось ни гроша.

Иоганн Казимир, не дождавшись химерических выплат, вновь начал враждебные действия.

Король Наваррский бежал от двора.

Генрих вовсе не разделял предубеждений матери против беарнца. Во время болезни, которая свалила его с ног после гибели своего фаворита, он сказал ему:

– Не позволь этому мерзавцу, который по иронии судьбы приходится мне родным братом, захватить корону!

Хитрый гасконец обманул всех мнимой наивностью. Он притворился будто верит, что Генрих ради закрепления мира назначит его наместником королевства, и выражал искреннее воодушевление, кичась своей удачей.

Во время травли оленя в Санлисе, решив, что охотники уже достаточно углубились в лес, он пришпорил коня и галопом помчался в Вандом. В Алансоне он подержал в крестильной купели сына своего медика-гугенота, отрекшись тем самым от католичества, к которому принадлежал после Варфоломеевской ночи. При дворе были уверены, что он примкнет к армии герцога Алансонского. Но Генрих Наваррский был дальновидней и вернулся в свое маленькое королевство, сумев добиться для него полной независимости.

Весной герцог Алансонский провел смотр своей армии, численность которой была значительной – тридцать тысяч. Когда король захотел набрать швейцарцев чтобы противостоять этим свирепым отрядам, ему отказали в ссудах.

Обескураженный молодой король Генрих III отдал всю власть матери и погрузился в мистицизм.

Екатерина решила немедленно отправиться к своему младшему сыну и любой ценой сговориться с ним.

Король согласился с матерью и на прощание сказал ей:

– Дорогая мама, ты настолько умна, что сама в состоянии разрешить все проблемы.

В подтверждение своих добрых намерений Екатерина взяла с собой дочь, чтобы Маргарита одним своим присутствием благотворно воздействовала на Алансона и Бюсси, который оказывал на Франциска большое влияние. Она отправилась в дорогу с намерением убедить сына помириться с королем и объяснить ему, сколь опасен раздор в семье для королевства. Кипучая, бьющая через край энергия вновь вернулась к королеве-матери.

Встреча состоялась в Блуа.

Герцог Алансонский был крайне обозлен. С видом победителя он изливал на мать поток ненависти, накопившейся в нем по отношению к ней за долгие годы, словно она была главой побежденного им государства.

Екатерина внимательно выслушала сына и, усмехнувшись, ответила:

– Мой сын, ты осознаешь, что ты – мятежник, восставший против своего короля? Я приехала на переговоры с тобой лишь потому, что ты – мой сын и наследник королевского престола.

– Между прочим, мадам, не забывайте, что за мной стоит мощная армия. За мной, а не за вашим любимым сыночком, – с торжеством произнес Франциск.

Огромным усилием воли Екатерина скрыла свое раздражение.

– Послушай, Франциск, я приехала, чтобы договориться с тобой, а не ссориться. Вернись в Париж и попытайся жить со своим братом в согласии.

Сын рассмеялся в лицо матери.

– Вы хотите доставить меня в Париж в качестве пленника? Не выйдет. Я бежал от вас и не жалею об этом. Мой братец уже пытался схватить меня, но его гнусный замысел окончился неудачей. Теперь он послал вас и мою дорогую сестру, единственный луч света в нашей семейке, заманить меня в свои сети.

Боже, как он был отвратителен в своем уродстве и самонадеянности. Но это был, хоть и нелюбимый, но ее сын из рода Валуа. И Екатерине необходимо было любой ценой склонить его на свою сторону.

– Ты ведешь себя, как предатель своей родины.

– Многие во Франции не считают меня предателем.

Увидев, что принц столь тверд в своей позиции, Екатерина решила любой ценой сговориться с ним о мире.

– Я знаю, что ты хочешь захватить трон. И ради этого стал на сторону гугенотов. Тебе не обмануть меня. Каковы твои предложения?

Герцог Алансонский изложил свои требования. Она ничего не отстаивала.

Стремясь примирить сыновей, королева-мать, вернувшись в Париж, потребовала уступок от любимого сына. Семейный конфликт мог иметь серьезные последствия для Короны. Под давлением матери король уступил, пожаловал брату во владение настоящее королевство: Анжу, Мен, Турень, Бери – четыре богатых провинции, где Алансон теперь мог играть в Карла Великого, поддерживая по своему усмотрению равновесие между Севером и Югом. Одновременно в Болье был подписан договор: гугеноты получили право на свободное отправление культа по всей Франции, кроме Парижа, им были отданы восемь крепостей, а также объявлялась реабилитация жертв репрессий Варфоломеевской ночи.

Генрих III пошел на компромисс по уговорам матери вопреки своим убеждениям.

Такие уступки, сделанные через четыре года после великой резни, поссорили королевскую власть с католиками и не примирили с гугенотами. Более того, поскольку король не располагал средствами, чтобы принудить ортодоксальное большинство к этим уступкам, они роковым образом ожесточили взаимную ненависть обеих партий. Раскол страны неминуемо вел к возрождению мощи крупных феодалов.

Заговорщики и на этот раз отнюдь не были удовлетворены.

Король, разоренный, молодой, неопытный, должен был заплатить из своих средств рейтарам и выплатить Иоганну Казимиру чудовищную компенсацию – двенадцать миллионов ливров. При нехватке средств в казне монарх обязывался предоставить алмазы Короны.

Заговорщики, увидев своего противника столь ослабленным и униженным, нанесли последний, самый болезненный удар – потребовали созыва Генеральных штатов в надежде, что при столкновении с возмущенным народом Генрих III будет сметен с трона.

Свое фактическое отрешение от власти Генрих принял с возмущением, слезы туманили ему глаза. Но с подписанием мира в Болье, который король назвал «миром месье», миром своего одержавшего победу брата, злоключения Генриха не закончились.

Поляки, устав ждать забывчивого властителя, выбрали нового короля – Стефана Батория из Семиградья. Генрих протестовал, требовал от папы не признавать узурпатора, но отстоять польский трон не смог.

Иоганн Казимир отказался покидать захваченные территории, пока не получит все двенадцать миллионов. Король в отчаянии отослал во Флоренцию все свои украшения, под залог которых Флорентийский банк предоставил ссуду, и в ответ на свое прошение получил от папы буллу, дозволявшую обложить налогом в сто пятьдесят тысяч ливров церковные доходы.

К счастью, волнения в Реймской области заставили пфальцграфа вернуться к себе на родину. Летом Иоганн Казимир наконец перешел в Мозель, взяв в заложники генерального интенданта финансов Бельевра как гаранта невыплаченного остатка денег!

Двух лет царствования, которого так ждала вся Франция, хватило, чтобы начать гражданскую войну, дискредитировать королевскую власть, потерять Польшу, подорвать дело Капетингов.

Короля после подписания договора в Болье замучили угрызения совести. Он осознал, что нарушил присягу хранить целостность королевства, данную при коронации. Удрученный бедами, он принял решение во что бы то ни стало сберечь от братоубийственных войн священный принцип единства страны и стать королем, деяния которого вернут былую славу и величие Франции.

Два месяца после подписания позорного мира король не желал видеться с матерью. Он не собирался прощать ей, что она вынудила его так унизиться – предпочла его интересам интересы брата, которого он ненавидел за уродство души и чрезмерные амбиции.

В конце концов мать и сын помирились, но флорентийка обнаружила в Лувре лишь жалкие остатки своего могущества.

Король оставил за матерью место в совете, но в качестве наставницы больше не воспринимал. Его Величество давал ей указания точно так же, как канцлеру или послам.

Злополучный год в жизни короля ознаменовался и другим событием, которое окончательно сформировало его позицию и его отношение к королеве-матери.

В этот год возникла Католическая лига, которая поставила своей целью объединить католиков в интересах разрешения религиозных и политических вопросов. Она выступала за восстановление единой католической веры, в защиту Римской церкви от ереси.

Святые отцы ходили по городам и весям: одни – хмурые и грозные, как пророки раннего христианства, другие – горластые, бурно жестикулирующие. Поднимаясь на церковную кафедру или на каменную тумбу на пересечении дорог, чередуя пророческие вопли и призывы, они взывали к правоверным, требуя отдать тело и душу святому делу. Простаки, вдохновленные речами святых отцов, записывались в лигу и пополняли ряды монахов.

В Париже этот энтузиазм католиков превратился в настоящий психоз. По улицам бродили кармелиты, капуцины, члены орденов Святого Франциска и Святого Доминика, разжигая народный фанатизм, хмель которого еще не улетучился со времен Варфоломеевской ночи. Речь уже шла не только о спасении религиозного единства, но и о расширении прав парижского парламента – высшей судебной инстанции Франции, обладающей правом регистрировать королевские акты, о созыве Генеральных штатов раз в три года, о восстановлении законов, какие были при первом христианском короле Хлодвиге. Лигисты убеждали, что стоит вернуть обычаи старого доброго времени и воцарится всеобщее счастье.

Лига обещала королю повиновение подданных, если он выполнит эти требования. Они стремились нарушить порядок правления, унаследованный Генрихом III от деда и отца.

На роль вождя лигеров претендовал Генрих Гиз, проявивший себя мужественным и храбрым воином в борьбе с гугенотами. Рост популярности Гиза угрожал авторитету короля.

Гизы уже тянули руки к короне. Герцог Генрих еще колебался, проявляя опасения, но его младшим братьям – импульсивному кардиналу Людовику де Гизу, герцогу Карлу Майенскому и прежде всего истинному главе семьи, их сестре Екатерине де Монпансье, уже не терпелось сместить Валуа и взойти на трон.

Эта хромая красотка когда-то была страстно влюблена в короля, в то время герцога Анжуйского. Властная, обладающая поистине мертвой хваткой, она уже была уверена, что овладела сердцем героя, когда Мария Клевская разрушила ее надежды. Дочь лютого рода, она вышла замуж за старика, герцога де Монпансье, и стала продумывать месть. С такой яростью не преследовала неверного возлюбленного даже Медея. Екатерина де Монпансье стала душой всех заговоров. По ее наущению хитроумные казуисты разработали генеалогию, где лотарингский дом по прямой ветви происходил от Карла Великого. Несколько гонцов разными дорогами были отправлены к папе, чтобы представить ему на рассмотрение этот труд. Один из гонцов попал в засаду, и король не без изумления узнал о мечтаниях своих добрых кузенов.

Генрих III пока не был в состоянии одним ударом разбить обе теснившие его партии, и поэтому решил натравить их друг на друга.

Реализация этого плана требовала нейтралитета герцога Алансонского, по последнему договору ставшего герцогом Анжуйским.

Королева-мать, которой не терпелось вернуть милость короля, поехала к младшему сыну в его замок в Сомюре, где Франциск отмечал свою победу разнузданными оргиями. Она показала наследнику королевского престола генеалогию Гизов, напугав возможностью потерять наследство.

Проливая слезы умиления, Екатерина Медичи бросила братьев в объятия друг друга.

Теперь ее любимый Генрих имел возможность действовать.

Он признал лигу и обещал назначить ей главу. Весь двор ожидал услышать имя герцога де Гиза, но король неожиданно объявил себя главой лиги. Одураченные католики растерялись, и Генрих почувствовал себя достаточно сильным, чтобы созвать Генеральные штаты.

6 декабря 1576 года король торжественно вступил в большой зал замка в Блуа, где его стоя ждали представители трех сословий нации. В десяти шагах перед Его Величеством шли приставы в камзолах с геральдическими лилиями и с булавами на плечах, потом камергеры, обер-шталмейстер, канцлер Франции Бираг в длинном черном платье и четырехугольной шапочке. Четверо дворян несли балдахин, под которым шествовал суверен в мантии фиолетового бархата, расшитой золотыми лилиями и наброшенной поверх белого атласного камзола. За ним следовали три королевы, наследник престола, принцы крови, пэры Франции, высокопоставленные сановники Короны. Сиятельное общество заняло свои места согласно вековому церемониалу, и сессию объявили открытой.

Генрих надеялся, что ему будет несложно добиться своего от католической ассамблеи, поскольку протестанты, уязвленные королевским признанием лиги и возвращением престолонаследника ко двору, отказались присылать своих представителей. Но партия Гизов на этот раз гораздо меньше стремилась подавить ересь, нежели насолить королю.

Через три дня после торжественного открытия заседаний лига раскрыла свои карты. Один из ее делегатов предложил Штатам назначить постоянную комиссию, решения которой имели бы силу закона и без королевской санкции, что означало отменить власть монарха.

Депутаты от народа разгадали ловушку, и благодаря их отчаянному сопротивлению эта мошенническая революция была подавлена. Используя преимущество, Генрих немедленно потребовал от трех сословий проголосовать за восстановление религиозного единства страны, то есть за отмену опасных уступок реформатам.

Дворянство, духовенство, третье сословие – все поддержали короля, причем оговаривали, что это решение не подразумевает желания вступать в войну с реформатами.

Генрих, надеясь предупредить новый конфликт, отправил посла к королю Наваррскому. Беарнец был слишком умен и объективен, чтобы не понимать правоту короля. Сохранить мир, не урезав некоторые статьи договора в Болье, невозможно.

К сожалению, если Генрих III не был полновластным владыкой католиков, то и Генрих Наваррский уже не обладал единоличной властью над протестантами. Если одному мешали интриги Генриха де Гиза и его семейства, то другому – узколобый фанатик принц Генрих де Конде, всегда готовый схватиться за оружие.

Принц де Конде испытывал к королю застарелую ненависть, которую только усилила смерть жены, красавицы Марии Киевской. Пасторы одобряли его упорство. Они обязали короля Наваррского возобновить гражданскую войну.

Пылкий гугенот Агриппа д’Обиньи пробрался в замок Блуа и предложил месье вновь возглавить повстанцев. К счастью, наследник престола не согласился.

Кальвинисты перешли в наступление.

Король потребовал от Штатов денег, чтобы можно было набрать армию и оказать сопротивление. Не смущаясь отсутствием логики в своих действиях, депутаты-лигисты воспользовались случаем унизить суверена. Они отказали в субсидиях.

Генрих предложил финансировать войну из собственных средств, заложив королевский домен. И снова получил отказ.

Выйдя из себя, король не смог сдержать ярости.

– Это же предел злобности! Они не дают мне своего и не разрешают взять мое!

Победу Генриху III обеспечили королева Англии, немецкие курфюрсты, короли Швеции и Дании, сформировав Протестантскую лигу, вступившую в союз с Реформатской конфедерацией. Лояльные католики сразу же вновь сплотились вокруг трона, король обрел свободу действий.

Напряженные дебаты, от которых зависело будущее страны, проходили в атмосфере, какой не знали в самые безумные времена ни Вавилон, ни Древний Рим, ни Византия. Под сводами чудесного замка миньоны, благородные дамы, принцы и фрейлины веселились в роскошной обстановке, где хватало и драк, и убийств.

Буря экстравагантности сотрясала двор.

В жестокой битве, которую вел Генрих, он порой нуждался в разрядке и развлечениях. Его часто посещали воспоминания об Италии. Вспомнив великолепных Джелози, которым аплодировала венецианская публика, он пригласил их труппу в Блуа, чтобы восхищать и веселить делегатов в перерывах между заседаниями. По дороге комедиантов захватил в плен протестантский отряд, и королю пришлось платить выкуп. Спектакль, данный в Блуа, знаменовал появление итальянской комедии во Франции.

Генрих отметил приезд любимых артистов большим костюмированным балом.

В решении всех вопросов король проявлял большую зоркость. Решив приструнить протестантов, он старался в то же время не очень угнетать их. По его совету Штаты отправили к королю Наваррскому новое мирное посольство. Успеха оно не добилось. После этого Генрих начал настоящую подготовку к войне.

Как вооружаться, когда в казне ни су? Король предпринял порчу монеты.

Королева-мать не одобряла стратегии сына. На заседании Штатов она была противницей голосования за единство, поощряла оппозицию. Генрих не упускал ни одного повода публично воздать ей почести и… продолжал идти своим путем.

Пробил решающий час для судьбы королевства. И Генрих не упустил его. Он распустил Штаты и сразу бросил на гугенотов две армии. Первая была доверена герцогу де Майенну, брату Генриха Гиза, вторая… Гений рода Медичи послал королю озарение. Прекрасный актер, Генрих вызвал брата, обнял его и стал умолять спасти их наследие: принять на себя руководство военными операциями вкупе с постом наместника королевства.

Раздувшись от тщеславия, месье ни на минуту не поколебался идти воевать с людьми, всего год назад рисковавшими жизнью у него на службе. В сопровождении неразлучного Бюсси, подвиги которого наводили ужас на все окрестности, он спустился к югу вдоль Луары. Одержав победу при Ла-Шарите, он захватил протестантский город Иссуар, где озверение солдат быстро превратило простой грабеж в резню. Всю ночь Франциск тешил свои садистские наклонности, наблюдал, как его вояки методично, словно скот на бойне, перерезали три тысячи человек. Глупец не понимал, что теряет свою популярность, честь и шансы претендента на престол.

Грозный альянс «политиков» и протестантов был разрушен навсегда.

Возликовав по поводу такого успеха, Генрих принял брата как спасителя и устроил в его честь под сенью Плессиле-Тур необыкновенный пир, где никто из гостей не был одет в соответствии со своим полом. Все костюмы были зеленого цвета – цвета дураков. Эта оргия, обошедшаяся более чем в шестьдесят тысяч ливров, произвела фурор.

Королева-мать решила поступить более разумно. Воспрянув духом, что дети помирились, она решила подорвать влияние миньонов, с которыми связывала немилость Генриха к своей особе.

Екатерина Медичи пригласила сыновей на ужин в свой замок в Шенонсо.

В великолепном, сдержанно освещенном парке были расставлены огромные столы. Во главе центрального стола сидел Генрих в женском платье из дамаста. Вдоль корсажа, форму которому придавала серебряная корсетная пластинка, мерцал Млечный Путь из драгоценных камней. Уши короля оттягивали серьги с изумрудами, а в волосах, окрашенных фиолетовой пудрой, сверкали похожие на светляков курбункулы.

Места по бокам от короля заняли: Екатерина, выглядевшая в своем неизменно черном платье ласковой матушкой, королева Луиза, одетая, как всегда, чересчур просто, Маргарита, лицо которой освещала загадочная улыбка, и, наконец, герцог Анжуйский, осыпанные каменьями одежды которого делали его безобразное лицо еще более отталкивающим.

Глаза короля почти не задерживались на своем семействе, зато с нежной снисходительностью ласкали фаворитов. Сотни прелестных женщин выходили из себя, не в силах овладеть вниманием повелителя.

За столом прислуживали амазонки из «летучего эскадрона».

Мадемуазель де Роанн, прелестное юное создание, поднесла королю вазочку с конфитюром. Его Величество поднял глаза, и за столом воцарилось глубокое молчание. Больше никто не думал об увеселениях. Шла другая игра, куда более серьезная. Сложит ли Нарцисс оружие, сдавшись Венере? Отдаст ли он снова власть в руки матери?

По лицу Генриха скользнула смутная насмешливая улыбка, и он отвернулся. Екатерина не смогла сдержать вздох ярости. Месье – вздох облегчения.

В конце ужина разразились сатурналии. Из всех древесных кущ выскочили нимфы без покрывал. Фавны бросились на них, и до рассвета на равных безумствовали сторонники обоих Эросов.

Чиновникам короны, на которых были возложены расходы за это галантное празднество, оно обошлось в двести тысяч ливров за счет налогоплательщиков.

Тем временем католические партии одерживали победу за победой. В то время как войска герцога Анжуйского утвердили власть короля по всей долине Луары, герцог Майеннский завоевал Пуату и взял Бруаж. Лига уже объявила, что грядет истребление протестантов, но король этого не захотел. Прибыв в Пуатье, он, ко всеобщему изумлению, остановил военные действия и велел своим послам как можно скорее созвать мирную конференцию в Бержераке. По его представлениям, поражение подданных должно было всего лишь вразумить их.

Находясь между двух огней – лигистов, жаждущих крови, и протестантов, упорствующих в своей непримиримости, Генрих смело избрал терпимость и силой навязал ее обеим крайним группировкам, равно озлобившимся на него. Через несколько недель переговоров, ведущихся по прямому указанию суверена, Бержеракский договор, наконец, перечеркнул гибельный пакт в Болье.

Король не побоялся провозгласить о своей приверженности к либерализму, в то время совершенно непопулярному. Протестанты утратили преимущества, данные им предыдущим эдиктом и порождавшие конфликт. Полную свободу совести им гарантировали, но богослужение разрешалось проводить только в предместьях города. Занятые до войны крепости были им оставлены, чтобы они могли защищаться от агрессии католиков.

В своей партии только Генрих Наваррский ясно осознал значение этой политики умиротворения. Заставить реформатов принять ее ему удалось только ценой разрыва с крайними радикалами, и сам Агриппа, лучший его друг и любимый поэт, перестал общаться с ним. В периоды смятений попытка умерить страсти – дело самое опасное и жестокое.

Генрих не считал свою задачу выполненной. Как только 17 сентября 1577 года мир был подписан, он приказал ни много ни мало распустить Католическую лигу и Протестантскую конфедерацию. Двор опешил от такой смелости. Екатерина Медичи первой ждала всеобщего взрыва, который сметет трон, но ничего подобного не произошло. Затаив ярость, фанатики подчинились, и победоносный Генрих с гордостью заявил:

– «Мир короля» установлен!..

Он гордился делом своих рук и ума. За пятнадцать месяцев благодаря собственной проницательности и гибкости он вернул власти монарха авторитет, спас единство страны, обуздал Гизов, установил внутренний мир в своем королевстве, которому должен был радоваться каждый француз. Если бы в этот момент король нашел в своем народе хоть малую толику воли и патриотизма, гибельная эпоха гражданских войн закончилась бы навсегда.

4. Крах последних надежд

Решительные действия Генриха III коснулись и королевы-матери. Ей было предложено либо изменить свою позицию, либо отказаться от участия в управлении государством.

Екатерина испытывала отчаяние от того, что король снова оказался под влиянием своих фаворитов; он вторично распорядился о том, чтобы официальные депеши попадали только в его и их руки. Это крайне уязвило Екатерину; неведение было непереносимо для нее, привыкшей быть в курсе всех дел в государстве. Карл никогда не игнорировал мать так оскорбительно для ее самолюбия, как Генрих; вспоминая о своих замыслах и мечтах, связанных со своим самым любимым чадом, о том, как она помогала ему, устраняя его врагов и оберегая от недоброжелателей, Екатерина не смогла сдержать обиды и заплакала.

Она задумалась: неужели она теряет свои способности из-за стремительно надвигающейся старости? Она сильно располнела, стала с трудом двигаться, зимой и осенью обострялся ревматизм. Нужно смотреть правде в глаза! Конечно, очень трудно вписаться в компанию веселых и задиристых друзей сына, но ведь ее советы могут стать для короля бесценными.

Екатерина поглядела в зеркало. В ее глазах по-прежнему горел огонь решимости, присущий лишь избранным, людям способным управлять событиями и творить историю. Она знала, что этот огонь погасить невозможно. Отказаться от участия в государственных делах она не имела права по соображениям этическим, а еще потому, что не мыслила себя вне этих забот. Вскоре сын предложил матери занять место королевского министра и целиком подчиняться приказам короля.

Королева-мать уступила сыну, более всего желая утверждения его на престоле. Обремененная годами и физическими недугами она должна была вынести и это испытание.

Дети, от которых после гибели мужа зависела ее власть, оказались предателями. Она осознала тот факт, что власть – самая ценная и необходимая вещь на свете для таких людей, как она, – достается нелегко, но самое трудное, это удержать власть, а удержать ее необходимо ради самого же Генриха.

Младший сын, которым она манкировала в прошлом, считая его незначительной фигурой, начал доставлять и ей, и Генриху неприятности; он оказался ненадежным, тщеславным, мечтающем о троне. Если он станет королем Франции, им будет нелегко управлять, скорее всего, даже невозможно. Маргарита также склонна к предательству против короля и матери. Теперь и ее любимый Генрих разорвал союз с матерью, променял ее на компанию фаворитов, которых называет проводниками смелой политики.

Екатерина женила Виллекье на фрейлине из «летучего эскадрона», но с другими, более женственными миньонами, этот прием не удался.

Исполняя обязанности министра, Екатерина покинула королевский дворец. Руджиери ей предсказал, что она умрет близ Сен-Жермена, и она покинула Тюильри и перебралась в новый роскошный особняк на улице Кокийер, где вечерами, взобравшись по лестнице в свою обсерваторию, утруждала глаза за изучением расположения звезд. Каждый день она являлась к сыну, но только в гости или на аудиенцию.

Генрих ввел пышный церемониал почитания короля как центра всей социальной жизни при дворе и в королевстве. Екатерина часто присутствовала при утонченном утреннем ритуале одевания короля, когда парфюмеры, чулочники, портные, массажисты, слуги всех рангов изощрялись над августейшей особой, вверенной их талантам. Во время подравнивания усов или надевания серег и колец Генрих давал аудиенцию, одаривал милостями, ни на миг не переставая быть королем, даже с матерью, словно она была одной из его подданных.

После окончания интимных услуг и одевания Его Величество отправлялся в Королевский совет. Роль министров он урезал: они спорили до хрипоты друг с другом, выдвигали идеи, а решения принимал отныне только король. Очень часто он пренебрегал всеми высказанными мнениями, отчего Екатерина Медичи стонала и отчаивалась.

По окончании мессы Генрих занимался любимыми делами: созывал портных и разрабатывал вместе с ними эскизы костюмов или предавался изучению наук и почитанию искусства.

В отдельные дни на короля накатывал лихорадочный мистицизм. Набожный до суеверия, он страдал, что живет не так, как следует настоящему христианину, негодовал по поводу собственных слабостей. Тоска по чистой жизни, желание унизить себя бросали его в объятия Господа, и удивленный народ видел миньонов и своего странного монарха, шествующих босыми в грубых балахонах по улицам Парижа.

Возвращаясь из таких вылазок, король вновь брался за работу – шел в Деловой совет или Совет сторон, диктовал документы, подписывал их, встречался с дипломатами.

После ужина открывались гостиные и начиналась феерия приемов с фривольными остротами и галантными интригами. Джелози, теперь живущие в Париже, играли сцены из комедии дель арте. Ронсар, Баиф, Дора читали свои последние произведения. Неистовствовали скрипки, гости танцевали бранль или гальярду.

Генрих под дразнивал красавиц, хвалил сонеты, задавал ученым затруднительные вопросы.

Екатерина издалека приглядывала за сыном. Часто он исчезал, чтобы поработать над какой-нибудь срочной депешей вместе с личным секретарем – неутомимым Вильруа.

В полночь Его Величество возвращался в свои апартаменты. Всем гостям надлежало сделать реверанс перед его кроватью. Пол в опочивальне короля был к этому часу покрыт толстым ковром из лепестков свежих роз, фиалок, гвоздик и лилий, в курильницах дымился фимиам. Ученый цирюльник покрывал лицо короля розовым кремом и накладывал полотняную маску для защиты этого шедевра косметики. Драгоценные руки омывались миндальным маслом и потом исчезали в непромокаемых перчатках. Благоухающий ночник заменял факелы, первый камердинер укладывался поперек двери. На своем ложе, опрысканном кориандром, ладаном и корицей, Генрих III пытался заснуть, грезя о блаженных временах, когда народы славили государей за то, что те были возлюбленными Красоты. Часто перед сном он велел прочесть себе главу из «Государя» Макиавелли.

Наблюдая за звездами и анализируя в тишине ночи изменившееся отношение к ней сына, Екатерина убеждала себя, что ей нужно не отчаиваться, а преодолевать это равнодушие, неизбежно сопровождающее процесс старения родителей.

Оглядываясь назад, она видела в прошлом только войны – кровопролитные религиозные войны, сопровождавшиеся яростными вспышками насилия. Напряженные мирные паузы продолжались совсем недолго. Тем не менее многое в правлении сына нравилось Екатерине: Франция на какое-то время перевела дух. Но сердцем матери она чувствовала, что опасная гроза вот-вот прервет это затишье.

Функции королевского министра сами по себе требовали больших моральных и физических усилий, но в лице короля мать не обрела ни союзника, ни доброго любящего сына. Сложность отношений между ними объяснялась сходством их характеров: чувствительность, обидчивость и злопамятность были присущи им обоим. Но наряду с этими чертами Екатерина была самокритична и никогда не пренебрегала разумными советами. Поэтому ее удручало упорное нежелание короля прислушиваться к ней. Она настойчиво предостерегала сына не приближать ко двору случайных людей, но, зная его характер, была предельно осторожна в критике монаршей политики. Часто, как бы случайно, она обращала внимание на аналогичные ситуации в прошлом и подыскивала подходящие примеры из своей практики. Но эти ее хитрости не имели успеха. Расположением Генриха пользовались миньоны. Сменяя один другого, эти красивые молодые дворяне имели очень большое влияние при дворе. Король полагался на них во всем, даже в контроле за деятельностью королевы-матери, доверие к которой после подписания мира в Болье было подорвано. Он направлял миньонов с ответственными поручениями, не полагаясь на мать, волнения которой были связаны в основном именно с милашками: они прогуливались по дворцовому парку, присутствовали везде, давали советы королю, настраивали его против матери. Уведомленная об этих поступках сына и его ближайшего окружения, расстроенная Екатерина не позволяла себе нарушать его приказов и подвергать критике его фаворитов. Она, как всегда, терпеливо выжидала, чтобы дождаться момента и устранить своих недоброжелателей.

Ей не пришлось ждать долго, ибо фаворитам за нее отомстили другие.

Почти каждый день на улицах Парижа происходили дуэли. Путники чувствовали себя на дорогах в гораздо меньшей безопасности, чем несколько лет назад. Еда дорожала, человеческая жизнь дешевела, вернее сказать, совсем обесценилась. Екатерина с тревогой замечала, что люди совсем перестали ценить свою жизнь.

В Богоявление в Лувре появился Бюсси в сопровождении дюжины пажей в ливреях из золотых парчовых тканей, в то время как его костюм был чрезвычайно простым.

– Когда слуги одеваются как дворяне, – заявил он, указывая на ослепительное оперение миньонов, – дворянам остается только одеваться как слугам!

Один из миньонов Филибер де Грамон принял вызов. Обычно дуэлянты приводили с собой двух-трех секундантов. На этот раз каждого сопровождало триста друзей.

Губернатор Парижа был вынужден применить военную силу, чтобы не допустить сражения на улицах столицы. Через несколько дней милашки под предводительством Грамона попытались взять штурмом дом Бюсси. Безрезультатно!..

Король приказал противникам немедленно примириться.

В этот же вечер во дворце состоялся большой бал. Бюсси снова нанес оскорбление миньонам. Любимцы короля Келюс, Можирон, Ливаро ждали его на выходе, чтобы разрубить на куски. Фанфарон в последний момент улизнул, воспользовавшись одним из запасных выходов во дворце. Король приказал немедленно отправить Бюсси в изгнание. Через два дня наследник престола дерзко привел своего друга во дворец на очередной бал.

Король, выйдя из себя, запер своего брата и сестру в их апартаментах и приказал арестовать Бюсси. Неустрашимый бретер и в этот раз ускользнул из рук лучников и организовал побег месье, вместе с которым бежал в Анжу, во владения престолонаследника, недавно пожалованные ему королем.

В Париже началась большая паника. Не начнет ли герцог Анжуйский новую гражданскую войну? Королева-мать, по своему обычаю, отправилась за младшим сыном. Лишившись свободы действий и защиты от клеветы и доносов со стороны соглядатаев любимого Генриха, Екатерина не сдавалась, переживая за судьбу Франции и жизнь короля, не выпускала из поля зрения наиболее важные государственные дела и, насколько ей позволяли силы, преданно служила французскому королевскому дому.

Герцог Анжуйский принял мать очень плохо и беззастенчиво начал ей угрожать. Так как скорое получение короны было для него маловероятным, он жаждал немедленного захвата неограниченной власти и удовлетворения своих корыстных интересов. Его уже не устраивали недавно дарованные ему обширные владения. Он жаждал добиться не меньшей власти, чем была у его старшего брата. Поэтому зов нидерландских протестантов о помощи был воспринят им положительно. Нидерланды буквально заворожили его. Он решительно заявил матери, что начинает набирать войска и поведет их в Нидерланды.

Екатерина пришла в ужас от одной мысли, что этот полусумасшедший человек может снова разрушить хрупкий внутренний мир во Франции.

Помимо нерешенных внутриполитических проблем, державших Францию в состоянии гражданской войны, в стране по-прежнему оставалась опасность втягивания в войну с соседними государствами. На восточной границе королевства, в Нидерландах, не прекращалась национально-освободительная война с Испанией. Раздираемая религиозно-политическими разногласиями, Франция являлась объектом пристального внимания со стороны как нидерландских протестантов, так и испанских католиков. От французского короля одни ожидали поддержки, другие, если не участия, то невмешательства. Вмешаться в нидерландские дела означало на тот момент вызвать ответный удар со стороны Испании. Посол Филиппа II заявил в Лувре, что если французские войска войдут во Фландрию, то испанский король немедленно вступит на французскую землю. Последствия этого для Франции было нетрудно представить. Королева-мать всячески пыталась предупредить катастрофу. Она убеждала Франциска отказаться от поддержки нидерландских протестантов. Но младший сын был непреклонен. Он испытывал удовольствие от осознания своего превосходства над матерью в этом споре.

Но Екатерина была и умнее, и хитрее своего недальновидного сына. Она пошла значительно дальше его сиюминутных амбиций, заявив, что немедленно возобновляет переговоры между будущим великим завоевателем и королевой Англии. Ослепленный месбе уже видел себя повелителем Великобритании и Нидерландов. Он больше и не думал тревожить своего брата.

Зато об этом сразу же позаботились другие.

Герцог Генрих де Гиз поспешил воспользоваться раздором в королевской семье. Он организовал шумный въезд в Париж в окружении когорты молодых бахвалов. Во главе с герцогом они ходили по Парижу, выражали сочувствие страдающим от голода людям, подавали щедрую милостыню.

Бедняки кричали:

– Да сохранит Господь великого герцога де Гиза!

Ранним утром на Конном рынке, близ Бастилии, фавориты короля Келюс, Можирон и Ливаро сошлись в схватке со ставленниками лотарингцев, которые прокричали оскорбительные замечания в адрес милашек. Миньоны приняли обидчиков за парижских простолюдинов и решили проигнорировать грубые выпады, поскольку привыкли к подобным дерзостям. За первым оскорблением последовали другие; милашки поняли, что имеют дело со знатными людьми, и уже не могли молча сносить брань. Один из людей Гиза приблизился к ним со шпагой в руке.

– Не слишком ли вы женственны для схватки? – насмешливо спросил он.

Услышав эти слова, Ливаро, умелый фехтовальщик, выхватил шпагу из ножен, и схватка началась. Дуэль была отчаянной. Поняв, что они сражаются за свою жизнь, милашки отбросили женственные манеры и продемонстрировали блестящее владение оружием, но силы были слишком неравные, убийц было значительно больше. Можирон погиб на месте; Ливаро боролся за жизнь и победил; Келюс – любимец Генриха, получил девятнадцать ударов шпагой.

При каждом новом ранении фаворит кричал:

– Да здравствует король!

Еще дышащего его перенесли во дворец, где молодой организм тридцать три дня боролся со смертью. Генрих нежно и трепетно ухаживал за своим другом, обещал хирургам сто тысяч экю, если они спасут Келюса.

Келюс перешел из этого мира в мир иной с теми же словами на устах. Собрав последние силы, он, прощаясь с жизнью, с великим сожалением крикнул:

– О, мой король, мой король!

Через несколько недель убийцами, нанятыми Гизами, были заколоты еще несколько милашек короля.

Скорбь Генриха была безграничной. Он заказал для своих фаворитов великолепные надгробия, на которых установил их мраморные изваяния. С отрезанными прядями волос Келюса и Можирона он никогда не расставался. И утром и вечером, молясь, всегда просил Бога и за души своих друзей.

Парижский люд, сотворивший себе кумира в лице Генриха де Гиза, очень дурно отнесся к этому культу памяти.

Королева-мать надеялась воспользоваться новым кризисом, который переживал сын, и вернуть утраченные позиции.

В один из дней сын сам неожиданно явился во дворец матери. Его лицо было бледным. Он прижался к ней, как в детстве, и разрыдался. Оплакивая своего друга, король поклялся отомстить человеку, который организовал это чудовищное убийство. Екатерина испугалась за жизнь сына и умоляла его никогда не произносить угрозы вслух.

– Генрих, умоляю, гони от себя мысль, что за всем этим стоит герцог Гиз. Если считаешь необходимым, казни настоящих убийц. Но самого Гиза не трогай. И никому никогда не говори о том, что ты хочешь сделать с этим человеком.

– Значит, я должен спокойно стоять в стороне и смотреть, как среди бела дня убивают моих верных друзей?

– Мой любимый сын, страх за твою жизнь заставляет меня умолять тебя о молчании. Запомни, заговоры против сильных мира сего должны быть самой строжайшей государственной тайной.

– Матушка, я клянусь вам в том, что никогда, пусть мне это будет стоить жизни, не прощу человека, повинного в этом злодеянии. Он тоже умрет насильственной смертью.

– Генрих, – взмолилась Екатерина, которую охватил страх за жизнь сына, – вспомни, кто этот человек. Его боготворят французы, он – кумир Парижа. Держи свои мысли при себе. И никогда не забывай, что мы с тобой единое целое.

– Мама, ты – самая мудрая королева на свете. Без тебя я бы никогда не стал королем.

В глазах Екатерины появились слезы. Она переживала один из самых счастливых моментов в своей трудной жизни.

Флорентийка вновь попыталась вернуться к своей истинной роли правительницы. Она вручила Генриху в письменном виде советы – настоящий учебник королевского ремесла, в котором не было забыто ничего: от способа ведения самых важных дел до гигиены духа. Однако Генрих уже не принимал никакой опеки. Он мог только снисходительно выслушать добрые советы, но более не поддавался слепо чьему-либо влиянию.

Убийство лучших друзей неопровержимо показало ему, что худший его враг – это ультракатолическая партия, которая поддерживает тайные связи с Испанией. Опираясь лишь на собственные силы, Гиз не мог искоренить род Валуа. Он стал ставленником Филиппа II и принял от него крупные субсидии. Теперь являясь одним из множества агентов испанского короля, Гиз вносил свою лепту в запутывание всего мира в сети Габсбургов. Авторитет герцога де Гиза был очень велик: многие знатные дворяне поддерживали лотарингское семейство. Теперь одна из главных забот короля состояла в том, чтобы вернуть дворянство к исполнению основного долга знати – защите монархии.

Для объединения заблудших дворян, отвернувшихся от своего государя, требовалось новое знамя. Престиж ордена Святого Михаила, наследия французского короля Людовика XI, погубил тот факт, что в нем оказалось слишком много народу.

Генрих решил собрать элиту французских сеньоров в новый орден, который он учредит сам. Он с особым старанием составил присягу на верность, которую они будут обязаны принести ему. Значение, которое дворяне стали придавать ордену Святого Духа, и соперничество в связи с ежегодными новыми посвящениями показали королю, что его расчет был верным.

Оставалось упрочить мир между французами.

Королева-мать отправилась по провинциям, проповедуя терпимость и патриотизм. К ней присоединилась и ее дочь Маргарита.

Как и в прежние времена, Екатерина Медичи использовала оправдавший себя прием личных контактов и торжественнопраздничных встреч.

– Милостью Божьей король желает положить конец гражданской войне и дать мир своим подданным, – не переставая, повторяла она в южных землях Франции.

Красноречие королевы-матери воспринималось с пониманием до тех пор, пока разговор не заходил о возвращении занятых гугенотами крепостей. Она пыталась приблизить и усмирить гугенотов приглашениями ко двору на традиционные балы, где главная роль отводилась Маргарите Валуа, королеве Наваррской. Молодая женщина славилась своим остроумием и ораторских даром, а главное – хотела помочь матери.

Екатерина Медичи была неутомимой в желании добиться прекращения конфликтов в Южной Франции. Во время встречи с гугенотами в Нераке дискуссии оказались настолько острыми и продолжительными, что советники королевы-матери буквально падали от усталости, даже выносливый епископ Монлюк чувствовал себя плохо. Но Екатерина Медичи не сдавалась. Она добилась от гугенотов согласия вернуть королю ряд крепостей.

За год королева-мать посетила более десяти городов. Результатами этой деятельности стали соглашения с гугенотами и католиками, с провинциальными парламентами и губернаторами, духовенством и знатью – со всеми, кто желал установления мира. Среди влиятельных особ, с кем она вела переговоры, были Генрих Наваррский и командующий армией гугенотов Дамвиль, сын Анна де Монморанси. Помимо этого, Екатерина Медичи установила контроль за поступающей на юг корреспонденцией: ее доверенные люди останавливали курьеров и вскрывали депеши. Таким образом она узнала, что мозговые центры, направляющие гугенотские выступления, находятся в Нормандии и Бургундии и что испанцы плетут интриги в Париже, желая осложнить обстановку. Не было ни дня, ни ночи, чтобы королева-мать не думала о необходимых средствах для усмирения недовольных политикой короля.

Знакомство с обстановкой на местах побудило королеву-мать обратить внимание короля на налоговую политику. Она справедливо считала, что налоговый гнет создает благоприятную обстановку для активного участия подданных в политических конфликтах. В своих донесениях в Париж, сообщая о требованиях провинциальных собраний сословий снизить налоги, она призывала короля сократить поборы вполовину.

На протяжении шестнадцати месяцев в Париж ежедневно направлялись отчеты о каждом шаге посольства королевы-матери. Она сообщала обо всех своих переговорах в лицах, не скупясь на краски, представляла каждого собеседника. Эти послания были не столько депешами королевского министра, сколько письмами к сыну с выражением беспокойства обо всех делах в королевстве. Медичи не позволяла себе жаловаться на трудности и на нездоровье, хотя годы и болезни делали длительное путешествие нелегким испытанием для нее. Невралгия, перешедшая в ишиас, вынудила Екатерину пересесть с лошади на маленького мула, при этом она не стеснялась комизма своего положения.

– Как бы смеялся Генрих, увидев меня на муле, – говорила она дочери.

Полуторагодовое посольство Медичи по Франции было достаточно успешным: страна жила в мире, удалось удержать сыновей от столкновения и вмешательства в испано-нидерландскую войну. Красноречие, умение убедить, говорить с достоинством, по-королевски возымели свое действие. Екатерину Медичи встречали с благодарностью за стремление умиротворить французские земли. Миссия королевы-матери была по достоинству оценена даже иноземными послами. Венецианский поверенный в делах называл королеву-мать неутомимой и способной взять на себя большой труд помогать королю управлять таким темпераментным народом, как французы. Успешная деятельность матери в провинциях Южной Франции давала Генриху III возможность заниматься важными государственными делами. Однако ее рекомендации оказались невыполненными. Финансовое положение королевства было таково, что король не смог снизить налоги, наоборот, даже их повысил.

Достигнув договоренности с гугенотами Южной Франции, Екатерина Медичи вскоре узнала, что ее младший сын Франциск, предавшийся сладким мечтам об английской короне, получив отказ королевы Англии вступить с ним в брак, снова оказался не у дел и в поисках счастья и славы собирался принять участие в испано-нидерландской войне.

Весть о планах сына застала королеву в пути, когда она возвращалась после поездки в Лангедок. Вопреки своему обещанию герцог Анжуйский не встретил ее в Орлеане, и, обеспокоенная этим, едва добравшись до Парижа, Екатерина Медичи снова отправилась в путь – на этот раз в Нормандию. Встреча с Франциском убедила ее в хрупкости соглашений, с таким трудом добытых в результате длительной поездки по Франции. Герцог Анжуйский разрушил этот мир, его амбиции не знали предела. Вступая в опасную игру, он должен был подчиняться ее законам и подписал секретное соглашение с губернатором города Камбре, по которому вступал во владение этим имперским городом Фландрии, находившимся в полной зависимости от испанской короны. Герцог Анжуйский не отдавал себе отчета в последствиях этого безумного шага.

На прощание, осознав бесполезность переубедить сына отказаться от своих планов, Екатерина предостерегла его:

– Вы взяли на себя слишком большие обязательства в отношении Нидерландов, но, к моему сожалению, вы пойдете без нас по этому пути. И не забывайте, что вы брат короля и обязаны ему повиноваться. Вы должны предпочесть общее благо королевства, которое есть наследство ваших предшественников и которого вы являетесь наследником, перед другими важными делами, ваше происхождение обязывает вашу честь.

Нормандия преподнесла Екатерине Медичи еще один удар: собрание сословий провинции отказалось дать согласие на взимание новых налогов; кроме того, нормандские католики с целью обретения автономии Нормандии вознамерились объединиться с гугенотами и просить помощи за границей.

Франции угрожал новый взрыв гражданской войны.

Королева-мать предпринимала все, что было в ее силах: возобновились придворные балы и встречи, куда приглашались представители противоборствующих партий. Но все ее попытки не приносили желаемых результатов. Особенно трудно было примирить сыновей. В испано-нидерландской войне Генрих III занимал происпанскую позицию, Франциск поддерживал нидерландских протестантов. Будучи посредницей между ними, она призывала сыновей к подписанию нового соглашения о свободе вероисповедания и амнистии осужденных за веру и предлагала свою помощь. Одновременно с этим Екатерина Медичи вела переговоры с Генрихом Наваррским. С юга Франции снова приходили тревожные вести о подготовке короля Наварры к войне.

«Я не могу поверить, что выходец из такой знатной семьи, как Бурбон, желает стать вождем воров и убийц», – обращалась она в своем письме к зятю.

За десятилетие, прошедшее после Варфоломеевской ночи, французская матрона прочно завоевала славу благоразумной миротворицы.

На протяжении почти двадцати лет подвергавшиеся серьезным испытаниям франко-нидерландские отношения вступали в новую стадию, неблагоприятную для Франции. Многолетняя надежда нидерландских протестантов на помощь французского короля обернулась всего лишь незначительной поддержкой со стороны герцога Анжуйского. Младший Валуа стал терять свой авторитет во Фландрии. В нем теперь видели всего лишь католика и беспомощного француза. Генеральные штаты Нидерландов отказались пожаловать ему субсидии. Посланные Екатериной Медичи войска не были допущены в Антверпен. Филипп II противопоставил сладким посулам герцога Анжуйского карательную армию. Город покрылся баррикадами, а принц Оранский просил помощи у Генриха Наваррского. Это означало провал нидерландской кампании. Младший Валуа решил предоставить фламандцам возможность позаботиться о себе самом. Теперь он убеждал себя в том, что он уже заслужил лавры великого полководца и может этим довольствоваться.

Герцог Анжуйский вернулся во Францию.

В разных концах королевства начали вспыхивать бунты.

Отношения между матерью и ее старшим сыном Генрихом вновь обострились.

Король по-прежнему доверял только миньонам. Когда в бюджете не хватало денег, Генрих без зазрения совести урезал долю королевы-матери, чтобы не сокращать расходы для своих друзей. После создания ордена Святого Духа Генрих III терпеливо и тщательно подбирал себе слуг, которые бы, получив власть только по его воле, не поддались бы искушению пойти на службу к заговорщикам.

Д’Эпернон выказал качества настоящего первого министра с глубоким пониманием государственных задач и смелыми взглядами, энергичного, реально мыслящего, умело сочетающего силу и хитрость. Именно он, решив, что его господин имеет слишком слабую защиту, набрал сорок пять молодцов, в основном, как и он, гасконцев, составив из них личную гвардию Его Величества. Эти грубые, преданные и воинственные дворяне никогда не покидали особу короля. Их капитан Луаньяк подчинялся только монарху. Как настоящие молосские псы они несли охрану своего суверена, в чем король так нуждался ввиду сложных отношений со сторонниками клана Гизов, который под руководством герцогини де Монпансье плел хитроумную паутину заговоров.

Под прикрытием живой стены из сорока пяти бесстрашных гасконцев король мог править спокойнее.

Королю непрестанно приходилось укреплять свой шаткий трон, хранить который было его обязанностью. Увы, этому трону не хватало главной опоры – наследника. Неопределенный характер будущего создавал в стране нервное возбуждение, порождавшее заговоры. Если бы родился дофин, месье утратил бы свою вредоносную мощь, Гизы опустились до уровня мелких интриганов, а протестантские массы не боялись бы истребления.

Генрих III не был глух к пожеланиям французов. Он старался жить близ королевы Луизы, которая, чтобы удержать его, предпринимала трогательные усилия. Оба, чтобы получить благословение небес, совершили пешее паломничество к Шартрской Богоматери. Рубашки, торжественно освященные, были возложены на статую Святой Девы, а потом переданы Их Величествам, которые надели их прежде чем вернуться в свои покои. Но Бог не внял их мольбам.

Проникнутый идеей укрепить свою власть посредством привлечения ко двору умных и энергичных людей и созыва Генеральных штатов, король осуществлял свои планы реорганизации государственного управления. Генрих III все больше проявлял себя как реформатор. Далекий от военных авантюр за пределами Франции, как главного средства удовлетворения интересов дворянства, он пренебрегал теми мерами умиротворения государства, которые использовала королева-мать. Екатерина Медичи вынуждена была подчиниться королевской воле.

Младший Валуа после провала нидерландской кампании, вернувшись во Францию, после бесконечных попоек и дебошей вскоре впал в уныние. Он перестал появляться в свете, категорически отказался присутствовать на ассамблее знати и все еще продолжал умолять мать о помощи в нидерландских делах, теперь уже не столько в надежде на успех, сколько потому, что не в силах был отказаться от своей безумной мечты. Переживания ускорили его кончину. В начале лета 1584 года молодой принц, не достигнув и тридцати лет, скончался от очередного обострения туберкулеза.

Екатерина Медичи тяжело переживала смерть своего непутевого сына. Она предвидела конец династии, за торжество которой отдала четверть века своей жизни.

Чувство семейной солидарности всегда было очень сильно у Екатерины Медичи. Все, что бы она ни делала, совершалось ради счастья детей и внуков. Именно поэтому она заботилась о наведении порядка в королевстве, установлении мира, преодолении финансового и экономического кризисов, ради них она тянулась к землям по ту сторону границы французского королевства. Самым страшным для нее было стараться впустую, видеть, как род Валуа угасает. Ее дети умирали один за другим. Мать хоронила своих детей. Что может быть горше для женщины?.. У нее остался всего лишь самый любимый сын, у которого не было наследника, и дочь, которая тоже не подарила ей внуков… «Это была кара за трагедию Варфоломеевской ночи», – с ужасом думала королева.

Смерть герцога Анжуйского послужила королю причиной для организации одного из тех мрачных праздников, которые он так любил вследствие своей извращенной чувствительности. Генрих III лично руководил организацией церемонии и установкой грандиозных декораций. Он хотел ошеломить народ, показав, какую страшную потерю понес дом Валуа.

Тело герцога Анжуйского было перевезено в Париж и положено в церкви Сен-Маглуар. Король с женой и матерью пришел окропить святой водой гроб брата. Король шел впереди в фиолетовом плаще, таком длинном, что подол его поддерживали восемь пажей. Вокруг стояли гвардейцы в траурных одеждах и с алебардами, украшенными черными лентами. Отряд швейцарцев бил в барабаны, которые также были обвязаны траурными лентами. Вслед за королем прибыла в церковь светская и духовная знать в восьми позолоченных колесницах.

На следующий день траурная процессия, к которой присоединились рыцари ордена Святого Духа и советники парламента, в течение пяти часов двигалась по Парижу в направлении собора Парижской Богоматери.

Звенели колокольчики, стучали барабаны, в длинных черных плащах шли гвардейцы с опущенными вниз аркебузами. Любые поездки по городу в этот день были запрещены. Огромная толпа парижан выстроилась по пути следования кортежа. Швейцарцы с черными палками в руках сдерживали людей. По приказу короля на стене каждого дома, мимо которого проносили тело принца, горел факел.

27 июня та же процедура повторилась, и тело принца было перенесено из собора Парижской Богоматери в Сен-Дени.

Вся церемония должна была подчеркнуть ту тяжелую ситуацию, в которой оказалась французская королевская династия, и поразить своим драматизмом народ. Да, король был молод, но не имел детей и не мог их иметь. Салический закон, действовавший еще с 1316 года, в этом случае указывал на ветвь Бурбонов, короля Наваррского. Но последний не являлся представителем и прямым наследником рода Валуа, и самое неприятное – был протестантом. Католики негодовали: они боялись нарушения принципа «единый король, единый закон, единая вера».

Французский король Генрих III заявил, что готов признать своего кузена единственным законным наследником. Чтобы придать официальность своему предложению, к беарнцу был послан герцог д’Эпернон. Фаворит получил указание уговорить короля Наваррского перейти в католичество.

Поездка посольства в Наварру знаменовала стремление королевского двора к единству Франции.

Однако Генрих Наваррский не желал возвращаться в Париж. Для него переход в католичество, уже пятый по счету, мог привести к неблагоприятным последствиям. Свобода и самостоятельность, которые давало ему положение главы гугенотской партии, представлялись более завидными, чем роль принца крови при дворе под присмотром королевы-матери. К тому же после нидерландской неудачи герцога Анжуйского в протестантских землях в Западной Европе стал расти авторитет наваррца. Вследствие всего этого миссия д’Эпернона успеха не имела.

Пока шли переговоры в Нераке, католическая партия приготовилась нанести свой удар. На улицах Парижа пели песни, прославляющие благородство, ум, мужество, набожность герцога Генриха де Гиза.

Герцог де Гиз не терял времени даром; он постоянно подпитывал свою и без того огромную популярность. В голове парижского героя зрели грандиозные замыслы. Он возглавил Католическую лигу – большую федерацию, объединявшую в своих рядах многих представителей знати и братства иезуитов и созданную с целью защиты католической веры от всех ее врагов. Люди называли короля глупцом и щеголем; королеве-матери нельзя было доверять защиту интересов католицизма; поэтому возникла необходимость защищать католиков по всей Франции. Но лига занималась не только сохранением католической веры – население Франции страдало от непосильных налогов. Лига заявила о своем намерении отстаивать ущемленные права людей.

Напрасно Генрих III пытался запретить это движение, опубликовав заявление, в котором объявлял преступниками всех тех, кто вступал в лигу. Гизы не только не свернули активные действия, а наоборот удвоили свои усилия. В замке Жуанвиль они подписали договор с испанским королем Филиппом II и Жаном Морео, мальтийским командором, объединявший французских католиков и короля Испании в борьбе за утверждение католицизма и уничтожение ереси как во Франции, так и в Нидерландах.

Екатерина Медичи поняла, какая страшная угроза нависла над ее сыном. И она, уже старая и больная, взялась за дело, чтобы изо всех сил поддержать готовое вот-вот обрушиться древо Валуа.

Превозмогая себя, королева-мать вела многочасовые переговоры с католиками, призывая их к миру. Они выставляли ультиматумы, требуя издания указов против гугенотов и изгнания еретиков из Франции. Екатерина Медичи решила пойти на уступки. Она убедила Генриха подписать указ о наделении Гизов крепостями и конной охраной за счет казны. Цена временного примирения была очень дорогой. Но королева-мать следовала своему правилу: ценой уступок выиграть время и ждать удобного момента для выступления. Не усматривая перспективы в действиях лигистов, она считала их победу кратковременной.

Первым перемирие нарушил Генрих III. Вопреки ожиданиям королевы-матери, он объявил о приверженности Франции только католической религии и изгнании из страны всех тех, кто не желает исповедовать религию предков. Королевский указ ставил вне закона Генриха Наваррского. Вызов был брошен, следовало ждать ответа.

Новое осложнение в обстановку внес папа Сикст V буллой об отлучении Генриха Наваррского от церкви и лишении всех его прав на корону.

Екатерине Медичи пришлось вмешаться и в этот конфликт. Она объявила папе, что булла принесет Франции больше зла, чем пользы, ибо она направлена не только против Бурбона, но и против короля Генриха III.

Королева-мать не оставляла надежды на сближение с Генрихом Наваррским. Зимой, несмотря на холодную погоду, преодолевая трудности долгого пути, она прибыла на юг Франции, на место военных действий, где находился наваррец, и предложила ему принять католицизм, суля завидное положение в Королевском совете и крупный земельный надел.

Генрих Наваррский отверг ее предложение и в свою очередь убеждал в возможности одолеть лигистов и укрепить власть путем сближения короля с гугенотами и протестантами соседних государств. Екатерина Медичи восприняла заявление Бурбона как насмешку. Перед угрозой возобновления гражданской войны ни первый принц крови, ни королева-мать не поступились своими принципами.

Между тем переговоры Екатерины Медичи с лидером гугенотов побудили лигистов к решительным действиям. Они усмотрели в этой встрече угрозу католическому единству.

С каждым днем могущество Генриха де Гиза возрастало. Гиз располагал большой армией, одной частью которой руководил он сам, а другой – его брат, герцог Майеннский.

События развивались быстро для трех французских Генрихов – Генриха III, Генриха де Гиза и Генриха Наваррского.

Началась война трех Генрихов.

5. Месса окончена

Наступил 1588 год, не предвещавший спокойных событий. Ненависть лиги к королю и д’Эпернону достигла своей кульминационной точки. Тщетность всех военных действий против протестантов бросалась в глаза. Невозможность сдвинуть с места затянувшиеся и безуспешные переговоры с королем Наваррским заставили Екатерину и ее советников отступить и дать дорогу лигистам. Лигисты теперь могли в полной мере утолить свою жажду крови и разрушений. Никогда еще будущее не было таким мрачным.

Всеобщие страхи подогревали и астрологи-предсказатели. Множество публикаций сообщало, что 1588 год будет самым страшным из всех тех ужасных лет, что пережила Франция.

Королю помог случай: одному из его преданных людей удалось войти в доверие к лигистам. Осведомитель узнал, что лигисты готовят мятеж: они задумали войти в столицу через ворота Сен-Дени, захватить и обезглавить д’Эпернона, затем подойти к Лувру и арестовать короля; с приверженцами Короны поступить также, как поступили с протестантами в Варфоломеевскую ночь.

Узнав о готовящемся мятеже, Генрих поспешил укрепить Лувр, пополнить склады королевской резиденции провиантом и занять пригороды Сен-Дени и Сен-Мартен силами королевской гвардии. Эти решительные действия обескуражили мятежников.

Король немедленно отправил Бельевра с посланием к герцогу де Гизу в Суассон и потребовал от главаря лигистов не появляться в Париже, чтобы не ухудшать и без того взрывоопасную обстановку.

Однако Екатерина Медичи дала Бельевру прямо противоположные указания. Она панически опасалась за жизнь сына, который мог дать волю своему гневу и натворить много непоправимых бед. Ей казалось, что в сложившейся ситуации именно Гиз может стать неким общественным миротворцем, сыграть ту роль, какую она сама не раз играла в своей жизни. Едва Бельевр изложил герцогу эти два противоположных послания, Гиз в сопровождении небольшого эскорта выехал в Париж.

Герцог знал, что он идет навстречу опасности: короля хорошо охраняли, и он, войдя в Лувр, тут же окажется среди врагов. Поэтому герцог решил вступить в город, изменив свой внешний вид, явиться сначала к королеве-матери, объяснить ей свои намерения, а также настоять на том, чтобы она проводила его в Лувр для изложения королю требований лиги.

Как только Генрих де Гиз въехал в город, его тут же узнали. Парижане с нетерпением ждали возвращения своего кумира. Вскоре вокруг герцога собралась толпа.

– Это сам Меченый! Он пришел спасти Францию!

Слухи о том, что король Парижа вернулся, быстро распространились по городу.

Перед герцогом бросали цветы. Мужчины показывали ему кинжалы, с которыми они по первому его приказу обрушатся на сторонников нелюбимого короля, заверяя:

– Мы – ваша самая надежная защита.

Герцог с трудом продвигался через приветствующую его толпу.

– В Реймс, на коронацию! – крикнул кто-то в толпе, и многотысячный хор подхватил эти слова.

Наконец герцог подъехал ко дворцу Екатерины Медичи.

Екатерина была очень больна. Однако огромным усилием воли она заставила себя подняться, чтобы пойти к сыну вместе с герцогом, боясь отпустить его одного. Кто знает, что способен сделать ее сын, вообразив, что сила на его стороне. Возможны ужасные последствия. Сейчас сын нуждался в ней больше, чем когда-либо.

Генрих шел пешком к Лувру рядом с носилками королевы-матери.

– Да здравствует защитник Церкви!

– Вот он, настоящий король!

Король приказал швейцарцам и гвардейцам занять все лестницы и переходы дворца. Чтобы не провоцировать солдат и их капитанов, Екатерина ввела Гиза в Лувр через незаметный запасной вход. Мужественный воин выглядел, как человек, входящий в логово льва.

Генрих III, бледный и возбужденный, срывающимся от бешенства голосом потребовал у Гиза объяснений, упрекнул в том, что тот прибыл в Париж без разрешения.

– Ваше Величество не сообщил мне, что мой приезд не угоден лично вам, – холодно произнес герцог.

– Это именно так.

– Сир, нам необходимо срочно переговорить.

Король промолчал и подошел к окну. Возле Лувра собралась огромная толпа. Люди кричали:

– Да здравствует наш великий защитник герцог Гиз!

Король дрогнул: он боялся народа.

Переговоры короля с Гизом длились три часа, результатом которых явились лишь обещания герцога помириться с д’Эперноном.

Герцог спокойно покинул дворец.

Когда де Гиз удалился, Генрих в ярости крикнул матери:

– Из уважения к хозяину он пока воздерживается пинать ногами его любимого пса. Ответь мне, кто король этой страны? Я, Валуа, или король Парижа, герцог Гиз?

Екатерина промолчала, с ужасом спрашивая себя, что будет дальше.

Выйти живым из Лувра было настоящей победой герцога Гиза. И это почувствовали не только ближайшие его соратники, но и все население столицы. Целый кортеж провожал герцога до его дворца. Народ кричал ему приветствия и толпился у входа во дворец и в саду. Весь вечер и всю ночь не прекращался поток капитанов и буржуа, пришедших предложить герою свои услуги. Но герцог воздерживался от агрессивных действий.

Король же, наоборот, принял решение взять ситуацию в Париже под свой строжайший контроль. Прибывшие воинские подразделения присоединились к верным королю войскам в городе. На эти действия Париж ответил баррикадами. Атмосфера в столице накалялась и становилась взрывоопасной.

Без ведома матери король ввел в столицу швейцарцев и гвардейцев.

Екатерина умоляла сына добиться мирного урегулирования конфликта. Она отправила к Гизу верного Бельевра поторопить герцога начать переговоры с королем. Ей казалось, что лигистам нечем защищаться и они не устоят против королевских солдат, а тем более против пушек.

Парижские буржуа, напуганные возможностью войны на улицах своего города, выступили против уступок и проявили в отличие от герцога агрессивность. Количество баррикад увеличилось, и королевские части оказались в окружении. Лигисты не допускали до солдат короля даже обозы с продуктами.

На мосту Нотр-Дам произошел инцидент: швейцарцы дали залп из аркебуз, чтобы разогнать толпу. Реакция лигистов последовала незамедлительно: двадцать швейцарцев было убито и около тридцати ранено. Солдаты начали быстро отступать. Вслед им полетели камни и разные предметы из окон домов. Первое уличное сражение выиграли лигисты.

Всю ночь они готовились к штурму Лувра.

Сестра Гиза, герцогиня де Монпансье, шагала по улицам во главе процессии, призывая народ сплотиться вокруг ее брата. Она отличалась безудержностью. Герцогиня распространяла по городу памфлеты, заказала художнику картину с изображением Елизаветы Английской, мучающей католиков. Она подталкивала народ к убийству Генриха Валуа и коронации брата.

Но Генрих де Гиз не мог решиться на уничтожение монарха. Он не разделял эмоциональный подъем, охвативший его сестру. Он понимал, что удержать титул короля Франции труднее, чем титул короля Парижа. Стремясь к первому, можно потерять второй. Его честолюбие достигло апогея, но он знал, что легче всего поскользнуться в конце дороги.

Генрих де Гиз выжидал.

Пытаясь найти выход из создавшегося положения, Королевский совет рекомендовал королю покинуть столицу, то есть бежать. Это предложение было встречено Екатериной Медичи в штыки. Она, уже тяжелобольная, еще верила в свой талант убеждать людей. Королева-мать сама отправилась к герцогу де Гизу, который встретил ее очень холодно, заявил, что не в силах остановить народ и категорически отказался идти в Лувр.

Пока Екатерина вела переговоры, Генрих III, боясь, что лигисты захватят все ворота в городе, бежал из Парижа в сопровождении шестидесяти человек.

Когда новость о бегстве короля дошла до Гиза, герцог обвинил во всем Екатерину Медичи. Он посчитал, что королева-мать специально начала переговоры, чтобы усыпить его бдительность и организовать бегство сына. Теперь королевская власть в столице была представлена лишь королевой-матерью. Но герцог фактически получил в руки корону Франции.

Триумф лиги сначала вызвал бурную радость народа. Но вскоре, как это часто бывает, настало время отрезвления. Парижане испугались. Если немногие по-прежнему требовали отнять корону у Валуа, то большинство корило себя за то, что все зашло так далеко.

Генрих III прибыл в Шартр. В это время лига полностью контролировала столицу. Екатерина и жена короля Луиза Австрийская оказались заложницами в руках лигистов.

Разогнав королевское правительство, участники-лигисты этой майской революции пытались взять под свой контроль все государственные учреждения. Однако еще накануне критиковавший короля парламент отказался поддерживать мятежников.

Президент парламента во время встречи заявил Гизу:

– Очень печально, когда слуга прогоняет своего хозяина.

Компромисса не получилось. Парламентарии решили отправить своих представителей к королю.

Несговорчивость парламентариев не смутила герцога. Лигисты захватили Бастилию: комендант сдал крепость без боя. Шестнадцать пушек крепости были заряжены и направлены в сторону города.

Екатерина Медичи безуспешно пыталась добиться от Гиза списка требований лигистов, но герцог не торопился, ибо теперь стал хозяином Парижа и время играло на него. Он тянул с ответом, говоря, что должен проконсультироваться с другими вождями лиги.

Наконец он соизволил явиться к Екатерине с черновиком требований. Лигисты требовали назначения герцога Гиза главнокомандующим, отстранения д’Эпернона, утверждения нового муниципалитета, назначения капитанами крепостей людей Гиза. Одновременно парижане стали требовать от других больших городов Франции полной поддержки в борьбе за истинную веру.

В конце мая король принял делегацию парламентариев. На этой встрече Генрих III решительно заявил, что готов простить парижан, если они чистосердечно раскаются и признают свои ошибки. Вслед за парламентариями и другие делегации заторопились в Шартр. Отдельно прибыли представители духовенства. Все они просили прощения у короля и призывали его вернуться. Королю казалось, что время баррикад прошло, народ выпустил пары и успокоился. Надеясь на легкую победу, Генрих III объявил о своем намерении собрать Генеральные штаты.

Его речь на вступительном заседании Генеральных штатов была решительной, словно за ним в этот момент стояло сто тысяч верных солдат:

– Есть французы, которые хотят создавать лиги, не спрашивая государей… Всякая лига, не подвластная мне, не должна быть терпима. Ни Бог, ни король не позволят ей существовать. А тех из моих подданных, кто будет замешан в этом деле без моего ведома, я объявлю виновными и изобличенными в оскорблении Величества.

Ему аплодировали. Этот тридцатисемилетний король, истерзанный мистик, монарх без наследника, авторитета и власти, олицетворял судьбу Франции и стремился всеми силами сохранить ее единство.

На следующий день кардинал де Гиз, до крайности разгоряченный, явился к королю во главе целой делегации и потребовал отказаться от своих слов. Во избежание скандала Генрих уступил и велел вычеркнуть из протокола слова, клеймящие день баррикад.

Депутаты-лигисты потребовали от Генриха III клятвы верности католицизму и идеалам лиги. Король в свою очередь желал клятвы верности депутатов законам Франции и государю. Собрание настаивало на своем участии в выработке законов. Монарх не возражал. Казалось, что собрание было близко к согласию. Генрих III шел на неслыханные уступки, отрекаясь от традиций государственного управления.

Но на заключительной сессии ситуация резко изменилась. Испания нарушила Като-Камбрезийский мирный договор, бросив на форт Карманьель, принадлежавший Франции, свою армию. Испанский король Филипп И, боясь единства и усиления Франции, пытался втянуть Генриха III в военный конфликт. Возникшая опасность умело использовалась лигистами.

Гизы целиком завладели вниманием депутатов ассамблеи. Умело манипулируя собранием, они подняли самый острый вопрос – налоговый. На короля посыпались упреки в коррупции его советников и необоснованном повышении налогов, депутаты требовали сократить подушный налог и установить контроль за расходами государя. Герцог де Гиз предрекал установление тирании Генриха III и неминуемое падение Генеральных штатов, пугал военной силой гугенотов, подстрекая к войне.

В этой обстановке Генриху III невозможно было получить санкцию депутатов на требуемую казной сумму налогов. Собрание навязывало свои жесткие условия: снижение налогов, преследование протестантов с беспощадной суровостью, жестокая война против Генриха Наваррского, торжественное обещание короля, что никогда принц, который прежде был еретиком, не станет править Францией.

Сыграв роль послушного короля, Генрих III мог бы купить себе безопасность и покой, но тем самым он бы превратил гражданскую войну в постоянную, обрек страну на раскол, был бы вынужден терпеть испанскую опеку. На эти условия он не пошел и тем самым спас Францию. Если король не мог ничего добиться от Гизов, то и Гизы ничего не смогли добиться от короля.

Король, отстаивая самостоятельность в выборе советников и распоряжаясь финансами, выставил, как ему казалось, главный аргумент в свою пользу – освящение власти и признание короля наместником Бога на земле; король как помазанник Божий являлся гарантом защиты своих подданных больше, чем кто-либо другой. Но высокое собрание не вняло своему государю.

Тогда Генрих III принял решение прибегнуть к крайнему и опасному своими последствиями средству – обезглавить лигистов.

Чем больше над сыном флорентийки издевались, тем более елейными становились его манеры, в чем проницательные люди видели опасный знак.

Во время этой тяжелой и бесплодной борьбы Екатерина Медичи, несмотря на плохое самочувствие, находилась рядом с сыном. Сознание еще не выполненного материнского долга и ответственности перед короной заставляли ее оставаться на посту. Екатерину оставила уверенность в себе, ее одолевали сомнения в правильности проводимой политики. Она была склонна видеть во всех неудачах возмездие за содеянное в Варфоломеевскую ночь. Удары судьбы заставляли ее часто оглядываться назад и искать в прошлом истоки настоящих бед.

Пристально наблюдая за любимым сыном, Екатерина с тревогой и болью в душе думала: «Бедный мой Генрих! Несчастный, зависимый от окружающих!.. Будьте прокляты, негодяи Гизы! Меня до сих пор не перестают преследовать кошмары… Не поддайся Карл, мой несчастный больной сын, влиянию Колиньи и его друзей, возможно, удалось бы избежать ночи святого Варфоломея. Как я не хотела этой трагедии, старалась ее избежать, а она все равно произошла. Надо было только избавиться от Колиньи и обвинить во всем Гизов! Но адмирал не был убит выстрелом из аркебузы и знал, откуда исходило покушение, и тогда из страха возмездия Гизы решились на то, что сделали. Я не отдавала приказ об истреблении всех гугенотов!.. Господь и Пресвятая Дева свидетели!.. Но их перебили тысячи!.. Тысячи!.. И теперь меня, а не Карла, моего слабовольного сына, и не Гизов, этих ненасытных стервятников и честолюбцев, считают вдохновительницей кровавой расправы… Все бы обошлось, если бы не Гизы… У них были другие планы с самого начала, всегда… Им мало было одного Колиньи!.. Они хотели уничтожить всех гугенотов, не только вождей. Как было бы хорошо, если бы уцелевшие гугеноты, выступив против лотарингцев, уничтожили их! Тогда Генрих не был бы сейчас зависим от них. Боже, как же извилисты тропы политики!.. Умение подчинять – это искусство, доступное лишь избранным… Как легко люди, особенно наделенные силой и властью, поддаются жажде мести, а не жажде творить добро!.. Разъяренная толпа неуправляема!.. Такую толпу сдержать невозможно, я должна была предвидеть это. Трагедия Варфоломеевской ночи скрыта в озверевшей людской массе, в ненависти католиков к гугенотам и гугенотов к католикам. Гизы и сейчас не желают успокоиться… Только бы у моего сына хватило мудрости избежать моих ошибок!..»

Злой рок продолжал преследовать королеву-мать, посылая все новые испытания.

Популярность герцога Гиза не давала покоя королю. Она не только ущемляла его самолюбие, но и будоражила Францию воинственным настроением. Противостояние Генриха III Генриху Гизу было поединком между новой и старой Францией. Король-реформатор, самый непопулярный из всех последних Валуа, бросал вызов мужественному военачальнику и защитнику рыцарских традиций.

Генрих III вынашивал план убийства Гиза. Король приказал сорока пяти гвардейцам своей личной охраны прибыть во дворец и поздно вечером 26 декабря 1588 года в замке Блуа собрал членов совета для объявления им своего решения в отношении Гиза.

– Я пришел к выводу, – обратился он к советникам, – что утром надо положить конец такому положению. Он умрет. Либо умру я.

Накануне король имел разговор с герцогом, который ждал похвал за свою деятельность генерального наместника королевства, а услышал возмущение из уст короля. Генрих III придирался. Пришлось вмешаться королеве-матери и упросить короля высказать свое удовлетворение деятельностью герцога. Король нехотя согласился. Но перед тем как произнести благодарственные слова в адрес своего врага, он успел пробормотать, что через один-два дня Гиз не сможет больше говорить.

После объявления советникам о своем решении Генрих III осведомился у присутствующих о наличии оружия. Тех, кто имел клинки, он пригласил в свои покои, остальным приказал находиться в кабинете на случай внезапного появления брата Генриха кардинала де Гиза. К герцогу был направлен человек, чтобы пригласить его ко двору.

Герцога не удивил ранний вызов к королю. Ничего не подозревая, он явился и, войдя в зал собрания Королевского совета, потребовал себе дамасского винограда. Выступления советников о сборе налогов окончательно успокоили его бдительность.

Поэтому, когда государственный секретарь попросил его пройти в кабинет короля, он тут же поднялся и покинул зал. Проходя по дворцовым лабиринтам, Гиз приветствовал королевских гвардейцев, не удивляясь их присутствию в столь многочисленном составе и сопровождению к королю. Неожиданно один из охранников схватил его за руку и нанес удар кинжалом в грудь со словами:

– Изменник! Ты умрешь!

Тут же вспыхнула потасовка.

– Охрана, ко мне! Ко мне, друзья! – закричал герцог.

Лотарингца окружили гасконцы из личной охраны короля.

– Какое предательство! Какое предательство! – прохрипел король Парижа, и наступила тишина.

После свершившегося Генрих III вышел из своего кабинета. Ему передали содержимое карманов убитого: ключи на золотой цепочке, двенадцать экю и записку: «Для поддержания войны во Франции нужно семьсот тысяч ливров ежемесячно». Несчастный не расставался с идеей войны до последнего вздоха.

Тело Гиза покрыли серым плащом с желтым крестом и передали в руки главного прево Франции. По приказу короля тело герцога сожгли в подвале Лувра, а пепел бросили в Луару. Эта операция имела целью лишить народ возможности поклоняться праху любимого героя.

Удовлетворив чувство мести, Генрих III направился в апартаменты королевы-матери, чтобы сообщить о содеянном. Он застал мать в постели и, справившись о ее здоровье, сообщил о смерти Гиза:

– Мадам, де Гиз умер. Я его убил, предвидя, что король Парижа собирается это сделать со мной, королем Франции.

Она испуганно посмотрела на него, но не сказала ни слова. Генрих, возбуждаясь, вспомнил о необузданном честолюбии Гизов, о заговорах, которые они плели последние пятнадцать лет, об их тайной связи с Испанией, о дне баррикад. Они дискредитировали своего суверена в глазах подданных: подорвали его власть, поставили под угрозу его жизнь и существование его государства. И наконец Бог дал ему, королю Франции, силу покарать их за преступления.

– Я снова становлюсь королем и господином положения, а не пленником и рабом. Наконец-то рухнул дом Гизов!

Во время встречи матери и сына арестовали кардинала де Гиза, архиепископа Лионского и всех ведущих лигистских депутатов. Убежденный в том, что его рукой Всевышний воздал вождю лигистов, Генрих III считал предпринятые действия концом многовластия и началом новой эры в своем правлении.

Екатерина пришла в ужас от содеянного сыном. Ее трясло. Она была слишком слаба, чтобы ответить ему что-либо. Когда сын ушел, королева-мать вслед ему прошептала:

– Сын мой, ты только что потерял свое королевство.

Любимый сын повторил преступление матери. Урок, который она получила, ничему не научил Генриха, и многолетняя борьба за умиротворение Франции прошла даром. Уверенность в готовности лигистов продолжить борьбу и осознание неминуемого поражения короля окончательно сразили Екатерину Медичи.

Утром 5 января 1589 года Екатерина Медичи захотела написать завещание и исповедаться. Она с трудом дышала и было видно, что наступили последние мгновения ее жизни. Как серьезно она относилась к предзнаменованиям! Когда-то астролог Руджиери предостерегал ее от Сен-Жермена. И в Париже она построила свой дворец подальше от Сен-Жермена.

И что же? Аббата, который исповедовал ее, звали Жюльен де Сен-Жермен. Удивительное и зловещее совпадение.

Услышав имя аббата, она еле слышно произнесла:

– Тогда мне конец!

И тут же ощутила сильную усталость… Она чувствовала, как любимая дурочка Ла Жардиньер заботливо поправляет подушку, гладит ее волосы. Она, Екатерина, была ее единственной любовью и в течение многих лет принимала это как должное.

Екатерина еще слышала свое дыхание, а в следующий миг она стала погружаться в сон, в тот сон, где был любимый Анри, преждевременно покинувшие ее дети и зовущий к себе мудрый великан – король Франциск.

Как хорошо, что ей удалось улучить время, чтобы вновь увидеть своего кумира, по воле которого ее привезли во Францию!.. И она стала королевой!..

Екатерина Медичи стояла перед Франциском I в огромном зале в окружении лучших певцов родной Италии и вместе с ними пела псалом Давида: «С избранным будешь поступать как с избранным. С чистым – чисто, с лукавым – по лукавству его, ибо ты людей угнетенных спасаешь, а очи надменные унижаешь. Ты возжигаешь светильник мой, Господи; Бог мой просвещает тьму мою». Многоголосное пение и слова Давида уносили все заботы земного мира, омывая королеву небесной радостью.

Content

Неля Алексеевна Гульчук
Терновый венец Екатерины Медичи

Часть первая Невеста из рода Медичи

1. Марсель готовится к торжествам

2. Флорентийка

3. Бракосочетание герцогини Флорентийской

4. Невеста без приданого

5. Школа терпения

Часть вторая Трудный путь к трону

1. Ученица Макиавелли

2. Королевы интриг

3. Цена борьбы

4. Наследник престола

5. Я, Генрих Второй!

6. Мадам могущество

Часть третья Королева Франции

1. Коронация Екатерины Медичи

2. Монарх, скорый на расправу

3. Созревший плод ненависти

4. Вторая любовь королевы

5. Изменчивая удача

6. Королева спасает Францию

7. Роковая звезда королевы

Часть четвертая Варфоломеевская ночь

1. Большая игра

2. Амбуазский заговор

3. Лекарь для больной страны

4. Начало лихолетий

5. Триумф и поражение

6. Большой улов смерти

Часть пятая Агония власти

1. Возмездие за грехи

2. Дурное предвестие

3. Семейные распри

4. Крах последних надежд

5. Месса окончена