Сергей Тепляков

Двуллер. Книга о ненависти

Часть первая

Глава 1

– Вот это встреча! Вот это встреча! – трое мужиков, не стесняясь прохожих, обнимались прямо на тротуаре в предновогодний день 29 декабря 1994 года. В витринах светились елки, блестела мишура. Мимо мужиков плыла в обоих направлениях озабоченная толпа с кульками, пакетами и разноразмерными коробками. Это был первый после экономического кризиса год, когда народ вдруг понял, что полегчало и после покупки еды еще остаются кое-какие деньги. И тогда город охватила подарочная лихорадка.

Мужикам было лет около сорока – может, чуток за сорок. Двое были одеты в теплые куртки, какие носят летчики. В городе с советских времен оставалось летное училище, поэтому летной курткой здесь никого было не удивить. А вот третий впечатлял: ухоженный, в хорошей дубленке нараспашку, в наглаженных брюках, в лакированных туфлях, с уложенными волосами – похоже было, что он разбогател недавно и с тех пор поспешно исполняет разные свои мечты. Одна такая мечта стояла на дороге – большой черный джип.

– А ты, Сашка, судя по всему, поменял самолет? – прищурился на джип один из тех, что в куртке.

– Ну да! – горделиво ответил мужик в дубленке. – Только-только купил. Джип «Гранд-Чироки». Сказал бы, что это мечта детства, но кто из нас в детстве об этом мечтал?!

И все захохотали. Мужик в дубленке хохотал при этом громче своих товарищей: за всех, и для всех – и для друзей, и для прохожих. Прохожие взглядывали на него, переводили глаза на джип, но в общем-то завистливо не вздыхали – ну джип и джип, эка невидаль. Еще недавно на появившиеся в городе первые иномарки (два стареньких поцарапанных и дребезжащих «Ниссан-Патруля»), хозяева которых гордо ездили по главному проспекту кругами, оглядывались все. Но теперь крутых (или выглядевших как крутые) тачек было столько, что народ, наконец, привык. Мужика в дубленке это, похоже, не радовало.

– Да уж, – сказал тот из мужиков в куртках, который был с усами. – В детстве мы все мечтали быть космонавтами.

– Не скажи, – сказал второй мужик в куртке, с худым лицом и длинным носом. – Я мечтал стать милиционером.

– А я, – начал мужик в дубленке, – не поверите, мечтал мороженым торговать. И ведь почти сбылось – торгую. Правда, мясом!

– Ну так оно же мороженное? – спросил усатый. Он засмеялся, прищурив глаза, и хлопая товарища по плечу, сказал: – Мечты сбываются, Саня!

Ураганов (так звали мужика в дубленке) усмехнулся, но видел, что товарищи подшучивают над ним по-доброму.

– Ребята, а поехали посидим где-нибудь, за встречу поднимем по пятьдесят грамм! – понизив голос, заговорщицки сказал он. – Если ваши бюджеты этого не предусматривают, так беру все на себя. Без обид! Могу же я как нэпман угостить защитников Родины!

– Ураган, если в недорогое место, то мы и сами за себя заплатим… – проговорил усатый.

– Ну что значит – недорогое? В чебуречную что ли пойдем? Чебурек и полстакана водки? Двадцать лет не виделись, и в чебуречную?! – расстроился, и довольно натурально, Ураганов.

Усатый посмотрел на него. Усатого звали Георгий Зощенко. Он был майор авиации в запасе, и вместе с Урагановым и другим мужиком в куртке, Михаилом Кутузовым, когда-то давно учился на одном курсе в здешнем летном военном училище. Зощенко и Кутузов потом стали летчиками, а вот Ураганов, говорили, летал недолго – выбрал другой маршрут. «И не прогадал», – без злобы – а чего злиться? – подумал Зощенко.

– Ты как, Михаил? – спросил Зощенко.

– Да чего ж, 20 лет не виделись – можно и посидеть… – ответил Кутузов. – Немножко деньжат на это и у меня есть. А если не хватит, тогда и попросим господина нэпмана о ссуде.

– Ребята, бросьте вы. Как не родные… – заговорил Ураганов. – В машину, в машину! У меня там такая консоль – не хуже, чем в нашем штурмовике!

Они залезли в джип. Ураганов тут же врубил музыку и свет – так, чтобы засветились бесчисленные кнопки на панели приборов. Внутренности машины впечатляли: кнопки сияли синим, желтым и красным.

– Даааа… – протянул Зощенко. – Ты уже все кнопки тут помнишь? Катапульта где?

– Катапульты нет! – засмеялся Ураганов, поняв, что товарищи поражены до глубины души, хоть и скрывают это. – Но есть айрбаги – воздушные подушки.

– Парашюты что ли? – это Кутузов, хоть и понимал, о чем речь, прикинулся наивным деревенским парнем.

– Подушки безопасности. Чтобы при аварии ты не мордой в лобовое стекло попал, а в подушку… – начал объяснять Ураганов, понял, что товарищи только прикидываются дурачками, но все равно продолжил объяснять – так ему это нравилось. – Вот эти кнопки – кондиционер. Вот эти – наклон кресел. Вот это – теплый воздух в ноги. А если вот так – теплый воздух в лицо. А какой здесь звук, братцы!

Он включил. Густой чистый звук, от небольшого пространства автомобиля казавшийся еще гуще и чище, заполнил салон. Играли скрипки.

– Ураган, ты полюбил классику? А как же «Я московский озорной гуляка!»? – спросил Кутузов.

– Да вчера девчонку одну подвозил с филфака, решил блеснуть эрудицией… – отвечал Ураганов.

– Так ты бы поставил как раз «Я московский озорной гуляка» и пояснил бы ей, что это не блатняк, а Есенин. Вот и блеснул бы! – не удержался Зощенко.

– Вот не зря у тебя было прозвище Писатель! – усмехнулся Ураганов. – Есенин! Придумал тоже…

Кутузов улыбнулся в усы, поудобнее устраиваясь на кожаном сиденье. «А хорошо устроился Ураган… – подумал он. – Как это сейчас говорят – раскрутился?»..

Сам Зощенко только недавно вернулся в родной город из Москвы, где пытался преподавать в летной академии. Уехал оттуда от нищеты – денег не платили, офицеры таксовали или работали сторожами в саунах. Зощенко, боевой летчик с тремя орденами за Афганистан, все же в сторожа пойти не мог – претило. Между тем, семья – жена и двое детей – хотели есть. Тут в родном училище предложили место преподавателя и он согласился – на родине, казалось ему, перемочься будет проще. Однако и здесь не вышло – без него было много желающих на это относительно теплое место. Из училища пришлось уйти и теперь вся семья Зощенко кое-как жила на его пенсию. За пенсией-то и пошел Зощенко сегодня с утра.

Вся пенсия уже заранее была тщательно распределена им: сколько оставить на прожитье, а сколько потратить на подарки, чтобы напомнить родным, что жизнь все-таки прекрасна. Не то чтобы кризис задавил их совсем, но все-таки пока Зощенко служил, а тем более воевал, семья его жила иначе – привыкли к чекам Внешпосылторга, к магазинам с товарами не для всех. Зощенко нет-нет, а думал, что за шубейку для жены, за спортивный костюм для сына заплачено кровью. Было неприятно.

Нынче Зощенко купил сыну модель самолета, которую надо было клеить. (Когда покупал, предвкушал, как они вместе будут клеить его и как он будет объяснять сыну, для чего в самолете то, и для чего это). Самолет был большой – сыну должно было понравиться. В последние годы Афганской войны семья Зощенко жила в азербайджанском городке Ситал-Чае, туда же незадолго до окончания войны перебазировался полк, летавший на боевые задания уже с территории СССР. Зощенко помнил, какими глазами сын смотрел на самолеты. Он и сам смотрел на них так же. Георгий любил свой штурмовик, разговаривал с ним перед боем и в бою. Он считал, что это железо имеет душу. Иногда дотянувшие до аэродрома самолеты были в таком виде, что никакого материалистического объяснения тому, как он долетел и как сел, быть не могло. Зощенко знал, что самолет – это его боевой товарищ, и в бою он его не продаст.

Зощенко было жаль, что вот так кончилась его служба. Он не очень понимал, чем ему теперь заниматься. Жена молчала, но он понимал, что когда-нибудь она заговорит с ним о том, как жить и на что жить. Сын учился в последнем классе школы, дочери было восемь лет. Жена устроилась работать в детский сад. Денег там почти не платили, зато она приносила домой в бидончике еду. Зощенко понимал, что это осталось от детских обедов и ел это с трудом.

Нынешний Новый год был каким-то просветом. У Зощенко образовалась кое-какая заначка (подработал ремонтом машин), да тут еще пенсия – он полагал, что получится немного развеселить домашних. Жене купил халат – такой, что заранее улыбался в усы, представляя ее в нем. Дочери – куклу. И еще – киндер-сюрприз. Георгий видел, как она на них смотрит, как радуется и шоколаду, и сюрпризу в пластмассовом яйце. Но железный кулак, в который был зажат семейный бюджет, ради киндер-сюрпризов разжимался редко. Нынче он решил – кутить так кутить! – и купил их два.

Кутузова он встретил в сберкассе. Кутузов в училище имел вполне объяснимое прозвище Фельдмаршал, но как и Зощенко дослужился лишь до майора – после развала СССР вылетел из армии вместе со многими другими. Кутузов был одинок – жена ушла от него еще во время его службы в Афганистане, сказав, что душманы видят ее мужа чаще, чем она. Кутузов и до этого не был душой компании, а после и вовсе замкнулся и жил от дома до аэродрома и наоборот. Теперь и вовсе остался один дом. При этом характер Кутузов имел жесткий, и казался всегда закрученным на все гайки. Даже про его историю с женой Зощенко, друживший с Кутузовым с училища, узнал со стороны.

Вместе они пошли по магазинам. Из того, что Кутузов, сделав каменное лицо, купил что-то в отделе женского белья, Зощенко сделал вывод, что жизнь у товарища налаживается, и порадовался за него – одному нынче было невмоготу. Зощенко радовался тому, что у него есть семья. Особенно любил дочь. Нынешней зимой он начал учить ее кататься на коньках. Так как жена была категорически против – «нос расшибет! головой ударится!» – да коньки были к тому же незапланированный расход, то он прятал их в старой стиральной машинке, а на каток они с дочерью выходили под предлогом прогулки, имея такой заговорщицкий вид, что Зощенко все не мог понять – как жена еще не раскусила их «тайну»? Впрочем, может и раскусила – она тоже понимала, что у ребенка должно быть детство. Даже если в стране кризис и полная задница, детство быть должно.

Зощенко задумался о дочери, представляя, с какими глазенками она увидит куклу. Ураганов между тем не переставал рассказывать о машине: объем двигателя, литры на сто километров, проходимость: «Да вы знаете, по каким колдобинам я на ней проезжал?! Армейский «Урал» отдыхает». Зощенко подумал, что вот и у Ураганова есть игрушка, и усмехнулся. Они ехали по главному проспекту в этом городе.

– Куда это мы? – спросил Зощенко.

– Тут на рынке я знаю отличное местечко! – сказал Ураганов.

– Ребята, только так, чтобы к шести вечера я был дома… – вставил Кутузов.

– Ого, Миша, а тебе снова есть перед кем отчитываться?! – изумился, подняв брови, Ураганов. Тактичность, впрочем, никогда не была его коньком – он с юности был в образе разухабистого парня, которому прощается если не все, то больше, чем остальным. Ему и на самом деле прощали больше, чем остальным. Вот и сейчас Кутузов, вместо того, чтобы обидеться, вдруг усмехнулся и на скулах его Зощенко с удивлением увидел румянец. «Надо же! Краснеет наш Фельдмаршал!» – подумал Зощенко.

– Есть… – медленно ответил Кутузов и против воли улыбнулся.

– Ого! – закричал Ураганов глядя на товарища в зеркало заднего вида. – Так вот же и еще повод!

Они подъехали к кафе и вошли. Ураганов, то ли решив пожалеть карманы товарищей, то ли желая минимизировать свой расход, выбрал кафе средней руки. Однако по сравнению с совсем недавними советскими забегаловками типа «тошниловка» здесь было очень даже ничего: деревянные столы и скамьи, большая стойка, официанты. Зощенко разделся, прошел, сел с товарищами за столик и почувствовал, как он от всего этого отвык. «Давненько я не был в таких местах»… – подумал он.

За столами все как один провожали старый год, пили за наступающий новый, и потом снова начинали провожать. Принесли меню. Зощенко и Кутузов честно признались, что ничего в нем не понимают и предложили заказывать Ураганову. Тот, изучив текст, подозвал официантку и что-то зашептал ей на ухо. Когда официантка вернулась с подносом, Кутузов и Зощенко поняли, что товарищ шептался, чтобы не смущать их роскошью заказа: красная рыба, красная икра, коньяк «Наполеон», что-то еще в мисочках и сковородочках – Ураганов, видать, не мог сдержать новоприобретенных купеческих привычек.

– Ураганыч, ты полегче… – сказал с легким беспокойством Кутузов. – Я-то хотел, чтобы деньги еще остались, а за такой стол нам здесь придется тарелки мыть…

– Брось. Я в это кафе поставляю мясо, так что нам посчитают как хорошим друзьям! – ответил Ураганов.

– Ого! – сказал Зощенко. – «Поставляю мясо» – как звучит!

– Нормально звучит, – ответил Ураганов. – Гордо звучит. Авиация – это, конечно, хорошо. Но в авиации сейчас не проживешь. Вы знаете, что в самолетах теперь не кормят? Экономия. И салоны почти пустые – я когда в Москву летаю, ухожу во второй салон, убираю поручни и ложусь спать на целый ряд.

Тут они отвлеклись – принесли салаты. Разложили по тарелкам, налили по первой, Ураганов хотел было провозгласить проводы старого года, но Зощенко поправил его: за встречу! Выпили за встречу. Стало тепло – и в теле, и в душе. Из юности подуло теплым ветром – вспомнилась старая столетняя, царской постройки, казарма и то, как лазили в самоволки по ветвям росших под окнами кленов. Замолчали.

– А как же ты в торговлю попал? – спросил наконец Кутузов – ему и правда интересно было, сам себя он в торговле не представлял.

– Базар, базар, все на базар! – с силой сказал Ураганов. – Я в 1992 году, как Гайдар разрешил торговлю, чуть не в первый день пошел торговать. Ничего же не было. Сначала пошел на базар, за прилавок, на снегу весь день стоял, только картонку на землю бросишь и стоишь. Базарный день начинался с того, что ходишь по базару и себе картонку ищешь. А ночами с напарником стол в очередь караулил, чтобы с хорошего места не оттащили. А ведь зима! Чуток подзаработал, чуток занял. Машинами возил муку, с машин же и продавал. Как-то узнал, что у товарища есть вагон сахару. Покупатели на него стояли в очередь! Я после этой сделки в первый раз видел целый багажник денег! И сейчас торгую. Мой вам совет – торгуйте только едой! Потому что кушать люди хотят минимум три раза в день. И еда должна быть без понтов – макароны, гречка, тушенка. А то был у меня знакомый – все пытался торговать элитными сортами кофе. Элиты в стране нет, а он для нее кофе приготовил!

Ураганов засмеялся. Друзья его тоже засмеялись, переглядываясь – с таким жаром Ураганов рассказывал о тех вещах, которые Зощенко и Кутузов считали неинтересными, неувлекательными.

– Да ладно, ребята, что я все про макароны! – вдруг спохватился Ураганов. – Вы-то как?

Зощенко и Кутузов переглянулись. Про это «вы-то как?» можно был снимать фильмы и писать книги. После вывода советских войск из Афганистана их полк штурмовиков Су-25 стоял в Азербайджане пока тот не объявил о независимости. Азербайджанцы врывались в гарнизоны, расстреливали ради оружия караулы. Зимой 1992 года в Ситал-Чае в караул ходили только офицеры, а смена караулов проводилась так: пока начкары проверяли все ли на месте, караульные с машин непрерывно стреляли во все стороны – приучали азеров не соваться.

По всему выходило, надо уходить. С Россией был подписан договор о разделе имущества, но как-то так по нему выходило, что России оставались только старые, пятидесятых годов, учебные самолеты Л-29 «Дельфин», на которых, говорили, учился летать еще Герман Титов. «Сушки» по договору доставались Азербайджану и было понятно, для чего – воевать в Карабахе. В Насосной командир полка перешел к азербайджанцам. Когда там поняли, что самолеты достанутся Азербайджану, техники врубили двигатели и стали бросать камни в двигатели «сушек», калеча своих боевых друзей, чтобы они не стали врагами. Азеры расстреляли техников. Но «сушка» досталась им всего одна – та, на которой перелетел из Ситал-Чая Вагиф Курбанов. К тому времени ситалчаевский полк частью уже был в России, оставалось главное – штурмовики. Они должны были улететь своим ходом в Астрахань. Но азербайджанцы решили оставить их себе, и однажды днем обложили военный город установками «Град». Однако первое звено «сушек» поднялось и начало заходить на «Грады» в атаку. Только командир отменил атаку, сказав, что для «Градов» идет из грузинского города Вазиани звено «Мигов». «Миги» разнесли азеров с первого захода.

«Рассказать Ураганову про это? – думал Зощенко. – Или про то, что улетели не все, и азеры потом заставляли наших летчиков летать в Карабах, держа в заложниках семьи и отпуская по одному: за пять боевых вылетов отпускали ребенка. За десять – жену. За пятнадцать вылетов разрешали уехать самому. Да не все и тяготились – никому ведь летчики не были нужны. Бросила нас страна».

Они молчали. Ураганов, удивленный этим молчанием, смотрел на товарищей.

– Слушай, Ураган, Бог с ними, с фронтовыми воспоминаниями… – сказал Зощенко. – У нас как раз третья. Давай ее выпьем молча. За тех, кто теперь навечно в небе.

Кутузов кивнул. Ураганов посмотрел на разом помрачневших друзей, взял бутылку и налил из нее по полной стопке. Тут они встали. Все кафе замолкло, глядя на них. Видели, что это не братки поминают своего, и понимали, что это – про войну. Ураганов глянул в сторону стойки и бармен приглушил музыку. Они посмотрели друг другу в глаза и выпили. После этого постояли еще и сели. Кафе еще помолчало – даже не кашляли. Потом бармен включил музыку погромче, и Ураганов кивнул ему – давай, что же теперь, Новый год, в конце концов!

…Выходили из кафе когда уже темнело. Базар сошел на нет – только ходили по рядам бомжи в надежде найти недоеденный беляш, недопитую бутылку, а то и – джек-пот! – позабытую торговцем сумку с товаром, бывало и такое. Зощенко вдыхал не по-зимнему теплый воздух и думал, что денек вроде получился неплохой. Вот сейчас приедет домой – детям подарки, жене – новый халат, а там, глядишь, и ему, Зощенко, чего обломится. От этой мысли Зощенко стало горячо – жену свою он любил до сих пор как пацан.

Тут подошел задержавшийся из-за расчета Ураганов. Хоть и напоминали ему время от времени друзья, что он вообще-то за рулем, но выпил Ураганов разве что совсем чуток меньше других. Он был в веселом добродушном настроении.

– Потому-потому что мы пилоты! – вдруг запел Ураганов. – Небо наш, небо наш любимый дом!

Это была строевая песня их взвода. Зощенко начал подпевать. Подошел Кутузов и тоже запел.

– Первым делом, первым делом – самолеты! – пропел Ураганов.

– Ну а девушки? – пропел, лукаво улыбнувшись, Зощенко.

– А девушки? – Потом! – развел руками Ураганов. И все трое захохотали.

– Эге, граждане, нарушаем… – вдруг раздалось сзади.

Зощенко оглянулся. Сзади них стояли двое милиционеров. «Вот черт… – подумал Зощенко. – Сейчас привяжутся».

– Товарищ сержант… – начал Ураганов, разглядевший лычки старшего. – Да мы ж трезвые.

– А вот давайте сейчас проедем, а там и разберемся… – сказал сержант. У него было длинное лицо с капризными губами. При взгляде он задирал голову и получалось, что всегда он смотрит свысока. Похоже было, что и говорить он привык свысока, и сейчас разговор на равных дается ему с трудом.

– Да чего разбираться, командир? – заговорил Ураганов тем фамильярным тоном, которым он привык улаживать подобные дела – а их, что и говорить, в последнее время было немало. – Давай мы пойдем, а? Новый год ведь, командир. Всех дома ждут. Вон, видишь, моя машина стоит – мы дойдем и поедем на ней тихо-тихо. Ну или давай мы тачку поймаем… А вы и не заметили ничего, хорошо?…

При этом Ураганов опустил руку в карман и – заметил Зощенко – достал оттуда что-то. Ну а что это могло быть – конечно деньги, понял Зощенко.

Косившийся на этот же карман сержант в этот момент заметил, что Ураганов вытащил несколько бумажек из пачки, составлявшей почти наверняка годовую его сержантскую зарплату. «Жирует, сволочь!» – подумал сержант.

– Нет. Поедем. Грузитесь.

Зощенко поморщился – ну неужто нельзя по-людски? Чего такого удивительного, если 29 декабря люди выпили?

– Мужики, ну нас же дома ждут… – начал Зощенко и тут же понял, что допустил промашку: если урагановское обращение «сержант» и «командир» милиционер еще как-то сносил, то от «мужики» явно дернулся.

– Без разговоров! – скомандовал сержант. – Карташов, загружай их, чего стоишь!

Второй милиционер, вроде и побольше размерами первого, но явно неуклюжистый и неповоротливый, пошел к ним, поскользнулся, покатился, и с размаху врезался в ничего не понимающего Кутузова.

– Ни хрена себе! – сказал сержант. – Это мы что, милиции сопротивляемся? Представителя закона толкаем?

– Да ты что, командир, он же сам упал… – начал Ураганов, но сержант тут же прервал его:

– Рот закрой. А то ты у меня сам упадешь.

Зощенко хмуро смотрел на это и понимал, что они не выкрутятся. «Далось же Урагану это кафе… – подумал он. – Надо было к нам ехать. И как я не подумал?».

– Ладно, полезли… – сказал Зощенко. Один за другим все трое залезли в «собачатник». Там уже сидели двое, так что устроились кое-как. «УАЗ»-ик тронулся, подпрыгивая на каждой кочке.

– Твою мать! – сказал Ураганов. – Ладно, ребята, не дрейфьте, сейчас в трезвяк доедем, там я с начальником поди уж решу. Этот сержант какой-то упертый попался…

Зощенко вспомнил странный взгляд сержанта и на душе стало неспокойно. Взгляд был как у обкуренных гашишем афганцев, от которых никогда не знаешь чего ждать. Вряд ли сержант обкурился гашишем – откуда бы его взять? – но взгляд был такой же, один в один…

Глава 2

Трезвяк находился неподалеку. Это было старое двухэтажное деревянное здание, в прошлом, видимо, какой-то купеческий дом, приспособленный под вытрезвитель еще в советские времена. От дверей через коридор дорога вела прямо в большой зал, в углу которого стоял стол дежурного, а за ним – что-то вроде комода со множеством одинакового размера ящичков (в них дежурный раскладывал изъятые у «посетителей» документы, ключи, разные ценности и деньги). Влево от этого зала, который сами работники трезвяка называли «приемный покой», был еще один коридор, с камерами (официально они именовались «палатами» – все же по изначальной задумке вытрезвитель имел статус медицинского учреждения). В конце этого коридора от стены решеткой было отгорожено небольшое, шаг в ширину и два в длину, пространство – это был карцер для буйных. В карцере можно было только сидеть или лежать, свернувшись. Впрочем, этим неудобства и ограничивались – в карцере, как и везде, имелись трубы отопления.

Первых «посетителей» начали привозить после двух часов дня. Народ в основном был приличный – в хороших пальто и куртках. Такой отбор объяснялся как тем, что о завшивленных бродяг никому не хочется руки марать, так и тем, что в карманах у бродяги пусто, а вот у приличных граждан, да еще и в такой день – густо. Предновогодние дни считались урожайными и за возможность попасть в смену на эти дни (только не 31-го) среди персонала шла некоторая драчка.

Дежурить 29-го выиграл капитан Константин Котенко. Ему было 32 года. Внешность он имел обычную: короткая стрижка – как у всех, средний рост – как у всех, небольшое пузцо – тоже как почти у всех. На смену он заступил не выспавшись (за полночь с женой и тещей лепили пельмени впрок на все праздники), и, приняв дела, тут же прикорнул в подсобке до появления первых задержанных. Задержанных, однако, стали привозить рано, Котенко разбудили, и теперь он сидел за столом сонный, недовольный, раздраженный всем и на всех. Однако куда деваться – служба. Да еще главнее этого соображения была мысль о том, что такой день год кормит: Котенко рассчитывал существенно пополнить за эти сутки и семейный бюджет, и свою заначку.

Большую охоту предвкушал не он один: когда Котенко заглянул в холодильник и удивился, почему он до сих пор пустой, сержант Давыдов ответил: «Да вы подождите, товарищ капитан, сейчас через три-четыре часа «рыба» косяком пойдет, и в холодильнике у нас все будет!». Давыдов заржал, а Котенко усмехнулся – ну да, точно, сейчас пойдут косяком.

Антон Давыдов был тем самым сержантом с длинным лицом и капризными губами, которого вечером у бара разглядел Зощенко. Котенко знал, что папа у Давыдова в больших милицейских чинах, вся их семья живет в хорошем доме, построенном специально для милицейского начальства (в советские времена в арке при въезде во двор стоял шлагбаум и был пост). Для Давыдова по жизни была раскатана красная ковровая дорожка. Идти бы ему по ней и идти, ан нет – на втором курсе юрфака Давыдов попался на торговле анашой и какими-то таблетками. Добро бы торговал один, но оказалось, что он из своих однокурсников сколотил целую сеть. Давыдова не посадили, и даже дело не завели – папаша помог – но из университета турнули. Отец устроил Антона в милицию (формально-то Антон был чист) – пересидеть год-другой, а там, может, и восстановят. Давыдова вообще сильно разозлило то, что из-за такой фигни пришлось уйти из вуза. Свою злость он кое-как сбрасывал в спортзале – занимался каратэ. Трезвяк нравился ему еще и тем, что на задержанных можно было отрабатывать новые удары.

Котенко знал историю Давыдова и в душе считал его просто идиотом – упустить такой шанс, спрыгнуть с такого поезда, променять СВ на общий вагон! Давыдов храбрился и говорил, что все будет хорошо, он, мол, своего не упустит, но Котенко считал, что нет, не будет у этого дурака второго шанса. Сам Котенко был из деревни, благосостояние складывал по кирпичику. Жил сейчас с женой и маленькой дочкой в тещиной квартире – а куда деваться? Теща и жена пилили его за некультяпистость, тыкали в глаза тем, «как другие живут!». Котенко шел в милицию, чтобы быть Анискиным, таким же добрым, мудрым милиционером, перед которым трепещут жулики. Однако у сыщика был голый оклад, а жена откуда-то прознала, что в вытрезвителе у пьяниц по карманам можно нашарить на кооперативную квартиру. Про Анискина пришлось забыть – в трезвяке Котенко дежурил уже третий год. Привык. Да и в карманах и впрямь много чего оседало.

Пока улов был невелик – народ как на подбор попадался уже после «шопинга» (Котенко недавно узнал это слово от жены), с почти пустыми карманами, а подарки все были на одно лицо – куклы, машинки да женские трусы. Только у одного, солидного, толстопузого, с седой аккуратной бородой, оказался красный бархатный футляр с золотой цепочкой. Котенко, увидев цепочку, сразу решил, что подарит ее жене – и пусть она еще заикнется про некультяпистость!

Но около семи вечера стукнула дверь и в «приемный покой» первым почти вбежал Давыдов. Глаза его горели и весь вид был такой, будто он вот только что видел Аллу Пугачеву.

– Товарищ капитан… – зашептал он. – Таких мужичков взяли сейчас возле кафе на базаре – это просто класс! Двое – так, а вот один – полные карманы. Оформляйте!

Котенко кивнул с видом «Это ты, салага, меня учить будешь?!», и приготовился к обычному спектаклю. В помещение ввели троих мужиков. Котенко сразу понял, у кого из них по выражению Давыдова «полны карманы» – вон он, в дубленке, с уложенной волосок к волоску прической. Мужики и правда были хмельные – не так, чтобы очень, но и не таких устраивали на протрезвление.

Зощенко, Кутузов и Ураганов оглядывались. Зощенко с тоской чувствовал, что все идет наперекосяк. «Потеряют ведь, Лиде (так звали жену) никогда и в голову не придет, что я в трезвяке… – думал он. – Да еще и подарки растащут…» – Зощенко слышал много нехороших историй про трезвяки.

Оставалось надеяться только, что Ураганов как-то уладит дело с дежурным. Но при взгляде на дежурного Зощенко почувствовал сомнение.

Следом за ними зашел второй милиционер (тот самый, на которого налетел Кутузов), и водитель явно предпенсионного возраста. Они начали отряхивать шапки и сапоги от снега, полезли греться к батарее.

Оформление шло своим чередом. Котенко выспрашивал фамилию-имя-отчество, приказывал выложить все из карманов на стол, перекладывал все это по пронумерованным ящичкам и прикреплял к документам номерки, чтобы потом разобраться, где чье добро. Зощенко, глядя на эту бюрократию, начал уже надеяться, что пронесет – и подарки не потырят, и денег всех не отберут – ну, может, часть. «Да и ладно»…

– решил он, и тут же, поймав себя на этой мысли, подумал язвительно: «Эх ты, боевой офицер»… С другой стороны – а что было делать?

Тут очередь дошла до него. Котенко не поднимал головы. Зощенко решил держаться на грани – не лебезить, но и не качать права. Правда и сам не знал, получится ли это.

– Товарищ капитан, мы же трезвые все…

– сказал Зощенко. Котенко поднял на него глаза.

Глаза были как из бронестекла. Зощенко затосковал. На армейской службе всю психологию заменяют приказы и взыскания. Договариваться Зощенко не умел совершенно.

– Товарищ капитан… – высунулся сбоку Ураганов, – мы афганцы, участники, понимаете? Не виделись с училища, с летного. Да тут еще и дата – позавчера было 15 лет вводу войск в Афганистан. Ну был бы я пьяный – разве я запомнил это все?

Ураганов засмеялся, но так вышло, что засмеялся только он один. Ураганов понял, что все идет как-то не так. Он готов был уже прибегнуть к обычному своему оружию – к деньгам, не подводившим его до сих пор никогда. Но понимал, что при всех менты не возьмут.

– Товарищ капитан, а мы могли бы наедине перекинуться парой слов? – просительно заговорил он. Однако Котенко на него так и не посмотрел.

– Трезвые… Трезвые… – проговорил он. – А вот нам сейчас медицина авторитетно скажет. Нина Федоровна!

– А?! Что?! – на крик из двери с надписью «Медсестра» с наигранной веселостью и всегда-на-все-готовностью высунулась Нина Федоровна Уткина, медсестра вытрезвителя, дама лет сорока, от взгляда на которую у Зощенко сразу заныло в душе. Высокая и – по фигуре видно – когда-то стройная, она в молодости была очень даже ничего и явно не могла этого забыть. При своем возрасте она все играла в юную девчушку. Халат, обтягивавший массивное тело, был расстегнут и сверху и снизу больше нужного. Двигалась едва ли не вприпрыжку, что при ее массе выглядело как минимум странно. Зощенко много видел таких по гарнизонам.

– Ох, Константин Павлович, – начала она от двери. – Я прям от вашего голоса вздрогнула! Мы-то с подружками еще вчера начали старый год провожать, да всю ночь, да не одни…

При словах «да не одни» она деланно сконфузилась, давая понять, что ночь была такая бурная, такая… вы же понимаете… Та часть очереди, которая была потрезвее, смотрела на нее круглыми от удивления глазами. Котенко и остальные из персонала даже не заметили ее слов – привыкли.

– Вот, Нина Федоровна, – сказал Котенко скучающим голосом, – граждане считают, что они трезвые…

– А у нас все считают, что они трезвые! – хохотнула Уткина. Тут она мазнула взглядом всех троих – Зощенко, Ураганова и Кутузова. Сразу заприметила и укладку, и дубленку Ураганова, но тут же с тоской подумала, что надо быть скромнее в желаниях, этот-то наверняка уже захомутан. Усы Зощенко и его синие глаза кольнули ее сердце. «Мой тип!» – подумала Уткина, хотя ее типом были все мужчины – все зависело от ситуации, от выпивки и закуски.

– Так… Присядьте пять раз и потом пройдите десять шагов туда и обратно… – велела она Зощенко.

«Только-то?» – обрадовался внутренне Зощенко и начала приседать. При этом он наполнялся какой-то несвойственной ему веселостью, решив, что это все так, для проформы, начинал играть, хоть и не хотел.

– А идти-то как, строевым?! – спросил он.

– Да как хотите… – скучающе ответил Котенко.

Зощенко хмыкнул в усы, подмигнул Кутузову, и пошел, чеканя шаг, как когда-то в курсантской молодости ходил по квадратам на плацу. На повороте его малость занесло – но и то, сколько лет не ходил, да и пол был явно чем-то натерт – в общем, он считал, что все вышло отлично.

– Ну вот видите, – все так же скучающе сказал ему капитан за столом, – вы же на ногах не держитесь…

– Да как же это не держусь?! – поразился Зощенко. – Там у вас просто скользко.

– Ага, скользко! – хохотнула Уткина. – Ты, мой сладенький, пьян в зюзю!

От этого всего – от «сладенького», от «зюзи» – Зощенко просто онемел. А тут еще Уткина вдруг подошла к нему и погладила по щеке, глядя на него эдаким томным киношным взглядом! Зощенко от прикосновения дернулся. А Уткина, отойдя, громче нужного проговорила:

– Я его глажу, а у него не встает! Явно пьян, товарищ капитан!

У всех в очереди опять округлились глаза, только милиционеры (разве что за исключением деда-водителя) покатились от хохота, хоть и привыкли давно к уткинским штукам.

– Вот и экспертиза! – сказал Котенко, смеясь. Потом посерьезнел и глянул на летчиков:

– Ну что, граждане, оформляемся? Раньше сядешь – раньше выйдешь. Вытрезвитель – учреждение гуманное, чтобы вы на морозе не уснули, в сугробе не замерзли. Поспите тут у нас и домой придете как огурцы. Это при старом режиме сообщали на работу и там вас могли лишить премии. А нынче – перестройка, работы ни у кого нет, премий не дают, сообщать некуда, так что от вытрезвителя никаких проблем, одна польза!

При словах «одна польза» молодые менты у батареи как-то странно, о своем, засмеялись. Зощенко это не понравилось, но, как он понял, деваться было некуда. Он оглянулся на товарищей. Кутузов молчал, только желваки катались. Ураганов погрустнел и даже как-то осунулся (он к тому же не мог понять – неужели его деньги здесь никому не нужны?!). «Да хрен с ними, давай переночуем», – прошептал другу Ураганов.

Зощенко мотнул головой – ладно, сдаемся! Он положил на стол перед дежурным пакет (Котенко мельком взглянул и понял, что ничего путного там нет – модель самолета надо еще клеить, халат его жене явно будет маловат, а кукла недорогая – за такую все его бабы его запилят). Зощенко выложил документы, остатки денег. Котенко все записывал и Зощенко успокоился: «Отдадут». Тут Ураганов, не терявший надежды на силу денег, зашел сбоку к Котенко и, наклонясь, зашептал в самое ухо: «Товарищ капитан, мы летчики, вот товарищи мои ветераны Афганистана, а позавчера, 27 декабря, было 15 лет, как война началась. Выпили за погибших братишек – сами понимаете». Но Давыдов, увидев это, дернулся так, будто на Котенко кто-то кинулся с ножом, и закричал:

– А ну-ка, ты, в дубленке – на место!

Котенко оглянулся на Давыдова, всем видом говоря: «Не дергайся, не отпущу, не дурак».

Ураганов загрустил совсем, и вместе со всеми стал сдавать документы. Деньги у него оказались во всех карманах – когда менты доставали их, Ураганов – Зощенко это видел – уже и сам удивлялся, откуда они все берутся и берутся. Удивлялись и менты. Зощенко при этом видел, что у молодых ментов глаза просто горят. Да и медсестра давала у стола круг за кругом. Это не понравилось Зощенко.

– Летчик, ты кольцо-то снимай… – вдруг сказал ему сержант.

– Чего вдруг? – спросил Зощенко.

– Положено… – отвечал сержант. – Некоторые умельцы кольцом себе вены вскрывают.

– Вот мне заняться больше нечем… – ответил Зощенко, еще думая, что все это не всерьез.

– Снимай-снимай… – сказал Давыдов. Вышло это у него с угрозой, и Зощенко, которого вся эта ситуация уже измотала, вдруг разозлился: какой-то сопляк ему, боевому офицеру, угрожает?!

– Слушай, сынок… – сказал Зощенко. – Я это кольцо в день свадьбы надел и с тех пор не снимал ни разу. И сейчас снимать не собираюсь.

– Ну-ну… – сказал Давыдов, улыбаясь. – Не снимешь?

От этого перехода на «ты» Зощенко вдруг рассвирепел.

– Не сниму! – ответил он, глядя на Давыдова исподлобья.

Давыдов вдруг мгновенно бросился к нему, схватил за руку и заломил.

– Ты чего, сука?! – простонал Зощенко.

– Товарищ капитан, запишите – оскорбление сотрудника при исполнении… – со смешком сказал Давыдов.

«Щас я тебя оскорблю!» – вдруг подумал Зощенко. Еще в курсантские времена их учили высвобождаться от этого захвата. Зощенко всей массой тела бросился вперед и Давыдов, не ожидавший этого, потерял его руку. Второй молодой мент заржал.

– Чего ржешь, Карташов?! – крикнул ему Давыдов так зло, что тот поперхнулся своим смехом и замолчал.

Зощенко, перевернувшись, встал. Давыдов смотрел на него нехорошо. Второй молодой мент, Карташов, отошел от стены. Котенко полез в стол и достал дубинку. Дед-водитель оставался у батареи. Уткина от своей двери смотрела на все это с горящим от возбуждения лицом, как на бой гладиаторов.

Ураганов вдруг крикнул:

– Гриша, да отдай ты им это кольцо, они же утром вернут!

Но никто уже и не предлагал снимать кольцо: с трех сторон Котенко, Давыдов и Карташов разом бросились на него, скрутили и придавили к полу.

– Марков! Марков! Снимай с него кольцо! – кричал Котенко. Дед нехотя подошел и стал стягивать кольцо с пальца. Зощенко пытался стряхнуть всю эту ораву с себя, но не получалось – тяжелые были менты.

Дед в конце концов стянул кольцо. Менты, пыхтя, слезли. Зощенко встал, отряхиваясь, и не глядя по сторонам.

– Так, этих – Котенко указал на Ураганова и Кутузова – в камеру, а этого – он указал на Зощенко – в карцер!

– Пошли, летчик-залетчик! – сказал Давыдов, толкая Зощенко в плечо.

Запирая за ним дверцу карцера, Давыдов вдруг сказал:

– А ты ничего! Хоть и в годах, а силен.

Зощенко от этого как-то мгновенно размяк.

– Был бы ты, сержант, один, да не при исполнении, фиг бы ты с меня кольцо снял… – сказал он с улыбкой, думая «Ну покувыркались, да и хрен с ним. Нормальные парни».

В карцере он попытался сесть сначала так, потом эдак, но ноги не вмещались никак, разве что если лежать, свернувшись даже не калачиком, а тугим рогаликом. «Вот ведь, – усмехаясь сам над собой и над всей этой ситуацией, подумал Зощенко. – Не помещаюсь»… В конце концов он как-то уселся, подогнув ноги, и постарался задремать.

Из «приемного покоя» слышались голоса – там заканчивали «оформление». История с Зощенко оказалась хорошим уроком – больше никто из задержанных прав не качал. Зощенко слышал, как гремят двери камер, слышал голоса. Задремать не получалось. Он открыл глаза и видел, как по коридору ходит Карташов, забрасывая в камеры синие, с тремя черными полосами в ногах, одеяла. «Ишь ты, армейские»… – удивился Зощенко. Из одной камеры кто-то жалостно просил его опустить, мол, жена дома одна с маленьким ребенком. «Ну так и сидел бы с ней дома, помогал!» – прокричал ему в ответ кто-то из «приемного покоя». Потом все утихло.

Глава 3

Собранные у «посетителей» сумки и пакеты Карташов по приказу Котенко отволок в подсобку. Там их начали потрошить – смотрели, где что, выбирали, что глянется. Претензий со стороны хозяев не опасался никто – обычно человеку говорили, что все свое добро он растерял еще по дороге в трезвяк и был задержан патрулем уже с пустыми руками. Был еще вариант: «Какие вещи, окстись, тебе приснилось все с пьяных глаз!». Даже те, кто был почти трезв, понимали, что не докажешь ничего, и отступались.

Котенко тем временем пересчитывал деньги. Сумма выходила приличная, очень приличная. По заведенному обычаю, он себе оставил треть, остальные две трети отдал Давыдову, чтобы тот поделил между другими. (Это были годы, когда в стране ходили миллионы: все были миллионерами, и почти все – нищими). Давыдов, пересчитав отданное, поразился котенковскому аппетиту. По его прикидкам, только из бесчисленных урагановских карманов денег было добыто столько, что всей команде трезвяка их хватило бы до Старого Нового года. Давыдов уже думал, что с этих денег купит себе хорошую кожаную куртку, а тут выходило, что если даже он не отдаст никому ничего, и то хватит лишь на рукава от этой куртки. «Вот сука скупая!» – подумал Давыдов о Котенко, прикидывая, как поделить остатки добычи, чтобы не обидеть себя.

Он вошел в подсобку, где конфискованными продуктами и выпивкой уже был накрыт стол.

– А вот и денежки наши пришли! – вскричала, увидев его, Уткина, уже давно сгоравшая от нетерпения.

Давыдов роздал деньги ей, Карташову и Маркову. Уткина, пересчитав, поморщилась, Карташов нахмурился, один Марков и взял деньги как-то нехотя, и сунул в карман, не считая.

– Не кривись, Димка, сейчас выпьем, и еще съездим, «порыбачим!» – сказал Давыдов Карташову. – Наливай!

Карташов взял большую бутылку импортной водки и разлил по стаканам.

– А вы чего, Николай Степанович? – спросил Давыдов Маркова, видя, что тот налил себе какого-то соку.

– Так я ж за рулем.

– Да бросьте! – засмеялся Давыдов. – Вас-то кто задержит? Давайте, полкапли…

– Неее… – сказал Марков. – Я лучше пойду машину погрею. Приятного аппетита.

Он вышел. Давыдов посмотрел ему вслед, пожал плечами и сказал:

– Ну хозяин – барин! А мы – выпьем! Ну, за то, чтобы у нас все было, и нам за это ничего не было!

– Ура! – закричала Уткина, выпила водку одним глотком и полезла целоваться к уворачивающемуся Давыдову. Уворачивался Давыдов и из брезгливости, а еще и потому, что в этот вечер обещала приехать к нему восемнадцатилетняя Алла с филфака местного пединститута. Девушка была из таких, которые Давыдова прежде отшивали. И даже не словом – а так, взглядом. Они были из другого мира. Давыдову и хотелось попасть в этот другой мир, но и свой – веселый, пьяный, гулящий – уж очень ему нравилось. Но Алла его чем-то зацепила.

Уткина каким-то чутьем угадала, что Давыдов думает о другой.

– Какую это ты шалаву ждешь? – сердито проговорила Уткина. – Поди какую-нибудь студентку тощую? Настоящая баба должна быть в соку!

Тут она расстегнула и так не очень-то застегнутый халат, показывая, что под ним у нее – только белье, явно к празднику купленный набор с лифчиком, трусиками и поясом с чулками.

– Ты посмотри на мою фигуру! – призывала Уткина. – Посмотри! Я чемпионка края по бальным танцам! Хоть сейчас тебе такой пасадобль сбацаю! Видишь, какие ноги, видишь!

«Офигела старуха!» – подумал Давыдов, отвел в сторону Карташова и зашептал ему:

– Диман, возьми Нинку на себя, а то она Алке космы-то точно повыдергает…

Карташов знал, кого ждет приятель, поэтому тихо засмеялся, покачал головой, с веселым сомнением глядя на Уткину (она тем временем налила сама себе и выпила одна), но в конце концов сказал:

– Хрен с тобой. Но даже не знаю, как ты будешь рассчитываться.

– За мной не заржавеет! – обрадовался Давыдов.

Он вышел из подсобки. Котенко сидел за своим столом и смотрел телевизор. Перед ним стояла бутылка конфискованного коньяку, уже пустая на треть. «Что-то он сегодня гонит…» – подумал Давыдов о начальнике, хотя в общем-то ему было все равно.

– Мы с Марковым дадим кружок? – спросил он. Давыдов рассчитывал в этой поездке забрать Аллу.

– Ну давай. Порыбачь. Места в нашем отеле еще есть… – ответил Котенко. – А чего, один что ли?

– Карташов взял на себя медсестру… – с ухмылкой отвечал Давыдов.

– Ааааа! – со значением протянул Котенко. – Храбрый человек этот Карташов. Я уже давно не рискую. Она привязчивая. Она бы здесь по палатам ходила, если бы можно было.

– Ну а почему нельзя? – улыбнулся Давыдов.

– Ну так-то да… – поддержал шутку Котенко. – Нынче же капитализм. Кто нам мешает предлагать посетителям дополнительную услугу? Только, боюсь, посетители нас не поймут – подумают, что это мы их так жестоко, с особым цинизмом, мучаем.

Оба засмеялись.

– Ну ладно, – сказал Котенко. – Счастливой рыбалки. Поймай еще пару-тройку жирных карасей.

Давыдов вышел на улицу, на мороз и пошел к УАЗику, который тихо урчал под деревьями.

Водитель Николай Степанович Марков поморщился, увидев Давыдова. Он пошел сюда, чтобы доработать до пенсии, и, хотя и слышал, что в трезвяки «ссылают» со всей милиции всякое отребье, но такого не ожидал. Однако времена были голодные, выбирать не приходилось. Поэтому Марков и от своей доли «добычи» не отказывался. Поначалу эти деньги жгли ему руки, а теперь нет. Но жене об этих «премиальных» не говорил – было стыдно. Складывал все в кучку и отдавал в день зарплаты, будто получку повысили.

Происшествие с летчиком расстроило Маркова. «В каком дерьме приходится участвовать, в каком дерьме», – думал он. Его отказ пить и есть «конфискованное» был такой акцией протеста, только ему одному понятной и для него одного имеющей смысл, хоть и совсем небольшой – ведь деньги-то взял, не удержался.

Маркову было 58 лет, он рос в войну, и еще с тех пор хотел когда-нибудь пожить хорошо. В семидесятые было и правда неплохо – милицию тогда уважали. Марков купил дом, накопил на «Москвич», ездил на юг в милицейский санаторий. Но потом его жизнь пошла под откос вместе с жизнью всей страны. Первую зиму кризиса Марков с женой прожил на баклажанах. Потом развел в сарае кроликов. Хоть и жил в частном доме, но в городе, так что хозяйства никогда не держал, а тут пришлось. (Да что он – и в многоэтажных домах по подвалам кудахтали куры и кричали петухи, а некоторые на балконах держали свиней). Кроликов приходилось убивать Маркову. Он приспособил для этого бутылку от шампанского. Если кролика не удавалось убить с первого удара, он верещал. Маркова поражало, что остальные кролики в это время смотрели из клеток, сосредоточенно жуя. «Хотя чего я от них хочу? – думал иногда Марков. – Криков и демонстраций?»..

Марков и сам себе казался иногда кроликом. Жизнь прошла с проглоченным языком. Отца его, председателя колхоза, забрали, когда Маркову было три года. С тех пор он его не видел. По возрасту подходило так, что отец мог быть убит на войне, и если в каком-то отделе кадров так и думали, Марков не уточнял. Потом тем более вышло послабление, членство семьи врага народа не помешало ему попасть в милицию. Но он привык оглядываться, привык помалкивать. Когда надо было за кого-то вступиться, он замешкивался ровно на то время, которое требовалось ему, чтобы подумать, не станет ли от этого заступничества хуже ему, Маркову? В результате выходило так, что вступались другие. Только однажды, уже в милиции, попытался он не молчать. Дело было так: начальник, при котором Марков был водителем, отметив в РОВД чей-то день рождения, решил порулить сам. Марков отказывался пускать начальника за руль, но тот уперся: «Я буду рулить!». Марков сдался – а и поздний вечер был, думал, доедут. Они сбили насмерть велосипедиста, десятилетнего пацана. На суде Марков, решив, что надо говорить правду, рассказал, как все было, ничего не скрыл. Однако тот же начальник объявил, что он, Марков, затаил на него злобу за прошлогоднее лишение премии, и сейчас просто сводит счеты. Да и родителям пацана, как понял потом Марков, уже давно дали денег, и они начали говорить, что их сына сбила совсем другая машина. Марков не верил, что такое может быть, а нет – было. Тот начальник вышел сухим из воды и был сейчас генералом, заместителем начальника краевого УВД. Еще и поэтому Марков дорабатывал до пенсии водителем в трезвяке – работа получше и почище была для него закрыта.

Урок с велосипедистом окончательно научил Маркова жизни. Не встревать – было его правило. Он его соблюдал, хоть и мучился иногда потом больной совестью, как зубами.

Вот и с летчиком – можно было ведь усовестить молодежь, набросились на взрослого человека, воевавшего, – думал Марков, но чувствовал, что нету у него решимости для того, чтобы вступиться. Выдавила из него жизнь эту решимость, как зубную пасту из тюбика.

Давыдов залез в машину.

– Николай Степанович, поедемте «порыбачим», – сказал он, закуривая, – а заодно давайте заглянем на улицу Советскую, человека заберем…

– Это кого ж? – удивился Марков.

– Да девушку одну… – не удержался Давыдов. – Хочу показать нашу экзотику.

«По карманам шарить – это экзотика? – подумал Марков. – Или втроем одного по полу катать – экзотика?».

Но, как всегда, промолчал. Они поехали.

Улицы были пусты. Город резал салаты, строгал оливье, лепил пельмени. Только ближе к центру на проспекте появился народ – с санками, с детьми – эти шли явно на городскую елку.

– Николай Степанович, может, завернем на елку, порыбачим?

– Один что ли рыбачить будешь? – проворчал Марков.

– А вы на что? Тоже в форме человек, целый старшина! – отвечал Давыдов. – Вдвоем и управимся. А то Котенко пожмотил, большую часть денег себе забрал.

Марков и хотел было сказать, что пропали бы они пропадом, эти деньги, но вспомнил (да и не забывал), что жене после нового года надо на операцию, а их и в хорошие-то времена даром не делали.

– Ну поехали, черт с тобой… – проговорил Марков.

С елки, где они выудили троих, довольно прилично одетых, и довольно прилично пьяных, граждан, они поехали, наконец, за Давыдовской подружкой.

Алла сама не знала, почему она согласилась встретиться сегодня с Давыдовым да еще и ехать куда-то на ночь глядя. Давыдов, правда, ее завораживал: было много мужской животной силы в его фигуре, лице, в его привычке свысока вприщур смотреть на людей. (Давыдов еще не забыл в разговоре упомянуть про каратэ, а в те времена каратисты были кастой избранных, то ли инопланетяне, то ли революционеры – ведь еще недавно за каратэ сажали в тюрьму). Давыдов решил удивить Аллу именно вытрезвителем потому, что в общем-то не знал, чем удивлять такую девушку. (Сходить с ней, например, в театр ему просто не приходило в голову). Любую другую из тех, с кем он общался обычно, он бы просто подпоил, покормил, и отвез бы на квартиру к приятелю, которого попросил бы часок погулять (а были такие девчонки, которые соглашались и на приятеля). С Аллой Давыдов был осторожен и про квартиру еще даже не заикался. Они и выпили всего раз – в каком-то кафе Давыдов, сам себе удивляясь, купил ей бокал вина, и она пила его мелкими глотками весь вечер. «Зато экономно!» – сам над собой посмеялся Давыдов. Прежние его девчонки пили так, что бутылку у них приходилось отбирать.

Алла была хрупкая гибкая блондиночка с длинными кудрявыми волосами. Под свитером Давыдов угадывал красивую грудь, но случая проверить все не представлялось. Давыдов знал, что Алла живет с мамой и надеялся, что когда-нибудь он все же уговорит ее поехать на квартиру.

Про свою работу Давыдов, понятно, рассказывал так, что получалось, будто он ежевечерне рискует жизнью, отбирая у уркаганов ножи и кастеты. Ножи и кастеты и правда валялись у них в трезвяке в столе – иногда ведь попадались и такие, не все интеллигенция. Бывало, что и бросались с этими ножиками на Давыдова. Эти случаи он любил вспоминать. Одного такого героя он скрутил голыми руками, хотя имел при себе дубинку – просто решил попробовать, действительно есть эффект от каратэ или это только в кино. Оказалось, действительно: Давыдов так заехал с разворота ногой в голову, что нападающий сразу отключился и ему потом правили сломанный нос.

По дороге Давыдов попросил Маркова остановить и купил Алле розу – где-то слышал, что женщинам надо покупать цветы. Когда он пришел к ней с цветком в первый раз, с удивлением увидел, что это действует: она улыбнулась и обняла его. Давыдов чувствовал себя как канатоходец в темноте. «Ну ничего, пройду… – успокаивал он себя. – Баба она в концов или нет?».

Он зашел в подъезд, поднялся по темной лестнице наверх, позвонил в дверь, которая довольно быстро распахнулась. Алла была в чем-то таком, от чего Давыдов сразу потерял дар речи. Кружева, что-то просвечивающее и одновременно скрывающее. Узкие белые джинсы туго обтягивали задницу. «Даааааа… – подумал Давыдов, решивший, что Алла оделась так неспроста. – Может, хоть сегодня не будет ломаться?!»..

Когда Алла залезла на заднее сиденье «УАЗ»-ика, Марков удивленно покосился – откуда такая птичка и какие дела могут быть у нее с Давыдовым? Алла поздоровалась со стариком. Тут сзади, из «собачатника», загомонили задержанные. «Командир, выпусти поссать! – орал один. – А то я тебе здесь наделаю!» Давыдов дернулся – вот ведь зоопарк! Он хотел было сказануть что-то обычное, но сдержался, обошел машину, открыл дверцу, спросил тихо: «Это кому тут моча в голову ударила?», и когда какой-то мужичок сказал «Ну мне», коротким резким движением саданул ему прямо в лоб. Мужичок осел. Двое других молчали. «Обоссытся – вылизывать будете…» – тихо и внушительно сказал Давыдов.

Вернувшись, он залез на переднее сиденье и сказал Алле: «Добро пожаловать в наш цирк зверей!». Видеть происшедшее она не могла – стекло было забрано частой решеткой, да и не мылось много лет, может, всю службу этого «УАЗ» ика.

В вытрезвителе, пока оформляли новоприбывших, Алла сидела в уголке. Тот, кого ударил Давыдов, еще не до конца пришел в себя, мужики держали его под руки. На вопрос Котенко, что это с ним, промычали неразборчивое, глядя на Давыдова, который усмехался им в глаза. Трое этих бедолаг оказались преподавателями какого-то местного вуза, чуть ли не профессорами.

Рассовав их по камерам, Давыдов повел Аллу в подсобку – хотелось и Аллой похвастаться, да и, честно говоря, выпить. Однако в подсобке был уже такой шалман, что Алла явно перепугалась. «Трахнулись уже»… – подумал Давыдов, глядя на Карташова и Уткину, на которой халат был надет, похоже, уже прямо на голое тело.

– Алла, ты не стесняйся, давай выпей, закуси чего-нибудь… – заговорил Давыдов, надеясь, что алкоголь поможет девушке расслабиться.

Тут в коридоре послышался шум, а потом в дверь подсобки постучали и чей-то голос сказал:

– У вас продается славянский шкаф?

– Шкаф продан! – закричал Давыдов. – Осталась только тумбочка!

Дверь распахнулась, ввалились трое. Это были друзья Давыдова и Карташова, одних с ними лет, но немного другого уровня. Все молодые люди принялись обниматься, хлопая друг друга по плечам и спинам.

– А это кто же? – спросил, наконец, один из пришедших, несмотря на молодость, уже полноватый и мордатый блондин.

– А это, Сеня, красивая девушка Алла! – ответил Давыдов. – Алла, знакомься, это мой товарищ Семен Протопопов. – Это, Аллочка, Роман Крейц, а это – Володька Хоркин.

Крейц был высокий, крайне худой, со впалыми щеками – настоящие кожа и кости. При этом он явно чувствовал себя вполне комфортно в этой коже и с этими костями – постоянно улыбался и пошучивал. Хоркин, плотный коренастый коротышка, кинул на Аллу быстрый взгляд, потом так же быстро глянул на Давыдова, и как-то так повел губами, что Алла поняла – Хоркин удивлен.

– Впервые у этого балбеса такая девушка!

– сказал Хоркин, подходя к Алле и протягивая руку. Алла подала свою в ответ, и Хоркин ее поцеловал.

– Ого! – закричал Протопопов. – Антоха, смотри – уведут!

– У меня не уведут! – ответил Давыдов, стараясь, чтобы это звучало грозно. Но вид у него при этом был кислый.

Тут к тому же встряла Уткина – ее обидело, что кому-то там, а не ей, целуют руки.

– А что же это, она одна что ли здесь дама?!

– кричала она.

Хоркин повернулся, внутренне крякнул, увидев Уткину, но не показал виду, подошел и галантно поцеловал руку, которую Уткина ткнула ему прямо в лицо.

Давыдов смотрел на Хоркина хмуро. «Балбес, значит»… – думал Давыдов. На самом деле, это именно из-за Хоркина он вылетел из вуза. Хоркин затеял торговлю анашой, а Давыдов попал в «дело» уже потом. Но когда их взяли, Хоркин упросил Давыдова взять все на себя. «У тебя же вон какой папа, тебе точно ничего не будет, отмажут. А меня погонят из универа на пинках. А у меня отец сердечник и мать постоянно еле жива!..» – лебезил Хоркин. Правда, были еще и деньги – хорошие деньги взял Давыдов с Хоркина за то, что его не сдал. И вот результат: Хоркин учится и скоро будет офицером, а он, Давыдов, до сих пор сержант. «Да и деньги те давно тю-тю…» – подумал Давыдов, пытаясь вспомнить, купил ли он на них хоть что-то путное. Не вспоминалось – видать, не купил.

Налили по первой, потом по второй. Давыдову полегчало. Разговор за столом, как обычно бывает, разбился на группки.

– Я вот тут службу тащу, в гов… извини, Алла, в дерьме по колено вожусь, а вы конспектики пишете, а потом будете бумажки перекладывать с места на место! – объяснял Давыдов Протопопову, плотно войдя в образ человека, который пашет за всех. – А народец-то здесь еще тот. И с ножиками кидаются, и с кастетами. Ну правда, бывает и интеллигенция. Вот только что привезли троих преподов из… а, черт, забыл, откуда. Но посмотрю в журнале приема. Вот понадобится Алле зачет или там курсовую сгоношить – позвоню я этому преподу, разве же он откажет?

Другая компания, Хоркин, Карташов и прислушивающаяся к ним Уткина, тихо говорили про Чечню: вот ввели туда войска еще в ноябре, чем кончится? Карташов был единственный из всех, кто служил в армии. От этого он важничал и разговаривал так, будто это именно он командует войсками в окрестностях Грозного.

– Раскатают там всех танками! Как два пальца об асфальт! – говорил Карташов. – Да и не будет ничего – побузят, да перестанут. На фига чеченцам война?

Уткиной разговор о танках и чеченцах был неинтересен, зато присутствие соперницы, явно забирающей на себя большую часть мужского внимания, раздражало ее все сильнее.

– Ребята, ребята! А давайте выпьем! – закричала она. Никто не возражал. Быстро налили.

– Выпьем за дам! – прокричала Уткина, косясь на Аллу. – А за «не дам» мы пить не будем!

И визгливо захохотала. Карташов, Крейц, Хоркин, Протопопов тоже грохнули, косясь на Аллу. Давыдов вскипал. Карташов, который был пьянее остальных, прокричал:

– Алла – всем давала!

Алла выглядела как затравленный зверек.

– Да брось ты, не стесняйся, – сказал ей Давыдов, подавая почти до краев наполненную рюмку – ободренный ее джинсами, он решил ускорить процесс: – Вот, вливайся в коллектив!

Алла, хоть и выпила уже чуть-чуть водки, но это не расслабило ее. Она вдруг поняла, что это совсем не та компания, в которой ей хотелось бы оказаться этим вечером.

– Слушай, Антон, мне уже пора… – заговорила она.

– Куда пора? Как пора?! – удивился он. – Что значит – пора? – тут он опомнился и попытался повернуть все в шутку: – Отсюда так просто не уходят, только когда я выпущу!

Этим он напугал ее еще больше.

– Нет, я пойду. Все было отлично, работа у тебя интересная, а друзья замечательные!

– Ух ты, мамзель нами брезгуют! – закричала Уткина. Давыдов резко повернулся в ее сторону, собираясь сказать пару ласковых, но тут еще толстяк Протопопов вставил свое:

– Аллочка, не уходите, а кто же будет танцевать на столе?!

Все, кроме Аллы и Давыдова, покатились от хохота. Давыдов и сам бы в другой день посмеялся – шутка в общем-то как шутка – но тут ему хотелось двинуть Протопопова по лбу.

Алла была уже у дверей. Пока Давыдов выбрался из-за стола, она уже отыскала свою шубейку и быстрым шагом шла к выходу. Котенко ее не удерживал: «Вот мне еще не хватало давыдовских баб ловить» – подумал он не без злорадства: обидно было, что такая девочка достанется этому дураку.

– Алла! Алла! – кричал Давыдов, путаясь в сумках и пакетах. Он выбежал в «приемный покой», потом в коридор, выскочил во двор. Алла уже садилась в марковский «УАЗ» ик. Давыдов бросился к передней двери, схватил ручку, но Марков как раз в этот момент нажал на кнопку, заблокировал дверь, и тронулся с места.

– Стой! Стой! Стой, старый хрен! – кричал Давыдов. Но огоньки машины быстро удалялись. – Твою мать! Вот ты же козел, Николай Степанович!

Он еще постоял – вдруг вернутся? Не возвращались. Злоба кипела в Давыдове. Он и раньше понимал, что Алла – девочка не про него, но объяснял это по-своему. «Был бы я офицерик с папочкой под мышкой – поди не удрала бы! – зло думал он. – А с простым ментом западло, да?!» Он тут же вспомнил, почему он простой мент – этот хренов Хоркин! Дать что ли ему по башке?

Давыдов вернулся в подсобку. Компания встретила его радостным ржанием: «Не догнал? Что же ты, Антоша, как же так?»

– Нормальные-то люди уже по два раза трахнулись! – кричала Уткина, глядя на раскрасневшегося и улыбающегося Карташова. – А эту фифу ты еще полгода уговаривать будешь!

– Не грузись, Антон, – хлопнул его по плечу Протопопов. – Вот будет хорошая работа – девки сами приложатся. Прикинь, меня зовут в краевое управление по борьбе с экономическими преступлениями (он поднял вверх указательный палец). Ты же представляешь, какие там деньги ходят?! – и снисходительно добавил: – Это вам не у здешних выпивох мелочь по карманам тырить!

Все снова захохотали. Крейц, почему-то захмелевший сильнее и быстрее других, проговорил:

– А ты, Антоха, мелочь, которую у алкоголиков собираешь, потом в магазине меняешь на бумажки? Я знаю, что те, кто при церкви милостыню просят, так делают!

Он захохотал, считая, что шутка удалась. Захохотали и другие. Давыдов насупился, налил себе одному полстакана и выпил одним глотком. «Суки… Суки»… – подумал он про всех и ни про кого.

Он вдруг вспомнил про летчика в карцере. «Вот с кем хочу выпить!» – вдруг подумалось ему. Он пошел к карцеру и отпер его. Зощенко сидел в углу, пригревшись, в полудреме.

– Эй, летчик, пошли выпьешь с нами! – сказал Давыдов.

«Чего вдруг?» – подумал Зощенко, непонимающе глядя на Давыдова. Тот понял его взгляд и ободряюще махнул рукой: пошли, пошли. Вместе они пришли в подсобку. Только Уткина и Карташов удивились, да и то не очень (Карташов к тому же был уже так пьян, что с трудом фокусировал взгляд) – остальные и не знали, что это задержанный, просто видели, что – новый человек.

– О! Штрафную! Штрафную! – пьяно загудели голоса.

– А ну тихо все! – перекрывая их, прокричал Давыдов. Народ в конце концов умолк.

– Вот мы – ментотня, а это – боевой офицер, летчик, в Афгане воевал. Мы тут у алкашей по карманам шарим, а этот человек кровь свою проливал за мирное небо над нашими пустыми головами! Выпьем! За него! Поклонимся ему!

Все налили, налили и Зощенко. Он удивился, но, подумав, что в России от драки до чествования один шаг, выпил. «Только бы обратно не пошли… – подумал он. – От чествования к драке»…

Ничто, однако, не внушало опасений. Давыдов (они уже познакомились и почти побратались) извинялся и клялся в вечной дружбе. «Если что… Если что… Ты вот звони, и только скажи: «Антоха!» – и я тут как тут»…

– Хорошо, – улыбался в усы Зощенко, отмякнув и глядя на Давыдова, как на пацана – тот и правда годился ему в сыновья.

– Закусывай… – Давыдов подставлял к Зощенко какие-то банки и тарелки. «Откуда запасы?» – удивленно подумал Зощенко. Тут он приметил, что медсестра выскользнула из подсобки, а потом, пару минут спустя, вроде бы покурить вышел один из гостей, толстенький блондин. «А жизнь-то кипит»… – посмеялся про себя Зощенко. Под ухом у него бубнил Давыдов: рассказал, как учился на юрфаке, как его выгнали, намекнул, что погорел ни за что, прикрыл собой одного говнюка.

– Вон тот… – показал он на Хоркина. – И вот он весной будет в офицерских погонах, на чистой работе, а я так и останусь сержантом. Ему в руки все само падает, а от меня, который его своей задницей прикрыл, девчонки носы воротят! Еще бы, я ж в бушлате, от меня кирзой воняет, я на УАЗике, а не в «Волге» с мигалкой! Вот скажи, отец, как быть?

– Ну как… Иди учиться… – степенно ответил Зощенко. Он решил, что раз уж парень попросил совета, то надо говорить с ним всерьез – авось хоть и в пьяном мозгу, а отложится.

– Учиться… Учиться… И еще раз учиться. Как говорил нам великий Ленин… – медленно проговорил Давыдов. Он как-то сразу и сильно опьянел. Он вдруг понял, что жизнь-то свою спустил в унитаз. Кто-то должен был быть в этом виноват.

Тут хлопнула дверь – вернулась Уткина. Протопопов, видать, не расстарался, потому что на лице ее не было умиротворения. Она посмотрела на Зощенко, который был в подсобке самый трезвый, подошла к магнитофону и перекручивала пленку до тех пор, пока не нашла медляк. Когда музыка, тягучая и плавная, зазвучала, Уткина, покачивая широкими бедрами, двинулись прямо на летчика.

– Потанцуй со мной! – проговорила она, закусывая губу. – Ну потанцуй со мной! Ты знаешь, какие призы я брала! – тут в ее пьяном мозгу что-то перещелкнуло и она продолжила: – А та знаешь, как я брала в рот!

Тут же схватив длинный зеленый тепличный огурец, она, запрокинув голову, стала погружать его себе в глотку и затолкала почти полностью! Давыдов захохотал и захлопал в ладоши. Зощенко смотрел на нее круглыми глазами – даже в гарнизонах, где бывали и бывало всякое, он не видел таких баб.

Уткина, вынув огурец, подошла к Зощенко вплотную и снова забормотала: «Потанцуй! Потанцуй!».

– Слушайте, не могу… – ответил, приложив руку к груди, Зощенко. – Вы же видели, как меня помяли. Не могу, извините…

Уткина обозлилась.

– Антоша, накажи его, он не хочет танцевать с дамой… – протянула он голосом обиженной нимфетки.

Давыдов, вот только что хохотавший над тем, как она заглотнула огурец, мгновенно помрачнел и, повернувшись к Зощенко, сердито сказал:

– Что, летчик, рыло воротишь? Тебя в компанию позвали, а ты нашими бабами брезгуешь?!

Не успел Зощенко ответить, как Давыдов резко ударил его прямо в лицо. Зощенко слетел со стула, и, поднимаясь, проговорил:

– Да ты ошалел, сопляк, я тебе в отцы гожусь!

– На хую я видал таких отцов! – закричал Давыдов. Отца он и правда ненавидел – не мог простить того, что тот не отмазал его полностью.

Протопопов и Хоркин захохотали. Уткина, уже вряд ли что-то соображающая, вдруг заголосила:

– Трахните, мальчики, это козла! Если он не хочет такую женщину как я, так он точно пидор!

Протопопов закричал: «Точно, трахнем деда!»

Зощенко, хоть такие резкие перемены не умещались в голове, понял, что дело плохо и надо драться. Он увидел рядом бутылку, схватил ее и ударил того, кто был ближе – Протопопова – по голове. Протопопов рухнул. Хоркин и Давыдов бросились на Зощенко. Уткина выбежала с криком «Убивают!». Зощенко был трезвее молодых ментов, да Протопопов был к тому же явно не герой – пыл его почти сразу прошел. Зощенко двинул Хоркину по голове, того отбросило к стене. Давыдов все прилаживался достать Зощенко ногой, но мешал стол. Зощенко двинул стол на Давыдова, приперев его к стенке, и бросился к двери. Он уже выскочил в «приемный покой», но как раз в этот момент на его пути оказался Котенко с резиновой дубинкой. С размаху Котенко ударил Зощенко по голове.

– Ааа, сука! – взревел Зощенко, и этот крик в своей камере услышали Кутузов и Ураганов. Тут сзади на Зощенко бросился выбравшийся из-за стола Давыдов, да еще выбежал Хоркин. Зощенко упал. Его лупили ногами и дубинкой, он пробовал встать, и не успевал. Из подсобки, шатаясь, вышли еще и Крейц с Карташовым. Карташов вдруг вспомнил, что когда-то учился рукопашному бою и заорал: «Да как вы бьете, вы же так не убьете его никогда!» После этих слов он с размаху двинул Зощенко кулаком по затылку. Зощенко упал лицом в пол.

– Вы что, суки?! – закричал из камеры Кутузов, подошедший к двери и силившийся разглядеть или расслышать хоть что-нибудь. – Пидоры ментовские!

Кутузова, обычно молчаливого, вдруг прорвало. Такое редко с ним бывало, но тут он не мог сдержаться. Вечер и так закончился наперекосяк, а теперь и вовсе происходило то, что не умещалось в голове.

– Козлы! – заорал он.

Замок камеры загремел – вошел Котенко, оглянулся, понял, что кричал Кутузов, и резко ударил его дубинкой по голове. Кутузов упал.

– Как его зовут? – спросил Котенко Ураганова.

– Кутузов… Кутузов… – отвечал растерявшийся Ураганов.

– С утра сдадим и этого, и того в РОВД за сопротивление милиции! – сказал Котенко. Он посмотрел на Ураганова. Тот отвел глаза. Котенко усмехнулся.

Тут в камеру забежал Давыдов.

– Это кто тут орал?! – начал он.

– Вон тот, – указал дубинкой Котенко и произнес с сарказмом, по слогам: – Ку-ту-зов!

Давыдов наклонился над лежащим летчиком и проорал ему в ухо:

– Ну что, полководец Кутузов, каково тебе?

Кутузов не реагировал.

– Что же вы его так сильно, Константин Павлович, даже неинтересно! – сказал Давыдов. Они оба вышли, замок лязгнул, закрываясь. Тут Давыдову пришла в голову забавная по его мнению идея – он отстегнул от пояса газовый баллончик, прокричал в камеру «С наступающим!» и выпустил внутрь струю «черемухи». В камере закашлялись и заматерились. Давыдов довольный отошел.

Котенко вышел в «приемный покой» и увидел, что Зощенко силится приподняться. Он тут же ударил его дубинкой до шее. Протопопов и Хоркин пинали летчика с двух сторон. В этот самый момент в помещение зашел Марков – он отвез Аллу, кое-как успокоил ее, и теперь, деваться некуда, вернулся на дежурство. От открывшейся перед ним картины Марков остолбенел.

– Да вы что делаете, сдурели совсем? – закричал Марков, бросаясь к Котенко и пытаясь перехватить его руку с дубинкой.

– Уйди, дед! – закричал Протопопов, хватая Маркова за бушлат и отбрасывая в сторону с неожиданной силой. – Этот хер мне бутылкой по башке заехал – что ж нам с ним, песни петь? Щас Афганистан поболит у него в душе!

Марков бросился в свалку снова, но тут Хоркин ударил старика с размаху в челюсть и Марков выключился.

Зощенко, передохнувший то мгновение, когда Марков вмешался в драку, снова попытался встать. Ему казалось, что это главное, а там уж он как-нибудь управится с ними. В конце концов, бывало и не такое – по молодости Зощенко дрался много. Однако вставать не давали. На голову сыпались удары, и ладно бы только кулаками – дежурный методично бил дубинкой, в нескольких местах уже раскроив кожу. Кровь заливала летчику глаза. Тут он изловчился, схватил чьи-то ноги и дернул. Кто-то с криком и матерками упал. Зощенко начал подниматься, но прямой удар в лицо опрокинул его. Приходя в себя он вдруг услышал, как кто-то поет: «Офицеры, офицеры! Ваше сердце под прицелом!» Кое-как разлепив веки, он разглядел, что это тот молодой мент, на которого наткнулся Кутузов уже таким далеким вечером. Мент достал зажигалку, зажег ее и раскачивался, как на концерте.

– За Россию и свободу до конца! – пел он.

– Да вы люди или кто?! – в ужасе воскликнул Зощенко.

Тут его подхватили под руки и подняли. Он увидел, что прямо перед ним стоит Давыдов.

– Ну что, папаша, учиться, учиться и учиться, говоришь?… – задумчиво проговорил Давыдов, слегка подпрыгивая на носках и приняв боевую стойку. – Вот сейчас и поучимся. Поднимите его повыше, пацаны. Смотрите – вот это маваши гери!

И тут все тело его пружинисто двинулось, он махнул ногой. Удар был мгновенный, но всем казалось, что он тянулся не меньше минуты. Голова Зощенко мотнулась так, что казалось – оторвется. Зощенко обмяк. Изо рта его текла густая кровь.

– Блин, вырубился! – с сожалением сказал Давыдов.

– Да и хрен с ним… – сказал Крейц, который вместе с Хоркиным держал Зощенко под руки. – И так весь свитер мне его кровью забрызгали. Свитер-то новый! Мне его как теперь отстирывать?!

– Холодной водой замой… – сказала ему Уткина, и тут же игриво добавила: – Пошли, помогу…

Крейц с трудом перевел на нее взгляд.

– Сначала выпьем…

Они с Хоркиным бросили Зощенко на пол и все, переступая через него и задевая ботинками и сапогами, пошли в подсобку…

Глава 4

… В восемь утра начали выпускать. Зощенко к этому времени убрали из «приемного покоя», кинув во все тот же карцер. Он там пришел в себя и сидел в углу. Голова гудела. Волосы, лицо, одежда, руки – все было в крови. В первые минуты, как очнулся, Зощенко решил, что он на войне, его сбили, он выпрыгнул с парашютом и лежит сейчас на афганских камнях. Но потом он все вспомнил и подумал: «Лучше бы и правда сбили»…

Из карцера он слышал, как в «приемном покое» переругивались – кому-то надо было мыть пол. Потом по коридору затопали сапоги, загремели ключи в замках. В коридоре загомонили – задержанным раздавали одежду. «Ну наконец-то… – подумал Зощенко. – К прокурору пойду. Вы у меня попляшете!»…

Дверь карцера заскрипела. Карташов, покачиваясь, заглянул внутрь.

– Живой? – поинтересовался Карташов. – Это ты не мне попался. Давыдов разве же бьет? Давыдов гладит. Он же спортсмен. Если бы я тебе дал по башке, тебя бы откачивали до сих пор…

Под это самодовольное бормотание Зощенко вышел из карцера. В коридоре ему сунули в руку куртку, шапку и ботинки. Так, со всем этим имуществом в руках, он подошел к столу дежурного. В очереди он увидел Кутузова и Ураганова. По тому, как они на него смотрели, Зощенко понял, что выглядит не фонтан.

– Сильно они меня? – спросил он.

– Ну… Так… – уклончиво ответил Кутузов. – Башка гудит?

– Еще бы… – проговорил Зощенко. – Повернуть больно. Все болит. Пинали, суки…

Ураганов молчал. Зощенко и Кутузов разговаривали так, будто его, Ураганова, и не было рядом. Ураганов понимал, что Кутузов имеет на это право – все же и ему досталось. «Ну а что я? Броситься на дежурного надо было что ли? Ну дали бы и мне по башке – толку-то»… – думал он, хотя и понимал, что надо было все же броситься, получить по башке и сейчас тихонько, сквозь боль, посмеиваться над всем этим вместе с мужиками.

Тут где-то сбоку раздался шум, все трое оглянулись – из-за двери с надписью «Медсестра» вывалился худой молодой парень, согнувшийся едва ли не вдвое. По всему видно было, что он с трудом удерживает рвотные позывы. За ним выбежал второй, коренастый и спортивный.

– Крейц, Крейц, не здесь, твою мать, дотяни до туалета! – кричал этот второй. Торопливо гремя ботинками, они ушли в конец коридора.

– Даааа… – сказал Кутузов. – Тоже ведь защитники правопорядка…

– Вот эти хреновы защитники и метелили меня сегодня… – поморщился от боли Зощенко. – Этот Крейц за руки держал, а второй, Хоркин, сзади бросился. Там еще был какой-то Протопопов, я ему башку бутылкой разбил.

– Это когда же ты с ними познакомился? – удивился Кутузов.

– Так поначалу все было пристойно: «Батя, выпей с нами!». Вон тот, Давыдов (Давыдов как раз вышел в «приемный покой»), за меня тосты поднимал… – ответил Зощенко. – А потом они как с цепи сорвались. Молодые. Пить не умеют.

Очередь Зощенко подошла первой. Котенко похмельно посмотрел на него, хмыкнул, залез в ящичек и выложил на стол документы и ключи.

– А деньги? – спросил Зощенко.

– Какие деньги? – с деланным удивлением переспросил Котенко. – Вот все, что было у вас в карманах на момент задержания. Вы же лыка не вязали, падали при ходьбе – вон и голова разбита.

Он и Зощенко молча посмотрели друг другу в глаза. «Ладно, припомню, подавишься ты этими деньгами…» – думал Зощенко. «Заяву на меня напишешь? Пиши, пиши…» – думал Котенко.

– А подарки? – спросил Зощенко.

– Ах, подарки! – «вспомнил» Котенко. – Вот.

Он выставил на стол пакет. Зощенко открыл его. Предназначавшийся жене халат был весь в крови – видно, как раз им и подтирали пол в «приемном покое». Коробка с самолетом была раздавлена, кукла разломана. Зощенко поднял на Котенко тяжелый взгляд. Тот с любопытством ждал. Однако Зощенко молчал.

– Распишитесь в получении… – сказал, наконец, Котенко.

– Пошел ты… Ты уже сам везде расписался…

– А, опять неуважение к представителю закона, к органам охраны правопорядка! – с удовольствием засмеялся Котенко. – Надо бы тебя в РОВД вместе с дружком, да возиться неохота. Оцени: мы даже не стали писать на вас протокол. Хотя ты ведь Протопопову чуть череп бутылкой не проломил.

– Жаль, что не проломил… – медленно проговорил Зощенко и отошел к скамейкам, на которых одевались и обувались.

Через несколько минут к нему подошел сумрачный Кутузов – у него тоже вычистили карманы, оставив только на проезд. Ураганов после этого рад был, что хотя бы дубленка его цела и лакированные туфли, например, не обоссаны. «С них бы сталось…» – думал он. Пуще дубленки и туфель беспокоила его участь машины – на месте ли?

Втроем они медленно пошли на выход. На улице, на утреннем морозе, сразу стало легче. Зощенко заметил, как от машины на них грустно смотрит милицейский старшина. Он вспомнил, что дед вроде бы заступался за него и махнул ему рукой.

Они пошли по дорожке. Ураганов от нетерпения все забегал вперед, и потом дожидался их – все же неудобно было. Кое-как проковыляв вдоль квартала, они повернули и почти сразу вышли на базар. Ураганов увидел, что его машина стоит на месте и почувствовал счастье. Когда они добрались до джипа, Ураганов первым делом осмотрел его бока – не нацарапали ли чего? Все было цело и чисто.

– Ребята, садитесь, довезу… – сказал Ураганов. Зощенко и Кутузов полезли в машину. Они молча поехали по городу, оглядывая его еще пустые улицы.

– Дааа, блин, встреча выпускников… – проговорил Зощенко, улыбнувшись.

– Будет что вспомнить… – держась за голову, поддержал его Кутузов.

Ураганов посмотрел на них в зеркало заднего вида – вроде бы ребята не держали на него зла. «Ну а что я мог? – подумал он. – Дали бы и мне по башке, кто бы сейчас машину вел?»…

– Может, заедем ко мне, поправим здоровье, а? – предложил он.

– Нет, домой. Домой… – ответил Зощенко. Кутузов закивал – домой.

Глава 5

Дочери Зощенко Наташе было восемь лет. У нее были волосы кудряшками и то синие, то серо-стальные, а то голубые глаза. Оба – отец и дочь – любили друг друга без памяти. Когда вчера отец не пришел и мама начала куда-то звонить с заплаканными глазами, Наташа поняла – что-то не так. В этот вечер они с отцом собирались на каток, но Наташа расстроилась не из-за того, что катка не будет, а из-за того, что с папой могло случиться нехорошее. Старший брат, Руслан, которому было почти семнадцать, напротив, не обеспокоился.

– Мам, ну что ты, взрослый человек… Ну загулял чуток… – увещевал он мать, стараясь не пропустить ничего в телевизоре. – С кем не бывает.

– Вот с ним и не бывает… – отвечала мать. – Никогда не загуливал, а тут вдруг загулял?

– Ну надо же начинать когда-то… – отвечал Руслан.

– Ты что такое про отца говоришь? И это откуда ты таких слов поднабрался – «загулял»? – вдруг на минуту оторвавшись от нехороших мыслей, удивилась мать. – Это вас таким словам в школе что ли теперь учат?

Жену Зощенко звали Лидия. Они познакомились еще когда он учился в училище – именно к ней он лазил на свидания из казарменного окна по кленам. Зощенко нравился ей подтянутостью, своими, тогда еще юношескими, усами, голубыми глазами. Сама Лидия жила с родителями в маленькой квартирке, училась в педагогическом. Родители, узнав о ее курсанте, дали добро – офицер по советским временам считался отличной партией: зарплата вдвое больше обычной советской, да сразу (или почти сразу) по прибытии к месту службы офицеру давали квартиру. За долгие годы мира после Великой Отечественной все как-то привыкли к тому, что офицер – это просто профессия, чуть ли не как водитель. Как-то и в голову не приходило, что профессия офицера – воевать. Но потом началась война, и все встало на свои места.

Лидия с детьми – сначала с сыном, а потом появилась и дочь – жили в гарнизоне на территории Азербайджана с другими семьями летчиков. Война шла «за речкой», за речкой были их мужья. Штурмовик – быстрая птица, но и их душманам удавалось сбивать. Женщины и дети жили одной семьей, в которой, как в любой большой семье, бывало разное. Когда кому-то из мужей удавалось приехать к семье на два-три дня, первый день уходил на то, чтобы рассказать всем об их мужьях – как себя чувствуют, что едят, как спят, не болеют ли.

О геройских поступках Георгия Лидия узнавала от других. От других же узнала, что однажды, после двух неудачных налетов на душманскую школу ПВО в Мазари-Шарифе, летчиков построили и сказали: «Коммунисты и добровольцы – два шага вперед!». Не все и коммунисты вышли, а Георгий, хоть и не был коммунист, вышел. Они полетели вчетвером, разбомбили эту школу, а потом жены тех, кто остался в строю, увидев Лидию, убегали от нее. Одни были красные от стыда, другие наливались злобой, но все равно – убегали. Лидия как-то ночью сказала ему: «А о нас ты подумал?». Он сказал: «Подумал. Но если бы я не вышел, это был бы уже не я». За тот вылет ему дали орден Боевого Красного Знамени. Среди военных это было почти как Герой Советского Союза. Лидия знала об этом, но иногда думала, что и без этого ордена они бы прекрасно обошлись. Хотя признавала – именно таким, с его характером – она и любила его.

Был у него и другой подвиг: после войны, как ветерану, от министерства обороны выделили им на квартиру деньги. Георгий купил квартиру за пятую часть этой суммы, а остальное отправил обратно. Она даже спрашивать его не стала – почему, и так понятно: он – правильный, иначе бы не смог. Иногда прикидывала, на что могли бы пойти эти минобороновские деньги, но так, без жара. В душе она и сама считала, что Георгий прав – они теперь с квартирой, не бедствуют, а сколько из «афганцев» тех, кто до сих пор мыкается по углам? Знакомые, узнав, что они отправили деньги, говорили: «Ну и дураки. Потратили бы на себя. Там-то все равно разворуют». Она отвечала: «А это уже будет не наш грех».

Они жили душа в душу, чувствуя друг друга на расстоянии. И вот сейчас она чувствовала – что-то не так, Георгий в беде. С этим ощущением промаялась вечер. Звонила в больницы и райотделы милиции – его не было нигде (позвонить в вытрезвитель ей и правда не пришло в голову, да и справочная по причине кризиса уже не работала по ночам). Кое-как уснула на диване, а ночью внезапно вскочила – что-то произошло! Вспомнила, что будто приснились ей голоса, крики, какие-то дурацкие слова. «Что я слышала?

– спросила она себя. – «Учиться, учиться и учиться» – так что ли? Ленин мне приснился что ли?» С тяжелым чувством она пролежала без сна до утра. Утром первой вскочила дочь – она накануне весь вечер с грустными глазами ждала папу, и теперь первым делом забежала в родительскую спальню. Увидев, что постель пуста, разом погрустнела.

– Ничего, Наташенька, все хорошо… – машинально сказала Лидия, думая, как же ей быть теперь. В голову не приходило ничего. Она уже начала было искать записные книжки – может, там есть фамилии и телефоны друзей, – но тут в девять в двери вдруг послышался шум ключа.

«Слава Богу!» – подумала Лидия.

– Папа! Папа пришел! – закричала Наташа, бросаясь к двери со всех ног.

Лидия тоже заторопилась в прихожую. Она слышала возню – Георгий, видимо, снимал куртку. Включила свет. И остолбенела. Лицо мужа с густыми почти черными синяками под обоими глазами, с остатками запекшейся крови, с разбитыми губами – такого лица она и у других-то никогда не видела. Он посмотрел на нее и нахмурился.

– Хорошо отделали, да? – спросил он, подходя к зеркалу. «Да… – подумал он, глядя на себя. – Каратисты хреновы»…

– Ладно, Лид, ты же знаешь, на мне как на собаке… – проговорил он.

– Где же тебя так? Ты в каком возрасте, чтобы драться? – с укоризной сказала она, решив, что это он сцепился с уличной шпаной.

– А я дрался прямо… – усмехнулся Зощенко. – Это меня били. Вчера встретили мы с Фельдмаршалом Уркагана (жена знала их прозвища еще с училищных времен). А Уркаган разбогател. Прям «новый русский». Ну и уболтал он нас зайти выпить – за встречу, за Новый год, за ввод войск, за авиацию. А на выходе из кафе нас и загребли… В вытрезвитель…

– А за что же у нас в милиции бьют? – удивилась жена.

– Это не милиция, это вытрезвитель… – сказал Георгий. – А там бьют так, для развлечения. В курсантские времена они наших не трогали – знали, что все училище придет им стекла бить. Да еще и подожгут. А сейчас, видать, обычаи сменились…

– Сильно болит? – спросила жена.

– Да так… – поморщился он.

Она отвела его на диван, пошла за аптечкой. Он сидел на диване и думал, как ей сказать, что ни денег, ни подарков у него нет. Халат, разломанную куклу и раскуроченный самолет он выкинул в мусорный бак. В пакете только удивительным образом уцелело одно киндер-сюрпризовское шоколадное яйцо. Он вспомнил про него и пошел к куртке.

– Наташа! – позвал он. – Наташа!

Дочка подбежала, жалостливо на него глядя.

– Ты что так смотришь? – проговорил он. – Жалко папку? Да ничего, это все зарастет. Пускай не лезут. Папка там тоже успел кое-кому заехать. Хотя и не всем (тут он досадливо вспомнил Давыдова). Ты уж извини, нету у меня сегодня куклы, но вот что у меня для тебя есть!

Он протянул ей киндер-сюрприз. Глаза дочки зажглись – она самой малости радовалась так, как другие не радуются брильянтам. У Зощенко ком встал в горле.

– Можно? – спросила дочка, которой не терпелось распечатать яйцо.

– Да конечно… Это же тебе, моя принцесса…

Вернулась жена. Снова усадила Зощенко на диван и стала обрабатывать его раны, ссадины, синяки. Потом Зощенко пошел в ванну – помыться. Жена бережно смывала с него кровь. Зощенко расслабился впервые за эти часы. Было почти хорошо, только болела голова.

– Лид, ты извини… Только деньги у меня все выгребли… – сказал он.

– Да я уж поняла… – ответила она.

Он промолчал о том, что подарка у него для нее нет – может, еще удастся перехватить где-то денег и хоть что-нибудь да купить.

Так они сидели и был у них на душе мир и покой.

Вечером этого же дня Зощенко стало плохо. Он кое-как крепился, но голова болела так, что всю ночь он почти не спал. Утром он едва соображал и почти бредил. Жена вызвала «скорую» и поехала с ним в больницу сама. Там его возили на рентген, просвечивали голову, врачи смотрели на снимки и не говорили ничего. К вечеру ему стало хуже, его увезли в реанимацию. Новый год она встретила на скамейке в больнице. Какая-то санитарка, жалостно на нее глядя, предложила чаю и дала ей мандарин. Утром вышел врач, и сказал ей, что Георгий умер.

Часть вторая

Глава 1

– Как, вы говорите, вас зовут? – переспросил ее мужчина, худой и мрачный.

– Наталья Зощенко, корреспондент газеты «Правда края»… – ответила она.

– Наталья Георгиевна? – уточнил мужчина, пристально на нее глядя.

– Да… – ответила она, недоумевая – к чему бы могли быть все эти расспросы.

– Хм… – усмехнулся он. – А я учился с вашим отцом. А потом вместе воевали.

– Ааа… – протянула она, не зная, что еще сказать. Разговоры об отце и сейчас, десять лет спустя, вызывали у нее слезы.

– Проходите, – сказал мужчина, и, пока она шла к креслу, чувствовала на себе его взгляд.

– А глаза у вас его… – сказал мужчина, и она, хоть и знала, что это не совсем правда, почувствовала к нему благодарность.

– А вы Михаил Иванович Кутузов? – переспросила она, не зная, с чего начать. К Кутузову ее отправили из редакции – писать материал к 25-й годовщине начала Афганской войны. Кутузов был летчик, орденоносец, да еще и фамилия на планерке показалась «прикольной». Наташу отправили потому, что знали про ее отца-«афганца», да она и сама бралась всегда и за все.

В газете она работала с лета, с первой своей практики, за которую успела сделать столько, что заведовавший отделом новостей Юрий Бесчетнов пошел к главному редактору и сказал, что такого сотрудника упускать нельзя. «Нам же все равно нужна молодежь в газете…» – убеждал Бесчетнов главного редактора. Тот кивал. Разговор кончился тем, что Наташу приняли на полставки – пока учится. Теперь она вроде и училась, но все равно почти весь день проводила в редакции и работала так, как работал еще и не каждый сотрудник, получавший полную ставку. Наташа, впрочем, не обижалась – она даже не задумывалась над этим вопросом, как и над другими подобными.

С того самого дня, как мама, придя из больницы, сказала, что отца больше нет, Наташа жила как для отца, словно он все равно приглядывал за ней. Она для него училась в школе на пять. Она для него перешла в класс с математическим уклоном и решала задачки, которые ей не давались, но в конце концов дались. Она старалась жить так, чтобы он не беспокоился за нее. Она верила в то, что он все равно есть где-то там – на небесах – и они все равно встретятся. Смерть отца далась ей нелегко. Она не могла смотреть на него, лежащего в гробу, а когда его стали выносить из квартиры, с Наташей случилась истерика. На кладбище она не была никогда.

Идя сюда, она приготовила много разных вопросов, но теперь не знала, что спросить.

– Так вы учились вместе? – спросила она первое, что пришло в голову и тут же спохватилась – «ну да, он же так и сказал». Но Кутузов, видно, понял ее состояние.

– Ну да, мы учились вместе, служили вместе. И так вышло, что… – тут он запнулся. – А вы же знаете, от чего умер ваш отец?

– Кровоизлияние… – ответила Наташа. – Ну и там что-то еще. Я маленькая была. Мама мне не очень-то и говорила.

– Нас с ним побили в вытрезвителе… – сказал Кутузов. – Ну как – «нас»? Мне-то разок двинули по голове, а и то я потом лечился. А его отметелили так, что будь здоров. Переломы, сотрясение мозга, внутренние кровотечения…

– В вытрезвителе? – удивленно спросила Наташа. – С чего бы вдруг – папа не пил.

– А туда пьяниц и не брали… – усмехнулся Кутузов. – Еще с советских времен туда собирали тех, с кого можно было что-нибудь взять. А уж в тот день – тем более. Все же бегали по городу за подарками.

Наташа вспомнила тот киндер-сюрприз – последний отцовский подарок. Внутри яйца оказался маленький пластмассовый динозаврик. Она тогда собрала его и показала отцу. Он погладил ее по голове и сказал, что она мастер. Тот динозаврик с тех пор всегда был при ней, а недавно она прицепила его на цепочку, которую носила на шее. И сейчас она почувствовала динозаврика под свитером у себя на груди.

– Так вы ничего не знаете? – спросил Кутузов.

Она помотала головой.

– Рассказать?

Она сидела сама не своя и не знала – хочет ли она знать все это? Потом она кивнула. Он принес чаю и рассказал. Кутузов знал дело без особых подробностей – только то, что рассказал Зощенко, пока ехали в урагановском джипе: о том, что ментов в общем-то завела дура-медсестра, о том, что дежурный бил его резиновой дубинкой по голове, и о том, что сержант отрабатывал на нем какой-то каратистский удар. Но даже от этого короткого рассказа Наташе стало нехорошо. Как настрадался ее отец! Сознание стало уплывать. Она пришла в себя оттого, что Кутузов прыскал ей в лицо водой.

– Наташа, вы чего? – хлопотливо спрашивал он.

– Да все хорошо… Все хорошо…

Кутузов рассказал, что потом пытался судиться с вытрезвителем из-за полученного ущерба здоровью, показал свои бумаги. Суд шел ни шатко ни валко, менты говорили, что он расшиб себе голову, пьяным упав с топчана и сам во всем виноват.

– А тут еще началась Чеченская война и летчиков стали выгребать отовсюду… – говорил Кутузов. – Мой товарищ попал в госпиталь с больной печенью – так его тут же признали годным и отправили воевать. Ну и меня. Я говорю: «Вы что, у меня голова болит», а мне: «Поболит и перестанет». Я уехал, а они и рады – дело закрыли. Ну и что мне оставалось? С пистолетом за ними не гоняться?.. Так не догоню…

Наташа взяла бумагу. Это было исковое заявление. Сквозь слезы она принялась читать его. Фамилии «Давыдов», «Котенко», «Уткина», «Карташов», мелькали перед ее глазами и огнем отпечатывались в мозгу. Из показаний милиционеров выходило, что они ни при чем, и вообще – пили чай, смотрели телевизор.

– А мама почему не судилась? – спросила она.

– Я ей предлагал. Но она сказала, что Георгия не вернешь, а все остальное ее не интересует… – ответил Кутузов. – Да ладно, что мы все о плохом. Вот я сейчас вам наши курсантские фотки покажу!

Он с трудом встал, подошел к серванту, достал альбом, вернулся и так же с трудом сел. Поймав на себе взгляд Наташи, пояснил:

– Сбили в Чечне. Когда падал, повредил и ноги, и спину, а то, что травму трезвяковскую недолечил, усугубило. Сейчас вот еле ноги передвигаю.

Его «еле ноги передвигаю» явно было рассчитано на то, чтобы в ответ услышать «да бросьте, вы еще вон какой молодец!», но Наташа этого не поняла (да и думала, что выглядит он и правда неважно), и промолчала. Кутузов, подождав, грустно вздохнул.

Они смотрели фотки. Кутузов указывал ей: «Вот Георгий! И вот! А вот тут вы его найдете?!», рассказывал ей о разных веселых случаях из их курсантской жизни, а она все это время думала лишь о том, как бы не разреветься.

Мама так изменилась за эти десять лет, что Наташа и не признала ее на свадебной фотографии, оказавшейся у Кутузова среди других. Были еще снимки из Азербайджана, из Ташкента – туда летчики ездили отдыхать, сорить деньгами, забывать войну.

– Мы ходили на войну, как в кино… – рассказывал Кутузов. – Фильм ужасный, но ты знаешь, что он кончится. И на улице будут красивые женщины, красивые машины…

Наташа посмотрела на него. Он вдруг помолодел и оживился. Она инстинктом поняла, что война, видимо, была счастливейшим временем его жизни. Она включила диктофон и сказала:

– Вы уж извините меня, что-то я расклеилась. Но давайте все же поговорим, а то материал все равно нужен…

– Ну спрашивайте… – ответил он, с удивлением видя, что девчонка и правда взяла себя в руки. «Характер… – подумал Кутузов. – В отца…».

Глава 2

После разговора с Кутузовым Наташа поехала в редакцию. Еще подходя к кабинету, она услышала голоса.

– Не та нынче журналистика, не та! Про всякую хрень приходится писать! – говорил, развалившись в кресле и положив ногу на ногу, мужчина лет сорока, тот самый Юрий Бесчетнов, заведующий отделом новостей, троим практиканткам, сидящим перед ним с круглыми глазами. – Вот в девяностые годы были темы так темы! Помню, узнал я, что в городе открыли первый публичный дом «Юланд». Думаю – надо же про это написать! Как читатели без этой информации, как? Пошел к ним… – Тут он достал сигарету (от курения указательный и средний пальцы на его правой руке были желтыми), но вспомнил, что в кабинете курить нельзя, и сунул сигарету за ухо. – Прихожу. А там бандерша как узнала, что я из газеты, так давай меня задабривать: вам, говорит, какую девочку? Ах что вы, никаких денег, все за счет заведения, мы прессу уважаем! Я даже сам хотел к ним наняться…

– Это кем же? – полюбопытствовал из-за своего стола корреспондент Алексей Петрушкин. Он хоть и не впервые слышал эту историю, но всегда, надо признать, в ней были какие-то новые детали.

– Эээээ… – протянул Бесчетнов, со значением подняв вверх желтый палец. – Ты бы, Леха, тоже захотел. Была там такая должность – я бы назвал это «пробовальщик», а что у него записано в трудовой, не знаю. Девочки же приходили разные, не все оторвы, большинство – от нужды. Да и оторвы от нужды. И каждой девчонке, которая туда приходила, надо было сдать «экзамен» – показать, как ведет себя в койке, что умеет. Для этого и был у них «пробовальщик». Вот это была работа – всем работам работа!

– Так чего же не пошел? – засмеялся Петрушкин.

– Да я и хотел! – ответил Бесчетнов. – Но во-первых, там и без меня на эту должность был конкурс. А во-вторых, у «Юланда» очень скоро начались проблемы. Они же работали не так как сейчас. Это сейчас девочки ездят к клиенту домой или в сауну, или в той же сауне сидят. А тогда бандерша сняла две квартиры в доме (он назвал проспект и номер дома), дала объявления, и прямо в этих квартирах они принимали клиентов. Мужики стояли в очереди на лестнице! Бабки-соседки зуб точили на «Юланд», а придраться не к чему – музыка не гремит, шума из квартир нет…

– Что ж они – молча «работали»? – уточнил Петрушкин, особо упирая на слово «работали».

– Так дом старый, стены толстые, звукоизоляция ого-го! – ответил Бесчетнов. – В конце концов, пожаловались на то, что мужики, мол, в подъезд грязь носят, а им, бабулькам, полы мыть…

– Ну так девчонки из «Юланда» разве не могли за собой полы помыть? Установили бы дежурства… – потешался Петрушкин.

– Ага! Щас! Они технички или проститутки? Заставь их! – усмехнулся Бесчетнов. Он перевел взгляд своих смеющихся темных глаз на практиканток. – В общем, милиция отреагировала, и съехал «Юланд» с этих квартир, а потом его и вовсе разогнали. У некоторых юландовских девчонок сейчас по двое детей!

– А ты что, встречаешь их? – спросил Петрушкин.

– Ага, на родительских собраниях! – отреагировал Бесчетнов, но так, что непонятно было, то ли он всерьез, то ли в шутку. – Вот сутенеров юландовских встречал пару раз, они до сих пор в деле, перезваниваемся. (Практикантки захихикали). Да, девушки, и такие знакомства должны быть у журналиста, и в таких темах он должен быть как сельдь иваси в масле. Хотя, конечно, про укосы, надои, привесы и чистку улиц от снега тоже надо уметь писать!

Всем своим видом давая понять, что лекция по журналистике окончена, он повернулся к Наташе и спросил:

– Сходила?

– Сходила… – ответила она.

– Ну и как он?

– Да ничего, – сказала Наташа. – Хорошо поговорили. Сейчас напишу.

Она села за компьютер. От выплаканных, а еще пуще от невыплаканных слез у нее было странное состояние тоски и пустоты. Она смотрела на клавиатуру и не видела ее. Бесчетнов, не сводивший с нее глаз, понял – что-то не так. Но по опыту знал, что Наташа вряд ли расскажет о причинах такого своего состояния. Надо было подождать, а потом попробовать ее развеселить.

Бесчетнов раздал практиканткам задания: двоих отправил в соседний кабинет звонить по телефонам, одной предложил пойти сделать опрос про самые памятные новогодние подарки.

– Да ну… – сомневалась девчонка. – Разве это интересно?..

– Ты что? – удивился Бесчетнов. – Еще как. Пусть люди расскажут тебе истории. Наташ, вот у тебя есть какой-нибудь самый памятный новогодний подарок? Наташ…

– А?.. – тут Наташа поняла, о чем ее спрашивают. – Самый памятный… – Она ощутила под свитером того динозаврика, но поняла, что не в силах об этом рассказать: – Есть, наверное…

Бесчетнова удивил ее потухший вид – обычное такие темы были ее коньком. «Что это с ней?» – подумал Бесчетнов, рассказал практикантке историю про то, как ему однажды на новый год по пьянке подарили пистолет, который он потом так же по пьянке потерял, и отослал ее на улицу, велев без пяти хороших историй – одна смешная, одна грустная, одна трогательная, одна от ребенка, и одна от бабушки с мудрыми глазами – не приходить. Практикантка ушла. Бесчетнов надеялся, что она все же вернется до нового года, хотя обычно практиканты, не сумев выполнить задание, пропадали на неделю-полторы – может, надеялись, что начальник забудет, о чем была речь?

Думая об этом, Бесчетнов вздохнул и сказал, покрутив головой, в никуда:

– Как жить, баб Шур, как жить?!

Эту фразу из фильма «Любовь и голуби» он нередко вставлял в свою речь, и по разным поводам она означала разное. В данном контексте Бесчетнов, надо полагать, печалился о качестве журналистской смены.

В кабинете наступила тишина, только тарахтел на клавиатуре Петрушкин. Он тоже был удивлен наташиным молчанием – обычно она, придя с задания, тут же увлеченно начинала рассказывать, что там было интересного. Бесчетнов вдруг увидел, как Наташа отвернулась и беззвучно заплакала.

– Леха, пошли покурим! – сказал Бесчетнов, доставая из-за уха сигарету. – Пошли, пошли, всех денег не заработаешь…

Петрушкин недоуменно смотрел на него, но Бесчетнов мотнул головой в Наташину сторону и Петрушкин тоже увидел, как она давится рыданиями. Он встал и они быстро вышли из кабинета, оживленно о чем-то говоря.

– Чего это с ней? – уже в курилке спросил Петрушкин.

– Да кто знает… – ответил Бесчетнов. – Не в первый раз, а не говорит…

Глава 3

Войдя в комнату, Лидия увидела, что Наташа листает альбом с фотографиями, тот самый, где были снимки с отцом. Лидия замерла – Наташа не открывала этот альбом десять лет. Она подошла и села рядом. Слезы текли по Наташиным щекам и падали на целлофановые страницы. Наташа листала, а смотрели они вместе. Стояла тишина. Скоро заплакала и Лидия. На снимках она была молодая и счастливая. Счастье кончилось тогда, 31 декабря 1994 года. А потом она и постарела. Мужики вроде и ухлестывали за ней, но ни один не соответствовал мерке. Приводить их домой она не могла – как посмотрят дети? Ездить же по приятельским квартирам или обниматься в машинах было не по возрасту.

Она так до сих пор и работала в детском саду. Со времен кризиса там не так уж и многое изменилось к лучшему: хотя устроить сюда ребенка стоило тысячу долларов, но детсаду и персоналу от этих денег не доставалось ничего – разве что заведующей, да и то немного, остальное передавалось наверх. «Когда ж они наворуются?» – иногда удивлялась Лидия, но удивлялась все реже.

Дочь была ее радость. Сын – ее горе. Руслан после школы поступил было в летное училище, но инерции хватило ненадолго, да и летчики в конце девяностых снова стали никому не нужны: училище расформировали, курсантов разогнали на полпути кого куда. Руслан пытался поступать в университет, но на бюджет не попал, а на платное не было денег. Он обиделся на мать за то, что она не заплатила за учебу, хотя и понимал отлично, что денег ей взять неоткуда. Последним их капиталом была квартира и он время от времени подбивал мать продать ее, трехкомнатную, а купить поменьше да в районе поплоше, заплатить ему за учебу, а там он, выучившись, уж как-нибудь поднимется. Но Лидия не верила в это «как-нибудь». Она видела, что сын – не в отца. Это видно было с детства. Как-то так вышло, что из их детей девочка была по характеру мальчиком, а мальчик – девочкой. И хотя были у них и привычки, свойственные полу – Наташа легко плакала, а Руслан, например, легко дрался, – но сути это не меняло.

– Что с тобой, Наташенька? – тихо спросила мать.

Наташа, уткнувшись в ее плечо, словно маленький ребенок, заговорила сквозь рыдания о том, что была сегодня у ветерана-афганца, который учился вместе с их отцом, и который тогда, в тот самый день, ну тот, ты понимаешь, мама, был с ним вместе…

– Кутузов? Или Ураганов? – спросила Лидия.

– Кутузов… – ответила Наташа.

– И что говорит? – спросила Лидия.

– Он говорит, что папу убили… – проговорила Наташа. – Эти сволочи забили его целой толпой!

Она зарыдала. Лидия гладила ее по голове. Кутузов и ей когда-то давно рассказывал обо всем этом. Она тогда же решила постараться обо всем забыть. Нельзя же всю жизнь рвать сердце. Оно и так болело у нее в последние годы все чаще и сильнее.

Тут хлопнула дверь – это пришел Руслан.

– Маманя, а чего у нас есть пожрать?! – заорал он еще из прихожей, грохоча снимаемой и разбрасываемой в стороны обувью.

Лидия встала, вытирая слезы, и пошла к нему.

– Опять пьян? – спросила она.

– Да ты что, маманя?! – ответил Руслан. – Я как стекло!

Но она и так видела, что он пьян. В последнее время он стал пить чаще и больше. Руслан работал сейчас сторожем на автостоянке. В сторожку чуть ли не каждое его дежурство приходили мужики, которым негде было выпить, и за крышу над головой наливали и Руслану. Такая жизнь не шла ему на пользу. Доставшийся в наследство организм еще выдерживал, но явно из последних сил – Руслан уже не раз пропадал из дома, иногда приходил битый, иногда – без куртки, про которую говорил, что потерял. Лидия понимала, что или пропил, или сняли.

– А по какому поводу слезы, а? – спросил Руслан. – Чего ревем? Сеструха, чего ревем?!

Он бросился к Наташе, упал на диван и попытался ее обнять. Она отстранилась. Альбом упал и открылся на странице, где была большая цветная фотография отца в мундире и при всех орденах – на похоронах она стояла за гробом.

– Ууууу… Развели тоску… – простонал Руслан. – Нету отца, нету. Надо жить без него. Что теперь? Вот скоро новый год – давайте хоть раз справим его как люди…

Отец умер 31 декабря и за все эти годы ни Лидия, ни Наташа не могли заставить себя радоваться празднику. Не было у них больше этого праздника. Только к Рождеству оттаивала у обеих душа. Руслан, замечала Лидия, давно уже тяготился этим. Уже года три у него появлялись на Новый год неотложные дела. Лидия понимала, что он просто уходит в какие-то компании, где ему наверняка веселее, чем дома. Ее и саму звали на новый год к себе друзья, она однажды и пошла, но с течением вечера становилась все грустнее и грустнее, а потом и совсем ушла – нечего портить людям праздник.

– Русик, что ты говоришь, как мы будем его справлять? – спросила Наташа. – Мне сегодня рассказали – отца убили в вытрезвителе.

– И что? – Руслан откинулся на спинку и начал искать глазами пульт от телевизора. – И что? Это было черт знает когда. Сидел бы дома – и был бы жив до сих пор! Надо меньше пить, как говорится…

– Замолчи! – прокричала Лидия. – Уж тебе ли говорить?! Ты хоть помнишь вечер, когда ты приходил домой трезвым?

– Ой, маманя, не начинай… – загнусил Руслан. – Не начинай. Я по чуть-чуть. И я в пьяном виде хожу по стеночке, не привлекая ничьего внимания…

– Вот именно. В том числе и женского… – жестко сказала мать. Девушки почему-то мало интересовались Русланом даже в курсантские времена, хотя и синие глаза, и чуб, и рост – все было при нем. «Характер чуют… – думала Лидия. – Характер бабий – кому он с таким характером нужен»…

– Маманя, а зачем мне эти бабы? – поднял брови Руслан. – Ну если вдруг невтерпеж, так достаточно позвонить, и любую королеву красоты привезут прямо к нам на стоянку за 300 рублей в час!

– Руслан, думай, что говоришь! – возмутилась Наташа.

– А не я поднял этот разговор, не я! Претензии не ко мне… – пьяненько проговорил Руслан, покачивая перед носом Наташи указательным пальцем. – Вон у нас маманя, как я понял, скучает без невестки.

Лидия вздохнула и пошла на кухню. Наташа подняла альбом и положила его в шкаф – не было сил его смотреть. Руслан включил телевизор и уставился на какой-то концерт. Наташа сидела рядом. «Что они сделали с нашей семьей? – вдруг с ужасом подумала она.

– Ведь если бы папа был жив, все было бы совершенно иначе. И Руслан был бы другой. И мама. Что они сделали с нашей семьей?!»… «Давыдов… Котенко… Уткина… Карташов…

– вдруг вспомнила она. – А еще? Кутузов говорил, что их там было много, человек пять или шесть. Надо будет снова к нему сходить и расспросить поподробнее..» – подумала она, еще не зная, зачем ей это.

На кухне Лидия в это время накапала себе сердечных капель. Потом она принялась готовить. Потом она покормила Руслана, кривившегося от того, что опять одни детсадовские объедки, и отвела его спать, как когда-то отводила его маленького. Она погладила его по голове и поцеловала в лоб, хотя не делала этого уже много лет.

Выйдя в зал, она увидела, что Наташа так и сидит на диване.

– Ты уж прости, Наташа, что я тебя Русланом наградила… – сказала Лидия. Наташа вскинула удивленные глаза. Она поняла, о чем это, лишь на следующий день, когда ей позвонили, и сказали, что ее мама умерла в трамвае по дороге на работу. Села на боковое одиночное место и умерла. Пассажиры и кондукторша думали, что она спит. Маршрут был долгий и по утрам так, приткнувшись к стеклу, кемарили многие. Ближе к конечной трамвай резко мотнуло и Лидия упала. Только увидев, что она не встает и как-то странно раскинуты ее руки, кондукторша почуяла неладное. Вокруг Лидии тут же образовалось пустое пространство. Потом один мужичок подошел, присел, пощупал лоб, пульс и сказал:

– Вот ни хрена себе! Так она же мертвая!..

Глава 4

– Проходите, проходите, Наташа… – проговорил Кутузов, открывая ей дверь. Он поднял на нее глаза и поразился, как изменилась она с той первой встречи: лицо осунулось, глаза смотрели потерянно. «Что это с ней?» – удивленно подумал Кутузов. Сегодня с утра она позвонила и сказала, что надо бы вычитать интервью. Надо так надо – договорились о времени и вот она пришла.

Они прошли в комнату, уселись за стол. Кутузов принес чай и печенюшки в вазочке. Она отдала ему листочки с текстом, он начал читать, время от времени украдкой взглядывая на нее и все сильнее удивляясь ее виду. У самого Кутузова, так уж вышло, детей не было. Наташа была дочерью старого друга, и Кутузов как-то так считал, что и ему она не чужая.

– Ну все отлично! – с преувеличенной бодростью сказал он, откладывая листки. – Замечательно. Я прямо такой герой!

– Ну так вы и правда герой… – ответила Наташа.

– Да ну… – сказал он. – Вот ваш отец – это да, он был герой. Мне рассказывали, как они летели бомбить школу ПВО в Мазари-Шарифе – про это надо фильмы снимать.

Он думал отвлечь ее этим рассказом от грустных мыслей, но тут у Наташи потекли из глаз слезы.

– Что с вами? – спросил он.

– Мама умерла… – ответила она.

Кутузов посмотрел на нее потрясенно, не зная, что говорить.

– Да как же… – растерянно проговорил он.

– А от чего?

– Сердце… – ответила она. – Как папы не стало, так я ее веселой не помню.

Она замолчала, а слезы текли. «Вот черт!» – подумал Кутузов.

Он встал и ушел, будто у него были дела на кухне. Придя, увидел, что Наташа уже справилась – слезы вытерты, глаза сухие. «Характер…» – опять подумал он.

– Слушайте… – сказала Наташа. – Покажите мне еще раз ваш иск. Я тут подумала – может, можно еще что сделать…

– Да что там сделаешь, все сроки давности уже прошли… – проговорил, пожимая плечами Кутузов, но за бумажками в сервант полез.

Наташа разглядывала их, перелистывая.

– А можно я их с собой возьму? Если ничего не выйдет, я вам принесу… – сказала она.

– Да берите, – ответил он. – Они мне в общем-то без надобности. Просто выбросить было недосуг.

Наташа внимательно читала страницы заявления.

– А вот эти Давыдов, Котенко, Уткина, Марков, Карташов – где они сейчас? – спросила она. – Вы их видели после того?

– Ну в суде видел кое-кого… – ответил Кутузов, удивляясь ее любопытству, но удивляясь не очень. – А Карташова недавно видел по телевизору – он теперь, оказывается, бизнесмен. Я на него налетел – поскользнулся и налетел – возле кафе, а он и Давыдов стали кричать, что это чуть ли не нападение. Так нас и оформили. Карташов теперь делает жалюзи. Его рекламу и по телевизору гоняют, может, видели – «Не ревнуй!».

Наташа вспомнила эту рекламу – там красивая девчонка смотрела через жалюзи из окна на улицу, где прямо под окном танцевал красивый молодой парень. Но тут в комнату вбегал мужчина средних лет и жалюзи закрывал. Чепуховая была в общем реклама.

– Видела… – ответила она.

– Вот тот мужик, который вбегает, ревнивый муж – это и есть Карташов. Не утерпел – сам в своей рекламе снялся… – усмехнулся Кутузов. – И Уткину видел недавно в поликлинике. Идет, утку несет. – Он засмеялся. – Я на нее смотрю, а она не узнает, хотя ведь видела меня на суде, а судились не один день. Она там говорила, что нас всех троих привезли едва живых, милиционеры нас будто бы чуть не на руках заносили. Врала и не краснела.

– А Давыдов, Котенко? – спросила Наташа.

– Этих кроме как на суде, больше не видел. Еще на суде был дед, Марков. Отец ваш говорил будто дед пытался их оттащить, но ему самому дали по башке. Но на суде он был с ними заодно. А что ждать – одна шайка-лейка, как сейчас говорят – корпорация…

– Пять человек – и все? – спросила Наташа.

– Да нет… – ответил Кутузов, удивляясь этим расспросам все больше. – Это дежурная смена, а ночью к ним приехали еще какие-то дружки. Утром они все бегали в туалет – выпили многовато, переоценили желудки…

Он хмыкнул, давая понять, что вот они-то, летчики, хоть и выпили, а были еще вполне огурцы, но понял, что и этот намек пропал даром – Наташа его не поняла.

– А кого-то из них помните? – спросила она.

– Да где же… – начал было он, но тут в голове его мелькнуло «Крейц, Крейц, не здесь, твою мать, дотяни до туалета», и он сам удивился, как это вдруг вспомнил эту фамилию.

– А нет, помню – Крейц. Уж не знаю, кто он там и кому кем приходился, но был такой – Крейц. Высокий, худой, щеки впалые. Его какой-то крепыш в туалет таскал. И еще отец ваш говорил про какого-то Протопопова, будто ему по голове бутылкой заехал.

– Ничего себе! – сказала Наташа и все же улыбнулась.

– Да! – обрадовался этой улыбке Кутузов.

– Георгий был орел. Если бы один на один, ну или хотя бы двое на одного, он бы с ними управился без вопросов, отскребали бы их от стенок. А так, толпой, можно и Брюса Ли завалить. Не кино ведь все-таки… Да и не учили нас в училище ногами махать. Нас учили летать…

– Я возьму? – еще раз спросила Наташа, кивая на листки искового заявления.

– Берите… – еще раз пожал плечами Кутузов. – Только я же говорю, сроки давности вышли.

«Ну это для кого как…» – подумала Наташа, но вслух этого не сказала.

Она пока и сама не знала, зачем ей эти фамилии. Вернее, знала, но боялась себе признаться. Убираясь в квартире после поминок по матери, она залезла на антресоли, куда до этого не лазила никогда, и нашла там чемодан. Внутри него оказались разные вещи отца – планшетка, афганское х/б, кепи, разные афганские купюры. Перебирая все это, Наташа нашла вдруг в кармане сверток, и уже от его тяжести екнуло сердце. Разворачивая тряпку, она, сама не зная от чего, холодела все сильнее. Когда она увидела в тряпке небольшой пистолет с двумя обоймами, она уже понимала, что все это неспроста «Это не я нашла, это мне кто-то его в руки дал… – думала она потом. – Полезла же я вдруг на эти антресоли, где мне в общем-то ничего и нужно не было, и попался же под руку этот чемодан».

Она смутно помнила этот пистолет – вроде бы именно из него отец, давно, еще в Азербайджане, пытался научить ее, пятилетнюю, стрелять, а мама кричала, чтобы он оставил эти дурацкие шутки. Отец смеялся и пояснял Наташе: «Спуск нажимаешь медленно, а целиться надо в живот!». «Ты чему ее учишь, она же девочка, какой живот?!» – кричала мама, но тоже смеялась. «Да какая она девочка… – отвечал отец. – Она – мальчик!». Наташа вспомнила, что однажды вроде бы и пальнула из этого пистолета, нажав на спуск с отцовской помощью. Удивительным образом установленная в десяти шагах бутылка разлетелась в стеклянные брызги – эти брызги потрясли Наташу до глубины души. Потом она еще просила отца «пострелять», но тому стало не до шуточной стрельбы по бутылкам – как раз тогда азербайджанцы расстреляли солдат в карауле и после этого охранять склады и аэродром ходили офицеры. «Через день – на ремень!» – из глубины наташиной памяти вдруг всплыла эта армейская поговорка, которую, смеясь, часто говорил в те дни отец. «Надо же – помню»… – удивилась она. Пистолет тяжелил руку. Наташа вдруг ощутила, что этот вес – особый. Это был вес оружия. От пистолета шла густая энергия, странная жутковатая сила.

Еще не думая ни о чем, она завернула пистолет и сунула его в дальний угол антресолей.

Через день-два, вроде и правда, чтобы только заверить интервью, она позвонила Кутузову. Потом вроде просто так спросила про исковое заявление, а теперь шла с ним по улице и помнила, что оно там, в сумочке, со всеми фамилиями, а в блокноте еще Крейц, Протопопов. «И крепыш… – думала она. – Какой-то крепыш»…

Придя домой, она включила телевизор и стала ждать. Впервые ее интересовали только рекламные блоки. Наконец, женский голос затянул «Jealousy», появилась красивая девушка, из окна разглядывавшая красивого парня на улице. Наташа напряглась, глядя на экран во все глаза. Тут в телевизоре показался мужчина в красивой рубашке, широкоплечий, кудрявый. Судя по всему это и был Карташов. Карташов, видать, решил показать себя – крупных планов с ним было больше, чем с девушкой. Наташа жадно впитывала каждую черточку этого правильного лица. Потом она записала адрес фирмы и телефон, подобрала ноги под себя, выключила в телевизоре звук и сидела так, глядя невидящими глазами в мельтешение цветных картинок на экране…

Глава 5

С тех пор Наташа стала часто ездить в краевое УВД, а там как бы по делу ходила по этажам и смотрела таблички. В пресс-службе она нашла телефонный справочник сотрудников управления и тщательно его проштудировала. Протопопов оказался теперь заместителем начальника краевого управления по борьбе с экономическими преступлениями. Наташа хотела как-нибудь на него посмотреть.

Адреса Давыдова, Маркова, Уткиной, Котенко и Карташова были в судебных материалах. Наташа подумала, что надо теперь узнать, не переехал ли кто за эти десять лет. Она и самой себе боялась признаться, зачем ей это все. Но по вечерам то и дело доставала этот пистолет. Она изучила его весь: сбоку латинскими буквами было написано Walter PP. Пистолет был аккуратный, и казался Наташе подобравшим лапки котенком. Она и гладила его как котенка, почесывая под стволом, как под подбородком. Ей тогда казалось, что он мурлычет в ответ.

Патронов было две обоймы. Наташа почему-то решила их беречь и зачастила в тир. Там пистолет, понятно, был другой – воздушный, с длинным стволом, но и из него можно было приноровиться стрелять. Она старалась в один и тот же тир дважды не приходить.

Так шли недели. Она не решалась признаться самой себе в том, что задумала. Да и задумала ли вообще? Только иногда в ее голове всплывали слова Кутузова: «Что мне оставалось? С пистолетом за ними не гоняться?.. Так не догоню»… В эти моменты что-то страшное сжималось в ней, пугало ее саму, но одновременно это было превкушением какого-то счастья. Это предвкушение ей нравилось.

Как-то вечером в конце января Бесчетнов взялся подвезти ее домой на своей машине. По дороге Бесчетнову позвонили, он послушал, сказал: «Да ты чо?!», захохотал и сказал: «Наташ, давай повернем, тут пожар прикольный!». Она кивнула – в последнее время не торопилась домой. Бесчетнов повернул и погнал. Скоро стала видна улица, на которой стояли пожарные машины и ходили люди в робах и шлемах. Из-за голых деревьев виднелся дым. Бесчетнов остановил машину и сказал Наташе:

– Дальше не пустят, пошли пешком…

Они вышли. Наташа вдруг поняла, что они идут по той самой улице, где стоит вытрезвитель и по которой десять лет назад шел ее отец. Она похолодела. Они подошли к группе пожарных офицеров. Бесчетнов стал здороваться, а потом спросил: «Чо это вы все здесь делаете?». Офицеры засмеялись – этот вопрос он задавал всегда, точно так же, как всегда говорил «Добрый день», даже если встреча происходила, например, на руинах обрушившегося вот только что от взрыва газа жилого дома.

– А ты что, Юра, не узнаешь? – насмешливо спросил один из пожарных. – Это же Центральный трезвяк горит. Колись – ты поджег?!

– Да чего бы мне его поджигать? Теперь-то? Это если бы раньше – тогда да! – захохотал Бесчетнов.

Наташа смотрела на горящее здание во все глаза – это же именно здесь убивали ее отца! Горело внутри, из окон валил густой, асфальтового цвета, с серо-синим отливом, дым. Иногда языки пламени вырывались изнутри. Пожарные обступили здание со всех сторон и поливали карниз. С лестниц поливали крышу – чтобы не обрушилась.

– Это еще хорошо не холодно сегодня! Вот б января был пожар на базаре, рукава прокинули от реки, а вода в них перемерзает!

– Это когда было ниже минус тридцати? – спросил Бесчетнов.

– Минус тридцать шесть! – отрапортовал офицер. – У нас Власов отморозил себе мизинец на ноге, отрезали.

– Ого! – сказал Бесчетнов, закуривая. – А чего трезвяк загорелся-то?

– Бомжи там, видать, жили с тех пор, как ликвидировали трезвяки, – ответил офицер. – А бомжам что – они прямо на полу костер разведут, стены тут же ломают и топят…

Бесчетнов еще несколько минут весело смотрел на вытрезвитель, потом сказал: «Дааааааааа», и отошел, вынимая телефон.

– Миша! – закричал он в трубку. – Ты представляешь – Центральный трезвяк горит! Как жить, баб Шур, как жить?!

В трубке ему сказали что-то такое, от чего Бесчетнов радостно захохотал.

– Он говорит: «А ты представляешь, сколько народу желали ему сгореть?!» – вполголоса, прикрыв микрофон, пояснил он пожарным и Наташе. Пожарные заулыбались. Только у Наташи в глазах Бесчетнов вдруг увидел слезы.

– Ты чего? – спросил он удивленно.

– Да так, – ответила она. – Дым глаза ест.

«Какой дым? – подумал Бесчетнов. – Вроде в другую сторону ветер…». Но тут же отвлекся – на трезвяке рухнула крыша, и изнутри, как из вулкана, вырвался столб дыма, искр и пламени…

Глава 6

Карташов вылез из «Ленд-Круизера» и вошел в магазин через большую крутящуюся стеклянную дверь. Наташа проводила его взглядом и вошла следом. Было 8 марта – Карташова она нашла в отделе парфюмерии, продавщица навяливала ему какой-то парфюм. Наташа начала рассматривать пузырьки неподалеку. Она уже давно ходила за Карташовым, и давно носила с собой пистолет. Сначала она думала придти к нему в офис – будто на интервью. Потом решила, что так она оставит слишком много следов: наверняка ведь запомнит и секретарша, и весь офис. (Знания эти были не из книжек: в последнее время Бесчетнов поручил ей писать криминальные новости – а она и не возражала, – и теперь едва ли не каждое утро они ездили то в прокуратуру, то в краевое УВД. Нехитрая технология следствия сразу стала ясна Наташе).

Карташов заприметил девушку, рассматривавшую полку с дорогими ароматами. При этом, одежда девушки – короткий пуховичок, короткая же юбочка, колготки, типичная одежда студентки, – была явно недорогой и явно не по сезону. Так – в одной куртке осенью, зимой, и весной – ходили студентки из небогатых семей. Карташов знал это потому, что давно специализировался именно на таких девчонках. «Минимальные затраты дают в этом случае максимальный эффект!» – пояснял он свою технологию друзьям. Тут он решил завязать знакомство – да девчонка будто и сама звала его к себе. Карташов не понимал, как, но чувствовал – зовет.

– Девушка, вот мне сегодня некому сделать подарок… – подойдя, заговорил он, понижая свой голос и делая его бархатным. – Давайте я вам что-нибудь подарю…

Наташа смотрела на него во все глаза, на мгновение потеряв дар речи. «Счастью своему что ли не верит?! – насмешливо подумал Карташов. – Еще бы, такой мужик подошел!».

Он и в самом деле думал, что он счастье. У него на пальце блестел перстень с брильянтами, его дубленка стоила как небольшой автомобиль, а его автомобиль – как небольшой самолет. Фирма, выпускавшая и торговавшая жалюзи, была только для прикрытия и отмыва денег – Карташов называл ее «необходимое зло». Настоящие деньги он делал на торговле автомобилями, на автостоянках, которых у него по городу было больше десятка, и на других, не одобряемых законом, операциях. Карташову было сейчас немного за тридцать и он считал себя настоящим хозяином жизни.

– Ну так как? – проговорил он, глядя на девушку своим особым взглядом.

Наташа сделала усилие, чтобы придти в себя и улыбнуться.

– Да что вы, я так просто смотрю… – сказала она.

– А давайте я вам подарю вот это… – проговорил Карташов, выхватывая с полки небольшой флакончик «Chanel № 5» – это, он знал, был всегда беспроигрышный вариант.

– Не надо, я вас прошу… – проговорила Наташа, но Карташов не слушал ее.

– Как это – не надо? Очень даже надо! – сказал он. – Такая милая девушка, и такая грустная. Непорядок!

Они встали в очередь. Наташа порадовалась ей – в такой толпе кто ее вспомнит. Мужики суетились, кассирши тарахтели по клавишам, кассы поскрипывали, выдавая чеки. Кассирша отбила Карташову чек, сунула коробочку в специальный, с той же маркой «Chanel № 5», белый пакетик, и подала ему с вымученной профессиональной улыбкой. Они вышли из отдела. Карташов церемонно подал пакетик Наташе. Она взяла.

– Спасибо… – сказала она и на щеках у нее выступил румянец: она подумала, что другого такого случая не будет, и надо идти сегодня до конца. Карташов истолковал этот румянец не так. «Ох уж эти мне пэтэушницы! – подумал он. – Уже в трусиках мокро».

– Наташа… – сказала она.

– Дима… – сказал он. Оба засмеялись.

Они вышли из торгового центра. Карташов предложил подвезти, и Наташа вполне ожидаемо для него согласилась. Она назвала адрес. Он спросил – поедем по объездной? Объездная дорога, проходившая через сосновый бор, была еще и «дом свиданий» – туда ездили и те, кому было невтерпеж, и те, кому кроме автомобиля негде было уединиться. Она ответила: «Давайте по объездной», как-то так особенно усмехнувшись, что Карташов понял – готово, согласна на все! К тому же, когда они сели в тачку, девушка сказала: «Ой, а я ведь и не поблагодарила вас!» и поцеловала его в щеку. Он хотел было подставить губы, но не успел.

– И все? – делая разочарованный вид, протянул Карташов.

– Пока – да… – ответила девушка, улыбаясь и вжимаясь в кресло.

Вот за эту игру любил Карташов малолеток и не жалел на них денег. Он удивился, правда, не слишком ли она бойкая для такой внешности, но тут же подумал: «Все они проститутки. Тем более, увидела такую тачку, такого мужика – вот и не теряется». И на этом успокоился.

Они ехали некоторое время по темному городу, мимо мокрых тротуаров. Потом машина выбралась на тракт, и там, наконец, на объездную. Сосны обступили дорогу и мелькали за окном.

– А может остановимся на пять минут – у меня есть отличный коньяк с собой, тут и поздравимся… – проговорил Карташов, думая, что если проехать еще чуток, то сосняк уже и закончится.

– Ну давайте… – ответила девушка.

– Ну давай… – поправил он. – Или я выгляжу дедушкой?

– Нет, вы очень даже ничего… – ответила она.

– Ты! – опять поправил он. Она внимательно смотрела на него. Он увидел, что лицо ее горит и подумал: «Ого, огневая!». Но решил потянуть удовольствие.

Он свернул в лес, и остановился. Опустил стекло – сырой воздух хлынул в салон. Уже пахло весной, хотя и не так, чтобы очень.

– Сейчас… Сейчас… – мурлыкал под нос Карташов. Он полез в бардачок, вынул оттуда, отбрасывая змеей лезшую под руку ленту презервативов («Не сейчас!»), небольшую бутылку коньяка и металлические стаканчики в кожаном футляре (такие мелкие аккуратные предметы очень нравились Карташову). Девчонка открыла дверь и выбралась наружу. Карташов тоже вышел, расставил стаканчики на капоте и разлил коньяк. Когда он поднял глаза, прямо ему в лоб смотрело дуло пистолета. Карташов не успел даже удивиться, как из дула полыхнуло и мир погас для Карташова навсегда…

… Наташа смотрела на мертвеца. Все оказалось не так и сложно. Странное удовольствие захлестывало ее. Она прислушалась к себе: это была радость, густо смешанная с ненавистью. «Что же это я не плачу? – удивилась она. – Ведь человека убила». Она наклонилась к нему. Карташов был убит наповал. «Какая же я дура… – вдруг подумала Наташа. – Надо было сказать ему, за что. Иначе это не казнь»…

Она сунула пистолет в сумочку, платком обтерла ручку двери (специально старалась не касаться в машине ничего больше) и пошла среди деревьев, решив выйти на дорогу как можно дальше от этого места.

Глава 7

Утром, когда Наташа пришла в редакцию, Бесчетнов был уже в кабинете и задумчиво смотрел в компьютер.

– Привет, Наташа, как прошел праздник? – спросил он, отрываясь от экрана.

Она внутренне вздрогнула, вспомнив момент выстрела и то, как пахло коньяком от карташовской рубашки – он держал в руках стаканчики, когда она выстрелила в него.

– Отлично! – решительно сказала она. – Отлично!

Вчера вечером она и правда была веселой, ей хотелось петь. Выбравшись в город, она еще долго ходила по улицам, глядя на магазины, глядя на людей, глядя на сияние огней. Решив, что и у нее должен быть праздник, она пошла к цветочникам – хотела купить себе розу. Но цветочница, сочувственно посмотрев на нее, сказала: «Что, никто не поздравил что ли? Такая девчонка! Совсем чокнулись мужики!» и отдала цветок так, в подарок.

Она шла с этим цветком по улице и улыбалась так, что люди оглядывались на нее. Дома она поставила розу в вазу, села напротив и долго смотрела на нее, улыбаясь. Она поняла вдруг, что уже много лет не видела цветов в их доме. То, что дарили в школе и потом в университете мальчишки, было не в счет. Какой-то паренек на первом курсе пытался ухаживать за Наташей, но ему, видать, никто не объяснил, что девочкам надо дарить цветы – от подруг и однокурсниц Наташа знала, что сверстники и правда редко дарят цветочки, то ли экономят, то ли считают, что это все неважно. Наташа же любила цветы. И сейчас она поняла, как она истосковалась по ним.

Утром, проснувшись, она увидела, что роза все так же хороша. Это обрадовало ее – значит подарено с добрым сердцем, к счастью. По дороге на работу Наташа гадала, попал ли уже Карташов в милицейские сводки. Поэтому, когда Бесчетнов предложил съездить в прокуратуру, Наташа согласилась.

В перестроечные времена милицейские сводки печатались в газетах. Но потом постепенно этот канал начали перекрывать: сначала давать сводку отказались менты, потом на ней поставили гриф ДСП (для служебного пользования) в прокуратуре. Но Бесчетнову по старой памяти прокурорские сбрасывали сводку на дискету. Можно было бы просить их прислать ее по почте, но Бесчетнов предпочитал всегда ездить за ней.

– Секретной информации не бывает, – когда-то учил он Наташу. – Даже если менты или прокуратура изо всех сил пытаются что-то засекретить, всегда есть человек, который все знает и его распирает от желания все рассказать!

В прокуратуре таким человеком был у него старый следователь Сергей Аркадьевич Гранкин, с продолговатой лысой головой и всегда задумчивым хитроватым видом. Рассказав что-нибудь секретное или полусекретное, он всегда стремился что-то с этого и получить – ну вот чтобы его хотя бы куда-нибудь довезли. Впрочем, рассказывал и так.

Завидев, что Бесчетнов не один, а с дамой, Гранкин и другие прокурорские тут же рассыпались в поздравлениях с прошедшим праздником. Гранкин отправил кого-то в буфет за пирожными. Поставили чай.

– Ну и как праздник? – спросил Бесчетнов, дожидаясь, пока вскипит чайник.

– Да ты представь – вчера жена и теща избили мужика за то, что он им не тот подарок принес! – хохоча ответил один из следователей, Иванов, толстоватый и тоже как у Гранкина с хитрыми глазами (Бесчетнов иногда думал – то ли их специально сюда по глазам отбирают?).

– Этому еще повезло! Дешево отделался!

– веско сказал Гранкин, завладевая чайником и начиная разливать по чашкам кипяток.

– Мужичок один так и не доехал до дома с подарками. На объездной нашли. Вся голова развалена. И непонятно, из чего – пуля улетела. Сегодня все утро там сосны осматривали. Но пока ничего.

– Ого! – сказал Бесчетнов (Наташа в этот момент обмерла). – А за что?

– Да поди их коммерсантские разборки. Коньячок, две рюмки… – говорил Гранкин, укладывая на тарелку для Наташи самые красивые пирожные. – Вот, с 8 марта вас, Наташа. Хоть один красивый человек приходит к нам, а то все из морга да из морга! – Тут он вернулся к теме убийства. – На капоте коньячок, в руках, по всему выходит, держал две рюмки. Значит, собирался выпить. И тут ему стрельнули в голову. Вряд ли это его какая-нибудь бабенка так поздравила, скорее всего – мужик. Ну вот надо понять – за что? По бизнесу, скорее всего. У него и бизнес-то мутноватый. Он стоянки держал и торговал «японками». Да ты его видел – его в рекламе жалюзей показывают… Этот, как его… Картошкин что ли?

– Карташов, – подсказал второй, Иванов, подмигивая Бесчетнову – Гранкин всегда перевирал фамилии. – Вот сейчас в краевом УБЭПе-то траур…

– С чего? – спросил Бесчетнов.

– Так Карташов из бывших ментов, и еще с тех времен у него дружба с нынешним замначальника УБЭПа Семеном Протопоповым… – пояснил, улыбаясь, Иванов.

– Он что же, протопоповские деньги крутил? – спросил Бесчетнов.

– Ну тут мы свечку не держали… – ответил Гранкин.

– Но Протопопов ездит на таком же «Крузаке», в котором сегодня убили Карташова… – опять вставил Иванов, на которого – сам хотел про это сказать – недовольно посмотрел Гранкин.

– Да вы пейте чай, Наташечка… – потчевал ее Гранкин. Он был в том возрасте, что Наташа казалась ему едва ли не внучкой. К тому же, свои внуки были у Гранкина далеко, и иногда при виде Наташи, почему-то именно Наташи, ему становилось по-стариковски грустно.

– Аркадьич, ты вот напугал девчонку своими рассказами – вся голова развалена, мозги наружу! – сказал Бесчетнов. – Ты еще фотки с места происшествия покажи.

Про фотки Бесчетнов подначивал – а ну как и правда покажет? «Посмотреть фотки – и можно полосу написать»… – соображал Бесчетнов.

– Да запросто! – откликнулся Гранкин и полез в стол. – Надо?

Наташа замотала головой – ей вдруг стало нехорошо от мысли, что сейчас придется смотреть на это еще раз…

– Вот видишь, девушка не хочет… – ответил Гранкин, задвигая ящик стола.

– У нее натура тонкая, а я-то, как ветеран большого количества войн, уж как-нибудь посмотрю. Давай, не жмоться… – сказал Бесчетнов. Гранкин еще посмотрел на него, но и самого Гранкина распирало желание показать фотки – достал.

Бесчетнов листал фотки одну за другой, передавая Наташе. Та – деваться некуда – смотрела их тоже. Ее удивило, что Карташов лежит как-то не так. «Вроде же на спине лежал… – подумала она. – А тут на животе»…

– А взяли чего? – спросил Бесчетнов.

– Ну карманы явно почистили… – ответил Гранкин. – Бумажника нет, часов нет. А у такого мужика часы должны быть дорогие. «Крузак» его до утра стоял в лесу – добрые люди могли обшарить.

«В следующий раз надо будет что-нибудь стащить… – думала Наташа. – Пусть думают, что ограбление».

– Коммерсантские разборки, говоришь… – задумчиво протянул Бесчетнов, перебирая фотографии и думая, удастся ли выпросить у Гранкина одну.

– Так-то да, вопросы по коммерции он мог и в кабаке обсудить… – понял его сомнения Иванов. – Зачем ему на объездной останавливаться? Туда только с ссыкухами малолетними ездят – извините, Наташенька…

– А много у нас малолетних ссыкух стреляют своим папикам в голову из пистолета? – спросил Бесчетнов.

– Могла быть и не малолетка. Вдруг какая-нибудь дама замужняя… – пожал плечами Иванов.

– Это же чем так женщину надо обидеть? От недотраха что ли? – хмыкнул Бесчетнов.

– Э, орлы… – строго сказал Гранкин. – Полегче. Девушку вон в краску вогнали.

Наташа и правда сидела пунцовая, но не от смущения – она и не расслышала всех этих слов. Она просто вдруг подумала, что сейчас еще немного, и эти ребята, вот так, просто, сидя за столом и хлебая чай, перекидываясь словами, словно шариком от пинг-понга, раскроют это дело.

– Вы, Наташа, не обращайте внимания на эту молодежь… – проговорил Гранкин. – Что ваш Юра, что наш Иванов, это же почти солдафоны. Да и я рад бы слово хорошее сказать, да забыл их уже все. Поезди-ка от трупа к трупу…

Тут он вздохнул и погрузился в свои мысли. Иванов с Бесчетновым тихо, вполголоса, препирались, показывая друг другу что-то на фотографиях. «От трупа к трупу… – думала Наташа. – От трупа к трупу»…

Глава 8

Следующим она решила убить Крейца. Нашелся он просто – в феврале он потерял пистолет, а Бесчетнов вызнал это (именно ради таких новостей он звонил каждый вечер домой начальнику пресс-службы УВД, который, опасаясь прослушки, по рабочему телефону ничего о «залетчиках» из милиции не говорил). Бесчетнов хохотал: «Представьте, дурачишка, по пьянке пистолет на базаре возле ларька потерял!». Хотя потом, в заметке, он поставил просто инициал «К», но фамилию называл не раз, и Наташа, услышав ее, замерла – неужто все так просто?!

Крейц оказался лейтенантом в одном из РОВД. Уже из того, что за десять лет карьера его не сделала ни шагу, понятно было, что жизнь у Крейца не задалась. Бесчетнову сказали, что за постоянное пьянство Крейца уже не раз собирались и выгнать, но все держат, потому что если гнать его, так надо гнать и остальных, а с кем же тогда работать?

Бесчетнов написал про Крейца и забыл, а вот Наташа не забыла. Крейц фамилия была нечастая, да к тому же она помнила, как Кутузов описал его – высокий, худой, со впалыми щеками. Пару-тройку раз она выпрашивала у Бесчетнова задания – такие, чтобы надо было идти именно в этот РОВД. Там ходила по этажам, долго сидела в следовательских кабинетах. Скоро следователи и дознаватели привыкли к ней, как к своей. Большинство из них были женщины, считавшие своим долгом объяснить юной и наверняка неразумной журналистке, как жить. Разговаривали, как водится, о мужиках, за примерами далеко не ходили, так что скоро Наташа знала все не только про Крейца, но и про остальных мужчин РОВД, включая и его начальника полковника Илюхина.

Однажды вечером она видела в коридоре и Крейца. Он и правда был высокий и очень худой. Женщины уже объяснили ей, что Крейц ест мало и редко – все деньги «экономит» для выпивки. Он занимал у всех, ему давали по мелочи, не надеясь на отдачу. За утерю пистолета на него наложили какое-то взыскание и понизили в должности. Правда, судачили женщины в РОВД, Крейц мог про взыскание и не узнать – последние недели он не просыхал и на работу являлся уже хорошо выпивши. По аромату, шедшему от Крейца, ясно было, что пьет он коктейли из алюминиевых банок, и предпочитает приторное пойло со вкусом дыни.

Уже после 8 марта, придя в РОВД, Наташа узнала от одной из дознавательниц, что Илюхин сделал Крейцу последнее китайское предупреждение – потребовал завязать и дал на принятие решения неделю без содержания. Наташа тут же решила, что из этого отпуска Крейц в РОВД не вернется.

Она решила не тратить на него пулю. В сводках уже давно был целый раздел отравившихся поддельным алкоголем. От этого должен был умереть и Крейц. Вот только где купить такую бутылку, чтобы наверняка, Наташа не знала. Да еще ведь поди не продадут. Однако криминальные новости выручили ее: кто-то отравился метиловым спиртом, и Наташа ахнула – был у них дома метиловый спирт, был! Руслан после смерти отца, повзрослев, некоторое время все так же клеил авиамодели, только не пластмассовые, а те, которые летают на моторе. Топливом был как раз тот самый метиловый спирт, который нельзя пить – еще когда мать была жива, Руслан не раз говорил с сожалением, что вот, мол, поллитра спирта дома стоит, а можно только нюхать.

Конструирование преступления увлекло Наташу, она иногда смотрела на себя со стороны и сама удивлялась себе, но не ужасалась. Опыт с Карташовым показал, что главное не пропустить момент. Надеясь на это, Наташа на третий день отпуска Крейца пошла к нему домой.

Он жил в двенадцатиэтажном доме. Наташа понимала, что это хорошо – в таких домах почти все ездят на лифтах, так что вероятность столкнуться с кем-то на лестнице крайне мала. К тому же, в таких домах никто никого не знает за пределами своей площадки. Крейц жил на восьмом этаже. Наташа поехала к нему утром. Женщины в РОВД объяснили ей распорядок дня пьяниц: до обеда спят, после обеда ищут денег на опохмел. Так что утром Крейц должен был быть дома.

Она долго звонила в облезлую металлическую дверь на провонявшей мусоропроводом лестничной клетке. Наконец, за дверью послышались шаркающие шаги.

– Кто? – прохрипел голос.

«Сказать ему что ли – «смерть твоя пришла!»? – подумала Наташа с нервной веселостью. – Да ведь не поймет». Она громко, громче обычного, заговорила:

– Добрый день, я из газовой компании, мне нужно осмотреть вашу плиту.

За дверью наступила пауза, а потом голос сказал:

– Какая на хрен газовая компания? У меня электроплита.

– Вот именно, – сказала Наташа. – В том и дело, что дом будут переводить на газ. Это дешевле. Позвольте войти. Атомы уже какой день к вам ходим, а вас все нет. Из-за вас весь дом тормозится…

Крейц с трудом соображал за дверью, о чем идет разговор. Слова о том, что тормозится весь дом, кольнули его – в доме и так давно на него косились, бабки шипели ему вслед, домуправ подстерегал, чтобы потребовать оплатить долги. Остатками сознания он подумал, что надо открывать, а то будут потом еще и за это шпынять.

Замок щелкнул, дверь открылась, Наташа увидела перед собой высокого и худого, с землистым лицом и впалыми глазами, человека. Тут же из квартиры вырвались запахи, от которых Наташу шатнуло.

Она вошла и пошла на кухню – надо было выдерживать легенду. Крейц вошел следом, но сил у него было едва-едва, и он тут же сел на табуретку, обхватив голову руками.

– Делайте что нужно, только быстрей…

– проговорил он. Все тело у него ломило. Хотелось лечь. За эти десять лет он дважды завязывал. Один раз держался год, другой раз – два. Потом начинал снова. Последнее время было особенно тяжело. Он уже давно жил по какому-то странному распорядку: просыпался часов в пять утра и потом не мог уже заснуть, дожидаясь в полузабытьи того времени, когда можно будет пойти на работу – там, глядишь, и ссудит кто сотней рублей. До полудня он даже мог работать, но потом выпиваемые одна за одной банки коктейлей давали себя знать. В четыре часа он обычно был уже едва жив. Как он добирался домой, и сам не знал. Но в четыре-пять утра он просыпался снова, обшаривал карманы, убеждался, что они пусты, и начинал терпеливо ждать. Иногда ему казалось, что он уснул и тогда что-то страшное надвигалось на него, давило. Иногда подскакивало давление и он стоял у открытой форточки. Особенно тяжко было в выходные. Тогда занять было не у кого. Он часами медленно, очень медленно ходил по городу, в надежде встретить знакомых и перехватить денег. Иногда он видел и других людей, шедших так же, как он – медленно, очень медленно – и понимал, что это такие же как он бедолаги. Недавно он раздобыл денег на бутылку пива, зашел во двор, сел на скамейку и начал потихоньку ее пить. Через минуту дверь подъезда открылась и вышел лохматый мужик. Он сел на скамейку напротив и закурил. Они о чем-то говорили – о погоде, о жизни. Мужик все смотрел на бутылку и на то, как Крейц пьет. Крейц понял, что мужик тоже болеет с похмелья, хочет хоть глоток, но стыдится попросить. Но и Крейц знал, что больше у него денег нет, а этой бутылки для поправки здоровья и ему мало. Пива он мужику так и не предложил. Почему-то он помнил этого мужика и ему даже было перед ним стыдно, хотя уже давно не было стыдно ни перед кем.

– Болеешь что ли? – вдруг спросила девчонка.

Он мутно посмотрел на нее, не понимая внезапную перемену интонаций и переход на «ты». Наташа наитием понимала, что тон выбран верный. Она вытащила из сумки четвертинку и сказала:

– Вот у меня читок – могу подлечить.

Хотя Бесчетнов в редакции не раз рассказывал о своих пьянках, говорил, что бывал в запое и в таком состоянии не соображал ничего, пил все, что пахло водкой, как не траванулся, Наташа все же поразилась тому, что Крейца совсем не удивило это волшебное появление читка. И то, что она достала его из сумки рукой в перчатке, Крейц не заметил – не до того ему было.

Крейц схватился за читок, зубами сорвал пробку. Наташа подала ему стакан, жадно на все глядя. Крейц вылил в стакан почти все, но на мгновение остановился и опасливо спросил:

– А ты как же?

– Так здесь и одному мало… – ответила Наташа и ободряюще улыбнулась: – Ты садани сразу стакан, а то не проймет.

Крейц облегченно расслабился – все, все ему достанется! Такое счастье редко бывало с ним в последнее время. Вот разве что еще летом он, зайдя по нужде за зал игровых автоматов, нашел на земле рассыпанные кем-то из игроков двухрублевые монеты. Он ползал в траве и насобирал их больше тридцати штук. Это тоже было счастье, о котором приятно было вспоминать. Он потом не раз заходил на то место снова – вдруг кто рассыпал двухрублевики еще раз – но больше удача ему не улыбалась.

Вот этот момент – когда алкоголь уже налит, когда никто его не отберет – Крейц любил больше всего. Тут на душе становилось спокойно. Плохо будет потом, а сейчас – хорошо…

Крейц помедлил, а потом поднес стакан ко рту и медленно, смакуя, радуясь этой водочной горечи, выпил. Водка показалась ему крепче обычного, но он не удивился: «паленка» скорее всего, ну так и что? Не впервой. Огненная волна потекла по жилам. Крейц встал и пошел в комнату, чувствуя, будто рождается заново. Он нашел сигареты, сел на диван и закурил. Девушка вошла следом и со странным любопытством смотрела на него. Он не мог понять этот взгляд, да ему было и не до этого. Ему легчало.

Он закрыл глаза и немного посидел так. Потом открыл их, но понял, что в глазах все так же темно. Это удивило его. «Эк пробрало… – подумал он. – Давление что ли подскочило?». Он сидел, стараясь дышать спокойнее – давление у него по пьянке скакало не раз. Но тут поднялся шум в ушах, перехватило дыхание – Крейц все никак не мог продохнуть, а в животе полоснуло словно ножом. «Что за хрень?!» – подумал он, как всякий пьяница, привычный к встряскам организма, стараясь не волноваться лишнего. Он еще попытался встать и сказать девчонке, чтобы принесла воды, но вдруг понял, что почти не видит ее. Вместо слов получался хрип, а боль в животе стала нестерпимой.

– Что, поперек горла встал тебе метиловый спирт?! – вдруг услышал он. – Это тебе за моего отца, падаль!

«За какого отца, что она говорит?» – еще успел подумать Крейц, но тут страшная волна судороги прокатилась по его телу, и по телу вдруг выступил холодный пот – он еще успел почувствовать, что мгновенно взмокла рубаха. Сердце запрыгало в груди, как щенок. Против своей воли он задышал быстро, все быстрее, хватаясь руками за воздух.

– Ты покойник, слышишь, покойник! – доносилось до него. – Ты слышишь, тварь?! Это тебе за моего отца, Георгия Зощенко, ты помнишь, как вы убили его на новый год 10 лет назад!

Наташа торопилась – Крейц умирал слишком быстро, а ей хотелось, чтобы он успел понять, за что она убила его. Он смотрел на нее широко открытыми глазами, но не видел ее. Она кричала ему в ухо, но понимала, что он и не слышит. Потом он упал, забился, и обмяк. Наташа посмотрел на него. Потом запахнула куртку и тихо пошла из квартиры прочь. Крейца нашли только на четвертый день, когда запах, струившийся из квартиры, стал нестерпимым.

Глава 9

– Да я в юности знаешь, какие призы брала на соревнованиях по бальным танцам?! – кричала обесцвеченная, с ярким ртом на морщинистом лице, женщина в регистратуре поликлиники № 3. Это была Уткина, Наташа прочитала это по бейджику. Кутузов сказал ей, где видел Уткину, она пришла сюда, и первое, что услышала, войдя, был этот громкий визгливый голос.

«Отец ваш говорил, что с нее все и началось»… – сказал Кутузов Наташе. Она смотрела на женщину, из-за которой, видимо, и правда погиб ее отец. «Женщина как женщина. Не Гитлер… – думала Наташа. – Ну да, базарная баба, ну так что ж». Не то что ей было жаль Уткину или она устала убивать. Просто не похожа была Уткина на вселенское зло. Наташа смотрела на нее сбоку и ей странно было – вот из-за нее, выходит, и закрутилась та мясорубка, перемоловшая всю их семью? «Ну и что, хоть этой-то дуре было счастье в жизни?» – подумала вдруг Наташа.

– Вот нога болит – ты не представляешь, как тесно в этих машинах! А у меня ноги-то длинные, чуть подняла – а уже в потолок уперлась! – громко, на всю регистратуру и весь коридор, говорила Уткина.

– Нина Федоровна, не всех интересуют подробности вашей личной интимной жизни… – с укоризной сказала старая медсестра в очках.

– Нуда! – еще громче сказала Уткина и добавила: – Потому что не у всех она есть!

После этого она вышла из регистратуры и гордо, вертя толстым задом, пошла по коридору. Больные оторопело смотрели на нее со скамеек.

За Уткиной Наташа следила уже два дня. Накануне пошла за ней вечером и очень удивилась, что та поспешила не на автобус, чтобы ехать домой (адрес Уткиной был указал в судебных документах), а зачем-то на вокзал. Было еще не поздно, так что Наташа, смешавшись с толпой и идя сзади, видела, что Уткина решительными шагами направилась в сторону стоянки такси. «Санитарки на тачках домой ездят что ли?» – недоуменно подумала Наташа. Но Уткина никуда не поехала. Вот эти таксисты и были ее «личная интимная жизнь».

Рядом со стоянкой (сами таксисты называли ее «пятак») был небольшой скворечник – кафешка на два столика. Туда Уткина зашла с кем-то из таксистов, оттуда вышла спустя минут пятнадцать-двадцать. Походку Уткина имела расслабленную. Вместе со все тем же таксистом она влезла на заднее сиденье наглухо тонированной «Волги». Наташа по юношеской наивности не сразу и поняла, зачем они туда полезли, но другие таксисты начали тыкать друг друга в бок, указывать на начавшую раскачиваться «Волгу» и ржать. «Боже мой!» – подумала Наташа. Для нее любовь выглядела как-то иначе. (Она почему-то думала, что у Уткиной с этим таксистом любовь).

Уткина вылезла из «Волги» помятая, но счастливая. Таксисты отпускали разные шуточки, но Уткина умела осаживать их. Потом под аплодисменты из машины вылез таксист.

– Рисковый парень! – кричали ему таксисты. – Кто Нинку пятнадцать минут выдержал, тому надо Героя давать!

Таксисты знали Уткину давно – она ходила на «пятак» за сексом. Говорили, что когда-то она имела цену, требовала себе пирожных и цветов, капризничала при выборе напитков. Теперь она трахалась за выпивку, за покурить, просто за то, что с ней разговаривали, с ней смеялись, за то, что в эти минуты все было как тогда, много лет назад, когда она была молодой и правда красивой. Эти ощущения были ее наркотиком. Это была ее машина времени – когда волна удовольствия накатывала на нее, она снова чувствовала себя молодой, а больше ей ничего и не было нужно. Все чаще ей приходилось самой поить своих «кавалеров». Но Уткина напивалась с ними и сама, и для нее мир становился прекрасен.

Таксисты не удивлялись ей – в мире их профессии бывало всякое, почему бы не быть и Уткиной? – но многие уже брезговали ею. Появился даже обычай – всякого новичка заставляли переспать с Уткиной, и если не мог, говорили – не мужик. Новичок после такого приговора обычно уходил на другой «пятак». Так что в Уткиной была и польза. Да к тому же – блат в поликлинике. В общем, таксисты и Уткина были в чем-то родные люди.

Когда-то Уткина была молодая и ходила в короткой юбочке. Про соревнования тоже не врала. Как и где ее жизнь повернула не туда, она и сама не знала. Мать, пока была жива, говорила ей, что она «провыбиралась»: каким мужикам дала от ворот поворот! Уткина до сих пор делала вид, что гордилась этим и довольна жизнью на все сто. Она разыгрывала эту роль на работе, перед таксистами, да и перед собой, дома, наедине, не снимала этой маски. По утрам, садясь к зеркалу, она старалась на себя не смотреть, пока на лице не положен первый слой пудры или тонального крема. Потом был второй. Потом была помада, тени, тушь – много еще чем рисовала она у себя на лице маску счастья.

На суде она узнала, что один из задержанных летчиков погиб – помер от полученных в драке травм. «Слабак!» – сказала она тогда Давыдову. «А вот ты ничего, сильный…» – тут же начала ластиться к нему, надеясь, что перепадет ей от него немного молодой энергии. Про летчика она очень скоро забыла, и за десять лет вспоминала так, вскользь. Ну погиб, и что? «Надо меньше пить!» – говорила она, когда вспоминала эту историю в пьяных компаниях.

Она, куда деваться, слышала, какие шутки о ней отпускают таксисты и вокзальные менты. Таксисты не раз и не два подпаивали ее так, что потом она, временами приходя в себя, обнаруживала себя в клубке потных голых мужских тел. Но она старалась такое быстрее забыть и забывала.

Сегодня ей пришлось хуже обычного: таксисты, которых разобрало на шутки, подпоили ее и отдали в аренду в опорный пункт милиции, в будку, стоявшую тут же, на привокзальной площади. Менты не церемонились с ней: трахали сначала вдвоем, потом куда-то позвонили и, задорно воя сиреной, приехал целый наряд. Правда, пару ментов отказались, увидев, какого качества «товар», и это удивительным образом обидело Уткину.

Ближе к полуночи менты вытолкали ее из будки едва ли не голую. Она стояла со своей одеждой в охапке прямо на площади. Кругом, недоуменно глядя на нее, шли на вокзал и с вокзала люди. Менты вышли из опорного пункта и кричали: «Эй, одевайся! Женщина, мы вас сейчас задержим за нарушение общественного порядка!».

– Я чемпионка по бальным танцам! – закричала она сквозь слезы.

– По ебальным танцам! – заржали в ответ менты. – Иди отсюда, пока мы на тебя жалобу по закону о правах потребителей не накатали за некачественную услугу и просроченный товар!

И, довольные этой шуткой, они заржали еще громче.

Она накинула на свое почти голое тело пальто и пошла одеваться на вокзал в женский туалет. Но туалет был платный, а у нее в карманах как назло не было ни гроша («Должны были быть деньги, никак менты вытрясли, что за народ…» – горестно думала Уткина). Так и не одевшись, она снова вышла на площадь. В голове стояла пьяная муть. Она никак не могла сообразить, где же ей одеться, и в конце концов махнула рукой – поеду так. (В голову ей не пришло и то, что денег нет и на проезд). Она медленно пошла к видневшемуся на остановке автобусу, но не успела дойти, как он, шикнув дверями, уехал. Тут Уткина увидела, что к остановке поворачивает другой автобус, и, чтобы не упустить и его, заторопилась – было уже к полуночи, как бы этот автобус не был последним. Но в тот момент, когда она уже почти добежала, что-то вдруг толкнуло Уткину в спину и она, не удержавшись, перелетела высокий бордюр. Водитель автобуса вдавил тормоза в пол, но огромная машина скользила по обледенелому асфальту, накатываясь прямо на Уткину. В глаза Уткиной ударил свет фар. Автобус переехал ее сначала передними колесами, потом зацепил днищем и протащил по асфальту. Она выскользнула и правой ногой попала под задние колеса. Нога хрустнула. При этом удивительным образом Уткина все это время была жива. Когда автобус остановился, она уцепилась за какую-то железяку под днищем и потянула себя из-под автобуса, крича: «Эй! Эй!»…

Она высунула голову из-под автобуса. Какие-то люди уже подбежали, из автобуса выскочил водитель. Все суетились вокруг нее, одни кричали, что надо достать, другие – что трогать до приезда врачей нельзя. Уткина слушала весь этот базар удивленно, как не о себе. Тут какая-то девчонка протиснулась к ней и прошептала, наклонившись почти к самому лицу: «Это тебе за моего отца, старая сука!» «Какого отца? – думала Уткина, хрипло дыша и чувствуя, как переломанные ребра впиваются в легкие и горло заполняет пузырящаяся кровь. – Какого отца?»

– Ты чего, дура, – вдруг внятно сказала Уткина. – Какого отца?

– Мой отец летчик Георгий Зощенко, и из-за тебя, тварь, он погиб! – ответила Наташа почти шепотом, наклоняясь как можно ниже к окровавленному лицу Уткиной. – Помнишь, тогда, в трезвяке?!

– Надо меньше пить…. – прохрипела Уткина. – Пить надо меньше…

Наташа встала и ушла. К автобусу, растолкав людей, пробились менты.

– Ты что же, шалава старая, ты как сюда попала?! – кричал один из них, одуревший от таких перемен. Ведь только что, меньше получаса назад, в опорном пункте было вон что, как в лучшей немецкой порнухе, а теперь глаза Уткиной мутнели и на губах выступала кровавая пена. – Ты не могла в другом районе под колеса попасть?!..

Уткина захрипела. Мент понял, что это слова и наклонился.

– Держите ее! Это она меня толкнула! Она…

– Кто она? – спросил мент. Ему казалось, что все это – автобус, Уткина под колесами, кровь на асфальте и ее хрип – какой-то сон, а слова ее – бред.

– Она, она! – хрипела Уткина.

– Да кто?! – кричал мент. – Сколько лет, как выглядит?!

– Черная, черная! Сколько лет… Сколько лет… – жизнь уходила из Уткиной вместе с кровью. – Какая ж я старая? Я не старая…

Она заплакала и слова ее утонули во всхлипах. Потом она закричала от боли.

– Может, у кого мужа увела, вот с ней и рассчитались? – сказал один мент другому.

– Да какая из нее уводильщица? – спросил тот.

Уткина кричала все тише. Приехали гаишники, из линейного отдела прибежал дежурный. Ментов стали опрашивать. Они промолчали про то, что Уткина была у них. Но сказали, что она говорила, будто ее кто-то толкнул.

– Да с пьяных глаз привиделось. Она такая была датая, что ее толкать не надо… – сказал один из таксистов, сбежавшихся сюда же.

Про второго человека заявил и водитель. Но это, поняли все, чтобы отмазаться самому.

Глава 10

Николай Степанович Марков, как вошел в поликлинику, так и обратился в соляной столп. Напротив входа, возле регистратуры, стоял столик на высоких ножках, а на нем фотография в траурной рамке. Марков сразу узнал Уткину. Он постоял сколько-то времени, набрался сил и шагнул. Подойдя, прочитал: «Трагически погибла». На фотографии Уткина выглядела хорошо – куда как лучше, чем в жизни.

Марков постоял, посмотрел. Потом почувствовал, что сердце заходится и отыскал взглядом скамейку. Усевшись, сунув под язык таблетку и дождавшись облегчения, Марков задумался.

После мартовских праздников он прочитал в газетах про убитого на объездной дороге Карташова. Про него писали много, во всех газетах, с фотографиями, перечислением всех его фирм, намеками на то, кто бы мог стоять за его спиной и мнениями экспертов о том, не начало ли это нового передела бизнеса в крае.

Потом в «Правде края» Марков увидел некролог по Крейцу. Позвонил в милицию и по старым связям ему ответили – спился Роман, вот и помер.

«А теперь вот, выходит, и Уткину Бог прибрал… – подумал Марков, чувствуя, как охватывает его волна ужаса. – За три недели – три человека»…

Он повспоминал, загибая пальцы. Выходило, что из тех, кто был той ночью в трезвяке, живых оставалось пятеро. Была еще та девчонка, которую он отвозил, но Марков почему-то чувствовал, что она – не в счет.

Марков забыл, зачем приходил. Вернее, помнил, но это было уже неважно. Он вышел из больницы и поехал домой. Уже пять лет как он был один – жена его померла в конце девяностых, не больно-то помогла операция, на которую собирал он тогда деньги.

Марков был человек верующий и всегда знал, что за все всем воздастся. Ночь 29 декабря 1994 года хоть и не снилась ему, а все же не забывалась. На суде хотел он сказать, как все было, но милицейское начальство, а пуще того – родители Давыдова, Крейца и остальных, уговорили. Он сказал, что никаких драк не видел. Ходил потом в церковь, молился. Знал, что взял на душу смертный грех.

Он и сейчас, приехав, встал на колени перед иконой. И тут вдруг понял, что не знает – а чего же просить у Господа? Чтобы спас? Чтобы уберег? «Да такая ли уж она, жизнь, чтобы за нее держаться? – подумал Марков.

– Уже почти под семьдесят лет, а живу как таракан, от людей прячусь… Нет, уж коли и правда пришла расплата, так надо встречать ее в полный рост». Он встал. Странное чувство свободы вдруг появилось в старике.

«А что же, мне одному что ли в штаны гадить? – вдруг почти весело подумал он. – Пусть и другие зубами постучат. Мне-то, кроме жизни, терять нечего, а жизнь такая, что и подарил бы кому, да не возьмут. А этим-то – ого-го…».

«Эти-то» – были Протопопов, Хоркин, Котенко. Жизнь у них у всех шла неплохо: Протопов и Хоркин были в больших милицейских чинах, Котенко держал охранное предприятие. Только Давыдов, знал старик, так и не запрыгнул снова на поезд – из милости держал его Котенко в своей фирме охранником.

Сев за стол, Марков принялся звонить Протопопову. Объяснив секретарше, что он ветеран МВД, он-таки пробился к нему.

– Ну чего? – спросил Протопопов. Он знал, что они все были обязаны этому деду своей нынешней жизнью, и не любил об этом вспоминать. Все думал – сейчас дед будет денег просить.

– Боишься, денег буду просить? – ехидно осведомился Марков. – Не бойся.

Протопопов удивился – как это он угадал?

– А чего звонишь? – спросил он.

– Да вот… – сказал Марков. – Зашел давеча в поликлинику, а там в траурной рамке знаешь кто? Нина Федоровна Уткина.

– И что?

– А ты разве газет не читаешь? – удивился дед. – На 8-е марта Карташова с дырой в его пустой голове нашли. А потом и Крейца.

– И на что ты намекаешь, Шерлок Холмс?! – зло спросил Протопопов, которому все больше не нравился этот разговор.

– Да какой из меня Шерлок Холмс? Я Анискиным хотел быть… Или там Знаменским и Томиным… – сказал Марков, вспоминая: ведь и правда хотел быть вот таким – правильным и мудрым. – Да и не надо быть Шерлоком Холмсом, чтобы складывать два и два.

– Сложил? – спросил Протопопов.

– Сложил.

– И сколько вышло?

– Ты удивишься, Сеня – четыре! – ответил Марков весело. – Помнишь, забили вы мужика 29 декабря 1994 года? А я взял грех на душу – соврал на суде. Из тех, кто был там, из наших, трое уже покойники. За три недели. Надо быть Шерлоком Холмсом, чтобы понять, что за нами пришли?

– Кто пришел? – спросил Протопопов.

– Уж я не знаю. Может, он сам воскрес? – забавлялся Марков.

– Да пошел ты, дед! – зло сказал Протопопов. – Карташова убили за долги, Крейц по пьянке сдох, а Уткиной меньше надо было шалавить с кем попало. Я сводку читал, да и ребята рассказали – шла от своих таксистов, на ногах не держалась. Ты на старости лет в правозащитники пошел что ли?! Смотри, дед, полезешь куда-нибудь со своими фантазиями на тему – ноги повыдергиваю. С ребятами поговорю – живо найдут у тебя дома цех по производству паленки.

– За паленку – только штраф, да и тот пять копеек! – не утерпев, сказал Марков.

– А мы еще Крейца на тебя повесим! – тут же придумал Протопопов. – Да еще наркотики найдем. Притон у тебя организуем. Так что сиди и молчи.

– Ну-ну… – значительно сказал Марков. И положил трубку.

Протопопов еще послушал гудки и потом тоже опустил трубку на рычаги. Три этих убийства он и правда считал случайными совпадениями. Да к тому же и не было времени над ними голову ломать.

Протопопов за десять лет расплылся и только в сшитом на заказ костюме выглядел презентабельно (а вот если был в форме, то задница выпирала из-под кителя). В свои тридцать с небольшим он был уже подполковник. (Правда, пришлось для этого съездить в Чечню. Этой поездки он ужасно боялся, но сказали: откажешься ехать – пиши рапорт об увольнении. Он простился с жизнью, поехал, но удивительным образом понял, что и в Чечне люди живут (попал в период затишья). Вернулся, чувствуя себе героем. Теперь впереди мерцало новое повышение. А к нему прилагались и деньги – по федеральному закону, муниципалитеты должны были избавиться от непрофильного имущества и к Протопопову уже приезжали разные люди с разными идеями на этот счет. Можно было скупить полгорода. Можно было бы и весь его скупить, но столько денег у Протопопова не было. Да и на полгорода не было тоже. Однако успех предприятия зависел от того, с каким рвением Протопопов будет следить за исполнением закона. Будет он на ходу подметки рвать, создавать следственные бригады по каждому заявлению, или положит эти заявления под сукно? Положить под сукно тоже стоило денег. И теперь Протопопов думал лишь о том, как бы не продешевить, но и одновременно не задрать чересчур цену – в последнем случае пристрелят, чтобы следующий замначальника УБЭПа был сговорчивее.

Он откинулся в кресле и начал сладостно размышлять о деньгах…

Глава 11

В газете «Правда края» также знали о том, что муниципалитет должен избавиться от имущества. На планерке редакция разделилась: одни считали, что украдут все, другие – что не все. Но на том, что украдут, сходились все. Наташа слушала эту дискуссию так, вполуха – экономика никогда не привлекала ее. Но тут кто-то сказал: «А куда же смотрит краевой УБЭП?». Наташу будто ударило током – вот он, повод!

– А давайте напишем журналистское расследование? – предложила она. Все с удивлением на нее уставились – прежде в интересе к экономическим темам она замечена не была.

– Сфотаем все объекты, которые должны пойти на продажу, узнаем, кто на них нацелился, спросим у ментов, что они придумали, чтобы предотвратить аферу…

– Подумаешь, бином Ньютона! Менты свою аферу придумали. Они определяют, за какой процент от сделок закроют глаза на это воровство… – проговорил Бесчетнов как о само собой разумеющихся вещах.

– И что же, так просто все и спустим? – сказала Наташа. – Давай я схожу в УБЭП…

– Наташа, ну пишешь ты разные веселые материалы на разные веселые темы – на фига тебе это? – удивился Бесчетнов.

– А кто меня учил, что журналист должен уметь писать про все?! – подначила его Наташа. Все захохотали.

– Ну я учил. Но на фига тебе эта экономика? – сказал Бесчетнов. – В УБЭПе тебе мозги запудрят. Я 15 лет работаю, а и то выхожу от таких начальников с деревянной головой.

– А чего вы, Юрий Геннадьевич, пусть сходит… – усмехнулся вдруг главный редактор, до этого момента с интересом наблюдавший за прениями через очки. – Вдруг да расстает милицейское сердце, вдруг да сказанет нам чего интересное.

– Ну и сказанет. А потом интервью будет вычитывать и все интересное вычеркнет… – пожал плечами Бесчетнов. – Но мне-то что. Пусть идет. Вопросы только придумай.

Наташа в это время уже и сама не рада была, что вылезла: все же пойти к Протопопову напрямую означало очень сильно подставиться. «С другой стороны, почему нет? Если что, скажу – интервью у меня с ним было, встреча по делам редакции… – думала Наташа. – Отличная отмазка»…

Через неделю, ушедшую на подготовку вопросов и согласование времени интервью, она пришла к Протопопову. Она оделась так, что взгляд Протопопова то и дело соскальзывал в ее декольте, на ее загорелую (загар не сходил у нее до весны) грудь. Протопопов пояснил, что пока и говорить-то не о чем – мол, неизвестно, какие объекты будут приватизировать, неизвестно, кто за них будет бороться.

– Если афера и будет, то она еще готовится, – сказал Протопопов. Наташа подумала, что вот на этом беседа и кончится, но Протопопов вел себя так, будто она только начинается: нажал на столе кнопку, велел секретарше сделать кофе, а после того, как секретарша принесла поднос с кофейником, молочником, печеньем и сахаром, Протопопов с заговорщицким видом залез в стол и достал небольшую бутылку коньяка. «Что же вы все так по коньяку прибиваетесь? – удивилась Наташа. – Сказать бы тебе, кто мне его в последний раз предлагал – тут бы ты в штаны и наделал».

Она не очень знала, о чем ей теперь с ним говорить. Однако решила, что уходить рано. Выпили коньяку.

– А вы давно в милиции? – спросила она.

– Ну уже больше десяти лет… – ответил Протопопов.

– И какими делами приходилось заниматься? – спросила Наташа.

Протопопов задумался. Делами-то заниматься приходилось, но если бы они попали в печать, то без погонов остались бы многие, и Протопопов – первым. Тут он вспомнил, что нет – есть чем похвастаться.

– А вот был у нас Раевский! Такой мошенник – Остап Бендер, просто Остап Бендер! – сказал он. – Афера века!

– Прямо века? – засомневалась Наташа.

– Оооо… – засмеялся Протопопов. – Не сомневайтесь.

– А тогда давайте сделаем с вами об этом интервью? – предложила она.

«Сделать интервью – это у журналисток такой шифр?» – подумал Протопопов, размышляя, что ведь неспроста она так расстегнула блузку и пришла в таких сапогах.

– А где мы будем делать это интервью? – спросил он, чтобы понять шифр это или нет.

– Ну… – сказала Наташа, вдруг как-то по особому глянув на него. – Интервью в кабинете. Но ведь его надо будет еще вычитывать…

Тут Протопопову стало горячо. Но корреспондентка выложила на стол диктофон и принялась задавать вопросы – оказалось, интервью как интервью, без шифров. Впрочем, Протопопов не грустил: он все же надеялся, что вычитка будет выглядеть как-то иначе, да и рассказ скоро увлек его – дело Раевского и впрямь было как роман.

Раевский был еще тот жук. Имея среднее образование, он выдавал себя то за адмирала, то за полковника – сходить и за того, и за другого позволяла ему представительная внешность. Промышлял Раевский сначала безыскусными мошенничествами: в одном месте взял денег якобы для закупки мяса, и пропал. Но это, видимо, казалось ему скучным, да и денег давало немного. Большая же добыча требовала больших вложений, и прежде всего – интеллектуальных. На свое счастье, Раевский какое-то время вращался среди высоколобых интеллектуалов одного из сибирских научных центров. Поднабравшись там умных слов, Раевский нашел новое приложение своему криминальному таланту – он продавал металл цинк-66.

– Этот металл и правда существует, – пояснял Наташе Протопопов, – тут Раевский не врал. И килограмм этого металла стоит три с половиной миллиона долларов. Но потребности в цинке-66 – ну, сто граммов на год всей России. А Раевский решил продавать сразу четыре килограмма.

– Так он у него был? – Наташу увлекла эта тема.

– Он взял большую стеклянную ампулу, насыпал туда порошок углерода и запаял! – восторженно пояснил Протопопов. – А покупателю говорил, что открывать, мол, нельзя, металл окислится и потеряет свойства.

Наташа покрутила головой.

– Да, аферюга еще тот! – поддержал ее Протопопов, наливая ей и себе еще коньяку. – Вашу запись, надеюсь, редактор не слушает? А то скажет – что это за звон?

– Не скажет, – ответила Наташа, сама себе удивлявшаяся – откуда что берется. – Я поясню ему, что это налаживание контакта с собеседником…

«Налаживание контакта! – Протопопов вспотел. – Ишь ты!»..

Он рассказывал дальше: про то, как Раевский нашел человека, которого, размахивая все тем же цинком-66, выдоил на 350 тысяч долларов, сумев так и не объяснить толком, для чего же ему эти деньги нужны. Раевский предъявлял инвестору «покупателей» – каких-то китайцев, которые заявляли, что готовы купить сейчас четыре килограмма цинка-66, а потом – еще пятьдесят килограммов.

– Китайцев этих Раевский, думаю, нанял на базаре! – потешался Протопопов. – Он в обеспечение сделки представил миллион дойч-марок в банковской упаковке. И взял инвестора на понт. Говорит: «Будете пересчитывать?». А тот: «Да ладно, я вам верю». А зря: на тысяче купюр было только три вида номеров!

Наташа ахала и охала и вместе с тем видела, какими глазами смотрит на нее Протопопов. Она уже не понимала сама себя. Зачем она, идя сюда, оделась именно так? Зачем она ведет себя так? Зачем пьет коньяк? Зачем дает гладить себя по коленке?

«Это не я»… – думала Наташа. Она вспомнила, как поцеловала Карташова в щеку, и подумала, что это тоже была не она.

Теперь эта, незнакомая ей Наташа, хохотала с толстым светловолосым ментом и даже пила с ним на брудершафт. Мент обнимал ее за талию, словно невзначай поднимая руку выше, к груди.

– Но-но! – хмельно сказала Наташа, убирая его руку, но делая это так, что Протопопов тут же снова начал гладить ее по спине.

Оба чувствовали, что рассказ про Раевского уже лишний. Но оба играли в это интервью и, раз начали, решили закончить.

Тут Протопопов неосторожно проболтался, что Раевского УБЭП ловил вместе со следственной частью краевого УВД.

– Ну так пусть и оттуда кто-нибудь что-нибудь скажет… – предложила Наташа, которая хотела таким образом сделать перерыв в его приставаниях.

Протопопов поморщился, но деваться некуда, и он, кляня свой длинный язык, начал звонить.

– Володя? Володя, ты свободен сейчас? Свободен… – с сожалением протянул Протопопов. – Ну зайди ко мне, тут журналистика интересуется делом Раевского.

Он положил трубку и сказал Наташе:

– Сейчас мой товарищ придет, Владимир Хоркин, вот такой человек! – и он показал ей большой палец.

Наташа не отреагировала на это никак – этой фамилии не было в ее списке. Но когда Хоркин вошел, она вдруг поняла – это тот, кого Кутузов называл «крепыш». Хоркин был невысок, с годами оброс мускулистым мясом. Ходил пружинистой походкой, а коротко стриженую голову нагибал так, будто постоянно собирался с кем-то бодаться.

Протопопов познакомил их и заговорщицким шепотом предложил «под это дело по пятьдесят грамм!». Хоркин глянул на него, на Наташу, и понял, что тут уже почти шалман. «Во дает Сема, какую девочку клеит!» – подумал Хоркин.

– А вы давно знакомы? – спросила Наташа, помня, что те трое гостей вытрезвителя были друзьями Давыдова по университету.

– Да с юрфака! – ответил Протопопов. – Тогда мы были молодые и борзые, думали: «Дадим жару!» Ну, нам-то с Володей жаловаться грех. А вот другие… – он помолчал, вдруг вспомнив Крейца и сам на себя за это досадуя – вот зачем он вспомнил его в такой момент. Тут же вспомнился и Марков со своими дурацкими предсказаниями. «Черт!» – подумал Протопопов, пытаясь быстрее уторкать эти воспоминания в какой-нибудь дальний угол.

– А давайте, Наташенька, помянем нашего товарища! – вдруг почти против своего желания сказал он. – Ромка Крейц помер недавно. Хоть и дурак был, а все равно жаль…

Они с Хоркиным встали. Наташа, подумав, встала тоже. Хоркин с Протопоповым выпили. Наташа вдруг вспомнила, как кричала Крейцу в ухо: «Ты покойник, слышишь, покойник! Ты слышишь, тварь?! Это тебе за моего отца, Георгия Зощенко, ты помнишь, как вы убили его на новый год 10 лет назад!». Ноги начали подкашиваться у нее. Она едва удержалась. Отхлебнула от рюмки и села. «Никогда в жизни столько не пила!» – подумала она.

– А что это у вас за шрам? – она протянула руку к голове Протопопова и потрогала видневшийся из-под светлых волос красноватый шрам.

– Оооооо… – протянул Протопопов. Он и Хоркин хохотнули. – Лет десять назад под новый год зашли мы с Володей к другу в дежурку (он решил не говорить, что это был трезвяк – не так красиво получалось), а там задержанные устроили чистый бунт. Такая была драка… Ну и мне по голове бутылкой заехали…

Тут же он подумал, что про бутылку сказанул зря, могли и вопросы возникнуть – откуда вдруг взялась бутылка? – но журналистка, похоже, захмелела, и пропустила это мимо ушей.

– А что за задержанные? – спросила она.

– Да так… – неопределенно ответил Протопопов.

– Ветераны Афганистана, мать их… – залез в разговор Хоркин. – Крепкие были, сволочи. Один так меня угостил по голове, что чуть мозги горлом не пошли…

Он усмехнулся и покрутил головой, вспоминая. Наташа смотрела на них круглыми глазами. «Вот они… Вот они…» – билось у нее в висках. Она порадовалась, что не взяла с собой пистолет – начала бы стрелять прямо здесь, несмотря ни на что.

Хоркин с Протоповым переглянулись. За эти годы они провернули вместе немало дел. Они бы и Раевского не стали сдавать, не поедь у того крыша. Пока он торговал цинком-66, они его прикрывали, делали вид, что все никак не могут найти – все же немало им перепало от тех 350 тысяч «зеленых», которые Раевский взял у доверчивого предпринимателя. Но потом Раевский затеялся выпускать фальшивые доллары, да еще хотел делать сразу целый миллион. Они говорили ему, чтобы забыл про это. Фальшивые доллары в таких количествах – это уже ФСБ. Но Раевский закусил удила. Он и правда считал, что в их связке он главный. «Все же недостаток образования – страшная вещь – думал Протопопов про Раевского. – Был бы человек с вузовским образованием – отлично поняли бы друг друга и до сих пор был бы жив». Раевского пришлось сдать, да так, что спецназ, пошедший на его задержание, изрешетил всю машину вместе с несчастным жуликом.

Хоркин глянул на корреспондентку. «Какая девочка… – подумал он. – А этот хренов Дон Жуан, ишь как перед ней перья распушил! Да еще и на меня зыркает. Это получается, что я посмотрю, а он потрахается. Ишь, хитрый!».

– Я пойду пожалуй… – не сводя глаз с Протопопова, сказала Наташа. – Завтра перепишу текст с диктофона, сделаю интервью, а там…

– Заверим? – со значением спросил Протопопов.

– Заверим… – также со значением ответила она.

Хоркин смотрел то на него, то на нее. Когда Наташа ушла, Хоркин нахмурился и сказал:

– Сеня, тебе чего, заняться нечем – ты девочкам-корреспонденткам глазки корчишь? У тебя все деньги попрятаны? Вон по делу Добровой – у нас там все концы обрублены?

– Володя, не кипятись… – ответил Протопопов, не в силах стереть улыбку и погасить горящие глаза. – По этому делу все уже утрясли. Военком по глупости погорел, его и посадят, но ненадолго. А наш генерал вылезет живой и даже неощипанный. Ну только будет в отставке. Но это же все равно не в тюрьме.

Дело Добровой состояло вот в чем: в середине девяностых Москва, стараясь не допустить голодных бунтов, забрасывала регионы деньгами. Миллионы и миллиарды приходили в край. Непривычные к новой экономике и новой бухгалтерии экономисты и руководители терялись. Только одна, Доброва из краевого финуправления, не растерялась и стала в бумагах, которые носила на подпись своему начальнику, вписывать строчку: «выделить из краевого бюджета на финансовую помощь краевому УВД столько-то», «выделить из краевого бюджета на финансовую помощь краевой пожарной охране столько-то», «выделить из краевого бюджета на финансовую помощь краевому военкомату столько-то»… По закону, силовикам Москва давала деньги напрямую, но в финуправлении то ли не знали про это, то ли делали вид, что не знают. Кроме Добровой, придумавшей схему, в дело были вовлечены все начальники ведомств, через которые пропускались деньги, и главбухи. Да еще и кассирам приходилось что-то давать – а то ведь сболтнут кому лишнего. Поначалу получаемые Добровой и остальными деньги были огромными, но потом при тех же цифрах весили эти суммы все меньше – инфляция съедала их, как крокодил антилопу. Из-за этой инфляции афера, вполне вероятно, свернулась бы сама собой, но еще прежде этого в военкомат пришла проверка, и все рухнуло. Началось следствие. Думали, что все замнется, ан нет – сняли военкома, начальника пожарки, начальника краевого УВД. Какое-то время УВД было без начальника, а месяц назад приехал, наконец, новый генерал – смотрел на всех хмуро, исподлобья, молчал: уже месяц руководил, а Протопопов слышал от него разве что пять-шесть слов. Это молчание нервировало – неужто копает? С другой стороны, думал Протопопов, сам генерал копать не будет, а местные не сдадут – у всех рыло в пуху, не в добровском, так в другом. Или сдадут? Протопопов должен был почистить дело так, чтобы выглядело, будто и схему Доброва придумала сама, и прогонять деньги через силовиков тоже ее идея («хотя могла бы, например, прогонять их через заводы – заводы-то тогда еще в городе были, и уж на заводы можно было бы списать такие суммы, что ого-го!» – думал иногда Протопопов). Протопопов никого ни о чем не спрашивал, но понимал, что прячет концы, ведущие от добровской аферы к разным важным людям. Такая вот у него была в этом деле роль. Непонятно только было, знает про эту роль новый генерал, или нет, и как он на нее смотрит.

– В общем, не кипятись, Володя, все уже почти утряслось! – сказал Протопопов после минуты раздумья. – Так что ты, Вова, въезжай в новую квартиру спокойно – никто у тебя ничего не спросит.

Тут у Протопопова мелькнула мысль – квартира! К себе домой он девчонку везти не мог, а мелькать с ней по гостиницам не хотел. Наклонившись к Хоркину, Протопопов заговорил:

– Слышал – интервью-то вычитать надо будет. А так как ты тоже там пару слов вставил, то и тебе вычитывать придется…

– Ну… – буркнул Хоркин, глядя на Протопопова заблестевшими глазами.

– Эх, Вова, отупел ты на своей работе! – с сожалением покачал головой Протопопов. – Девчонка вроде понятливая. Давай в твоей новой квартире и вычитаем… – он выделил последнее слово голосом и игривым жестом руки. – А то у меня, сам понимаешь, жена, а куда-нибудь в сауну ехать – светиться не хочу. А у тебя же там еще не все заехали.

Квартира у Хоркина была в сосновом бору, в недавно построенном квартале элиток. Большая часть квартир еще не была даже продана, это вот Хоркин поторопился – не сегодня-завтра на чем-нибудь погоришь, а так хоть квартира останется. Квартира предусмотрительно была записана на мать.

– Ну да… – кивнул Хоркин. – Пока не все заехали. Там и продано-то квартир двадцать на весь дом. Ремонтируют – то сверлят, то в стенки стучат. Как на стройке живу. Но диван есть.

Оба заржали и хлопнули друг друга по рукам, так, как хлопают в американских фильмах: Хоркин подставил ладонь, а Протопопов шлепнул по ней сверху.

– Ну ладно, как она позвонит, я тебя извещу… – сказал, наконец, Протопопов.

Хоркин кивнул и вышел.

Глава 12

Протопоповское интервью Наташа начала переписывать на другой день. Диктофон записал все – и то, как Протопопов похохатывал, как он играл голосом, подпуская воркующих интонаций, как позвякивали рюмочки с коньяком. Наташу трясло, когда она слушала это, она глядела в монитор и не видела там ничего. Сидевший напротив Бесчетнов с удивлением смотрел на нее: лицо белое, остановившиеся глаза.

– Наташ! Наташа! – позвал он. Она не слышала. Он потянул за проводок и из уха у нее вывалился один наушник. – Наташа!

Она вскинула на него глаза, показавшиеся ему больными. Как раз был тот момент записи, когда Протопопов рассказывал, откуда у него был шрам. «Ветераны Афганистана, мать их… Крепкие были, сволочи…» – эти слова Хоркина звенели у нее в голове.

– Увлеклась, что ли? – удивленно спросил Бесчетнов.

– Да, интересно рассказывает… – проговорила Наташа побелевшими губами.

– Дашь почитать? – спросил Бесчетнов. Это была такая редакционная шутка – Наташа все равно сдала бы ему материал первому, как заведующему отделом.

– Дам… – усмехнулась она. Она переписала только то, что относилось к делу. После этого выключила диктофон. Теперь оставался только текст, без голосов, без тех звуков, которые создавали атмосферу протопоповского кабинета. Так было легче. Она машинально, на автопилоте, расставляла свои вопросы и его ответы, закругляла его фразы, чтобы они были звучнее, расставляла слова так, чтобы текст делался интереснее и мощнее. История Раевского была ударной – ее Наташа поставила ближе к концу. «А ведь вроде и не дурак… – думала Наташа о Протопопове. – Но почему же не человек? Почему он тогда, десять лет назад, не остановился сам и не остановил других? В волчьей стае они воспитывались что ли?»..

Она иногда, вечерами, думала – что же это за люди были, те, которые убили ее отца? Говорили ли им мамы и папы добрые слова? Неужто учили – убей, загрызи? Да нет же, все на одних сказках воспитывались. Но тогда что делает человека зверем, да и делает ли – может, он таким рождается? «Вот мы с Русланом рождены от одних и тех же людей, и воспитывали нас одинаково, а вышли мы вон какие разные…» – думала Наташа. Брат очень опустился со времени смерти матери. Уже нельзя было сказать, что он пропадает из дома – он в общем-то дома почти и не бывал. А когда Наташа, придя, заставала его, то обычно – пьяным и спящим. Просыпался он в несусветную рань, гремел холодильником, потом – обувью в прихожей, и уходил, вычистив из карманов наташиного пальто мелочь – бумажек Наташа, поняв, что Руслан шарит у нее по карманам, не оставляла. Она вдруг подумала, что Руслан сейчас очень похож на Крейца – такое же лицо по утрам, и такое же выражение счастья, когда выпивка в руке. В те нечастые моменты, когда Руслан был в сознании, он заговаривал о необходимости продать квартиру и грозил, если она упрется, продать свою часть – приватизирована квартира была на троих. Наташа не очень понимала, как это будет выглядеть, как их квартира, где еще осталось много сделанного отцом – полки, лампы, шкафчики на кухне – станет коммуналкой? Однако объяснить что-либо Руслану было невозможно или почти невозможно. За месяц он стал почти животным. И за это тоже должен был кто-то ответить.

Через два дня она позвонила Протопопову. Он опять ворковал, говорил, что время для вычитки будет у него только ближе к концу рабочего дня.

– Прочитаем текст, заверим, а потом отметим – не каждый все же день со мной делают интервью! – говорил Протопопов. – Вы же не возражаете, если с нами будет Хоркин?

– Да нет, он даже нужен, – ответила Наташа, вписавшая в интервью и Хоркина. – Но давайте я все же днем подъеду, часа в три.

Протопопов, услышав это, подумал: «Да и ладно, как раз пятница, пораньше с работы свалим», и ответил:

– Хорошо, ждем…

В глубине души Наташа понимала, что у Протопопова большие планы на завтрашний вечер. «Бедолага, он даже не знает, насколько наши планы совпадают… – со странным удовольствием подумала Наташа. – Думает, поди, что он неотразим – вот и журналистка сама упала на грудь. Подожди, подожди»… Наташа – не маленькая – понимала, какого продолжения вечера ждет от нее Протопопов. «Да еще ведь и Хоркин будет… – подумала она. – Отказаться? А как я их потом вдвоем в одном месте соберу? Что же мне потом, с пистолетом за ними по городу гоняться?». Она вспомнила, что эти же слова говорил ей Кутузов и усмехнулась. «Да ладно, ну и трахнусь, не убудет от меня… – подумала она, сама удивляясь и даже ужасаясь этим мыслям. – Даже интересно будет. Я-то знаю, чем это для них кончится, а они – нет»…

Она решила взять пистолет с собой. Риск был – вдруг да вывалится из сумочки – но не ножом же их резать. «Да и не зарежешь таких кабанов…» – подумала Наташа. Тут она вспомнила, что совсем недавно не давала Бесчетнову задавить выползшего на середину кабинета таракана. «Не троньте таракашку!» – заявила она тогда, поймала его и даже гладила по спине, от чего офонарели не только Бесчетнов и Петрушкин, но, кажется, и сам таракан. «Ну так таракан-то никому ничего плохого не сделал»… – сказала она себе. Она понимала, что за этот месяц с небольшим стала совсем другим человеком, может, не вся, но какая-то часть ее. Она удивлялась сама себе – как она может это? Как она смогла выстрелить Карташову в лоб, как она напоила Крейца метиловым спиртом, а потом смотрела, как он умирает, как она толкнула Уткину под автобус, а потом еще пыталась ей что-то объяснить?! «Это не я…» – уже в который раз сказала она себе. Это и правда была не она, это был какой-то зверь в ней, и то, что он есть в ней, пугало, но одновременно и радовало ее. Только бы ее саму не загрыз этот зверь.

Она понимала, что после убийства Протопопова и Хоркина менты будут рыть землю. Впрочем, она не была о милиции высокого мнения – наслушавшись того же Бесчетнова, считала, что если кто там и умел когда-то давно работать, то за последние годы разучился. Ментов ведь тоже теперь убивали и за долги, и на разборках одной крыши с другой, так что следствие часто предпочитало не копать глубоко. Ментов постоянно били по рукам и даже самые толковые были как легавые собаки, посаженные у дома на цепь. Но была еще прокуратура, тот же Гранкин. Да и среди ментов мог оказаться какой-нибудь шальной сыщик. В любом случае дело надо было обставить так, чтобы к ней, к Наташе, вело как можно меньше ниточек.

На следующий день она кое-как досидела в редакции до половины третьего и поехала в краевое УВД. Хоркин уже сидел в кабинете Протопопова.

– Наташенька, может, коньячку в честь окончания рабочей недели? – спросил Протопопов улыбаясь.

– Только если чуть-чуть… – ответила Наташа. Она была совершенно спокойна и опять удивлялась сама себе. Оделась на этот раз попроще – без декольте, без тонких колготок – какая теперь разница, Протопопов и Хоркин уже приручены, а другим лучше не бросаться в глаза.

Протопопов опять полез в стол, вытащил бутылку коньяку и кожаный футляр с крошечными металлическими стаканчиками. Увидев их, Наташа чуть не вскрикнула – в такие же наливал коньяк Карташов.

– Вот, давно мечтал о таких стаканчиках, походный вариант! – горделиво сказал Протопопов.

Наташа взяла свой и почувствовала, как перехватило горло. Она с трудом выпила и закашлялась.

– Не в то горло пошло? – участливо полюбопытствовал Протопопов, подумавший, что девчонка волнуется. «Видать, не каждый день она так интервью вычитывает»… – подумал он, внутренне усмехаясь. Предвкушение того, как именно все будет на квартире у Хоркина, жгло Протопопова. Такие приключения были редки в его жизни, поэтому и сейчас Протопопов боялся даже думать о нем, опасаясь, что все сорвется в последний момент, но не думать не мог. «Нет, вроде все на мази…» – успокаивался он сейчас.

Наташа выложила текст интервью, распечатанный в двух экземплярах, и оба мента принялись его читать, делая вид, что только для этого и собрались. Протопопов в общем-то едва замечал, что читает – так был возбужден. Хоркин же отмечал, что текст и правда неплохой. «Ишь какой спец из Протопопова получился!» – подумал он, решив, что на следующей неделе сам расскажет этой девчонке что-нибудь эдакое, пусть и его, хоркинская, фамилия, будет в газете большими буквами.

– Ну, мне все нравится… – перевернув последний лист, сказал Протопопов.

– Да что говорить – видна рука мастера! Вернее – мастерицы! – заявил, хлопнув ладонью по столу, Хоркин.

– А тогда распишитесь, пожалуйста, на каждом листе… – попросила Наташа. – С нас требуют, чтобы интервью было заверено тем, кто его давал. И поставьте дату и время…

– Ого! – сказал Протопопов. – Какие у вас строгости. Прямо как у нас.

Они стали расписываться каждый на своем экземпляре. Расписываться и правда было не лишнее, но Наташа придумала это еще для того, чтобы показать потом – вот, заверили они мне интервью, ни о чем плохом не думали, были живые.

Расписались. Протопопов заявил, что такое дело надо отметить. Снова выпили. Вдруг наступила тишина. Хоркин смотрел на Протопопова, всем видом сигнализируя: «Ну давай, договаривайся». Протопопов не мог придумать, как бы ему сказать про квартиру в лесу. Наташа смотрела на них выжидающе.

– Знаете, Наташа, а Володя-то у нас счастливый новосел! – сказал, наконец, Протопопов.

– Да вы что?! – сказала Наташа.

– Да, да. Отличную купил квартиру – в лесу, там тихо, белки по соснам прыгают. Поедемте? Вы своим женским глазом посмотрите новую квартиру, может, что посоветуете.

– Ага, – подключился Хоркин. – Вот не могу решить, какого цвета обои клеить?

«Обои, говоришь…» – внутренне усмехнулась Наташа.

– Ну поехали… – как бы нехотя сказала она. – Только давайте не будем вместе выходить. А то на меня и так ваши тетки косятся. Давайте я в пресс-службу зайду, а вы выезжайте на Молодежную и ждите меня там.

– Ишь, соображает журналистика! – кивнул Протопопов Хоркину. – Нам и правда не надо с ней светиться. Вдруг да и понадобится секретную информацию слить. Ну так мы вас будем ждать на Молодежной с той стороны, где банк. У меня черный джип, «Ленд-Круизер».

«И у этого «Крузак»! – подумала Наташа. – Да еще и рюмочки! Неужто и правда все мужики одинаковые?!»

Она пошла в пресс-службу – будто бы за тем, чтобы вызнать у них подробности двух небольших дел. Ребята в пресс-службе вроде бы отнекивались, но так, что и рассказали ей почти все – это была обычная игра журналистов с пресс-службой. Заняло это все минут пятнадцать. В кармане у Наташу уже пискнул телефон – пришла смска, и она не сомневалась, что это Протопопов и Хоркин напоминают о себе. Спускаясь по широкой лестнице милицейского управления она глянула в телефон – так и есть: «Наташечка, мы вас потеряли» – писал Протопопов.

Она дошла до Молодежной и увидела черный, наглухо тонированный джип. «Можно было бы прямо здесь их и порешить, – подумала она. – Такая тонировка, что и не увидит никто». Но эта мысль была так, шутка – убить посреди города и остаться незамеченной нельзя.

Она влезла в джип на заднее сиденье, радуясь этому – с улицы не видать. Протопопов поехал. «И едем-то снова за город»… – подумала Наташа, вспоминая, как почти той же дорогой вез ее Карташов навстречу собственной смерти.

Черный джип подъехал к кирпичному забору. Хоркин высунулся и помахал рукой. Шлагбаум поднялся.

– Ну показывай, куда рулить-то? – спросил Протопопов, проезжая вдоль дома.

– А вот здесь, на стоянке оставляй машину, а дальше пешком. Второй подъезд, – сказал Хоркин, вытаскивая из кармана ключи.

Как вошли в дом, Хоркин взял тон экскурсовода – он еще не остыл от покупки этой квартиры, да и надо было делать вид, будто они и правда приехали ее осматривать.

– Совсем новый дом, даже консьержа еще не наняли… – говорил Хоркин в холле. «Консьержа не наняли – это хорошо…» – подумала Наташа. – Заехали только две семьи и я – и это на весь подъезд.

Против воли, удивляясь себе, Наташа почувствовала жар возбуждения. Этот жар все усиливался, когда они ехали в лифте, когда Хоркин открывал дверь, когда они вошли в квартиру и скидывали обувь и куртки.

– Ну вот… – развел руками Хоркин, стоя посреди огромной комнаты с окнами в два этажа высотой, и явно гордясь всем – и ее размерами, и ее окнами, и соснами за стеклом. – Вот моя халупка. Не судите строго…

– Это ты потом судье скажешь! – не удержался Протопопов. Он такой квартиры не ожидал. «Это же сколько он берет?!» – обеспокоенно подумал Протопопов, задумавшись, не дешевит ли он свои услуги, если такую квартиру не может себе позволить. «А впрочем, Хоркин-то один, а у меня жена. А в нее деньги, как в топку…» – погрустнев, подумал Протопопов. Жена контролировала и его доходы, и его расходы, звонила в финслужбу УВД, узнавая размеры премии, так что во взятках была для Протопопова еще и та радость, что это он оставлял себе. Жена бы и взятки контролировала, но не звонить же ей разным прикрываемым Протопоповым жуликам с вопросом «Сколько вы сунули моему мужу?!». Протопопов делал вид, что взятки мизерные – иначе жена бы загрызла. «Да еще и сдала бы, с нее станется…» угрюмо подумал Протопопов, досадовавший на то, что мысли о жене вдруг испортили такое хорошее настроение. Впрочем, утешил он себя, в его кругу такие жены были почти у всех.

– А жирные у тебя борзые щенки, как я погляжу… – сказал Протопопов Хоркину, прохаживаясь по комнате и заглядывая в двери. Хоркин хмуро смотрел на него – нашел тоже тему. Под щенками понимались взятки и подарки, хотя ни Хоркин, ни Протопопов не знали толком, откуда они взялись, эти «борзые щенки» (про Гоголя, если и помнили, то забыли давно), и думали, что это просто кто-то придумал – вот как в Чечне патроны в радиопереговорах называли «семечками», а снаряды «огурцами».

– Да уж не тощее твоих! – со значением сказал Хоркин, показывая Протопопову глазами на журналистку – ты чего, мол, при ней язык-то распускаешь? Да и не для того пришли.

У стены стоял телевизор с огромным экраном. Из мебели посреди комнаты стояли только низкий стеклянный стол и возле него огромный мягкий диван оранжевого цвета. При белых стенах и желтом поле это было даже красиво. За окном было пасмурно.

– Ну, так что вам подсказать? – спросила Наташа, глянув с улыбкой на мужчин. Протопопов тем временем выставлял на стол из принесенного с собой пакета вино, коньяк, фрукты, сок. Были в пакете презервативы и разные смазки, но Протопопов решил – не сейчас. Они подошли к столу, Протопопов налил все в те же свои рюмочки, и все трое выпили за новоселье.

Все трое не знали, что сказать. Хоркин насмешливо смотрел на Протопопова, ему интересно было, как тот повернет дело в нужную сторону. Протопопов вспотел, придвинулся к Наташе и тихо сказал:

– А вот говорят, журналистки как-то по особому занимаются любовью.

Наташа сделала круглые глаза и проговорила:

– А, вот мы зачем сюда приехали! Так бы и сказали… А то – обои, обои…

Все захохотали. Хоркин и Протопопов при этом переглянулись – бойкая журналистка-то, понятливая.

– А ванна здесь есть? – спросила Наташа.

– Мадмуазель, извольте – ванная комната, это первое, что я здесь отремонтировал… – галантно ответил Хоркин, беря ее под руку и провожая. Они с Протопоповым снова захохотали, и Наташа поняла, что Хоркин не впервой сюда привозит девчонок.

Она вошла в ванную комнату размером с зал в наташиной квартире. Посреди выложенного какой-то особенной плиткой пространства стояло джакузи. «Ишь ты»… – подумала Наташа, открыла воду и быстро разделась. Огромное зеркало отразило ее голую. «Порадую мужичков напоследок…» – мрачно и весело подумала она. Напустив в джакузи для пены гелей и шампуней из разных бутыльков, Наташа залезла и постаралась расслабиться. Она понимала, что вряд ли долго будет здесь одна. Так и вышло – в дверь постучали, Наташа крикнула «Не заперто!», и вошел совершенно голый Протопопов.

– А не пошоркать ли вам спинку, Наташенька? – осведомился он. Было понятно, что они с Хоркиным хряпнули еще.

– Ну пошоркайте… – сказала Наташа, поднимаясь из пены так, что он увидел ее почти всю. Протопопов захлебнулся. Тело Наташи – темное, с небольшой грудью и выбритым лобком – было словно детское.

– Наташенька, какая вы… А вам точно есть 18 лет? – спросил он, улыбаясь и подходя. – А то будем мы потом с Хоркиным тюремную баланду хлебать…

– Не будете… – усмехнулась она. – Мне уже все можно.

Она зачерпнула воду и полила себе на грудь. Протопопов почувствовал, как туманится у него в голове.

Точно также туманилось и в голове Наташи. Она с трудом понимала, что происходит, что делают с ней Протопопов и почти сразу появившийся тут же Хоркин. Сначала было джакузи. Потом они, не вытираясь, вышли из ванной и устроились на диване. Сначала Протопов был сзади, а Хоркин у нее во рту. Потом наоборот. Потом они залили ее спермой. Она ушла в ванну, а когда вышла, они сидели голые и пили коньяк.

– За журналистов! – прокричал Протопопов. Довольная улыбка блуждала у него по лицу. Он не мог придти в себя от того, что все сбылось, все мечты, вгонявшие его в жар последние несколько дней. – Как вы, Наташенька, берете интервью, так еще никто у меня его не брал.

Тут Наташа увидела среди разбросанной – мужики явно торопились – по полу одежды кобуру. В голове у нее щелкнуло.

– А так, как вы, мне еще никто интервью не давал! – сказала она, улыбаясь. Они все захохотали.

Они снова выпили. Мужики стали обнимать ее. Потом Наташа залезла Протопопову на колени и начала его целовать. Она не соображала ничего, кроме одного: она должна их убить, убить сегодня, потому что следующего такого раза не будет – она и сама не сможет заставить себя еще раз пройти через это. Да еще и выяснилось, что тело не участвует в ее заговоре – оргазмы наступали один за другим. В обычной ситуации она уже давно лежала бы в уголке дивана в беспамятстве. Но тут ненависть делала ее ненасытной: когда голова туманилась, она вспоминала отца, как он подарил ей динозаврика из киндер-сюрприза – и приходила в себя. Это динозаврик сейчас был у нее на груди.

– Наташенька, неужели журналистам так мало платят? – разглядев динозаврика, спросил Протопопов. – Такую грудь (он как раз мял ей грудь) должны украшать брильянты.

Хоркин, обнимавший Наташу сзади, проговорил:

– Вашими интервью (он выделили это слово) вы могли бы заработать себе намного больше!

Тут оба заржали, но Протопопов оборвал смех и сказал Хоркину:

– Вова, не хами! Девушка с нами из любви. Ну или мы просто отличные парни…

Потом они снова облили ее спермой, она снова пошла в ванну, хотя не чувствовала уже ног. Тут ей кое-что пришло в голову и она собрала сперму со своей груди в коробочку из-под лезвий «Жилетт».

Она вернулась в комнату. Протопопов и Хоркин, потные, снова сидели на диване и курили.

– Ого! Вы, Наташа, опять готовы к трудовым подвигам? – спросил Протопопов. – А ведь мы с Вовой считали себя секс-гигантами. Каких только девчонок мы, извините, не затрахивали здесь до бессознательного состояния. Да и не по одной! А вам все мало. Стареем, Вова?

– Определенно стареем, Сеня! – отозвался Хоркин. – Всем бы такую старость!

Оба захохотали и выпили снова.

– Выпейте с нами, Наташа… – предложил Хоркин.

– Нет, – ответила она, пожимая плечами.

– Если я напьюсь, ни вам, ни мне никакого кайфа…

– Аааа… – протянул Протопопов. – Ну тогда конечно…

Но тут идиллию нарушили мощные звуки – кто-то неподалеку долбил стену.

– Твою мать! – закричал Хоркин. – Перфоратор!

Он, голый, подбежал к телевизору, начал там нажимать на какие-то кнопки, и вскоре послышалась музыка.

– Ну сейчас посмотрим, кто кого! – прокричал Хоркин, идя назад. В руке у него был пульт и он давил на кнопку «Звук». На экране бесновалась какая-то группа. Почти мгновенно грохот перфоратора стал неразличим в громе барабанов и визге гитар.

– А как вы относитесь к анальному сексу, Наташенька? – прокричал ей Хоркин.

– К анальному? – переспросила она. – Пока никак…

– Ну так давайте попробуем? – предложил он. Она кивнула.

Потом за окном стало темно. Потом Хоркин срубился – он уснул, уткнувшись головой в угол дивана. Музыка все грохотала, хотя и непонятно было, работает еще перфоратор или нет.

Наташа, не чувствуя под собой ног, встала с дивана и пошла к одежде, так и остававшейся на полу.

– Ого, – прокричала она, будто только что увидев кобуру. – Да вы вооружены!

Она вынула из кобуры пистолет.

– Он настоящий? – прокричала она.

– Наташенька, осторожнее, он настоящий, – прокричал в ответ почти не слышавший ее Протопопов. – Еще дырку Хоркину на потолке сделаете – он нас убьет!

Протопопов засмеялся. Тут Наташа подошла к нему и прокричала в самое ухо:

– Нет. Он нас не убьет. Это мы его убьем.

И за то мгновение, пока Протопопов старался понять эти слова, она обошла диван, приставила пистолет к хоркинской голове, к самому виску, и нажала на спуск. Голова дернулась.

Протопопову казалось, что это кино. «Я перепил и мне чудится»… – убеждал он себя. Он видел, как Наташа подобрала с пола пульт. Музыка стала тише, почти умолкла.

– Сидеть! – тихо проговорила Наташа, не сводя с Протопопова пистолет. – Сидеть, сука. Помнишь 29 декабря 1994 года?! Помнишь, падаль? Помнишь, как вы однажды поигрались в вытрезвителе в новогоднюю ночь? Думаешь, я не знаю, откуда у тебя этот шрам? Ну да, я призрак того мужика, на котором вы отрабатывали удары. Я твоя смерть, и я пришла за тобой!

Протопопов все мгновенно понял: все кубики – дед Марков с его предсказанием, необъяснимый интерес этой девчонки с таким телом к нему, к толстяку, ее удивительная сговорчивость – сложились. Протопопову стало страшно. Так страшно, как не было никогда. Из него потекло.

– Наташа, не надо, что вы так реагируете… – заговорил Протопопов. – Он кто был вам – ваш папа? Дедушка?

– Это был мой отец, он был боевой офицер и если бы вы не держали его, вас всех надо было бы отскребать в том трезвяке от стенок… – сказала Наташа. – Жаль, что это не его пистолет. Но ничего. Слышишь, папа, я сейчас прострелю этому уроду что-нибудь! Что ты хочешь, чтобы я прострелила ему, папа?!

Протопопов понял, что девчонка уже не в себе. Он подумал, что это, может, его шанс. Если бы он был Ван Дамм, он бы вскочил и отнял бы у девчонки пистолет, но она не зря первым пристрелила Хоркина – Протопопову с его с огромным пузом резкие движения не удавались уже давно.

– Если вы меня убьете, что вам это даст? А я вам дам денег… – заговорил Протопопов.

– Денег… – говорит Наташа. – Это хорошо. Может мы и договоримся. Только сначала, Семен Владимирович, такая у меня просьба. Трахните Хоркина в жопу. Мне интересно, как он относится к анальному сексу…

– Что? – поразился он.

– Вот трахнете его в зад, будете жить… – сказала она.

– Наташа, да у меня, честно говоря, не стоит…

– А вот… – она бросает ему смазку. – Втирайте ему в задницу.

Протопопов начал втирать в задницу мертвецу лубрикант. «Да ну. Такого не может быть. Это точно сон. Сейчас проснусь…» – думал он.

А теперь, Семен Владимирович, пососите-ка у него, – проговорила Наташа.

– Чего?

– Не поняли? Сосите. Вот как я у вас сосала. И пока он не кончит.

– Да как же он кончит, Наташенька, он же труп…

– Ну это уж как будете сосать…

Протопопов видел ствол перед собой.

Он вроде и протрезвел, но находился в том странном состоянии, когда тело не может собраться, мускулы не реагируют, да и мыслей никаких нет в голове. Сам не понимая, что делает, он повернул Хоркина на бок, нашел его член и сунул себе в рот. Хоркин был еще теплый, член удивительным образом отвердел и оттуда выдавились несколько капель спермы.

– Глотайте!

Протопопов проглотил.

– Ну а теперь трахайте его в зад. Я полюбуюсь на это, а потом мы, попивая коньяк, вместе решим, что нам делать с трупом.

Как ни было это невероятно, Протопопов решил, что так и будет – сейчас он сделает эту глупость, о которой говорит эта чокнутая девчонка, а потом они попьют коньяка и там уж как-нибудь придумают, как им вывернуться из этой истории.

Он вошел в задницу Хоркина и сделал несколько движений. Член его отвердел, чем удивил самого Протопопова.

– Ну трахай, трахай его… – послышался сзади голос.

– Да трахаю! – ответил Протопопов.

– Как кончишь – скажешь, – сказала Наташа.

Протопопов старательно трудился. Разнесенная пулей голова товарища была прямо перед его глазами, но ее вид совершенно не приводил его в ужас.

Наташа увидела, как Протопопов содрогнулся и отвалился от мертвеца обессиленно.

– Ну что я могу сказать? Пятерка тебе. От меня лично, от моего отца, ну и еще от Михаила Кутузова – помнишь такого?

Тут он услышал, что музыка вокруг резко нарастает, и прежде чем он успел сообразить, почему, Наташа выстрелила ему в грудь. Потом музыка стала тише.

Протопопов хрипел. Кровь лилась из него при каждом толчке сердца, заливая диван. Он смотрел, как Наташа подходит к мертвому Хоркину и вкладывает тому в руку пистолет.

– Вот видишь, что получилось: вы пришли сюда, трахнули друг друга, а потом поругались и Хоркин тебя застрелил. А потом подумал – как же я без любимого? – и застрелился сам… – сказала Наташа, глядя на него.

Протопопов хотел что-то сказать, но не мог. И мыслей не было в его голове. Он только смотрел на все это и остатками сознания понимал, что так и будет – скажут, что перестреляли друг друга пидоры.

– А вот это – ему… – сказала Наташа, пальцем засовывая в рот Хоркину припасенную сперму. – Хотела тебе в жопу напихать, но ладно, ты будешь у нас активный пидор, хоть и голубой, но мужик. Все же не так над тобой потешаться будут…

Протопопов вдруг понял, что рука Хоркина с пистолетом не так и далеко. Инстинктом он дернулся к ней. Но Наташа опередила его, выхватила пистолет из руки мертвеца и приставил ствол к голове Протопопова.

– Ты бы знал, падаль, кого ты убил. Как я любила своего отца. Он был лучший человек на свете, и вот его нет, а ты еще десять лет землю топтал и жизни радовался. Ты хоть вспоминал про него?

Протопопов, не сводя глаз с глаз Наташи, кивнул.

– Ты, червь, хоть понимал, что вы натворили?

Протопопов кивнул снова.

– Ни хрена ты не понимал. Потому что тогда ты бы жил совсем иначе… – устало сказала Наташа. Она снова нажала на пульт. Музыка становилась все громче и громче, и Протопопов понимал, для чего это. Он закричал так, будто надеялся перекричать музыку. И тогда Наташа выстрелила Протопопову в голову.

… После этого она снова вложила пистолет в руку Хоркину. Рука еще не закостенела и пальцы плотно охватили рукоять. Она вдруг поняла, что музыка так и гремит. Она нажала на кнопку и выключила музыку совсем. Потом пошла в ванную комнату, выпустила воду из джакузи и вымыла его. Потом она вытерла в ванной комнате все. Она оделась. Был уже первый час ночи. Она решила выйти из дома под утро – где-то слышала, что это самое глухое время. «Да еще ведь суббота нынче…» – вдруг вспомнила она. До четырех сидела в квартире и смотрела через окно в лес. Потом выключила свет, тихо вышла, спустилась на лифте и выбралась из поселка через забор.

Глава 13

Кое-как она промучалась субботу и воскресенье. В их городе телевидение по выходным показывало записанные загодя выпуски новостей, так что и не узнать было, нашли Хоркина и Протопопова, или нет. Наташа с трудом удерживалась от того, чтобы поехать к поселку и посмотреть – нет ли там милицейских машин. «Впрочем, если ко мне не приехали, то»… – тут она терялась – не знала, как это толковать.

Утром в понедельник она поехала в редакцию. Утро было обычным – планерка, препирательства из-за места в газете, распределение, кто едет вместе с губернатором дарить врачам новые «Скорые помощи». Наташа сдала интервью с Протопоповым редактору. Кое-как доработала этот ужасно длинный день. Потом был такой же длинный вечер. Потом было утро вторника.

На планерке редактор глянул на нее сквозь очки и сказал:

– Вот Наташа Зощенко сдала мне вчера интервью. А хотите, Наташа, новости про этого вашего Протопопова?

– Давайте… – пожала она плечами (а внутри все замерло и заныло).

– Он пропал! – редактор всплеснул руками. – На работу вчера не пришел, дома на выходных не был.

– Как это пропал? – изумилась Наташа.

– Ну вот так… – ответил редактор. – Звонили из УВД, просят вас приехать, рассказать, как было дело. Как он выглядел, не было ли похоже, что у него какие-нибудь грустные мысли…

– Да загулял мужик! – веско сказал Бесчетнов. Планерка захохотала. – Куролесит поди до сих пор где-нибудь. Пусть менты сауны обыщут.

– Ну я думаю, обыскали… – сказал редактор. – Но не нашли. Они не говорят, но я так понял, что пропал не он один.

– Ого! – сказал Бесчетнов. – Групповушка!

Наташе кровь бросилась в лицо.

– Юрий, чего вы своих сотрудников в краску вгоняете! – с укоризной проговорил редактор, указывая Бесчетнову на Наташу. – Вы-то взрослый мужик, а она еще чуть не школьного возраста…

«А вам точно есть 18 лет?» – сказал в ее голове голос Протопопова, и она почувствовала, как закружилась у нее голова. Хорошо, что в этот момент все отвлеклись на какую-то шутку Бесчетнова о ментах. За то время, пока все смеялись, Наташа пришла в себя.

Она съездила в краевое УВД. Рассказала: да, побеседовали, был еще Хоркин, они заверили интервью, и она пошла в пресс-службу. Она не знала, но догадывалась, что посмотрели и камеры наблюдения, стоявшие на вахте. За это она не волновалась – Протопопов и Хоркин вышли раньше нее. Допрашивали ее без особого энтузиазма – оказалось, к Протопопову в этот день в кабинет приходило по неслужебным делам не меньше десятка человек. По лицам ментов Наташа поняла, что из этого десятка есть личности, более подозрительные, чем юная журналистка.

Все это однако совершенно вымотало ее. Домой она приехала без сил. Сидела на диване, глядя в телевизор невидящими глазами. Ей вдруг стали вспоминаться одна за одной сцены из этой квартиры. «Как я смогла? Как я смогла все это делать? – думала она с ужасом. – Нет, это была не я». Но воспоминания о том, как она пристрелила Хоркина и особенно о том, как наделал под себя Протопопов, грели ее душу. Она даже думала, не слишком ли легко они умерли. Но, проверяя себя, понимала, что других вариантов не было.

Приехав утром следующего дня в редакцию, Наташа застала Бесчетнова мечущимся по кабинету из угла в угол. За каждым ухом у него торчало по сигарете – такое бывало редко и означало крайнюю степень возбуждения: Бесчетнов собирался закурить, вспоминал, что в кабинете нельзя, клал сигарету за ухо, а через какое-то время снова собирался закурить…

– Юрий Геннадьевич, что это с вами? – спросила Наташа, словно между делом снимая куртку, включая компьютер, просматривая оставшиеся со вчера бумажки.

– Надо ехать в прокуратуру! – твердо сказал Бесчетнов. – Не может быть, чтобы они не знали ничего о пропавших ментах.

«Да ты меня спроси, я тебе все расскажу!» – вдруг весело подумала Наташа. И сказала:

– А с вами можно?

– Так ты же в обморок падаешь даже от разговоров о крови? – насмешливо посмотрел на нее Бесчетнов.

«Видел бы ты…» – подумала она и сказала:

– Обижаете, Юрий Геннадьевич…

– Ну смотри… – пожал он плечами. – Поехали.

В прокуратуре Гранкин завел их к себе в кабинетик. Гранкин вел себя так, будто и не понимал, чего это к нему приехал Бесчетнов с горящими глазами: ставил чай, рассказывал про пустяки, спрашивал, как Наташа провела выходные и сетовал, что сам уже не так молод. Бесчетнов видел эту игру Гранкина и гадал, по какой причине Гранкин играет спектакль: то ли чтобы подороже продать новости, а то ли потому, что и нет у него никаких новостей?!

– Аркадьич, хватит дурака валять… – строго сказал Бесчетнов. – Ты скажи лучше, что известно про пропавших ментов?

– Они пропали… – ответил Аркадьич, улыбаясь и разводя руками.

– Дураком не прикидывайся, не поверю… – сказал Бесчетнов.

– Да никто ничего не поймет… – наконец сокрушенно вздохнул Гранкин и по этому сокрушенному его виду Наташа и Бесчетнов поняли, что пошел, наконец, серьезный разговор. – У Протопопова была жена. Она не знает, куда он мог пропасть. Говорит, раньше не пропадал. Хоркинская тачка возле УВД так и стоит. А протопоповской нет. Значит, на ней уехали. Вот сейчас ищем тачку по краю.

– А он мог в бега-то пуститься? – спросил Бесчетнов.

– Да кто ж знает… – пожал плечами Гранкин. – Может, украл чего?

– Тогда все УВД должно убегать… – засмеялся Бесчетнов.

– Так может не у государства украл… – как-то так, полунамеком, добавил Гранкин.

– У бандюков что ли? – насторожился Бесчетнов.

– Скажем так: у авторитетных людей.

– А Хоркин? Они вместе что ли дела делали? – спросил Бесчетнов.

– Ну дружили они еще с юрфака, а вместе или нет – кто знает? Но раз пропали вместе, то что-то у них друг с другом было… – ответил Гранкин, и непонятно было, то ли он размышляет, то ли сдает сейчас оперативные наработки.

– А может, они пидоры, а? – смеясь, сказал Бесчетнов. – И просто устали скрывать свою любовь в нашем черством мире? Вот мы их тут ищем, а они в это время на розовом кабриолете мчатся туда, где разрешены гей-парады?!

Наташа вздрогнула. Аркадьич покосился на нее и сказал Бесчетнову, качая головой:

– Ты бы при девушке выбирал слова помягче. Скажи: «представители нетрадиционной ориентации». Насчет этого не знаю.

Наконец, стали пить чай. Бесчетнов делал еще несколько попыток узнать от Гранкина еще что-нибудь, но тот не кололся – может, и сам больше ничего не знал. Наташа, наблюдая за этим поединком, удивлялась – почему Хоркина и Протопопова до сих пор не нашли? Если протопоповскую машину ищут, так неужели охрана дома до сих пор не обратила внимания на черный джип? Что ж, получается, и не найдут что ли? «Да нет, найдут… – подумала Наташа, вдруг вспомнив, как нашли Крейца после того, как трупный запах заполнил весь подъезд. – И эти запахнут»…

Ночь она провела почти без сна. Лежала, смотрела в потолок и думала: «А может, вот как раз сейчас их и нашли»… Придя утром в редакцию, она увидела, что Бесчетнов снова мечется по кабинету, но кроме сигарет за каждым ухом у него еще одна в руках! Таким она не видела его никогда.

– А! – закричал он, увидев ее. – Прикинь, тачку протопоповскую нашли! Элитки в сосновом бору – вот там она стоит уже третий день. Ее в розыск объявили, а охрана не чешется. У них там полный двор «крузаков», одним больше, одним меньше… Поехали туда…

Бесчетнов бы уехал и один, но все не было машины. Тут из приемной позвонили – машина есть. Поехали Бесчетнов, Наташа, фотограф Трофимов по вполне объяснимому прозвищу Трофим, и еще набился ехать Лешка Петрушкин, сказав, что в редакции делать все равно нечего, а он там походит и глядишь чего разнюхает.

Наташа, глядя из окна на обочину, старалась забыть, что это она убила двоих, и внушала себе, что едет на обычное дело, одно из прочих. Мало разве видела она покойников за этот год в редакции?

Шлагбаум на воротах оказался открыт. Может, охрану допрашивали, а может и охранники разбежались – всем ведь было интересно, что найдет милиция, – но редакционную «девятку» никто не остановил.

– Вон, вон, видишь менты и прокурорские на стоянке вокруг черного джипа! – тыкал пальцем в окно Бесчетнов. – Это поди и есть протоповский «крузак»! Трофим, снимай все подряд… Леха, походи здесь, с людьми поговори. А я сейчас знакомых ментов поищу…

Бесчетнов вытащил из-за уха одну из сигарет и закурил. Прищурив глаза, он смотрел на толпу возле джипа. Петрушкин медленно, словно невзначай, двигался к группе каких-то бедолаг в строительных комбинезонах. Трофимов, спрятав фотоаппарат под куртку, от чего казалось, будто у него сверхъестественных размеров грудь, продвигался куда-то в сторону – как понял Бесчетнов, Трофим искал точку, с которой можно было бы щелкнуть джип. Мельком глянув на Наташу, которая, прижав руки к груди, замерла, глядя на джип, Бесчетнов пошел как бы в никуда. Тут из толпы возле джипа вышел Гранкин. Он увидел Бесчетнова, и Бесчетнов увидел его, но оба сделали вид, что не знают друг друга, только Аркадьич, опустив руку, большим пальцем показал: «Отойдем».

– Пошли, пошли! – вполголоса проговорил Бесчетнов Наташе, которая тоже увидела этот марлезонский балет. Они быстро пошли туда, куда указал Аркадьич. Это была выложенная кирпичом вентиляционная шахта подземного гаража. Бесчетнов и Наташа уже пару минут стояли здесь со скучающим видом, как вдруг, глядя куда-то вверх, к ним почти вплотную подошел Аркадьич.

– Взяли в ТСЖ списки хозяев квартир, сейчас их вызванивают, чтобы приехали и квартиры открыли… – сказал он в никуда. – Сейчас постепенно с ними и пойдем по дому. А если квартира продана, но хозяина нет, то придется двери пилить.

– Хрена себе! А если они железные?! – также вполголоса и также в никуда, глядя в другую сторону, спросил Бесчетнов.

– Ну что же теперь? – ответил Аркадьич.

Наташа не говорила ни слова – она решила, что для нее будет лучше молчать, молчать и еще раз молчать.

Скоро во дворе стало не протолкнуться от джипов и разных других красивых и дорогих тачек. Менты сформировали отряды по числу подъездов и пошли с ними в дом. Бесчетнов колебался, с кем идти и в конце концов выбрал третий подъезд. Наташа подумала: «Подсказать ему что ли, что надо идти во второй?», но промолчала. В третьем подъезде они заехали на лифте наверх и стали спускаться вниз. Но не успели они достичь пятого этажа, как старшему менту позвонили на сотовый. Он послушал: «Так… Так… Ага, понял». И после этого сказал: «Господа, спасибо большое за понимание, извините за беспокойство. Мы их нашли». Бесчетнов дернул Наташу за руку и они бегом побежали вниз по лестнице.

Однако во второй подъезд не пускали.

– Вот блин! Чего ж я такой лопух, на фига я пошел в третий подъезд?! – горевал Бесчетнов. Фотограф все снимал. Бесчетнов вытащил телефон и написал смску Аркадьичу: «Ты где?». Ответа не было.

– Аркадьич поди покойников осматривает, вот и не отвечает… – сказал Бесчетнов.

– А почему покойников? – спросила Наташа.

– Наташечка, а что они по-вашему, спали все это время?

– Может, забухали мужики? – предположил фотограф. – Тренировка перед майскими праздниками.

Тут из подъезда вышел Аркадьич и глазами показал Бесчетнову – отойдем. Тот закурил сигарету и как бы между прочим пошел к елкам, к которым тоже как бы между прочим пошел Аркадьич. Они стояли глядя на окна, не обращаясь друг к другу. Однако Наташа видела, что у Аркадьича шевелятся губы.

– Штирлицы хреновы, – засмеялся фотограф, который тоже видел это. – Алекс Юстасу…

Он проследил, куда смотрит Аркадьич и на всякий случай сфотографировал окно на пятом этаже.

Бесчетнов и Аркадьич разошлись с тем же видом, с каким встретились – будто не заметили друг друга.

– Ну что? – спросил Бесчетнова фотограф. Наташа молчала. Она боялась, что от напряжения у нее случится истерика.

– Потом, потом… – быстро проговорил Бесчетнов. – Поехали. Надо в номер хоть пятьдесят строк успеть наваять! Они в понятые сдуру взяли Леху Петрушкина – он потом нам все равно что-нибудь расскажет.

Они сели в машину и полетели. Бесчетнов, устроившийся на переднем сиденье, развернулся и проговорил:

– Аркадьич говорит: прав был я – пидоры они! В разгар секса поругались и поубивали друг друга. Вернее, один другого убил, а потом сам себе в башку пальнул.

– Офигеть! – заржал фотограф. – Блин. Вот чмошники! Хуже баб!

– А то! – сказал Бесчетнов. – Шекспировские страсти кипят! А квартирка-то оказалась на хоркинской матери. Она дверку открыла, а ее сынок голый с мужиком в койке. Ну мамка – наповал…

– В смысле – сердце схватило? Насмерть? – уточнил фотограф, без особого впрочем сочувствия. Наташа, сама себе удивляясь, тоже никакой жалости к незнакомой женщине не почувствовала. Она вдруг вспомнила свою маму, и как та целое утро каталась мертвая в трамвае…

– Да откачали вроде. Или щас откачивают… – ответил Бесчетнов, глядя на мчащиеся по встречной полосе машины. – О, смотри, все краевое начальство рвануло в поселок. Вот они сейчас почешут свои репы… Посмотрят друг на друга новыми глазами!

И все – Бесчетнов, водитель, фотограф – захохотали. Только Наташа не смеялась, но никто не заметил этого.

Глава 14

Хотя подробности о том, в каком виде нашли Хоркина и Протопопова, милицейскими и прокурорскими начальниками решено было держать в строжайшем секрете, но тайны не вышло. Местные газеты хоть и не писали прямо, но намекали на то, что двое сотрудников краевого УВД убили друг друга по причине пламенной страсти. Федеральные каналы говорили о нетрадиционной сексуальной ориентации прямым текстом. «Комсомолка» вышла с набранным аршинными буквами заголовком «Люби меня как я тебя!» и фотографиями Хоркина и Протопопова. Московские журналисты, прознав откуда-то, что Наташа была чуть ли не последней, кто виделся с Протопоповым и Хоркиным, звонили ей на сотовый и обещали озолотить за эксклюзив. Наташа отказалась.

Петрушкин, попавший в понятые по случаю (какое-то время назад он работал в пресс-службе краевого УВД, с тех пор его знали в лицо многие менты, а спросить о его нынешнем месте работы никому и в голову не пришло), рассказал Бесчетнову то, о чем другие не знали. Бесчетнов написал убойный материал и уже второй день ходил гордый тем, что их газета уделала остальных.

Марков выписывал «Правду края» еще с советских времен. Номер, где было написано о смерти Хоркина и Протопопова, прихлопнул его, словно молотком. Марков смотрел на их фотографии (для газеты Бесчетнов достал снимки, где они были в мундирах), на снимки дома, где они умерли, и чувствовал, как тягостно становится на душе. Он был единственный, кто понимал все. Впрочем, поправил себя Марков, нет, есть еще один – тот кто все это затеял…

«Предупреждал же я дураков… – думал Марков. – Предупреждал». Он откладывал газету, потом читал ее снова. Он вспомнил, как тогда, десять лет назад, он пытался оттащить их от летчика, и Протопопов кричал ему: «Уйди, дед!»…

«Паленку ты на меня повесишь… И притон… – вспомнил Марков. – Ну-ну… Повесил?».

Протопопов смотрел на него с газетного листа своими пустыми глазами. Снимок был явно из личного дела. Марков поднял газету и снова принялся читать ее. «А ведь так и за мной скоро придет…» – подумал он о том, кто убивал их всех. Хоть и решил он тогда, после Уткиной, встречать свою судьбу в полный рост, но теперь Маркову стало страшно, так страшно, что прошиб холодный пот. Он посидел еще, подумал, что делать, и решил ехать в краевое УВД.

«Ишь ты, двери железные! – удивленно думал он, приехав в краевое УВД, и с трудом открывая огромную металлическую дверь с глазком. – В советские времена все было нараспашку, да и забора перед УВД не было, а сейчас это от кого же они прячутся? Если уж они жулья и бандюганов боятся, то простому-то народу и подавно как жить?»

Марков показал дежурному свою пенсионное удостоверение, сказал, что он старшина милиции, пояснил, что у него есть разговор к руководителю следственной бригады по делу Хоркина и Протопопова. Тут Маркову пришло в голову, что тот, кто убивает их всех, может в сущности быть кем угодно – вот хотя бы этим же дежурным. «По годам вроде подходит… – соображал Марков, глядя на молодого милиционера, который принялся куда-то звонить. – Если у летчика была модель самолета, то сколько могло быть тогда его сыну?»…

Дежурный выписал пропуск. Марков прошел. Он пошел к первому заму, бывшему своему начальнику, тому самому, который сбил велосипедиста, и от которого было Маркову потом столько неприятностей. Однако именно этот начальник надзирал за следствием, в том числе – за делом Хоркина и Протопопова. Да к самому главному, думал Марков, и не пустили бы его. «Совсем от народа отгородились, дураки… – думал Марков. – И захочет народ помочь милиции, а не докричится».

В приемной первого зама секретарша, сделав неприятное лицо, сказала, что принять его не могут. Вид ее ясно говорил: «Ходят тут маразматики всякие». Марков понял, что это начальник велел его послать подальше.

– Вы скажите ему, у меня очень важные сведения есть по делу Хоркина и Протопопова… – заговорил он.

– Ой, а это дело вообще не вашего ума! – отмахнулась она. – Без вас разберутся… Да и было бы там с чем разбираться…

Она явно хотела еще добавить что-то, но подавилась какими-то словами. Марков, не знавший самых интересных подробностей, не понял, о чем это она.

– Вот, к старшему следователю Канину идите… – сказала ему секретарша. – Ему все и расскажете…

«Ну хоть так…» – подумал Марков.

Старший следователь Канин оказался молодым человеком, таким молодым, что Марков по первости думал, что сейчас в этот кабинет придет кто-то другой, его настоящий хозяин, а этот мальчишка окажется, например, стажером. Но нет – это и был сам старший следователь, да еще и по особо важным делам, следственной части краевого УВД. «Это за какие же заслуги тебя так подняли?» – гадал старик, глядя на Канина. Тот, напротив, на старика почти не глядел, не сводя глаз с экрана компьютера (товарищ скинул ему новую «стрелялку», и Канин как раз пытался убить одного крайне живучего монстра).

– Ну, что у вас? – спросил он.

«Это ж кто их так учил с людьми разговаривать? – подумал Марков, помнивший совсем других следователей – те даже с преступником разговаривали часами, влазили в чужую душу, не жалея своей. – Я ему выигрышный билет принес и еще должен его уговорить, чтобы он его взял».

– Да вот… – начал Марков, не зная, как начать, чтобы этот мальчик все же отвлекся от компьютера, выслушал его и поверил ему.

Тут в дверь стукнули, Канин оторвал глаза от монитора, кому-то махнул и, буркнув, «Извините, вопрос крайней важности», вышел. Дверь была прикрыта неплотно, и Марков слышал, как Канин негромко говорит кому-то: «Две бери. И пива, пива побольше».

«Так мне одному это надо что ли? А мне это зачем? – вдруг подумал Марков. – Ходит по городу человек, убивает подлецов – зачем я буду ему мешать? А если это и моя судьба – ну значит так тому и быть. Так тому и быть…».

Тут Канин вернулся. Уходил он на две минуты, но когда пришел, Марков был уже другим.

– Вы уж извините меня, – сказал Марков, глядя на Канина с усмешкой, – но совсем из головы выпало, что я вам хотел сказать. Склероз, сами понимаете…

Канин покосился на него (но уж больно не хотелось отрывать глаз от монитора), и нравоучительно сказал:

– Вот видите. Ладно вы у меня рабочего время, хоть немного, а отняли. А если бы у генерала?

– Уж извините… – проговорил Марков, немного даже и кланяясь этому офицерику. Он вышел из кабинета, потом – из здания. Апрельский день был теплый, и он решил пройтись по главному проспекту города, которого, живя на окраине, не видел уже давно. «А то может и не доведется уже?» – подумал он и эти мысли не напугали его.

Он шел, глядя налево, направо, замечая, как изменился город: где был кинотеатр, там магазин, а вот здесь было кафе, а теперь банк. И непонятно было, то ли это хорошо, то ли нет. Он помнил этот город с тех пор, как он заканчивался на Молодежной, и на месте того здания, где он только что разговаривал с офицериком, был пустырь.

«Давно живу… – пытался уговорить он себя. – Пора и честь знать»…

Тут он понял, что лицо мужика, сосредоточенно загружающего продуктами из тележки багажник большого джипа, ему знакомо. Марков остановился и начал пристально смотреть на мужика. Однако тот узнал его первым: зацепился взглядом, пригляделся, и вдруг воскликнул:

– Николай Степаныч! Вот не ожидал!

Марков усмехнулся – это был Котенко.

– А я вас поначалу не признал, Константин Палыч! Богатым будете! – сказал Марков. – Хотя, смотрю, вы и так не бедный…

– Да какие ж мы богатеи… – напустил скромности Котенко. – Так, небольшой охранный бизнес. «Нат Пинкертон» – может, слышали?

– Да нет, – сказал Марков. – Не до того мне.

Котенко, истолковав эти слова так, что Марков жалуется на возраст да на болезни, бодро сказал:

– Бросьте, вы еще молодцом! Не стареют душой ветераны, а!

– Да это, Константин Палыч, все слова… – сказал Марков. – Мне уж недолго осталось.

Котенко про себя поморщился: «Вот же стариковские разговоры». Но тут Марков добавил:

– Да и вам ведь недолго.

Котенко оторопело уставился на него.

– Это вы о чем, Николай Степаныч? – наконец, спросил он.

– Да вот, Карташов. Слышали – убит. Уткина попала под автобус, Крейц выпил метилового спирту, а вчера вот Протопопова и Хоркина нашли застреленными. Ничего вам это не говорит? – полюбопытствовал Марков.

– А что мне это должно говорить? – удивился Котенко – он и правда не понимал.

– Да как же… Ведь это мы все, по списку, кто дежурил тогда 29 декабря 1994 года. Было нас тогда восемь, а теперь осталось трое – я, вы, да еще Давыдов… – ответил Марков.

– Ты какое кино вчера смотрел, дед? – резко проговорил Котенко. – «Неуловимых мстителей» что ли повторяли? Или «Ворошиловский стрелок» тебя так возбудил?

– Да уж видать кого-то и возбудил… – усмехнувшись, ответил ему дед.

– Страшные истории перестали пугать меня еще в пионерском лагере, – отчеканил Котенко. – Десять лет с того дня прошло. Чего же нас раньше-то никто не мочил?

Марков усмехнулся и сказал:

– А ты сам подумай. Может, некому было, а?

– А теперь появились мстители что ли?

– Так выходит – подросли. На ком вы тогда душу отводили?

– Я ни на ком… – ответил Котенко, но Марков по глазам видел – начал соображать, кумекать, вспоминать.

– Помнишь, у одного из тех летчиков подарки были. Самолет был – наверняка ведь сыну нес… – сказал Марков, а сам вдруг подумал: «Зачем я его предупреждаю?».

– А зачем ты меня предупреждаешь? – вдруг спросил его и Котенко. И тут Маркова озарило и он, широко улыбнувшись, ответил:

– Да чтобы обосрался. Я ведь тогда говорил – зачем вы это делаете? И ты ведь был начальник, мог наорать, оттащить, пинков надавать. А ты пошел коньяк пить.

Котенко оторопел от этого «обосрался». Он смотрел на старика. Глаза у того были веселые – дед явно наслаждался ситуацией. «Спятил что ли? – подумал Котенко. – Да вроде не похоже».

– Так и тебя прихлопнут! – вдруг прошипел он. Марков усмехнулся, наклонился к Котенко и отчетливо произнес:

– Если есть на мне грех – отвечу… Только разница между нами в том, что я-то не боюсь…

После этого он выпрямился, не отрывая от Котенко улыбающихся глаз. Котенко, разозлившись, кое-как, не глядя на старика, побросал покупки в багажник, сел за руль и уехал. Марков смотрел ему вслед, пока машину можно было различить среди других.

Глава 15

– Здравствуйте, Николай Степанович, я из газеты «Правда края». Хотим вот с вами интервью сделать как с ветераном органов МВД… – проговорила Наташа. Она специально представилась так, без фамилии – а ну как помнит дед фамилию? Дед не обратил на это внимания, заулыбался, пригласил пройти.

– Да не надо разуваться… – говорил Марков.

– Да нет, натопчу… – говорила Наташа.

– А вас как звать-величать-то? – спросил Марков.

– Наташа, – ответила она.

– А по отчеству? – спросил он.

– Да какие у нас, у корреспондентов, отчества? – улыбнулась она. Оба засмеялись.

Наташа выбрала Маркова потому, что Давыдова и Котенко надо было еще искать. По их прежним адресам их не оказалось, а дед – вот он, живет в своей хибарке. Многое было за то, чтобы умер именно он: живет на отшибе, живет один. Обо всем этом Наташа размышляла теперь спокойно. Она даже подшучивала над своими делами. Тут, например, подумала – может, сначала опубликовать про деда статью, а то ведь так и пропало интервью с Протопоповым, зря она его писала. Но эти мысли были так, смеха ради – Наташа понимала, что нельзя в этих местах мелькать часто: жизнь в квартале частных домов была почти деревенская, появление чужого человека было большой новостью и вызывало у других стариков зависть и пересуды – к ним-то давно никто не ездил, разве что внуки, зная, когда у дедов пенсия, приезжали ее выгребать.

– И о чем будем говорить? – спросил Марков, выставив на стол чай, печенье и варенье. Он-то не знал, и сердце не подсказало, что в образе этой девчушки пришла к нему его судьба.

– Обо всем, – ответила Наташа, выкладывая на стол диктофон. – О вашей жизни, о жизни вокруг вас. О вашей службе…

Она начала задавать вопросы. Он отвечал. Через какое-то время он понял, что впервые смотрит на свою жизнь чужими глазами, и поразился, как много есть того, о чем ему стыдно рассказать. «Эк примяла нас жизнь»…

– подумал он. Начал было поминать добрым словом советскую власть с ее колбасой за 2.20 (теперь-то казалось, что она и правда была в магазинах), да с отпусками на югах, но споткнулся – вспомнил про велосипедиста, и подумал, что главное не в колбасе. «И тогда правды не было, и сейчас нет… – подумал он.

– Но откуда же ей взяться, если люди ее не говорят, поступают мимо правды?». Эти мысли сбили его. Он задумался и уже не знал, о чем говорить.

– Что-то не так? – спросила Наташа.

– Да… – махнул рукою дед. – Я же старичок, начну, а про что говорил – забываю…

Они разговаривали так еще полчаса. Наташа пила чай, дед потчевал ее вареньем, рассказывал рецепты, сетовал, что померла жена – она, мол, была на рецепты знаток, кладезь.

– А последние годы перед пенсией где служили? – спросила она.

– Да в вытрезвителе водителем… – ответил он. – Такая была работа… Привезем пьяных, а они от нас убегают, в соседние дома стучатся, просят спрятать…

Он говорил это автоматически, но в душе вдруг тоненько и тоскливо что-то зазвенело.

– А вот я слышала, что как-то раз в вашу смену мужиков сильно избили и вас чуть не засудили… – вдруг сказала девчонка и деда поразило, как изменились ее еще мгновение назад детские глаза: из голубых они стали стальными. Сердце Маркова екнуло. Наступила тишина.

– Ты, что ли? – наконец, проговорил Марков, не сводя с нее глаз. – Карташов, Уткина, Крейц, Протопопов, Хоркин – это все ты?!

Она медленно, глядя на него в упор, кивнула. Она рассказала ему все: как умер отец, как они жили после его смерти, глотая слезы каждый новый год, как спивался брат, и как недавно остановилось от горя и тоски мамино сердце. Потом она рассказала, как убила Карташова, как напоила метиловым спиртом Крейца, как хрипела Уткина под колесами автобуса, и как Протопопов, увидев пистолет, обмочил диван.

Марков слушал все это молча. Только подумал: «Натерпелась девка. А убьет нас всех – легче ли станет?».

– За мной пришла? – спросил он, когда она замолчала.

Она кивнула.

– А я-то думал, пацан будет… – сказал он. – У твоего отца в пакете была сборная модель какого-то самолета. Так что я думал, что будет пацан.

– Я за него… – усмехнувшись побелевшими губами, сказала Наташа.

– Меня ведь даже суд не признал бы убийцей… – сказал вдруг Марков. – Я же пытался за отца твоего заступиться.

– Ну так и заступался бы – взял бы пистолет и отогнал бы уродов… – жестко сказала Наташа. – Вызвал бы других ментов. Мог спасти?

– Мог… – подумав, кивнул Марков.

– А чего же?

– Есть за тобой правда… – сказал Марков. – Только много ли? А у остальных дети, матери – им каково будет?

– Не тяжелее, чем нам. Переживут.

– Всю жизнь я прожил по принципу «Моя хата с краю», и вот ты теперь за это пришла меня убивать… – задумчиво проговорил Марков. – Ладно, я тебя освобожу.

Он встал, вышел в другую комнату и вдруг вернулся оттуда с ружьем. Наташа выхватила из сумочки пистолет, но Марков сказал:

– Стой. Не суетись.

Потом он сел на кровать, застеленную стеганым одеялом, снял с правой ноги носок, приспособил ружье под грудь, а большой палец ноги – на спуск.

– Прости меня… – сказал он Наташе, глядевшей на него во все глаза. – Уходить будешь – протри все и стаканы помой. И вот еще что: я тут виделся с Котенко. У него охранное агентство «Нат Пинкертон». Он тебя искать будет. Учти.

Тут Марков вспомнил, что была же еще девчонка – та, которую он отвозил домой. Он и дом помнил. «Нет, не буду говорить… – подумал он. – А то и ее не пожалеет». От того, что он все-таки спас чью-то душу, ему стало чуть легче. Он еще поелозил ружьем – давил куда-то ствол и почему-то хотелось приспособить его поудобнее (а может, просто пожить еще чуток, мгновение), потом сказал «Прости, Господи, душу мою грешную!», и нажал пальцем на спуск.

Выстрел грянул. Дед со вздохом медленно опустился на горку подушек позади себя. Он был еще жив. Когда плачущая Наташа подошла к нему, он смотрел на нее и глаза его были осмысленные.

– Брось ты это, внучка, брось… – прошептал дед. – Ты не нас убиваешь, ты себя убиваешь. Как же ты потом жить-то будешь? Такое на душе носить… Не отмолишь ведь…

Наташа ловила эти слова. Они становились все тише. Дед закрыл глаза и перестал дышать. Она выпрямилась. Помыла чашки, вытерла все, чего могла касаться, потом посмотрела еще раз на старика и выключила в его избушке свет.

На улице было темно и пусто. Поскальзываясь на подмерзших колдобинах, Наташа пошла к остановке.

«Дед сказал, что я себя убиваю… – думала она. – Убиваю ли? Я все такая же, или стала другой?». Она попыталась сравнить себя, но не получалось, и даже хуже – выходило, что ей сейчас живется легче. «Бросить… – подумала она. – Да как же бросить. Сам же сказал – теперь этот Котенко будет меня искать. Хочешь не хочешь, а придется и мне его найти. Так что теперь это не месть, не убийство, а самооборона. Да, чистая самооборона»…

Часть третья

Глава 1

Константин Котенко вообще газет не читал. Но в последних числах апреля откуда-то взялся в частном детективном агентстве «Нат Пинкертон», которым владел Котенко, длинный белый конверт – без обратного адреса, без печатей почты, но надписанный «Константину Павловичу Котенко лично». Секретарь приучена была такие письма отдавать шефу не распечатанными. Она и отдала.

Котенко посмотрел странный конверт на свет. Видно было, что в конверте есть маленькая квадратная бумажка. «Ну хоть не сибирская язва…» – пошутил сам с собой Котенко и открыл конверт. Потом он думал, что даже сибирская язва вряд ли напугала бы его сильнее. Из конверта выпал маленький квадратик тонкой газетной бумаги. Это был некролог в черной рамочке, извещавший о трагической кончине ветерана МВД Маркова Николая Степановича. Котенко не сразу понял, о ком это, а когда понял, бумажка обожгла ему руки.

Он вспомнил, как дед сказал «Мне уж недолго осталось». А потом добавил: «Да и вам». Мороз продрал Котенко по коже, хотя в кабинете было тепло.

«Что он там еще говорил? – обеспокоенно начал вспоминать Котенко. – Карташов, Уткина Крейц, Протопопов, Хоркин… Теперь он сам».

Он позвонил секретарю и велел узнать, как погиб Марков Николай Степанович, что это за трагическая смерть – автобусом что ли сбило. Через пятнадцать минут секретарша доложила, что Марков пальнул себе в грудь из своего охотничьего ружья.

– Говорят, по жене тосковал, – рассказывала она то, что ей только что объяснил следователь РОВД, хорошо прикармливаемый «Натом Пинкертоном» для таких и других нужд. – Ну вот дедуля поел своего любимого варенья, сваренного по бабушкиному рецепту, и саданул себе в грудь крупной дробью.

– Хорошо… – сказал Котенко, отключил селектор и задумался. Он бы и рад был поверить в самоубийство, но надо было смотреть правде в глаза – дед погиб после того, как рассказал о ведущейся на всех них охоте.

«Да может совесть заела? – вдруг подумал Котенко. – Ну бывает же у людей совесть. У деда явно была»…

Он нажал кнопку и велел секретарше найти сотрудника Антона Давыдова. Давыдов был в агентстве сошкой мельче некуда – дежурил на одном из рынков по схеме сутки через трое. Он так и не запрыгнул снова на свой поезд. «В тридцать с лишним лет собирать с торговцев дань урюком и семечками – стоило ли ради этого жить? – думал Котенко.

– Неужели вот из-за этого обалдуя у меня и правда такие проблемы?»..

Котенко взял Давыдова к себе по старой памяти (да еще очень просил давыдовский отец, а он был такой человек, делать одолжение которому и приятно, и полезно). Виделись они так редко, что Котенко всякий раз с трудом вспоминал, кто это. Да Давыдов к тому же и сильно менялся: хоть и было ему всего ничего годков, а лицо обрюзгло и пожелтело, появился живот, череп стал почти лысым. Только взгляд – свысока вприщур – остался.

Давыдов явился к Котенко через час. У него был как раз свободный день, его подняли с постели. Он хотел было послать всех – все же законный выходной, но решил, что, может, по какой хорошей причине вызывает его к себе босс? – и поехал.

– Слышал – Николай Степаныч Марков застрелился?… – спросил Котенко, когда Давыдов устроился напротив него в кресле.

– А это кто? – спросил Давыдов. – Я его должен знать?

– Должен… – ответил Котенко, рассматривая Давыдова и вновь удивляясь тому, как тот истаскался и опустился. – Это тот дед, который был водителем в ту ночь, когда ты человека до смерти забил. Он еще оттаскивать вас пытался.

– Я забил? – удивился Давыдов. – А кто лупил его по голове дубинкой?

– Это ты брось… – сказал Котенко. – Это ты ему так ахнул ногой по голове, что у него чего-то там оторвалось, каратист хренов.

– Ну и что? – спросил Давыдов, не понимавший, к чему весь этот разговор.

– Да так… – ответил Котенко. – Просто он приходил ко мне накануне. Дед. Сказал, что все, кто тогда дежурил, уже покойники. Оставались только мы с тобой и он. А теперь и вовсе остались только мы.

Наступила тишина. Молчал Котенко, молчал и Давыдов. Про Уткину и Карташова он не знал, а вот на похороны Крейца его позвали, как и потом на похороны Хоркина – хоркинская мать считала, что Давыдов и ее сын друзья. Хоркин на самом деле по старой памяти время от времени давал Давыдову немного денег, да и то – все реже и все меньше. На хоркинских похоронах кто-то из тех, с кем они вместе учились, заговорил: «Да, вот и нас все меньше становится», и все как-то наигранно закручинились. Давыдов, знавший, в каком виде нашли Хоркина, однако, кручиниться не стал – его наоборот распирало от смеха и от желания обсудить с кем-нибудь самые веселые подробности. Одно было только жаль – хоть и мелочного, но даже такого спонсорства от Хоркина уже не будет. Он и сейчас не видел особых причин для беспокойства.

– Надо идти к ментам, сдаваться… – сказал Давыдов. – Много нам не дадут, да, думаю, вообще не дадут ничего – вон сколько времени прошло. Зато искать начнут, кто наших мочит. А нам пусть обеспечат защиту, охрану.

– Ага! – сказал Котенко. – Бронированную камеру. Я вот читаю сейчас «Мастера и Маргариту», там все требовали себе бронированную камеру. Сдаваться. Щас, только штаны подтяну. У меня агентство, сюда солидные люди приходят, и тут окажется, что я в убийстве замешан. Да у меня бизнес сразу отнимут – знаешь, сколько на это желающих?!

– Ну так делай что-нибудь, найди его… – жестко сказал Давыдов.

– А мне-то это зачем? – удивился Котенко, не обратив внимания на то, что Давыдов стал говорить ему «ты». – Не я его убил. И ты про это знаешь.

– Я-то знаю, а вот тот, кто наших мочит – нет… – наклонившись к Котенко, проговорил Давыдов. – Ни Крейц, ни Уткина его не убивали. Он мочит всех, кто был тогда в трезвяке. Так что одинаково мы рискуем. Ты ЧОПом руководишь или ларьком? Найти человека не сможем что ли? Это явно какой-то родственник того летчика. Только которого из троих?

– Из двоих… – Котенко вдруг вспомнил, как тот, с укладкой, спрятал глаза, и подумал: «Из этого-то какой мститель». – Это или тот, кто на нас в суд подавал, или тот, которого ты по башке бил.

– Обоих надо проверить, – угрюмо сказал Давыдов.

– А как мы их найдем? – спросил Котенко.

– Архивы трезвяка – фиг знает где. Ты хоть помнишь, как их звали?

Давыдов задумался. Десять лет – немалый срок, но, видно, и Давыдову хотелось жить: холодея, он вдруг вспомнил, как наклонился к летчику, тому, который кричал из камеры «пидоры ментовские!», и сказал: «Ну что, полководец Кутузов, каково тебе?!».

– Твою мать! Вспомнил! Кутузов! Кутузов!

– закричал Давыдов и тут же эту фамилию вспомнил и Котенко.

– Это тот, который нам все в суде нервы портил? – спросил он.

– Ну да! А второй… – задумался Давыдов. – Помню, что такая же хохляцкая фамилия как у тебя. Только какая?

– За хохла ответишь! – сказал Котенко вроде в шутку, но Давыдов вдруг серьезно сказал:

– Оба ответим…

Котенко нахмурился. Второго вспомнить они так и не могли.

– Да хрен с ним! Найдем первого, найдем и второго! – решил, наконец, Котенко. – А первый, считай, у нас в руках: афганец, летчик, по фамилии Кутузов. Какие же мы пинкертоны, если с такими данными человека не отыщем…

За прошедшие десять лет Котенко посолиднел, поумнел. Из милиции он ушел почти сразу после той истории – и шуму она наделала, да и нечего было больше в милиции ловить, даже в трезвяке: кризис, карманы у людей были пусты. Так что когда трезвяки закрыли, Котенко был уже далеко не бедный человек. В его агентство с разными просьбами приходили уважаемые люди, готовые в качестве ответной благодарности решить самые разные его проблемы. Но главной проблемой Котенко по-прежнему была его жена и все никак не терявшая ни грана богатырского здоровья теща – а тут вряд ли кто мог ему помочь.

Отпустив Давыдова, Котенко вызвал к себе своего заместителя. Он назывался заместителем по общим вопросом, и только он да Котенко знали, что эти «общие вопросы» тянут на пожизненное. Котенко велел подобрать троих-четверых ребят, которым можно было бы поручить спецоперацию.

– Что за спецоперация? – спросил заместитель.

– Ну… – протянул Котенко. – Одного человечка надо найти. Но фамилию его мы не знаем. Зато есть человечек, который знает, но вряд ли захочет нам сказать. Вот надо его расспросить, да так, чтобы сказал. Понятно?

– Понятно… – ответил заместитель.

После того, как он ушел, Котенко задумался. «Афганцы… Афганцы… – думал он. – Если они ветераны, да еще и в орденах (он смутно помнил, что кто-то из летчиков говорил что-то про ордена), то про них должны знать в Союзе ветеранов Афганистана».

Он велел секретарше найти телефон Союза и соединить его с председателем. Вскоре Котенко уже говорил председателю, что «Нат Пинкертон» рад будет предложить в канун праздника 9 мая спонсорскую помощь людям, проливавшим свою кровь за отечество. В этой фразе были, конечно, и нестыковки – какое отечество? да при чем здесь 9 мая и Афганистан? – но Котенко надеялся, что дареному коню никто в зубы смотреть не будет.

– Давайте вы определите кандидатуры тех, кого мы поздравим, вам ведь виднее, – говорил Котенко.

Председатель, чувствовалось, удивился такой нежданной щедрости, но решил не отказываться – все же про дареного коня Котенко рассудил верно.

– Приезжайте, кандидатур у нас, сами понимаете, полно… – сказал председатель. – Тут и обсудим. Когда? Да хоть сейчас…

Котенко торопился – он вдруг подумал, что, может, тот, кто убил уже шестерых, сейчас примеривается к нему? «Быстро надо все делать… – думал он, когда машина везла его по городу. – Там-то тоже что-то задумали – не просто так он мне прислал некролог»…

Председатель оказался мужчиной лет сорока, шумным и массивным – коридоры казались для него узкими. Один глаз его слегка косил. Выложив список, председатель сказал, кому что нужно, и Котенко согласился купить пару инвалидных колясок и отправить пару детишек из семей погибших в летние лагеря. Председатель сразу размяк.

– Пойдемте, я вам наш Дом покажу… – предложил он.

– С радостью… – сказал Котенко.

Союз находился в старом, царских времен, здании. В коридорах по стенам висели стенды. Котенко шарил по ним глазами, надеясь узнать если не лицо, так фамилию – за тем и пришел. Возле одного из стендов ему повезло: «Кутузов» – прочитал он подпись под фотографией мужика с худым лицом и длинным носом.

– Ого, какая фамилия, – сказал Котенко. – Поди герой?

– Ну да, летчик, сотни боевых вылетов в Афгане, ордена. А потом еще Чечня… – сказал председатель. – Да не повезло – десять лет назад менты покалечили его, а потом еще чеченские ранения наложились. Сейчас еле ходит.

– Даа, что за народ эти менты… – сказал Котенко.

– А вы сами-то из каких? – вдруг спросил председатель.

– Да мы сами совсем по другому ведомству… – ответил Котенко, делая хитрое лицо. «ФСБ что ли? – подумал председатель. – Да хрен с ним, мне-то что…».

Котенко ехал назад в «Нат Пинкертон» в задумчивости. Ясно было, что это не Кутузов гоняется за ними – ведь сказал же председатель, что Кутузов еле ходит. «Надо было спросить, есть ли у него дети… – подумал Котенко.

– Но скорее всего это тот, второй»…

Он вдруг вспомнил, как тогда, десять лет назад, бросил на пол коробку с авиамоделью, как топтался по ней, как женским халатом вытирали кровь на полу, как Уткина ломала куклу, и как он отдал потом пакет с подарками тому летчику. Котенко стало тоскливо. «Зачем все это было? Сидели бы и пили, как люди, песни бы пели… – подумал он. – Дааа, пока жареный петух не клюнет, мужик не перекрестится»…

В агентстве он снова вызвал к себе заместителя по общим вопросам и долго с ним говорил. Потом заместитель ушел, а Котенко достал из шкафа бронежилет, самый тонкий, легкий и прочный, который давно купил для особых случаев – нынче был как раз такой. Он надел бронежилет под рубашку. «Вроде незаметно… – думал он, поворачиваясь перед зеркалом то так, то эдак. – Еще бы голову чем прикрыть. И жопу»… Тут ему стало тоскливо – это же сколько придется ходить и оглядываться? Он сел за стол и понял, что просто боится выходить из агентства. Он уставился на дверь, боясь, что вот сейчас она скрипнет и в кабинет войдет его смерть.

Глава 2

Михаил Кутузов проснулся от странного ощущения, что в квартире кто-то есть. Он секунду лежал, не двигаясь, и почувствовал, что да, точно, есть, дышит кто-то чужой. Кутузов думал, как быть. Пистолета под подушкой у него не было – какой пистолет в мирном городе? В ящике стола была привезенная из Чечни неизвестно зачем граната. Но как же бросаться ею в квартире?

Сразу после этой мысли на него кто-то навалился. Он дернулся и его тут же ударили по голове. Очнулся Кутузов через какое-то время. Сколько он лежал без чувств, не знал, но за окном было все так же темно. Он почуял, что связан, да еще привязан руками и ногами к кровати. Во рту был кляп.

В темноте засветилось окошко мобильного телефона – кто-то с помощью этого «фонарика» рассматривал его.

– Очнулся? – сказал в темноте голос. – Давай-давай, открывай глазки. Мы тебе хотим вопросик задать, а потом свободен.

Его толкнули в бок, и он открыл глаза. Наклонившийся над ним человек был в маске, и Кутузов подумал, что это к добру – если не показывают лица, значит, не будут убивать.

– Так… – сказал голос. – Кляп мы доставать не будем. А то ты заорешь, и нам придется тебя зарезать. Если «да», кивни головой. Если «нет» – мотни головой. Понял?

Кутузов подумал и кивнул.

– Ну вот и отлично. Михаил Иванович, десять лет назад был в вашей жизни нелепый эпизод – вы, боевой летчик, попали в вытрезвитель. Помните?

Кутузов кивнул.

– А кто с вами был тогда, скажите, да мы пойдем…

Кутузов с недоумением уставился на говорившего. Тот понял его.

– Я кляп вытащу, только вы не чудите… – сказал он. – Да хоть и будете кричать – вы же понимаете, что народ нынче обосрется, а не поможет.

Кляп достали. Кутузов прокашлялся и спросил:

– Это что, такая спецоперация только для того, чтобы узнать, с кем я тогда попал в трезвяк?

– Ну знаете, иногда так любопытство одолевает, что просто жуть… – насмешливо ответил голос. – Так кто?

– Запамятовал. Все же 10 лет прошло, а менты отделали меня так, что в памяти провалы…

– Ну, может, подумаете? – спросил голос.

– Не помню.

– Михаил Иванович, мы же сейчас попытаемся обострить вашу память и наши методы вам не понравятся… – проговорил голос и Кутузову послышалось в нем некоторое даже сочувствие.

– А зачем вам эта фамилия? – спросил он, чтобы потянуть время – вдруг да и произойдет чудо.

– Нам сказали ее узнать, а зачем она, нам никто не объяснял… – любезно ответил голос. – Скажете?

– Нет. Запамятовал.

– Ну ладно.

В рот ему снова сунули кляп. Потом он вдруг почувствовал, как его схватили за руку, а потом в мизинец впился металл. Дикая боль ударила по нему. Палец щелкнул и отлетел. Он еще не пришел в себя, как резануло безымянный, а потом и средний. Со средним тот, кто резал, повозился – все же кость толще. Кутузов выл под кляпом и когда палец отлетел, почувствовал даже облегчение – кончилось, это кончилось…

– Михаил Иванович, мы сейчас кляп вынем, вы уж пожалуйста не кричите… – проговорил все тот же голос.

«Вот же сука… – подумал Кутузов. – Вот сука»…

Снова засветился дисплей телефона. Человек в маске наклонился над ним и проговорил:

– Очень хотелось бы, чтобы вы передумали. Вы человек заслуженный, офицер, а у меня папа тоже был офицер. Так что будет нехорошо мучить вас дальше. Мои друзья предлагали вам отрезать, например, член или яйца, но я-то думаю, что они вам еще пригодятся… Не прояснилась память?

– Суки… – сказал Кутузов. – Что же вы делаете?

– Ваше возмущение мне понятно… – сказал голос. – Но наши методы вызваны исключительно вашим упорством.

Кутузов молчал. Он тоже читал газеты и тоже смотрел телевизор. Он видел в поликлинике плакатик с портретом Уткиной в черной рамке. Он читал статьи про Хоркина и Протопопова. Он позвонил в фирму Карташова и там на просьбу пригласить директора плачущая секретарша ответила ему, что Дмитрий Викторович скоропостижно скончался. И тогда он понял, зачем Наташа Зощенко приходила к нему во второй раз. И теперь он точно так же понимал, зачем к нему пришли эти люди.

– Дайте мне встать… – сказал он.

– Зачем? – спросил голос.

– Что ж я, помню что ли? У меня в блокноте записано… – ответил Кутузов, надеясь, что они клюнут на это.

– Ну так вы лежите, а мы найдем, только скажите, какой блокнот… – сказал голос.

– Я его так, на глаз помню… – ответил Кутузов. – А вы чего – боитесь? Меня, калеку, да еще и с отрезанными пальцами? Пальцы-то зачем было резать?

Он чувствовал, как кровь льется из культей, и чувствовал, что слабеет. В ушах начался звон.

– Ладно, хрен с вами… – вдруг решился голос. Зажегся свет. Кутузов увидел, что «гостей» в комнате трое, все в масках. Один из них подошел, и секатором – он был весь в крови и Кутузов понял, что именно им вот только что отрезали ему пальцы – перекусил веревки. Кутузов медленно встал. Он увидел часы – около четырех утра. В такое время не происходят чудеса – никто не зайдет ни за хлебом, ни за солью, ни даже не затопит сверху. В общем, оставалось надеяться только на себя. Кутузов уже в общем-то все решил – просто малая часть надежды еще жила в нем.

Он медленно, подволакивая ноги, пошел к столу. Там открыл тумбочку, и залез вглубь левой, целой, рукой. Блокнотов было много в столе – Кутузов с детства вел дневники. Он вытащил один – наугад – и подал им его.

– Вот… Здесь… – сказал он.

– На какой странице? – спросил один из них.

– На двадцать второй! – ответил он.

В тот момент, когда они схватили блокнот и стали разглядывать, он снова сунул руку в стол, достал «лимонку», зубами вырвал кольцо, выплюнул его и положил гранату им под ноги.

– И вот еще вам всем небольшой подарочек из Чечни!

Они не сразу увидели, что у них под ногами и не сразу поняли, от чего вдруг он начал хохотать. А когда поняли, было уже поздно…

Глава 3

Что-то надоедливо жужжало возле уха и Котенко несколько раз махнул рукой, прогоняя этот звук. Но он никуда не делся. Он открыл глаза, и понял, что еще ночь. Жужжал сотовый телефон. Он потянулся к нему.

– Босс, у нас проблема. Ребята спалились! – сказал ему голос, и Котенко понял, что это голос заместителя по общим вопросам.

– Как спалились?! – спросил Котенко, чувствуя, что разом взмок.

– С квартиры этого афганца вернулся только водитель. Говорит, что афганец взорвал себя.

– Ну так а фамилию-то он назвал?

– Водитель на улице был. А всех, кто был в комнате вместе с афганцем – насмерть…

Котенко замолчал.

– Где сейчас водитель? – спросил он наконец.

– Я его отослал домой, сказал, что он ничего не видел, ничего не знает, спал дома и видел цветные сны.

– Ладно. Утром сразу ко мне.

Котенко откинулся на подушку. Жена недовольно что-то говорила сквозь сон: не дают спать, сколько можно, когда будет покой с твоей проклятой работой?! «Скоро… Скоро будет покой»… – подумал Котенко.

Он понимал, что след оборвался. Как найти этого второго? Или, может, уже не искать? Надежда вдруг появилась в нем – может, взорвавшийся афганец и есть тот мститель? Но он тут же опомнился: «Председатель же говорил, что он еле ходит». Он так и не уснул до утра, но не придумал ничего, кроме того, что надо снова ехать к афганцам.

На следующий день, с трудом дождавшись обеда, когда можно было сделать вид, что вот только что узнал о гибели хорошего человека, он поехал с Союз ветеранов с бутылкой коньяка. В приемной заплаканная секретарша начала было говорить, что председатель не принимает, но Котенко показал коньяк и сказал: «Да я посочувствовать». Секретарша кивнула – проходите. Котенко зашел и увидел, что афганцы пьют уже давно.

– Извините, ребята. Слышал, горе у вас. Вот зашел помянуть хорошего человека… – сказал Котенко, ставя на стол свой коньяк.

Председатель мрачно посмотрел на гостя, но сказал:

– Ну проходи, коли пришел.

Председателю не нравился этот гость.

Председатель когда-то служил в спецназе и славился тем, что даже в самую темную и тихую ночь всегда чувствовал противника начиная с десяти шагов. Он и сам не знал, как – может, у того, кто хочет напасть, какой-то запах не тот? Но сейчас у председателя была та же тревога на душе. Пока сидели одни, тревоги не было. А тут – появилась.

– Что же там было? – спросил Котенко.

– Забрались в квартиру какие-то уроды… – ответил один из афганцев. – Связали его и начали что-то требовать. Три пальца секатором отрезали. Ну а он им, видать, что-то пообещал, достал из стола гранату и себя вместе с ними взорвал. В общем, геройски погиб в бою!

Тут все не сговариваясь встали и выпили, не чокаясь. Котенко видя, что поллитровка пуста, пододвинул свою бутылку, но председатель полез под стол и достал оттуда еще одну поллитровку.

– У нас запас, – мрачно сказал председатель. – Не для таких, конечно, случаев, на 9 мая готовили.

Налили снова и снова выпили.

– Если бы не изувечили его тогда менты в трезвяке, может, совсем иначе была бы у него жизнь… – сказал вдруг один из афганцев.

– А что, сильно покалечили? – спросил Котенко, обрадовавшийся, что разговор, кажется, сам выходит на нужную тему. Но, видно, как-то слишком быстро сказал. Боковым зрением Котенко увидел, что председатель смотрит на него, не сводя глаз.

– Давайте мы об этом не будем… – веско проговорил председатель. Котенко понял – надо молчать. Оставалось надеяться, что кто-нибудь проболтается и так.

– Эх, Миша, Миша! Кто же тебя, какие козлы? – помотал головой один из парней.

– Так, может, наркоманы? – сказал Котенко. – Им-то все равно. Они ради тысячи рублей убьют.

Он знал при этом, что как минимум один из убитых и правда наркоман – таких людей он употреблял для «черных» операций. Чтобы если что – прикончить, и искать никто не будет.

– Может и наркоманы, – проговорил председатель, все так же пристально глядя на Котенко. Котенко стало не по себе от этого взгляда. Но он не хотел уходить.

– Может, семье помочь? Есть у него семья?

– спросил он, надеясь все же получить след.

Председатель стал еще мрачнее. Котенко поерзал на стуле и, не дождавшись ответа, сказал:

– Ладно, пойду я, до свидания, ребята. Еще раз примите мои соболезнования…

Уходя, он чувствовал на своей спине сверлящий взгляд председателя. И только на улице вздохнул с облегчением – боялся, что почуют что-то афганцы, и там же его порвут…

Глава 4

– Ну а чем порадует нас отдел новостей?

– спросил редактор. Шла планерка, отделы отчитывались о том, кто что будет писать в этот и следующий номер. Наташа уже знала, что главная новость – взрыв в жилом доме в Черемушках, в квартире на первом этаже. Бесчетнов из-за этой новости с утра бегал с сигаретой за каждым ухом.

– Да вот, Александр Федорович, гранатка взорвалась сегодня под утро в одной квартирке. Четверо – наповал: хозяин квартиры и трое его гостей. Про это и напишу… – сказал Бесчетнов, по привычке без особых подробностей.

– Ого! – сказал редактор. – Только что же, Юрий Геннадьевич, у вас такой крен в сторону криминала? Нужны и положительные новости. Вы нам в газету кровь ведрами льете.

– Это не я, – тут же нашелся Бесчетнов, и продолжил, подняв желтый палец: – Это жизнь!

Планерка засмеялась. Засмеялся и редактор.

– Ну, жизнь. Но все равно, Юрий Геннадьевич, про этот взрыв пишите, конечно, но найдите и хорошего чего-нибудь в нашей жизни… – сказал он.

Наташа слушала все это довольно безразлично – уже ведь далеко не в первый раз на планерке гадали о том, чему она была в общем-то единственный свидетель. Она привыкла даже перед самой собой делать вид, что не знает ничего ни про убийство Крейца, ни про Карташова, ни про Уткину. Спроси ее сейчас о Протопове с Хоркиным – и ей понадобилось бы время, чтобы вспомнить, как она выстрелила Хоркину в голову, а Протопопову – в грудь, и потом еще говорила с ним. Нет, она не забыла все это – просто все было упаковано и отложено в какой-то дальний сундучок ее памяти, запертый потом на большой замок. Только так она могла жить.

После планерки Бесчетнов с Наташей поехали в прокуратуру. Гранкин, вопреки обыкновению, не стал зазывать их в кабинет, а как-то так помаячил глазами и бровями, что Бесчетнов понял – разговор будет на улице. Они вышли, зашли за елки, которыми было обсажено здание прокуратуры, и стали ждать. Скоро мимо них пошел, будто никого вокруг не замечая, Гранкин. Большим пальцем руки он указал – «туда». Они, дав ему пройти, пошли следом.

– А зачем вся эта конспирация? – удивленно спросила Наташа.

– Вот сейчас и узнаем… – ответил ей Бесчетнов, чувствуя по гранкинским мерам предосторожности, что новости должны быть чрезвычайные.

Гранкин перешел проспект, зашел в какой-то двор. Они пошли туда же и скоро нашли его под деревьями.

– Тут у нас такие новости! – негромко заговорил Гранкин. – Мы же нашли пулю из пистолета, из которого грохнули Карташова. Прочесали лес с металлоискателем, но нашли! Ну правда она нам ничего пока не дала, но даст. Но самое потешное вот что: у Хоркина во рту сперма не той группы, которая была у Протопопова! У Хоркина во рту его же сперма!

Лицо у него при этом просто-таки восторженное и глаза выражали какое-то детское счастье – вот как бывает, когда родители дарят то, на что ребенок уже и не рассчитывал.

– Это что же, он сам себя обслуживал? – удивился Бесчетнов.

– Не может мужик сам себя обслуживать!

– сказал Гранкин.

– Это откуда же такое познания? – поддел его Бесчетнов. – Личный опыт или как?

– Ничего тебе больше не скажу! – обиделся Гранкин. – Будешь сам себя обслуживать…

– он насмешливо выделил последнее слово.

– Ладно, Аркадьич, извини. Нуты же понимаешь, что я не мог удержаться… – примирительно сказал Бесчетнов. – Но если у Хоркина во рту его же сперма, значит, извините за подробности, кто-то ему ее в рот натолкал? То есть, там был кто-то еще? – уточнил оторопевший Бесчетнов. Новость, что и говорить, была сногсшибательная.

– Ну да! – так же негромко продолжил Гранкин. – Я же еще в тот день как их нашли, думал – что-то не так. И только потом понял – а свет-то не горел! Но не в темноте же они трахались…

(«Какая же я дура, перемудрила со светом!» – обеспокоенно подумала Наташа).

– Да кто знает, может и в темноте. Может, они стеснялись того, что делают… – усмехнулся Бесчетнов.

– Ага… – скептически качнул головой Гранкин, недовольный тем, что Бесчетнов в чем-то еще сомневается. – И водку они разливали в темноте? И в темноте начали палить друг в друга? Тогда бы там все стенки были в пулях. Но там нет ни одного промаха. И еще: таджики, которые там работают, слышали из этой квартиры музыку, громкую музыку. А потом музыку выключили. Но выстрелов не было. А потом включили.

– То есть, стреляли, пока играла музыка? – насторожился Бесчетнов.

– Ага! – ответил Гранкин.

– Получается, там был третий, который их порешил, выключил музыку, выключил свет и спокойно пошел по своим делам? – уточнил Бесчетнов.

– Получается так… – подтвердил Гранкин.

– Блин, каленые нервы у мужика… – с уважением сказал Бесчетнов.

– А почему ты думаешь, что у мужика? – как-то так, по-особому, будто знал что-то еще, будто еще далеко не кончились у него козыри, спросил Гранкин, и у Наташи заныло сердце.

– А ты допускаешь, что баба, ой, Наташа, извини, девушка, убила двоих, и потом так спокойно все почистила? Да еще и спермы в рот Хоркину натолкала?! – сказал Бесчетнов.

(«И правда – как же я это все смогла?» – подумала Наташа).

– Допустить такое трудно, зато это все объясняет… – ответил Гранкин. – Причем, заметь, есть только хоркинская и протопоповская сперма. Если бы там был мужик, была бы третья сперма. Значит, был тот, кто спермы не имеет – женщина!

– Блин, Аркадьич, когда мы с тобой поговорим о чем-то нормальном?! – вдруг опомнился Бесчетнов.

– А что тебе не нравится? – удивился Гранкин. – Нормальный мужской разговор – о бабах! Извините, Наташенька – о женщинах.

– Ну ладно, третья была женщина… – проговорил задумчиво Бесчетнов. – А мотив?

– А что – мотив? – насторожился Гранкин.

– Ну за что она их?

(Наташа слушала, ни жива ни мертва – она уже допускала, что в прокуратуре и мотив как-то вычислили. Хотя, успокаивала она себя, тогда Гранкин бы вел с ней совсем другие беседы).

– А вот тут ты меня поймал… – вздохнул Гранкин. – С мотивом слабовасто. У них было столько дел, что даже не знаешь, за что их могли наказать. Вот они полезли в аферы с муниципальным имуществом. Вдруг это кому-то не понравилось? А еще до этого они тырили бюджетные деньги вагонами – может, и здесь чего накосячили?

– А я тебе говорил, Аркадьич, что они не у государства украли! Если бы у нас всех, кто у государства ворует, находили с собственной спермой во рту, уже давно некому было бы речи с трибун толкать! – сказал Бесчетнов. – Не поделились они, не поделились… Но вот что смущает – чего так затейливо убивать-то? Ну привязали бы две гири к ногам – и в реку с моста. А тут сперма, коньяк, музыка, свет – экшна многовато.

– Как раз нормально… – пожал плечами Гранкин, знавший это бесчетновское словцо – «экшн». – Это все просто для того, чтобы мы запутались.

– Ну а вы запутались? – спросил Бесчетнов.

– Ну поначалу. Но распутаем. Все распутаем… – Гранкин сунул руки в карманы и наклонил голову. – Идеальных преступлений нет. Если преступник не один, например, двое, они начинают ссориться. Если он один, то все равно всего не предусмотришь. Там что-нибудь забыл, здесь что-нибудь потерял. Вот мы нашли в квартире вот это…

И при этих словах он достал из бокового кармана своего пиджака киндер-сюрпризовского динозаврика…

Наташа почувствовала, что вот прямо сейчас упадет в обморок. Она не сразу заметила пропажу динозаврика – все не могла опомниться после той ночи. А когда заметила, уговаривала себя, что мало ли где динозаврик оторвался с цепочки.

– А это – след! – значительно проговорил Гранкин, помахивая динозавриком. – Никакой пацан такое носить не будет. А это явно было на шее – вот видишь ушко. И я узнавал – последние годы в киндер-сюрпризах совсем другие игрушки. (Бесчетнов не удержался и поддел: «В детском саду допросы вел?», но Гранкин отмахнулся от него). Значит, там была молодая девушка, романтичная, из, мягко говоря, не очень богатой семьи – не золото ведь носила. Или эта штучка для нее многое значит.

– И вот такая девушка трахается по-всякому с двумя мужиками, а потом стреляет в них? – скептически уставился на динозаврика Бесчетнов. – А потом прибирается и уходит так, что ее никто не видит? Да если бы она была такая, как ты говоришь, она должна была там же возле койки все эти двое суток и реветь, биться в истерике. Вы бы ее там же голую и взяли… – Бесчетнов взял динозаврика из гранкинских рук и внимательно его рассматривал. – Это была у Хоркина явно квартира для свиданий. Может, он там сто девчонок перетрахал, и мало ли какая из них по счету была «романтичная, из, мягко говоря, не очень богатой семьи» и потеряла эту фигню.

Он протянул динозаврика Гранкину.

– Ну да, не возразишь… – нехотя признал Гранкин.

– Вот ты, Наташенька, скажи нам, как романтичная девушка, – начал Бесчетнов, внимательно глядя на Наташу, – могла бы ты кого-нибудь убить? Да не просто, а вот так – расчетливо, не теряя головы. Затрахать мужиков по полного беспамятства, а потом пристрелить. Могла?

Наташа покраснела от всего разом – и от темы разговора и от того, как близко Бесчетнов подошел к правде. (Он при этом как-то странно смотрел на нее). Ей казалось, что она не сможет говорить и вот прямо сейчас упадет в обморок. Но каким-то чудом она оставалась на ногах и даже заговорила.

– Юрий Геннадьевич, у меня от ваших разговоров и так то уши горят, то волосы дыбом становятся… – начала она, немного даже кокетничая – понимала, что в этом ее защита, возможность потянуть время, опомниться…

– Вы же сами знаете, что не смогла бы.

– Ну да, – сказал Бесчетнов, и продолжил, повернувшись к Гранкину: – Она у нас в кабинете не дает таракана убить. Говорит: «Не трогайте таракашку!», представляешь?..

(«Так то таракан, живет себе и живет, никому плохого не делает, за что его убивать?»..

– как и прежде подумала Наташа).

– Ты мне лучше про афганца расскажи что-нибудь. Чего его грохнули? – вдруг почему-то резко сменил тему Бесчетнов, может, понял, что факты по Протопопову и Хоркину у Гранкина кончились, остались одни версии и размышления…

– Он в Чечне воевал, могли оттуда привет передать. Тем более, один из покойников – кавказец… – пожал плечами Гранкин.

– А зачем они ему пальцы секатором резали? – полюбопытствовал Бесчетнов.

– А ты откуда про секатор знаешь? – удивился Гранкин.

– Ну… Так… – напустил туману Бесчетнов. – Добрые люди подсказали… Явно ведь те, кто ему пальцы резал, тянули удовольствие. То есть, хотели, чтобы он что-то соображал. Если бы мстили, перерезали бы горло и привет.

– Тут ты прав… – вздохнул Гранкин. – Но что они могли у него выпытывать?

– Это ты у меня спрашиваешь? – поразился Бесчетнов. – Кто из нас двоих работает в прокуратуре тридцать лет?

Они помолчали.

– Вот смотри, за два месяца – столько трупаков… – начал Бесчетнов. – Карташов, Протопопов, Хоркин, Кутузов. Между этими смертями есть какая-нибудь связь?

(«Есть, да еще какая! Ты бы знал! Добавь еще Уткину и Маркова!» – подумала Наташа).

– Думаю все же, что Кутузов погиб по каким-то своим делам… – медленно начал Гранкин. – А вот первые трое так или иначе были знакомы. Мы тоже думаем – может, кто взялся за них? У Карташова были стоянки, он торговал машинами. Протопопов и Хоркин иногда ему помогали. Правда, основные деньги они брали из других мест.

– Из каких? – как бы удивился Бесчетнов.

– Ну ты как дитя – из тех, откуда все берут, из бюджета. У тебя да у меня воруют… – ответил горестно Гранкин.

– Ну так ты и поймай! – подначил его Бесчетнов.

– Ага, поймай! – обиделся на эти слова Гранкин. – Ловильщиков трое, а жуликов – триста. Кто кого ловить-то будет, Юра?! С семидесятых годов работаю, и говорю тебе: никогда не было в стране такого бардака!

Гранкин досадливо махнул рукой. Они еще поговорили с Бесчетновым о пустяках и распрощались. «Ведь совсем рядом ходят…

– подумала Наташа о прокуратуре и о себе. – Как в жмурках». Она помнила то ощущение, когда человек с завязанными глазами идет мимо тебя, а ты стоишь, вжимаясь в стену и стараясь не дышать. Вот только у Наташи не было времени на то, чтобы вжиматься в стену. «Котенко и Давыдов… – подумала она. – Котенко и Давыдов».

Глава 5

Когда утром секретарша передала Котенко белый конверт без печатей и надписью «Константину Павловичу Котенко лично», он долго не решался его открывать. Так долго, что когда в кабинет влетел Давыдов, конверт был все так же запечатан и Котенко глазами кролика смотрел на него.

– Ого! – сказал Давыдов. – И тебе письмо!

Не спрашивая, он взял конверт со стола и быстро его разорвал. Оттуда выпала какая-то ксерокопия.

– Твою мать! – сказал Давыдов, не поднимая ее, а только глядя на нее, упавшую на пол. – Твою мать!

Котенко нагнулся и тоже посмотрел на листок. Это был ксерокс какой-то старой газеты, первая страница с новогодними пожеланиями.

– Это «молодежка» за 29 декабря 1994 года… – угрюмо сказал Давыдов.

Котенко нагнулся и поднял газету. И правда – это была «молодежка». Он посмотрел на Давыдова.

– Ну, что скажешь? – спросил Котенко.

– Да что сказать… – ответил Давыдов. – Этот урод шутник.

– То есть, тебе смешно? – уточнил Котенко.

– Да не очень… – признал Давыдов.

– Значит, не шутник… – мрачно резюмировал Котенко.

Оба замолчали.

– В городе какие-то ребята взорвались в квартире… И какой-то афганец по фамилии Кутузов погиб… – сказал Давыдов, испытующе глядя на Котенко – не скажет ли тот чего по этому поводу. Котенко помолчал, но потом нехотя произнес:

– Да, это я велел пойти к нему и поговорить.

– Если он себя взорвал, значит, ему было, что сказать…

– Значит, было. Но разговаривать он с нами не захотел.

– Надо еще ребят послать… – сказал Давыдов.

– Куда? – спросил Котенко. – Твои предложения? И ты думаешь, у меня полно народу для таких вот поручений? После которых всех увозят в морг?! В агентстве и так все знают – не утаишь.

– В семью к Кутузову послать. Есть у него семья? – вскинулся Давыдов от новой идеи.

– Ты думаешь, я дурак? – зло глянул на него Котенко. – Ходил я к афганцам, прикидывался меценатом, спрашивал про семью. А они чуют что-то – молчат.

– Ты извини, Константин, но оперативник из тебя хреновый… – сказал Давыдов. – На похороны надо идти. Будет же там возле гроба кто-нибудь плакать.

– Вот ты и иди. А то они меня уже в лицо знают… – сказал ему Котенко, в душе удивившись – а ведь и правда неплохо придумал.

– А я чего пойду? – скривился Давыдов. – Отправь ребят, пусть пофотают.

– И что нам эти фотки дадут? – спросил Котенко. – Кого мы потом спросим, кто на этих фотках и кем приходился покойнику?

Они замолчали. Давыдов соображал – да, придется идти ему, больше некому.

– У тебя есть что-нибудь выпить? – спросил он.

Котенко полез в стол и достал бутылку, стаканы, тарелочку с конфетками. Налили. Давыдов потянулся было чокнуться, но Котенко убрал стакан и строго сказал:

– Не чокаясь. В память о геройски погибшем Михаиле Кутузове.

– Шутник… – усмехнулся Давыдов, посмотрел все с той же усмешкой на Котенко, и сказал, неожиданно и для Котенко, и для самого себя: – Земля тебе пухом, Костенька!

Он выпил, а Котенко так и застыл, выпучив глаза, со стаканом в руке.

– Ты чего, сука?! – захрипел он.

– Я вот так думаю, что тот, кто нас мочит, меня оставит на десерт. Так что ты умрешь следующим! – проговорил Давыдов, взял конфетку и начал ее жевать. Лицо у него при этом было веселым – ему все это было смешно, по-настоящему смешно.

Котенко выпил. Оба замолчали.

– Съебывать надо. Просто съебывать… – мрачно сказал Котенко.

– Офигел? – удивился Давыдов. – Мы что, не найдем какого-то придурка и не замочим его? Я в Чечне был, у меня знаешь какие люди в ногах валялись и сапоги целовали?

Котенко посмотрел на него мрачно, но надежда забрезжила в его глазах – может и правда найдет?

– Ну так найди его! – вроде и твердо, как приказ, постарался произнести он, но получилось просительно, чуть не жалобно.

Давыдов посмотрел на него. «Да… – подумал Давыдов. – Сдулся Костик. Сытая жизнь из мужиков делает баб». Про Чечню Давыдов ввернул так, для форса – ездил туда на две недели в самое спокойное время. Но рассказывал про нее так часто, что уже и сам верил в то, что был на войне.

– Мне нужны деньги и хороший пистолет… – сказал Давыдов. – И человек пять-шесть для поручений.

– В Джеймса Бонда играешь? – Котенко вдруг стряхнул с себя наваждение – на кого это он решил надеяться, на Давыдова?! Как жизнь свою просрал, так и это дело просрёт.

– Какой из тебя Джеймс Бонд – ты на базаре пацана поймать не можешь.

– Ну так пацан-то мне таких газет не присылает… – пожал плечами Давыдов.

Они снова замолчали. Котенко думал, что, может, и правда, когда смерть дышит в затылок, Давыдов покажет себя? Котенко понимал, что ему просто хочется в это верить – потому и верит. С другой стороны – больше ему особо и рассчитывать было не на кого. Заместитель по общим вопросам? Котенко не хотел давать ему лишней информации. И без того, с беспокойством думал Котенко, этот заместитель уже знает про четыре трупа на Черемушках слишком много.

Котенко пролез в стол, достал из одного ящика пистолет, из другого – пачку 500-рублевок.

– Вот… – сказал он. Глаза Давыдова вспыхнули. – Людей я тебе дам. Сроку тебе два дня. Иди на похороны. Осмотрись. Все равно там будут говорить, кто его и за что, да жизнь его обсуждать. И помни, тот ведь тоже не ждет. Теперь кто кого…

Глава 6

Кутузова в городе знали многие, так что прощались с ним в ритуальном зале – муниципальная похоронная служба сделала такой специально для похорон больших людей. Кутузов лежал в гробу с накрытым лицом – все же и ему досталось много осколков. У изголовья стоял его молодой портрет, едва ли не курсантских времен, в ногах на подушечках лежали ордена. Люди шли и шли – друзья по училищу, летчики, афганцы, просто какие-то люди.

Наташа стояла в сторонке и плакала. Она принесла Кутузову три гвоздики – как живому. Она понимала, что Кутузов погиб неспроста – кто-то искал ее, а вышел на него. «Да что там – кто-то, Котенко с Давыдовым и ищут. Просто у Кутузова фамилия приметная, вспомнили», – думала она. В горле першило от слез.

– Извините, а это вы Наташа Зощенко? – вдруг раздался рядом голос. Она повернулась. Перед ней стоял мужчина лет пятидесяти, который показался ей старичком, дедушкой. Согнутый, с пожелтевшим лицом и блеклыми глазами, Ураганов теперь и впрямь совершенно не похож был на себя самого десятилетней давности.

– Да… – сказала Наташа.

– А я Александр Алексеевич Ураганов, я был другом вашего отца, вместе учились в летном училище… – сказал мужчина, глядя на нее так, будто надеялся, что она сейчас скажет: «Как же, как же, отец мне про вас много рассказывал». Но она не сказала. – Тогда, в 1994 году, мы втроем – я, ваш отец и Миша – попали в вытрезвитель, после чего ваш папа и умер. Вы уж извините, что я вам об этом напоминаю…

– Да ничего… – сказала Наташа. – Чего уж теперь…

– Вот, зашел проститься… – проговорил Ураганов. – Всех нас перекалечило тем трезвяком… Ваш отец умер, Миша потом с ногами мучился всю жизнь, да и я…

Он умолк. Ему не хотелось рассказывать, что скоро после того нового года все пошло наперекосяк: бизнес его разорился, новые все прогорали. В 1998 году, как раз перед дефолтом, он взял большой кредит в рублях и это добило его. Чтобы погасить кредит, он продал почти все. Подняться снова не удалось, и, помыкавшись, в конце концов пристроился Ураганов в небольшую фирму на небольшую должность и небольшую зарплату. Жена бросила его, как только он стал нищать. Теперь даже дети – сын и дочь – не общались с ним. «Когда у папы были полны карманы денег, так папа был хороший. А теперь»… – с тоской думал иногда Ураганов, не понимая, почему дети вышли именно такими. Еще он не понимал вот что: почему все случилось именно так? Почему вдруг рухнуло все его благополучие? Иногда со страхом он думал, что это наказание, но не понимал – за что? Неужели только за то, что тогда, в трезвяке, отвел он глаза под взглядом Котенко, не полез драться? Неужели за это? Были у него по жизни и другие грехи, но этот казался самым важным. Он и Наташе хотел сейчас как-то про это рассказать, попросить прощения, но все не мог найти слов.

Давыдов в это время стоял у другой стены и смотрел на них во все глаза. Он услышал, как Ураганов назвал фамилию Зощенко, и в голове его сразу грохнуло – он вспомнил, что так звали второго летчика, которого он бил по голове. Он узнал и Ураганова. «А у этого Зощенко был еще сынишка, точно был, – соображал Давыдов. – Он ему и самолет тащил!». Он вышел из зала и позвонил по сотовому Котенко.

– Константин Павлович, здесь девчонка, дочь того второго летчика, которого мы забили! – вполголоса заговорил Давыдов.

– Ого! – напряженно сказал Котенко.

– Я отправляю ребят за ней проследить… – сказал Давыдов.

– Давай… – ответил Котенко.

Вместе с Урагановым Наташа вышла из ворот похоронного предприятия.

– Вас подвезти? – спросил Ураганов, доставая из кармана ключи. У дороги стоял все тот же джип «Гранд Чероки», потасканный и потертый, как и его хозяин.

– Нет, мне близко, – ответила Наташа.

Ей и в самом деле было недалеко. Она пошла в редакцию. Посланные Давыдовым агенты «Пинкертона» шли впереди и сзади нее как обычные прохожие. Передний перед редакцией свернул, а задний пошел в редакцию за Наташей, будто и у него в редакции были дела. За день в здание входили сотни, если не тысячи людей с улицы, так что и на этого человека ни Наташа, ни кто другой не обратили никакого внимания. Агент зашел с Наташей в лифт. Пока они ехали вместе на пятый этаж, он разглядывал ее – вроде и не внимательно, но запомнил все. Потом она вышла и пошла к себе, а агент подошел к охраннику, спросил, где здесь отдел рекламы, и пошел туда будто бы узнать о рекламных расценках.

«В газете значит работает Наташа Зощенко… – думал Давыдов, выслушав доклад агента. – В газете»… Он ехал в лифте на пятый этаж Дома печати. Выйдя, спросил у охранника, где кабинет Наташи Зощенко. Тот показал. Дойдя до двери, Давыдов, входя в роль посетителя, постучал, чуть согнулся, и несмело приоткрыл дверь, заглядывая в нее.

За столом сидела девушка с заплаканными глазами и сморкалась в платок. Больше в кабинете не было никого.

– Извините, я кажется не вовремя… – сказал Давыдов.

– Да ничего, не обращайте внимания… – ответила Наташа. – Заходите. Вы по какому поводу? Вы к кому? Наверное, к Бесчетнову?

– Нет, мне нужна Наталья Зощенко, корреспондент… – ответил Давыдов, против воли сверля ее взглядом.

– Это я… – ответила она.

Он помолчал. «И что теперь, так прямо и спросить: «Где твой брат, сука!»? – подумал Давыдов. – А то ведь мы церемониям не обучены»…

– Да тут такое дело… – проговорил он, лихорадочно думая, что же такое можно сочинить. – Я вот с улицы Кирова (в городе и правда была такая улица), у нас там вешние воды вышли на дорогу и залили. Вот меня граждане и послали в газету, просят написать!

(Он сказал себе спасибо – вчера по телевизору смотрел в новостях про вешние воды и вон как кстати вспомнилось!).

– Ну мы в этом номере писали про то, что улицу затапливает из-за неисправности стоков… – сказала Наташа, глядя на него, но думая, по всему видно, о другом. – Вы мне скажите свой телефон, чтобы знать, с кем говорить. Мы приедем завтра.

Давыдов назвал первые пришедшие на ум цифры и попросил ее телефон – чтобы, мол, позвонить, если вдруг что. Она продиктовала. Давыдов ушел.

– Во как надо работать! – ликовал он через полчаса в кабинете Котенко. – Вот телефон, сейчас мы вычислим адрес, а там и сынка найдем. Если все будет нормально, так мы его сегодня вечером и ликвидируем!

– Ты тише, тише, не ори на весь коридор, ликвидатор… – проговорил Котенко, тоже, однако, улыбавшийся. «Ты смотри, как он лихо управляется… – с удивлением подумал он о Давыдове. – Если все кончится хорошо, так, может, взять его детективом? Или он такой бойкий только когда речь идет о собственной заднице?». Тут он оборвал себя – рано загадывать. Сначала надо было «решить вопрос».

Еще через полчаса они знали адрес, а спустя считанные минуты выяснили, кто по этому адресу прописан. «Руслан Зощенко… Руслан Зощенко… – повторял про себя Котенко продиктованную ему агентом фамилию. – Ну ты у нас получишь, Руслан»…

Он вызвал к себе заместителя по общим вопросам и долго с ним разговаривал…

Глава 7

В тот же день и в те же самые часы, когда Котенко, Давыдов и агенты «Нат Пинкертона» выясняли адрес Наташи, Наташа, вытерев слезы, поехала по указанным в судебном иске адресам Котенко и Давыдова.

«Раз уж погиб за меня человек, так надо чтоб не зря погиб… – подумала она еще у гроба Кутузова, глядя в едва видневшееся через платок лицо. – Ничего, дядя Миша, вспомнят они еще вас, зальются кровавыми слезами»…

Котенко по своему старому адресу уже не жил. Бабки во дворе сказали, что он уехал в какую-то элитку. Тогда она поехала по адресу Давыдова. Это была обычная девятиэтажка. В доме Котенко Наташа разыграла из себя работницу собеса. Думала сойти и здесь за нее – бабки-то обычно разговорчивы. Так и вышло – начав спрашивать жившую под Давыдовым старушку, не докучают ли ей соседи, Наташа скоро знала про него многое, если не все. Информация была почти вся лишняя, но выяснилось главное – он по-прежнему живет здесь.

Когда агенты «Пинкертона» обкладывали ее квартиру постами и Котенко совещался с заместителем по общим вопросам, Наташа устроилась на скамейке во дворе дома Давыдова. Ей надо было на него посмотреть. Кутузов описывал его, и хотя с тех пор прошло десять лет, Наташа полагала, что все равно узнает. Для вида она купила бутылку пива и сигареты – понимала, что хоть и косятся бабки, а все же так они запомнят ее меньше, чем если бы она просто сидела за столом, без пива и сигарет.

Через час к дому подъехала старая темно-синяя «Тойота». Из нее выбрался парень в короткой кожаной куртке и пошел в подъезд. Наташа удивилась – именно он приходил к ней в редакцию и говорил, что улицу Кирова заливают вешние воды. Сразу после ухода этого посетителя она принялась звонить на улицу Кирова, но оказалось, что и не затапливало ее уже, и телефон, оставленный им, не отвечал. «Вот, кстати»… – подумала Наташа, уже поднялась было со скамейки и хотела окликнуть этого мужика, как вдруг слова застряли у нее в горле: «Так это Давыдов и приходил! – подумала она, чувствуя, как волосы поднимаются на голове. – Он приходил на меня посмотреть. Вот и про воду придумал». Она тут же упала на лавочку без сил.

«Точно, это он, это он! – думала она. – Боже мой! Он теперь знает где я работаю и почти наверняка знает, где я живу. Может, пристрелить его прямо здесь, да и дело с концом?»…

Однако какое-то странное злорадство появилось в ее душе: «А, ты думаешь, ты хитрый, но еще посмотрим, кто кого»… Она записала номер машины, так и стоявшей во дворе, и ушла.

«Поссорить… Поссорить…» – стучало у нее в голове. Она приехала в редакцию, рассудив, что здесь-то уж они вряд ли будут ее убивать. Она решила снова послать им письма, и когда придумала, о чем они будут, глаза ее загорелись, как у ведьмы.

Письма пришли в «Нат Пинкертон» утром. Котенко уже и не вздрогнул, когда секретарша передала ему длинный белый конверт с одной строчкой в графе «Кому», и совершенно не удивился, когда с таким же конвертом вошел без стука к нему в кабинет Давыдов. Котенко открыл свой конверт и прочитал. Написано было, что Давыдов уже сходил в краевое УВД и рассказал все так, будто той декабрьской ночью Зощенко убил он, Котенко.

– А у тебя что? – спросил Котенко, бросая свое письмо на стол.

– Пишет, что ты уже был в УВД, заложил меня и договорился, что за явку с повинной тебе все скостят… – охотно пояснил Давыдов, перекидывая свой конверт Котенко через стол.

– Игрушки значит с нами играть… – прошипел Котенко, прочитав письмо.

– А откуда я знаю, что ты правда не ходил? – спросил вдруг Давыдов. Котенко глянул на него – напряженный взгляд Давыдова не понравился ему.

– После смерти Кутузова мое дерьмо глубже твоего… – угрюмо ответил Котенко. Давыдов расслабился – и правда ведь. – Никакие явки с повинной для меня вопроса не решат.

Они помолчали.

– Ну, что вчера выяснили? – спросил, наконец, Котенко.

– Проследили за домом и за квартирой. Братец пришел уже под вечер… – сказал Давыдов.

– Ну? – сказал Котенко. – Ну и?!..

– Он пришел еле живой… – пояснил Давыдов.

– Пьяный что ли? – удивился Котенко – он-то ждал, что там какой-нибудь спецназовец.

– Да. Еле ноги волочит. Убивец из него никакой… – задумчиво проговорил Давыдов.

– Значит, девчонка? – спросил Котенко.

– Ты веришь? – спросил его Давыдов.

– Я не верю… – ответил Котенко. – Но факты. Больше некому.

– Что за бабы пошли! – вздохнул Давыдов. – Тогда надо ее мочить.

– Ну вот и замочи…

– Вдвоем надо идти…

– Что же, тебя одного на бабу не хватит? – с ехидцей поинтересовался Котенко.

– На такую может и не хватить… – серьезно ответил Давыдов. – У нее руки по локоть в крови. Да и мало ли – может, она, как в кино, оставила везде конверты с надписью «Вскрыть после моей смерти». Ты же видишь, как она любит письма писать…

Оба помолчали…

– Тогда так… – сказал наконец Котенко. – Сделаем вот что…

Глава 8

… Руслан с трудом дождался половины восьмого утра. В восемь открывались ларьки, в которых разливали водку. В половину восьмого можно было уже готовиться выходить из дома. Руслан встал, пошел сначала в ванную, потом на кухню, хотя есть ему не хотелось совершенно. Он заглянул в холодильник – а ну как заначил со вчера здесь бутылку пива, и забыл спьяну – то-то была бы радость! Так бывало – иногда, разжившись деньжатами, он почти сразу спускал их на алкоголь, покупая его впрок (знал по опыту, что чем больше денег, тем легче они летят из карманов) и рассовывая по квартире. Каким же счастьем было найти потом в каком-нибудь закутке, в какой-нибудь щели банку пива или читок водки! Счастье, счастье, настоящее счастье – думал про такие моменты Руслан. Однако нынче не получилось – холодильник был пуст. Стояли какие-то продукты, но взгляд Руслана не остановился на них.

Он собрался и медленно вышел из подъезда. Уже давно он замечал, как оглядываются на него люди – как на бомжа. Наташа обстирывала его, но ему и вещи менять было лень – ходил всю зиму в одном свитере, не чувствуя его тяжелого запаха. В кармане он перебирал несколько монет – должно было хватить на сто грамм. «Да и в долг нальют сотенку, чего ж, я у них давно не просил… – подумал Руслан. – Подлечусь, а там придумаю что-нибудь».

Он пошел по дорожке – медленно, медленнее даже, чем ходят бабушки с клюкой. Не то чтобы сил не было – были. Просто еще не имело смысла торопиться. Он прошел вдоль дома, прошел сквозь небольшую рощу, вышел на открытое пространство и стал, наконец, вглядываться вдаль. Рюмочники ставили над своими вагончиками видные издалека мачты с лампочками – если вагончик работает, лампочка горит. Руслан увидел – горит. Счастье наполнило его. Не такое, как бывало, когда он находил в дальнем углу стола читок, но все же счастье.

«Будем жить…» – подумал Руслан и пошел.

Двое молодых людей наблюдали за ним из-за гаражей.

– Давай его возьмем, чего тянуть… – сказал один.

– Имей сочувствие, пусть похмелится человек, – улыбаясь, сказал второй, постарше.

– Да ну… На фига он нам пьяный?

– Как я понимаю, нам без разницы, пьяный он или трезвый… – сказал тот, что постарше. – Но если мы его возьмем сейчас, не дадим опохмелиться, он ведь и ласты склеить может.

– Да ну? – усомнился молодой.

– Вот тебе и да ну. Очень даже запросто… – сказал второй. – Пусть выпьет. А потом мы ему читушку покажем, и он сам к нам придет…

… В кармане у Наташи зазвонил телефон. Он вынула его, глянула на дисплей, мельком удивилась тому, что номер не определился, и поднесла трубку к уху.

– Да.

– Наталья Зощенко? – спросил голос.

– Да, это я.

– А это я! – с удовольствием сказал голос и сам рассмеялся своей шутке. – Слушайте, у нас к вам дело.

– Какое?

– Руслан Зощенко – он вам кто?

– Брат.

– Ну так вот он у нас.

Наташа похолодела и ноги стали ватными.

– Что значит – у вас? – спросила она. – Кто это – вы?

– Мы – это мы… – ответил голос. И тут вдруг он из любезного стал жестким: – Мы, Наташенька, это те, до кого ты еще не добралась!

– Давыдов, ты что ли? – спросила она.

– Ну я… – ответил Давыдов.

– Хоть бы машину купил получше, ездишь на ржавом ведре! – сказала она, чтобы хоть как-то уязвить его.

– Не твоя забота! – рявкнул в трубку Давыдов. – Приезжай к нам. Есть разговор. И если будешь вести себя хорошо, то заберешь братца и унесешь свою кругленькую задницу. Хотя я бы с тобой поиграл в доктора и больного.

– Нет, милый, мы с тобой поиграем в паталогоанатома и труп! – не сдержавшись, сказала она свистящим шепотом.

– Ты чего, сука, пьяная? – удивился он. – Ты чего это мне говоришь? Я сейчас твоему братцу ухо отрежу и собаке скормлю. Ты этого хочешь?

Наташа промолчала.

– Ну вот… – успокоился Давыдов. – Приезжай. Будем договариваться. Только без глупостей.

Он сказал адрес – это было одно из пригородных садоводств – и отключился.

Этот разговор застал Наташу по пути в редакцию, на асфальтированной дорожке. Она машинально шагала по ней во время разговора, а потом и после него. Также машинально села в лифт и нажала кнопку своего пятого этажа. На автопилоте открыла кабинет, включила компьютер, чайник, расстегнула куртку, села в кресло… И тут завод кончился – она уткнулась лицом в руки и зарыдала.

На планерку она не пошла. Бесчетнов, вернувшись с планерки, сделал по кабинету несколько кругов, мигнул Петрушкину (тот вышел), и подсел, наконец, к Наташе.

– Ты чего ревешь? – спросил он.

Она подняла зареванное лицо.

– У меня брата украли… – проговорила она.

«Вот ни фига себе!» – озадаченно подумал Бесчетнов.

– Надо ментам звонить… – сказал он и потянулся к телефону, но она перехватил его руку и испуганно зашептала:

– Нет, нельзя, нельзя…

– Почему? – спросил он.

– Потому что это все я… – вдруг сказала она. – Крейц, Карташов, Протопопов, Хоркин, Уткина, Марков – это все я.

Бесчетнов остолбенел. Он не понял, о чем это она, понял лишь, что дело серьезное.

– Они все дежурили в вытрезвителе 29 декабря 1994 года в одной бригаде и убили там тогда моего отца… – устало пояснила Наташа. – А тут я узнала их адреса. Да еще мама умерла. Да еще… – она помолчала, – нашла я отцовский пистолет. Ну и все…

– Какой пистолет? – удивленно спросил Бесчетнов, еще не зная, верить ли. – Карташов, Протопопов и Хоркин были убиты из разных пистолетов. Марков застрелился, а остальные двое и вовсе несчастные случаи.

– Нет, не несчастные… – сказала она. – Это все я. Только Марков сам застрелился, но и то ради меня.

Тут она вспомнила, как погиб дед, и зарыдала. «Получается, все зря? – подумала она вдруг. – Ведь главное-то – Котенко и Давыдов, а они, получается, будут жить?» Она понимала, что ехать за братом нельзя – ее там почти наверняка убьют. Но понимала, что и не ехать нельзя – это ведь брат, родная кровь, да чем тогда она будет лучше всех тех, кого уже убила и еще собиралась убить?

– Все равно не верю… – сказал Бесчетнов.

– Помните динозаврика у Гранкина? – спросила она.

– Ну…

– Так это мой динозаврик…

– Я думал, таких тысячи.

– Нет. Такие были в киндер-сюрпризах в 94-м году. Этот был в том киндер-сюрпризе, который принес мне папа 30 декабря 1994 года. А на следующий день он умер.

Они помолчали. Бесчетнов вынул из пачки сигарету, помял ее, потом вспомнил, что в кабинете нельзя курить, и сунул сигарету за ухо.

– Блин, двуллер какой-то… – проговорил он, наконец.

– Что? – удивилась она.

– Двуллер… – повторил он, и пояснил: – То же самое, что триллер, только страшнее и короче.

Они снова помолчали. Бесчетнов вынул вторую сигарету и снова начал ее разминать. Потом все повторилось и вторая сигарета тоже оказалась за ухом. Петрушкин заглянул, но Бесчетнов что-то показал ему глазами, и Леха снова пропал.

– А я еще когда Аркадьич показал динозаврика начал что-то понимать… – вдруг сказал Бесчетнов. – Я же этого динозаврика видел у тебя, и не раз… Но не представлял… – он замолчал, подыскивая нужные слова, и, наконец, закончил, усмехнувшись, – всего масштаба…

– Ладно, давайте звонить ментам… – опустошенно сказала Наташа. – Пусть меня посадят.

– Нет… – твердо сказал Бесчетнов. – Незачем тебе сидеть. В этой стране много кто должен сидеть, но тебе точно незачем.

– Я не хочу, чтобы брата из-за меня убили…

Бесчетнов странно взглянул на нее, но не удержался и сказал:

– А ты думаешь, он еще живой?

Она замолчала, пораженная этой мыслью.

– Они похитили человека. Они считают, что ты будешь молчать, опасаясь, что они расскажут обо всех твоих убийствах… – начал Бесчетнов.

– Ну да… – сказала она.

– Так-то конечно на тебе сейчас больше висит, чем на них! Хотя твои убийства тоже заколебешься доказывать… – задумчиво проговорил Бесчетнов, доставая третью сигарету.

– Ну и что тогда делать?

– Куда ты должна приехать?

– Садоводство «Спутник»…

– Ого… Далеко, место глухое, они тебя там пришьют вместе с братом и там же прикопают.

Она кивнула головой – да, так и будет. Разговор был словно не о ней.

– Во сколько тебе туда ехать?

– Вечером.

– Чего это они? – удивился Бесчетнов, но тут же подумал, что вечером наверняка будет легче прятать два трупа – на то и расчет. Он понимал, что никто из Зощенко не вернется из «Спутника» домой.

– Хорошо… – твердо сказал он. – Я поеду вместо тебя.

– Вас убьют.

– Да хрен там. Облезут… – сказал Бесчетнов, но свою обычную фразу про то, что он «ветеран большого количества войн» сейчас говорить почему-то не стал. – А если убьют, то менты точно разрежут их на части и будут долго с наслаждением жарить.

– А разве некого позвать с собой? – спросила Наташа.

– Братва есть. Но это же не за долги по башке какому-то хмырю настучать, это менты, хоть и бывшие. С ментами не каждый браток свяжется… – Бесчетнов задумался, а потом сказал: – Ладно. Все будет хорошо. Сиди здесь.

Доставая телефон, он вышел в коридор. Почти сразу в кабинет вошел Петрушкин, удивленно глядя на Наташу.

Глава 9

– Ты пей, Русланчик, пей… – говорил Руслану Зощенко мужчина лет тридцати с продолговатым лицом и капризными губами. – Пей. И закусывать не забывай. Тебе же у нас хорошо?

– Да, мне у вас очень хорошо! – ответил Руслан и посмотрел на стол. Стол был заставлен бутылками и тарелками. Колбаса, копченое мясо нескольких сортов и видов, какой-то сыр – здесь было все то, чего уже давно, с отцовской смерти, а то и раньше, не видели в семье Зощенко. Руслан хотел и съесть все, и все выпить и пьяным сознанием обеспокоенно думал – не выгонят ли? А если выгонят – дадут ли забрать с собой хоть немного из этого богатства?

Ощущение счастья было в нем сейчас даже больше того, какое бывало, когда она находил припрятанную читушку. Руслан не сильно помнил, как он здесь отказался – сто грамм он выпил на свои, потом еще сто грамм ему налили в долг, а потом подошли двое каких-то ребят, и предложили с ними выпить, сказав, что у них праздник, хоть и не пояснив, какой. С ними Руслан выпил еще сколько-то и очнулся уже здесь, в небольшом деревянном домике.

Наливавший ему мужчина смотрел ласково. Они уже давно сидели за столом. Руслану наливали понемногу, просили закусывать. Разговаривали. Руслан удивлялся, что беседа круг за кругом съезжает на его сестру, и думал даже – может, это какой неизвестный ее поклонник? Да и пусть – явно ведь не бедняк, будет Руслан с таким родственником всегда и сыт, и пьян.

Руслан уже рассказал Давыдову, что отец умер в 1994 году, что недавно умерла и мать. На этом месте Давыдов и Котенко, сидевший в стороне, переглянулись. Руслан сказал, что Наташа в последнее время какая-то странная – то и дело запирается и плачет. Котенко и Давыдов переглянулись снова, и Котенко отозвал Давыдова в сторону.

– Плачет – это еще ни о чем не говорит… – сердито сказал Котенко. – Мало ли по каким поводам девчонка плачет.

– Спрыгнуть хочешь? – полюбопытствовал Давыдов. Котенко зло глянул на него.

– Если уж мы решили взять на себя мокруху, то надо убить того, кого надо! – веско сказал он. – А то потом придется еще кого-нибудь убивать. Может и правда вся эта связь деду только приснилась?!

– Ага! И письма, которые нам присылали, нам тоже приснились?! – напомнил Давыдов.

Котенко умолк. Посмотрел на Руслана, от жадности наливавшего себе в стакан изо всех бутылок сразу, и со вздохом сказал:

– Вот она сейчас нас вложит ментам и сюда приедет группа захвата…

– Да ты упади! – беззаботно хмыкнул Давыдов. – На нас один покойник, да и тот наш ли – еще как посмотреть. А на ней – половина краевого УВД. По-доброму, достаточно было бы ее просто сдать ментам – но ниточка к нам тянется, да и орлы твои с Кутузовым напортачили. Вот мы счас эту ниточку и обрежем.

Тут на улице загудела машина.

– Кто это? – спросил Котенко, бледнея. – Ты же велел ей пешком от остановки идти?

Давыдов кивнул. Оба подошли к двери. По крыльцу стучали каблучки, кто-то зашел в темный тамбур, и Давыдов, уже успевший встать сбоку от двери, сразу схватил девчонку сзади и зажал ей рот.

– Тихо, тихо, Наташенька! – проговорил Давыдов.

Но тут девчонка укусила его за ладонь, да не отпускала, будто собиралась откусить кусок! Да еще и лягнула его ногой, и хоть и наугад, а попала хорошо – по колену. Давыдов взвыл и выпустил девчонку.

Она вырвалась и вбежала в комнату.

– Наташенька?! – взвизжала она. – Это какую Наташеньку ты здесь ждешь, кобелюга?

Котенко оцепенел – это была его жена! Даже за случайный взгляд на молодую девчонку, брошенный на улице, она устраивала ему сцену. «Давыдов, не мог ты помолчать?!» – поморщился Котенко.

– Лена? Ты чего здесь? – сделал он удивленное лицо.

– Ах чего? Где это прошмандовка?! – вопила женщина.

– Какая? – удивился Котенко. Давыдов вошел в комнату и смотрел на свою ладонь со следом укуса.

– Да которую ты сюда трахать повез! – заорала Елена. – Да еще и не один. Ты получше-то себе напарничка выбрать не мог?! Давыдов! То говоришь, что это чмо недоношенное висит на тебе, то с ним баб трахать ездишь!

Давыдов, услышав такие слова, оторопело поднял глаза:

– Это кто чмо недоношенное, а Константин Павлович?

Тут они услышали еще одну машину. Оба мужика предчувствовали недоброе. И не зря – в домик неуправляемым зарядом ворвалась подруга Давыдова. Увидев жену Котенко, она решила, что поймала всех прямо на месте происшествия, оргия в самом разгаре. Удар сумкой пришелся жене Котенко по голове. Та ударила в ответ ногой. Начался сумасшедший дом. Котенко и Давыдов с ужасом смотрели на это, но понимали, что надо разнимать. Котенко сбегал за ведром с водой и, улучив момент, окатил обоих баб с ног до головы. Они уставились на него – исцарапанные, растрепанные, с потекшей тушью.

– Лена, ты дура! Ты чего себе вообразила! – закричал Котенко. – У нас здесь дом для оперативных встреч. А вот это (он указал на Руслана) наш агент. Какие бабы, Лена? Это – подруга Давыдова.

– Давыдова? – спросила Лена, подозрительно уставившись на вторую девчонку. – Тебя как зовут?

Давыдов и Котенко замерли в ужасе – подругу Давыдова звали Маша. Сразу после того, как это выяснилось, Лена с криком: «Так какую же Наташу вы здесь ждали, козлы?» бросилась на Котенко. Он кое-как отбивался от ее квадратных нарощенных ногтей. За всем этим никто и не слышал, как снова подъехала машина. Только когда на улице раздались автомобильные гудки, Котенко, оттолкнув жену, пошел к двери.

Он вышел на крыльцо. Следом за ним высыпали остальные. На дороге стоял микроавтобус с тонированными окнами, и возле него – нагловатого вида смуглый мужик с бородкой, в темных очках, в кожаном пиджаке, рубахе с открытым воротом. На шее у него была золотая цепь такой толщины, что ею можно было швартовать корабли. Мужик посмотрел на публику, сплюнул и сказал:

– Клубничная, 31?

– Да… – облизывая губы, подтвердил Котенко.

– Принимайте заказ!

Тут из микроавтобуса одна за другой полезли девчонки – толстенькие, тоненькие, черненькие, беленькие. Их было штук семь, а то и восемь. От нехорошего предчувствия Котенко стало дурно. Девчонки выстроились впереди микроавтобуса в шеренгу и стали зазывно смотреть на Давыдова и Котенко, строя им глазки и выставляя вперед то бедра, то попки, обтянутые или короткими юбочками, или узкими джинсиками.

– Ну? – сказал смуглый мужик.

– Что – ну? – спросил Котенко.

– Которых оставляем? Выбирайте… – сказал мужик. – Был заказ на четыре разные девушки. Да еще сказали привезти побольше, чтобы можно было выбрать. Вот и выбирайте. А то ведь и остальным надо работать.

– Эй, красавчик, выбери меня! – закричала вдруг одна, худенькая, обесцвеченная, в прозрачной блузке на голое тело, глядя на Давыдова и маша ему рукой. – Быстрее выбери меня. Согрей меня, ты же видишь – я мерзну!

– Для оперативных встреч, говоришь? – просипела Лена, поворачивая к Котенко лицо с белыми от ненависти глазами. – С агентами, говоришь?

Она снова треснула мужа по голове сумкой, а потом заехала ногой ему промеж ног. Котенко взвыл и согнулся. Лена тренированно сунула ему кулаком в лицо снизу.

– Ого! – закричал восторженно сутенер. – Чистый хук!

Тут и подруга Давыдова накинулась на своего. Давыдов попытался было сграбастать ее в охапку, но она выцелила его ногу и заехала по ней каблуком-шпилькой. У Давыдова помутилось от боли в голове. Он двинул подругу кулаком в лицо и она чуть не слетела кубарем с крыльца. После этого на крыльце началась такая потасовка, что сутенер, проститутки и еще два вылезших из микроавтобуса амбала-охранника засвистели и начали орать как на боксе: «Бей! Дай ему! Левой, левой! По печени, по печени!».

Сутенер сложил руки рупором и проорал:

– Мужики, ну у вас и бабы. Возьмите кого-нибудь из моих вместо ваших ведьм, мои лучше…

Лена не могла этого стерпеть – оторвавшись от Котенко, она клубком скатилась по ступенькам и врезалась в строй проституток, как таран. Проститутки, от неожиданности пропустив первый удар, через мгновение оправились и начали ее сноровисто бить со всех сторон руками и ногами. Сутенер только хохотал. Котенко бросился жене на выручку. Но тут амбалы-охранники угостили его пару раз своими кулаками, похожими на кувалды.

В разгар этого форменного безумия к дому подъехал еще автомобиль, из которого выбрался мужик лет сорока в легком кожаном плаще. Сторонясь драки, он прошел во двор, поднялся на крыльцо, вошел в дом, взял за плечо Руслана и потащил.

– Нет, нет, я не пойду… – пьяно забормотал Руслан.

«Сейчас из-за этого алкаша все сорвется!» – подумал Бесчетнов, понимая, что все решают секунды. Он тут же схватил лежавший на столе пакет, кинул туда какие-то бутылки и какую-то еду и показал его Руслану.

– Пошли? – спросил Бесчетнов.

Руслан кивнул.

Они пошли на выход. Давыдов стоял в дверях, глядя на них. Бесчетнов встретился с ним глазами и сказал:

– Можно, я заберу мальчика? Он ведь вам уже все равно не нужен?

Давыдов дернул руку за спину, туда, где был засунут под ремень пистолет. Но Бесчетнов вытащил из кармана плаща «Вальтер», направил Давыдову прямо в лоб и взвел курок.

– Осторожнее с желаниями, Вова, – негромко, но отчетливо, сказал гость. – В сторону. И не дергайся.

Давыдов посмотрел гостю прямо в глаза и понял, что этот человек сейчас убьет его как клопа. Давыдов посторонился. Бесчетнов вышел, таща Руслана под руку, посадил его в машину, сел сам, машина с трудом развернулась на узкой улице, и умчалась.

Глава 10

Бесчетнов привез Руслана к себе домой. Наташа была уже здесь – ночевать нынче у себя Бесчетнов ей отсоветовал. Увидев брата, Наташа бросилась ему на шею, но он не реагировал на это никак – он даже и не понял, что жизнь его висела на волоске. Бесчетнов отвел Руслана на кухню, налил ему полстакана из одной из конфискованных бутылок, тот выпил и почти сразу срубился. Бесчетнов отнес его в дальнюю комнату спать.

Бесчетнов и Наташа сидели вдвоем на кухне и смотрели друг на друга. Бесчетнов достал из шкафа бутылку коньяку, налил себе, налил Наташе.

– Я не пью… – сказала она.

– Это ты в другой жизни не пьешь… – сказал он. – В этой выпей.

Она выпила. По телу пошло тепло и стало хорошо.

– Как у вас это получилось? – спросила она.

– Ну… Так… – ответил Бесчетнов. – Нашел телефон жены Котенко и телефон подруги Давыдова. И сказал им, что их мужики сейчас в садоводстве «Спутник» со шлюхами. А потом отправил туда же и проституток. Сутенеры «Юланда» тоже любят хорошие шутки. Получилось даже лучше, чем я предполагал. Почти Ледовое побоище. Жаль, что про это нельзя написать…

– А как вы нашли телефоны? – спросила она.

– Ну вот, все тебе скажи… – усмехнулся он. – Когда ты работаешь в газете столько, сколько я, и имеешь столько друзей, сколько их у меня, невозможного нет.

– Почему вы мне помогаете? – спросила она.

– Ну а что же мне, настучать на тебя? – спросил он. – Если закона нет для одних, то рано или поздно его нет ни для кого. Если им можно убивать, значит, и тебе можно убивать. Только если их не убивать, до них это не дойдет. Неотвратимость наказания – вот на чем держится мир.

Они помолчали.

– Котенко и Давыдов не успокоятся… – сказала она. Странно, но эти мысли совсем не пугали ее.

– Ну так придется их успокоить… – раздумчиво сказал Бесчетнов.

– Опять убивать? Я уже не могу. Ты бы знал, через что мне пришлось пройти…

Она заплакала. Ни она, ни он не заметили, что она впервые назвала его на «ты».

– Как-нибудь потом расскажешь… – сказал он.

На кухне была тишина. Даже холодильник не гудел.

– И что будем делать? – спросила она, наконец.

– Идти в милицию не с чем… – сказал Бесчетнов. – Ты не докажешь их вину. Точно так же они не докажут твою. Но, перефразируя Лермонтова, вам втроем на земле нет места. Так что ты должна остаться на земле одна.

– Как-то ты это говоришь… – начала она, хотев сказать «страшно», но не сказав.

– Мы, ветераны большого количества войн… – начал было он, но умолк.

Она смотрела на него и думала – как же раньше она его не видела? Теперь ей нравился даже исходивший от его одежды запах табака. Нравились его желтые от табака пальцы.

– Ладно, пошли спать… – сказал он. Он отвел ее в комнату, постелил ей на диване, а себе бросил матрац на полу. Когда она вернулась из ванны, он уже лежал под одеялом, и сигарета тлела у него между пальцами. Она села на край его матраца и полотенце соскользнуло с ее груди. Он посмотрел.

– Я парень без предрассудков, и в любой другой день расклад был бы другой… – сказал он. – Но сегодня не могу воспользоваться твоим беспомощным состоянием.

Она посмотрела на него и улыбнулась. Потом наклонилась к нему и прошептала в самое ухо:

– А вот я воспользуюсь твоим беспомощным состоянием…

С этим словами она легла рядом, запустив руку под одеяло и поняв, что он под одеялом совсем голый. Она полезла рукой дальше, дальше, пока не наткнулась на что-то твердое.

– Ого! Не такое уж оно и беспомощное! – сказала она и оба засмеялись.

Глава 11

А вот у Котенко и Давыдова этот вечер не задался. Кое-как разняв своих женщин, кое-как утрясся скандал с сутенером, уже порывавшимся поставить их на счетчик за ложный вызов и порчу товара (Лена поцарапала двоим девчонкам лица), кое-как отправив своих женщин по домам, сами они поехали в «Нат Пинкертон» – надо было кое-что обсудить, да и понимали оба, что дома каждого ждет продолжение скандала.

В «Нате Пинкертоне» было пусто и темно. Только охранник сидел с стеклянной будке, да из спортзала слышалась музыка – там по вечерам занимались сотрудники и разные друзья.

И Котенко, и Давыдов были на взводе и угрюмо молчали всю обратную дорогу, ненавидя друг друга все больше. В агентстве они прошли по темному коридору в кабинет Котенко. Котенко включил свет, сел за свой стол и уставился на Давыдова недобрым взглядом.

– Надо ехать к ней и там ее мочить! – не выдержал Давыдов.

– А ты думаешь, она там? – спросил Котенко. – Она замочила шесть человек, а теперь как последняя дура сидит и нас ждет? Ее братан был нашим шансом, а ты все просрал.

Давыдов потрясенно уставился на босса:

– Я? Это с какой стати? И, кстати, Константин Павлович, как это вы меня называете? Чмо недоношенное?

– А кто ты? – прорвало Котенко. – Кто?! Я тебя тащу как мешок. То папа мне твой звонил – возьмите моего балбеса, Константин Павлович. То мама. Ты свою жизнь просрал, но мне-то на хрена эти проблемы? Ты понимаешь, в какую херню ты меня втравил? У меня весь бизнес на жене записан, она меня без штанов оставит!

Котенко вдруг вспомнил, как жена кричала ему, уезжая: «Домой можешь не приходить – катись к своим блядям!», и скривился – так было тошно!

Давыдов вдруг ухмыльнулся:

– Ну так настоящий мужик, Константин Палыч, и должен уходить от жены с одним чемоданчиком, в котором трусы и носки.

Котенко уставил на него недобрый взгляд и смотрел так до тех пор, пока Давыдов не начал думать, что сейчас, пожалуй, он перегнул палку.

– Шутишь? – спросил Котенко. – Шуткуешь? Это тебе на тренировках голову пробили и ты совсем без мозгов? Ты понимаешь, что нам теперь надо оглядываться? И не когда-нибудь, а прямо с этой минуты. Потому что эта девчонка – она не одна. Кто-то ведь послал к нам этих проституток, кто-то позвонил нашим бабам и дал им след. Мы в жопе. А ты шуткуешь.

– Константин Палыч, не мельтешите, давайте успокоимся и придумаем… – примирительно заговорил Давыдов.

– А я уже придумал! – жестко сказал Котенко. – Вот как тебе такой вариант: я сейчас тебя пристрелю, отрежу тебе уши, а еще лучше голову, и с твой головой в зубах поеду к этой девчонке. Думаю, за такой подарок она меня простит.

Он сказал это в сердцах, подумал, что надо бы успокоиться, и полез в стол, где у него был виски. Но Давыдов, до которого медленно, порциями, доходили эти слова, вдруг решил, что Котенко лезет за пистолетом и прямо вот сейчас, тут, в кабинете, кончит его, Давыдова!

Не дожидаясь этого, он выхватил из-за спины пистолет и выстрелил. Котенко отлетел к стене. Давыдов тут же вскочил и бросился к столу. В открытом ящике он увидел виски и стаканчики, и никакого пистолета. «Твою мать!» – мысленно ахнул Давыдов, но теперь раздумывать было уже некогда. Он метнулся было к двери, но тут мысль о том, что в столе должны быть деньги (он вспомнил, из какого ящика доставал Котенко пачку 500-рублевок) остановила его. Он развернулся к столу и остолбенел: Котенко стоял перед ним с пистолетом в руке.

– Долбень ты все же, Антон, – сказал ему Котенко. – На мне бронежилет!

Они одновременно нажали на спуск. Давыдова что-то толкнуло в грудь, но он шагнул вперед, не прекращая стрелять в голову Котенко, которая разлетелась, как арбуз. Подойдя, он посмотрел на то, что осталось от его босса, потом посмотрел на себя – Котенко попал ему в правую сторону груди и в левую руку. «Ни хрена! – подумал Давыдов. – От этого не умирают».

Но он понимал, что времени нет – дежурный наверняка все слышал. Он поднял котенковский пистолет, понимая, что в его пистолете патроны уже на исходе. В оружейке есть автоматы, подумал он, но туда надо еще пробиться. Он вышел в коридор. В спортзале из-за музыки не поняли, что это за странные звуки, но кто-то подошел к двери и выглянул. Так же и дежурный, не поверив, что это и правда стрельба, вышел из своего стеклянного скворечника в коридор и смотрел в сторону котенковского кабинета. Давыдов выстрелил в этот силуэт. Дежурный тут же упал. Давыдов какой-то миг думал, что попал, но тут дежурный начал стрелять. «Живой, сука!» – подумал Давыдов, бросаясь вправо, где была дверь в спортзал.

Он вбежал, весь в крови, в ярко освещенный спортзал, поймал кого-то из спортсменов, прижал к себе и толкал впереди, приставив к голове пистолет. Так он вышел в коридор.

– Клади пистолет! – закричал Давыдов дежурному. – Клади пистолет, а то всех этих спортсменов замочу! И ключ от оружейки брось мне!

Дежурный, уже нажавший кнопку вызова милиции, решил, что надо тянуть время.

– Это что там за петух кукарекает? – закричал дежурный.

– Да ты сам петух! – закричал в ответ Давыдов, из-за своих ран уже плохо соображавший. Тут спортсмен, которого он держал, наклонил голову и одновременно двинул Давыдова локтем в живот. Давыдов выдержал этот удар, рефлекторно ударил спортсмена ногой и бросился бежать по коридору вперед, стреляя на ходу. Дежурный тоже начал стрелять. Ни тот, ни другой не попали друг в друга, но Давыдов все же прорвался к выходу.

Он выскочил из дверей на вечерний морозец и задохнулся от этого воздуха, которого не хватало ему. Его машина с утра стояла здесь, на стоянке возле агентства. Он сбежал по железной лестнице, боясь поскользнуться, потом нашел свою машину. Он слышал, как гремят двери – это выбегали на улицу дежурный и спортсмены. Он понимал, что дежурный мог уже и раздать автоматы из оружейки. Счастье было в том, что стоянка из экономии не освещалась, да еще ее закрывали деревья. Давыдов поехал, не включая фар. Ехать было недалеко – метров семьдесят. Он подкатил к воротам, но выезд перекрывал шлагбаум – металлическая труба. Давыдов нажал на сигнал, но тетка-вахтерша, видать, ушла обедать, ужинать, смотреть телевизор – вариантов, Давыдов знал, могло быть много.

«Ебаная страна!» – взвыл Давыдов и нажал на газ. Машина бросилась вперед. Металлическая труба шлагбаума снесла на ней почти весь верх, но Давыдов в момент удара лег под приборную доску.

«Кабриолет, блин!» – думал Давыдов, катя в машине с разбитыми стеклами и почти снесенной крышей по улице. Он проехал вперед, потом повернул направо и снова направо – тут была стоянка такси. С пистолетом в руках, весь в крови, он выбрался из машины и пошел к таксистам. Один из них сидел за рулем. Давыдов покачал стволом, веля ему выходить – на слова уже не было сил. Сел за руль и поехал, давя на газ и стараясь не упасть от слабости лицом в руль.

Из «Ната Пинкертона» уже позвонили в милицию и известили, что сотрудник Антон Давыдов взбесился – убил директора агентства Константина Котенко, вступил в перестрелку с другими сотрудниками и едет сейчас по городу в красном «Фольксвагене». Если бы Давыдов не был ранен, он бы сообразил, что за ним сейчас откроется охота. Но он был ранен, у него не было сил и ему было уже почти все равно.

Инстинктивно он рулил на выезд из города. Хоть и понимал, что дорога каждая секунда, но остановился в темноте какого-то двора, нашел в машине аптечку и заткнул бинтом рану на груди, чтобы хоть не так быстро выливалась из него кровь. «Неужто и правда подыхать придется? – думал он. – Из-за чего? Из-за чего?». Он вдруг отчетливо, до морщинок, вспомнил лицо этого летчика. «Маваши гери… – пробормотал Давыдов. – Маваши гери»…

Он поехал по ночному городу, еще освещенному фонарями. Ускользающим сознанием он понимал, что на выездах из города его все равно ждут. «А, нет! Есть дорога, есть!» – вдруг вспомнил он. Была дорога, на которой почему-то не стоял КПП. Он нажал на газ и полетел. «Фольксваген» вылетел на окраину, понесся по тряскому шоссе. Давыдов видел впереди большой перекресток и с тоской вдруг разглядел, что на него выезжают два милицейских «бобона» с включенными фарами и мигалками, разбрасывающими в стороны разноцветные лучи. «Бобоны» встали так, что перегородили перекресток почти полностью. Давыдов усмехнулся и нажал на газ.

Засевшие возле «бобонов» милиционеры открыли огонь. Пули били в «Фольксваген». Давыдов пригнулся за рулем, так, чтобы приборная доска скрывала его, и одновременно высунул руку с пистолетом и начал стрелять вперед. «Фольксваген» разогнался как метеор и ударился в стык между «бобонами». Грохнуло и зазвенело. Давыдов уже и не чувствовал почти ничего. Он поднял голову из-за руля и увидел, что не пробился. Слева от себя у самой двери он увидел милиционера, удивленно на него смотревшего. Давыдов выстрелил ему в живот, и пока милиционер оседал, включил заднюю скорость, отъехал на дымящихся шинах, потом переключился и снова бросил машину вперед. Тут он, наконец, пробил себе путь. Теперь оба – и машина, и Давыдов – были еле живы. Уехали они недалеко – тут же на трассе, «Фольксваген», наконец, заглох. Давыдов сидел, опустив голову на руль. Чтобы к нему не подходили, он выстрелил пару раз налево и пару раз направо. «Сейчас… Сейчас… – думал он. – Немного отдохнуть…»

Милицейские машины слетались к этому месту, как воронье. Скоро «Фольксваген» был в кольце.

Тут у Давыдова зазвонил сотовый телефон. Он удивился, но достал его и поднес к уху.

– Слушай, долбоеб, выброси пистолет и выходи из машины с поднятыми руками… – сказал ему злой мужской голос.

– Мои условия – миллион рублей и вертолет! – ответил Давыдов и захохотал.

– Сбрендил?! – поинтересовался голос.

– Миллион долларов и вертолет! – закричал Давыдов, хохоча и захлебываясь кровью.

Командир СОБРа, только что разговаривавший с Давыдовым, повернулся к стоявшему рядом с ним начальнику краевого УВД, генералу с хмурым лицом. Генерал тянулся к трубке – хотел, видать, сказать Давыдову пару слов.

– Думаю, вы вряд ли сможете с ним поговорить… – сказал начальник СОБРа. – У него уже гуси летят.

Но генерал взял у него трубку и сказал:

– Слушай, Давыдов, ты мне одно скажи – на фига? Ты двоих убил. На фига?

– Это не я. Это она… – медленно и хрипло ответил Давыдов.

– Кто? – спросил генерал.

– Журналисточка… – просипел Давыдов.

– Ты убил парней, а у них дети. А ты ублюдком жил, ублюдком и умрешь!

– Не, генерал. Я не умру… – вдруг сказал Давыдов и генерал почувствовал, что Давыдов как-то странно оживился. – Я щас сдамся и вы будете со мной нянькаться. А потом я буду жить в тепле и на государственный счет. Как там… На средства налогоплательщиков. На ваши, генерал. Да и папа, глядишь, выручит. Зря что ли вы с ним на рыбалку ездили? Так что у меня все будет хорошо…

И хоть Давыдову было очень плохо, но он засмеялся.

– Ты думаешь? – как-то странно спросил его генерал. И отключился.

До Давыдова не сразу дошло, что в трубке никого нет. Он нашел последний номер и нажал кнопку вызова. Сначала были гудки, потом его сбросили. Он нажал вызов снова. Опять сбросили. Тут телефон пикнул – пришла смс. Давыдов открыл и прочитал: «Молись, если умеешь. А папе я все объясню. Он будет только рад. Ты его давно заебал». Он еще не успел понять, о чем это, как вдруг со всех сторон почти разом загремели выстрелы, превращая в решето и «Фольксваген», и Давыдова. Давыдов был еще жив, он дернулся открыть дверь, открыл, выпал наружу и стал палить из пистолета наугад, что-то крича. Но тут чья-то пуля попала в бензобак, машина взорвалась, и Давыдова накрыло волной огня. У Давыдова загорелась куртка, брюки на ногах, полыхнула голова. От нечеловеческой боли Давыдов вскочил, и в него, горящего, размахивающего руками, начали стрелять все вокруг. Пули вышибали из его тела струйки тут же лопавшейся от жара крови. Потом Давыдов упал. К нему подбежали и начали тушить. Подошел генерал. Удивительно, но Давыдов был еще жив. У него выгорели глаза. Но генерал, воевавший в Чечне, видел и не такое. Он присел на корточки, наклонился к Давыдову и спросил: «Ну что, хорошо тебе?». Давыдов что-то сипел в ответ.

Генерал поднялся и оглянулся. Вокруг стояли менты, СОБРовцы, ребята из «Ната Пикертона». Все сумрачно глядели на чадившее тело Давыдова.

– Если человек сволочь, то в конце концов жизнь для него заканчивается примерно так… – сказал генерал. – Урок всем понятен? Если не вы будете отвечать по своим грехам, то ваши дети. Вот как мне сегодня идти к его отцу?

Все молчали. Генерал сунул пистолет в кобуру и пошел к машине.

Глава 12

Утром в телефоне Бесчетнова запиликала мелодия. Он встал и пошел в ванную. Наташа, полупроснувшись, начала шарить по его половине руками – пропало тепло, к которому она за ночь привыкла так, будто оно было всегда. Она открыла глаза. Все, что было ночью, вспоминалось ей, как живое. Все, что было вечером, казалось ей вычитанным из книжки. Ночью ей впервые за много-много лет приснился отец. Ничего не говорил, но улыбался так, что Наташа как-то вдруг поняла – все будет хорошо. С этим чувством она и проснулась.

Тут Бесчетнов вошел. Он был голый, разве что вытирал полотенцем лицо.

– Доброе утро, Юрий Геннадьевич… – сказала она. Он усмехнулся.

– Юрочка… Юрочка… – сказал он ей. – Учись выговаривать, привыкай.

Потом, когда они сидели на кухне, он посерьезнел. Решали как быть, но толком не придумали почти ничего.

– Им надо начинать все сначала – искать, где ты, придумывать, как тебя достать… А тем временем и мы им что-нибудь придумаем… – сказал Бесчетнов.

О ночной перестрелке судачили еще в автобусе. Бесчетнов прислушивался краем уха и решил, что надо после планерки ехать к Аркадьичу. Тот встретил их с таинственным видом.

– Аркадьич, это за кем милиция всю ночь гонялась? – спросил его Бесчетнов.

– Да откуда же мне знать? – ответил Аркадьич, широко распахивая наивные глаза.

– Не прикидывайся… – сказал, усмехаясь, Бесчетнов.

Тут Аркадьич, не в силах сдерживаться, встал, плотно закрыл дверь кабинета и, понизив голос, сказал:

– Представь, частный охранник убил своего начальника, пытался сбежать на машине, но менты его перехватили на тракте и расстреляли!

– Офигеть! – поразился Бесчетнов. – Чикаго прям какое-то!

– Бери выше! – горделиво ответил Аркадьич. – Столица мира!

– А как зовут убивца-то? – вдруг заинтересовался Бесчетнов.

– Да что же я, помню всех бандюганов? – отмахнулся Аркадьич. – Вроде Давыдкин.

– Давыдов? – спросил Бесчетнов.

– Точно, Давыдов. Ты его знаешь? – удивился Аркадьич.

– Нет, просто предположил… – ответил Бесчетнов. – Ты же всегда ошибаешься.

– Вот щас обижусь и ничего тебе не скажу! – заявил Аркадьич.

– Аркадьич, ты не сможешь… – добродушно засмеялся Бесчетнов. – У тебя от лишней информации давление повышается, как у почетного донора от лишней крови! Говори.

Аркадьич помялся, но новости и впрямь распирали его.

– В общем, пока известно только то, что вчера вечером этот Давыдов и его начальник приехали к Давыдову на дачу, вызвали туда шлюх… – с азартом начал рассказывать он. – Но тут на дачу с какого-то перепугу приехала жена начальника и подруга Давыдова. Скандал, драка. В результате Давыдов и его начальник вернулись в агентство, там, надо полагать, переругались, и Давыдов начальника убил. Ну а дальше все завертелось – погоня, стрельба! Он еще двух ментов зацепил. Вот здесь ему дорогу перекрыли. Менты говорят, что он отстреливался, поэтому, мол, они его и порешили.

– Врут? – спросил Бесчетнов слушавший все с каменным лицом.

– Да врут поди… – пожал плечами Аркадьич. – На фига он им живой? Будет в тюрьме сидеть и лыбиться?

Наташа обмерла еще в начале этого рассказа и так и сидела. Бесчетнов же, наоборот, имел такой вид, будто этого и ждал. Он развалился на стуле и что-то насвистывал.

– Ну дела… – наконец сказал он.

– Ага… – поддержал его Аркадьич. – Черт знает что. Как этим частным охранникам оружие дают? Как их проверяют психиатры? Он же еще хотел к оружейки добраться, а если б добрался, так до сих пор бы отстреливался. Хорошо, охранник его отогнал. Черт знает что!

– Дааа… – протянул Бесчетнов. – Как жить, баб Шур, как жить?

– Чего? – не понял его Аркадьич.

– Да, говорю, куда катится этот мир?!

– И не говори.

Бесчетнов посмотрел на Наташу. Глаза ее сияли. Она тоже во все глаза смотрела на Бесчетнова. Аркадьич хотел еще что-то сказать, но осекся, увидев, как смотрят друг на друга Бесчетнов и Наташа. Ему стало грустно, что на него давно уже никто так – во все глаза – не смотрит, и он сам не смотрит так ни на кого.

– Что, Наташа, и вы не устояли против этого черта? – спросил Аркадьич.

– Да где уж тут устоишь? – не сдержалась Наташа.

– Эх, Юра, Юра! Смотри, обидишь Наташку, мы на тебя какой-нибудь висяк оформим! Вот хоть тех же Протопопова и Хоркина!

– А что – не нашли?

– Да думаем, конкуренты это их за что-то мочканули. Не зря же вот Карташов, партнер Протопопова, погиб накануне.

– И кто же на них мог быть в такой обиде?

– спросил Бесчетнов.

– А это уже никому знать не дано… – вдруг усмехнувшись, сказал Аркадьич. – Заминают эти дела – что Карташова, что Протопова с Хоркиным. Кому-то видать ой как не хочется в них копаться. Вот карташовское дело – за два месяца третьему следователю передали. А это верный признак – решили никого не искать, спускают на тормозах.

«Два месяца… – вдруг подумала Наташа.

– А ведь и правда – всего два месяца. А мне казалось – лет сто прошло»…

Гранкин посмотрел на Наташу и снова подумал, что она похожа на его внучку.

– Эх, подарил бы вам, Наташенька, что-нибудь на счастье, – развел он руками, – да в нашем кабинете ничего такого, что бы сошло за подарок, нет.

Но тут Наташа увидела, что на подоконнике у него стоит динозаврик.

– А вы мне вот это подарите… – указала она на фигурку. – Я люблю игрушки из киндер-сюрпризов.

– Да забирайте… – ответил Гранкин. – Мы его все равно не оформляли…

…Они вышли из прокуратуры и пошли по городу пешком, направляясь совсем не туда, где была редакция.

– Неужели все кончилось? – спросила Наташа.

– Похоже, что да… – ответил Бесчетнов.

– Но как мне теперь с этим жить? – вдруг спросила она, подняв на него свои детские глаза.

– Как обычно… – ответил он. – Считай, что ты просто была на войне. А потом война кончилась и ты вернулась домой…

– Ну тогда привет… – сказала она. – Я вернулась…

Она встала на цыпочки, притянула его за воротник плаща к себе и поцеловала в губы. Он обнял ее. Мимо шли люди, оглядывались на них и завидовали. Когда поцелуй кончился, Бесчетнов посмотрел на Наташу, покачал головой и сказал:

– Как жить, баб Шур, как жить…

11.08.2011–21.08.2011

Content

Сергей Тепляков
Двуллер. Книга о ненависти

Часть первая

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Часть вторая

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Часть третья

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12