Сергей Тепляков

Двуллер-2: Коля-Николай

Огромная благодарность за помощь в издании книги Альберту Денисову (председателю совета директоров ГК «АгроХимПром»), и Юрию Фрицу (генеральному директору ТПК «Сибирь-Контракт»).

С. Тепляков.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Глава 1

– Записывай… На диване сидит труп мужчины приблизительно сорока лет… Труп одет в спортивные штаны. Записал?

– Игорь Петрович, а ничего, что «труп одет»? Как-то не по-русски… Да и «сидит труп мужчины» – опять все смеяться будут…

– А он что – стоит?! Или это труп женщины?

– Давайте напишем: «На диване находится тело потерпевшего, расположенное сидя»… Хотя тоже коряво выходит…

– Вот то-то и оно! Это «Евгения Онегина» легко писать, а такие протоколы как ни пиши, все равно смех сквозь слезы. Так что пиши как есть: сидит труп мужчины… приблизительно сорока лет… одет в спортивные штаны и тапочки типа шлепанцы… Верхняя часть тела голая. С левой стороны груди – ножевое ранение… Крови выделилось мало. Судя по всему – сильное внутреннее кровотечение.

Разговор двух милиционеров долетал до Ирины откуда-то издалека. Голова кружилась. Она понимала, что еще пьяна, и даже надеялась, что пьяна она так, что все это ей или чудится или – еще лучше – снится. Она при этом и понимала, что не снится – так все и есть, мертвец, милиционеры, соседи-понятые, глядящие на нее круглыми глазами и осуждающе качающие головой (теть Маша с пятого этажа сначала и попросилась было в понятые – так хотелось ей на все посмотреть, а теперь, по глазам видно, явно томилась – так хотелось ей поскорее уже отсюда выйти, чтобы все рассказать!). У дальней стены стоял мужик, фамилию которого Ирина с трудом вспомнила – Пулатов. Он был узбек, муж, Александр, тот самый, который сейчас мертвым сидел на диване, привел Пулатова сегодня днем к ним домой выпивать. Ирина уже и застала их за столом. Пулатов сейчас качал головой и цокал языком. Он что-то говорил, но русских слов в его речи было так мало, что его никто не понимал.

Пятнадцатилетний сын Мишка сидел вроде и рядом, но так, что между ними – Ирина чувствовала – была пропасть. Мишка плакал, как не плакал и в детстве.

– Гражданочка… – услышала Ирина. – Гражданочка…

Она подняла голову. Один из милиционеров, тот, что постарше, худой и темноволосый, стоял перед ней.

– Гражданочка, сейчас едем в отделение, там расскажете, что у вас тут произошло… – сказал милиционер. – Возьмите с собой какие-нибудь вещички…

– Какие? – спросила Ирина враз высохшими губами.

– Какие-какие… – протянул милиционер. – Уж думаю соберите в сумку сменную одежду, обувку, да туалетные принадлежности.

– Меня что же – арестуют? – спросила Ирина.

– Гражданочка, а вы как думали – мужа зарезали и пошли со следующим знакомиться? – спросил милиционер немного даже удивляясь и показывая, что он удивлен. – Сейчас в кутузку, это без вопросов. А уж там видно будет. Следователю расскажете, за что вы его ножиком пырнули, а потом судье…

– Он меня ударил… Он меня бил… – начала как заведенная говорить Ирина. – Это самооборона. Он вон какой амбал, а мне-то что оставалось…

Она осеклась, увидев, как смотрит на нее сын – с ужасом смотрел. Ирина почувствовала, как заболело сердце. Мишка любил отца больше, чем ее – так вышло, и так было уже давно. Как собака или кошка раз и навсегда решает для себя вопрос, кто хозяин в доме, так и Мишка когда-то давно решил, что отец для него главный человек, а остальные – так, просто люди. И Ирина, мать, была в том числе, ниже школьных друзей, где-то вместе с соседками по дому. Пока был маленький, было еще куда ни шло, а последние годы – совсем наперекосяк.

– Прости, сынок… – тихо проговорила Ирина. Слезы текли по ее щекам, но она не всхлипывала и вообще не издавала ни звука – она почему-то думала, что не имеет на это права: сама ведь кругом виновата, что же теперь плакать? Мишка смотрел на нее во все глаза, но без сочувствия, будто не на мать, будто на кого-то незнакомого. Она поняла, что даже того крошечного местечка, которое она занимала в его сердце, нет теперь для нее – вылетела она и оттуда, с вещами, как сейчас вылетит из этой квартиры. И еще она поняла, что даже если в квартиру она потом и вернется, то сердце сына закрылось для нее навсегда.

Она встала, прошла по комнате, глазами мазнув по покойнику и не испугавшись его. Она вдруг поняла, что надо привыкнуть к новому повороту жизни как можно быстрее, будто этого и ждала. «В сущности, может и правда ждала все эти восемь лет… – подумала она. – Должно же это было чем-то кончиться…» Она подумала, что на самом деле все могло бы быть иначе – обещали ведь и ей небо в алмазах или хотя бы в фианитовых крошках.

Комната была как комната и квартира – как квартира: зал, спальня, кухня, ковер на стене, палас на полу, стенка, покупкой которой так они все, особенно свекровь Нэлла Макаровна, гордились (в 1990 году, в самый советский кризис, Нэлла Макаровна «пробила» эту стенку через какой-то профком, чем даже сейчас, 15 лет спустя, гордилась так, будто в космос летала. Она вообще то и дело при Ирине вспоминала, что вот и стенку им купила, и квартиру вот эту подарила на свадьбу: «Чтобы наживали вы здесь счастье. А вы?!»..). «Вот и нажили…» – подумала Ирина. По квартире ходили разные люди, полированные поверхности серванта покрывал белый дактилоскопический порошок.

Один из милиционеров пошел за ней. Она прошла в спальню, взяла какую-то сумку и стала скидывать туда вещи, которых почти не видела от разом заливших глаза слез.

– Гражданочка… – донеслось до нее. – А вот это платье-то вам зачем? Спортивный костюм есть?

Она очнулась – в руках у нее было платье в красных цветах, самое ее нарядное и самое любимое.

– Или вы там собираетесь в художественной самодеятельности выступать? – спросил ее милиционер так, будто она и правда могла что-то знать про ту предстоявшую ей жизнь и на самом деле к ней готовиться. – Так это еще не скоро… Это разве что в лагере…

– Да не убивала я! – вдруг закричала она. – Не убивала.

– Вы, гражданочка, уж решите, убивали или нет… – спокойно ответил милиционер. – А вот только говорили, что убивали, а сейчас – что не убивали. И если не вы – так кто? Кроме вас-то некому…

Милиционера звали Игорь Бушуев и был он начальником уголовного розыска местного РОВД. На эту должность он попал недавно и до сих пор ему было приятно вспоминать, что вот он – начальник уголовного розыска. Он бы при каждом вызове стучал в дверь и кричал «Откройте, угрозыск!», но девять из десяти вызовов были такие, что никто и не понял бы, что он там кричит. Драки по пьянке и убийства по пьянке: труп есть, а кто его, за что и как – никто не помнит. Так что слова Ирины совершенно не удивляли его – все так говорят. Даже если руки в крови и одежда в крови, все равно говорят – я не убивал.

Ирина смотрела на него с ужасом. Спокойствие этого милиционера и то, что он даже не пытался ее изобличать – ловить на нестыковках, спорить, что-то ей доказывать – ужасали ее особенно: выходило так, что все уже решено.

– Игорь Петрович! – позвали из комнаты.

– Сейчас! – отозвался Бушуев и посмотрел на Ирину. Она поняла – надо собираться быстрее.

– Документики где? – спросил он.

Она пошла в зал и вытащила из серванта коробку, где хранились все документы – на нее, на мужа, на сына. Вытащила свой паспорт и отдала Бушуеву.

– Радостева Ирина Алексеевна… – прочитал Бушуев и едва сдержался, что не хмыкнуть – Радостева! Он и второй милиционер, 25-летний оперативник Славка Мельников, светловолосый, быстрый в движениях и, как это часто бывает среди оперов, похожий на жулика повадками, манерами и разговором, одетый по случаю августовской жары в светлые легкие штаны, светлый легкий пиджак с подвернутыми по одному только Славке известной моде рукавами, переглянулись. «Радостева! С такой фамилией жить и радоваться, а не мужиков резать…» – подумал Бушуев.

На фотографии в паспорте Ирине было 25 лет. Бушуев, хоть и плохо чувствовал женскую красоту (чутье это, как, например, музыкальный слух, у каждого разное), все же удивился внутренне – да она ли на фото, та, которая вот сейчас сидит перед ним? Удивительного редкого разреза глаза сейчас были закрашены тенями и залиты поползшей от слез тушью. Женщина на снимке смотрела так, будто усмехалась – вот и уголки губ чуть приподняты. Та, что сидела перед ним на диване, не улыбалась уже давно – такие вещи Бушуев понимал. Он посмотрел на Ирину опытным мужским взглядом. Потом отошел и молча показал Мельникову ее фотку в паспорте.

– Ого! – сказал Мельников, тут же мельком глянув на Ирину, и так же, как Бушуев, поразившись про себя, как перепахала жизнь эту несчастную бабу.

– Это что… – негромко сказал Бушуев и перевернул страничку паспорта, показывая ту, на которой была фотография 16-летней Ирины. – Эх, и почему мы не ходили с ней по одной улице?

– Так она, Игорь Петрович, постарше вас будет! – ехидно проговорил вполголоса Мельников, глядя на шефа одним глазом из-под нависшего чуба.

– Любви, Мельников, все возрасты покорны! – назидательно ответил Бушуев, снова открывая страницу, на которой Ирине было двадцать пять. – Да и постарше всего чуток.

– Да я разве ж против? – пожал плечами Мельников. – Только сидели бы вы сейчас на этом диване с ножевым ранением в груди…

– Типун тебе на язык! – сплюнул Бушуев. Тут он задумался.

– Кстати, Мельников, а ножик-то где?

Они оглянулись. Бушуев пошел к покойнику и посмотрел тому на грудь, пытаясь понять, каких примерно размеров был убивший его нож. Потом он отошел к столу. На столе хоть и не было особой красоты, однако стояли тарелки, рюмки для водки и стаканы для «запивки» – то есть застолье было почти интеллигентное. Ножа на столе не было.

Бушуев отправился на кухню, на ходу отмечая, что и полы давно пора покрасить, и обои явно наклеены еще лет десять назад – вон и отстали уже кое-где. На кухне в столе была разная утварь, однако ножики были либо из столовых приборов, с закругленными носами, либо узкие и короткие. Бушуев же полагал, что сидевший на диване человек был убит другим инструментом – с широким и длинным лезвием, какими обычно в семьях режут мясо. Он заглянул в холодильник, под кухонный стол, за батарею. Ножика не было. Он встал посреди кухни и стал оглядываться. Методика, согласно которой отыскиваемая вещь сама покажет себя, сработала: в мойке из-под посуды торчала обмотанная синей изолентой ручка ножа. Бушуев взял какую-то тряпочку, обернул ею рукоять ножа и осторожно вытащил. Нож был именно такой, какой он себе и представлял: с широким и длинным лезвием. Неся его, как селедку, он вошел в комнату, встал перед Радостевой и сказал, внимательно глядя на нее:

– Вы же, гражданочка, этим своего мужа зарезали? Этим ножичком? Признавайтесь, и мы запишем, что это вы выдали орудие преступления. Вам скидка будет…

Ирина побелела и, казалось, вот-вот упадет без чувств. Мальчишка рядом с ней что-то закричал, подскочил к ней и начал колотить ее кулаками по плечу. Бушуев пожалел уже, что устроил всю эту психологию – и без нее все было ясно. Мельников, оторвавшись от писанины, оттащил мальчишку в сторону.

– Правду будем говорить, Ирина Алексеевна? – осведомился Бушуев. – Или так, опять вы его не убивали?

– Это не я… – сказала женщина. Глаза ее погасли, она помертвела. – Это он меня убил…

«Ну вот, привет…» – мелькнуло в голове у Бушуева. Он вздохнул и переглянулся с Мельниковым – совсем поехала у бабы крыша.

– Собирайтесь… – велел он. – Поедем в отдел, там и поговорим…

Глава 2

– Он меня бил… Это была самооборона… – повторяла Ирина.

– Когда бил? – спросил Бушуев, которому все это на исходе третьего часа допроса уже надоело.

– Всегда… – отвечала она.

– А сегодня? – спросил Бушуев. – Сегодня бил?

– И сегодня бил… – ответила Ирина.

– А чего ж на вас – ни синяка, ни царапины? – поинтересовался Бушуев. Он в общем-то и сочувствовал уже ей – видел фотографию, и понимал, что не от хорошей жизни так постарела женщина за десять с небольшим лет.

– Ирина Алексеевна, давайте сознаваться… – сказал он мягко, будто давал совет дорогому другу. – Вот я вам сейчас скажу, как все было. Вышли вы замуж за своего ненаглядного (тут он глянул в паспорт покойника) Александра Васильевича в 1990 году. А тут кризис. И начал он пить. Мужики слабее баб, всегда первыми ломаются. А где пьянка, там и драка, так ведь? Я же не против, да, он вас бил. Только не сегодня, а так, вообще. Ну вот вы и решили от него избавиться. Но так как он на полторы головы вас выше и килограммов на семьдесят тяжелее, то вы решили дождаться дня, когда он напьется так хорошо, что и сам не почувствует, как вы его зарезали. И вот сегодня этот день настал…

Он остановился и смотрел на нее. Она смотрела остановившимися глазами куда-то вниз. Бушуев подумал – узнать бы, что же такое она там видит? Он полагал, что в общих чертах все было именно так или примерно так, как он сейчас рассказал – почти всегда все было именно так: доведенная до отчаяния беспросветной жизнью женщина брала в руки топор, кирку, лопату и убивала. Он даже сочувствовал им всем – вот и Ирине сейчас сочувствовал. «Что ж вы так убиваете, что потом попадаетесь? – думал Бушуев, глядя на Ирину. – Ну купила бы ему паленой водочки и напоила бы до смерти…»

Мельников сидел тут же и писал протокол допроса. Он в общем-то тоже сочувствовал этой бабе, но слишком много фактов было против нее и Мельников понимал это. Кроме отсутствия синяков, смущал еще и относительный порядок в квартире и, главное, на столе – если бы уж была в доме драка, то стол бы разнесли в первую очередь. «С другой стороны – чего бы ей резать мужа при сыне? – подумал вдруг Мельников. – Какой-никакой, а все ж таки отец. То-то мальчишка на нее с кулаками кинулся…».

Ирина, хотя и трезвела, но соображала все хуже и хуже. Ей казалось, что милиционер, задавая вопросы, все пытается ее подловить, она старалась уловить, в чем подвох, и на поиски подвоха в одном вопросе у нее уходило столько времени, что следующий вопрос заставал ее совершенно врасплох. Она была как неумелый теннисист, который машет ракеткой наудачу и если попадает по мячу, так только случайно. Она вдруг вспомнила что-то, усмехнулась и задрала свою майку выше груди.

– Вот вам и синяки, и царапины… – сказала она.

На теле, на животе и боках, и правда были пятна синяков. «Хорошие были у мужа кулачки…» – подумал Бушуев, разглядывая эти красные следы.

– Ирина Алексеевна, но это же не сегодня он вас лупил… – сказал он. – Не сегодня. Самооборона, это если он сегодня начал вас бить головой об стенку, а вы не сдержались и его ножиком ширнули. Но он же вас ни головой об стенку не бил, ни кулаками. Вы задумали его убийство давно, а сегодня, когда и он, и вы напились, выполнили задуманное. А это уже умышленное убийство. Уж извините, но до пятнадцати лет. Женщинам, конечно, так много не дают, но все равно – десятка, как пить дать!

«Десять лет! – зазвенело у нее в голове. – Десять лет! За что!»

– Это не я! – вдруг сказала она. – Это…

Тут она словно поперхнулась словами и замолчала, дико глядя на оперов.

– Ну а кто? – спросил Бушуев. – Сын что ли? Или этот, узбек? Нет, для такого удара ярость нужна. Ваша бабья ярость.

– Он сам! – вдруг сказала Ирина и в ней вспыхнула надежда. – Он сам. По пьянке на ножик напоролся. Он же так набрался сегодня, что едва ходил. Запнулся о стол, упал, и – на ножик…

– Ага, и так – десять раз… – хохотнул, оторвавшийся от протокола Мельников. – Женщина, мы таких баек слышим каждый день по пять штук. Чистосердечное признание учитывается судом и может облегчить вашу участь!

Бушуев строго глянул на него и Мельников замолк. Бушуев, впрочем, был доволен этим вмешательством – в конце концов, «доброго» и «злого» следователя никто не отменял. Отвернувшись от Ирины, Бушуев глазами показал Мельникову – продолжай. Тот приободрился.

– Дамочка, смотрите сюда… – отрываясь от протокола, заговорил Мельников, добавляя металла в голос. – Мотив был только у вас, возможности – только у вас. Или какой-то бетмен спустился с небес за вас мужу отомстить? Вот вы здесь запираетесь, и думаете, что этим помогаете себе. А нет – только хуже делаете. Признаете вину – десять лет. А не признаете – пятнадцать! Ты, дура, подумай, сколько сыну-то уже будет, когда ты из зоны выйдешь?!

При напоминании о сыне что-то надломилось в Ирине. Она упала головой на стол и зарыдала так, как еще никто не рыдал в этом кабинете. Бушуев и Мельников оторопели. Бушуев мигнул напарнику – воды. Мельников полез за графином, за стаканом, наконец, спроворил воды.

– Гражданочка, попейте и успокойтесь… – командирским тоном сказал Бушуев. – Товарищ мой верно все говорит – запирательство вам обойдется слишком дорого. Самооборона не получается. Вот в любой другой день, когда он вас колотил, зарезали бы вы его, и была бы самооборона, а сегодня – нет. Пишите явку с повинной.

– Адвоката! – вдруг вспомнила Ирина. – Адвоката!

Бушуев и Мельников с тоской переглянулись – допрос грозил затянуться до утра.

– Мадам, мы на вас чужого не повесим, вам бы свое унести! – начал было Мельников, но Бушуев его оборвал:

– Ладно. Будет вам адвокат…

Глава 3

Хоть и бывали фамилии похуже, но свою – Грядкин – Николай никогда не любил. Почему – сказать не мог, но не любил. Возможно, потому, что с самого детства помнил отцовские слова: «Надо выбрать свою грядку и на ней потихоньку расти!». Отцу это казалось шуткой, но Николай так и представлял себе, что вот его закопали в грядку, и он оттуда, как морковка с глазами, вырастает. А вместо волос у него – зеленая ботва. Может, это даже снилось ему – отсюда, видимо, было чувство ужаса, появлявшееся всегда, когда отец вспоминал свою поговорку.

Отца Николая звали Виктор, маму – Нина. Они родились в пятидесятые годы, а их студенческая молодость помножилась на благополучие семидесятых. Отец то и дело рассказывал, как был в институте комсомольским активистом, спортсменом, как ездил в стройотряды комиссаром, как играл на гитаре, писал стихи и даже посылал их в журнал (в журнале отказали, но уже одно то, что Виктору Грядкину пришел из журнала ответ, произвело сенсацию в институте – считалось, что отвечают не каждому). Высокий, черноволосый, громкоголосый, он был в институте первым парнем. Николай однажды, во время очередного отцовского рассказа о необычайном успехе руководимой отцом самодеятельности, вдруг понял, что студенческая пора был для отца счастливейшим временем. А потом она кончилась и он попал в какой-то проектный институт, в огромный зал с бесконечными рядами кульманов.

Отец пытался и здесь поактивничать, но охотников до песен и театров миниатюр не оказалось, да еще тут же началась семейная жизнь, родился, он, Николай.

Грядкин иногда удивлялся, на чем и как сошлись его родители. Мама была из деревни, жила в общежитии, красавицей не была, что и сама признавала, правда, делая это так, что за признанием читалось: «Вот хоть и не красавица я, а скольким красавицам утерла нос!». В детстве Грядкин думал, что у его отца и матери любовь, как у Принца и Золушки. Потом, повзрослев, из полуфраз и полуразговоров, из шуточек и намеков, он понял, что в случае с его родителями к этому сказочному сюжету надо еще добавить новогоднюю ночь, портвейн, и ту решимость, с которой мама сама залезла к отцу в постель. Принц-то думал, что это так, шутки, игры, приключение. Но у Золушки были иные планы: она забеременела.

– Я поступил как честный человек!.. – то и дело говорил Николаю отец. – Ты думаешь, мне с твоей матерью было легко? Но мы в ответе за тех, кого приручили.

При этом бабушка, мамина мама, была из простых, проще некуда – работала в деревенском клубе техничкой. Николаю, особенно в детстве, эта ее работа нравилась – бабушка пропускала его без билета в кино и вообще в клубе он был своим, мог смотреть фильмы из будки киномеханика и вместе с ним клеил то и дело рвущуюся пленку (Николая занимало, почему в этот момент в зале кричали киномеханику «Сапожник! Сапожник!»), но отец это «происхождение» матери то и дело поминал: «Ты вон из каких, а я не посмотрел на это, женился!». «Сам-то будто из дворян!» – отвечала на это мама. Родители отца и правда были всего лишь заводскими служащими, но отец считал, что это – белая кость, техническая интеллигенция. «На нас держится страна, на инженерах, на лучших мозгах страны!» – то и дело говорил Грядкин-старший.

Грядкины жили в одном из больших сибирских городов, в том, который считал себя третьей столицей государства. Жили как все: большой радостью была покупка стенки, большой мечтой – подписные издания. Правда, красные тома Дюма им так и не достались, зато подписались на Салтыкова-Щедрина, и одиннадцать его коричневых томов, почти нечитанных, стояли ровным рядом. Когда по случаю купили ковер, Нина на радостях обзванивала соседок. В рестораны ходили редко и совершенно не умели оставлять официантам на чай – им казалось, что официант от чаевых должен обидеться и вызвать милицию как при получении взятки.

Как все в их кругу, они много спорили на кухне. Сначала им не нравились коммунисты, с 1991 года – демократы. Николай рос под шум этих разговоров, под слова «перестройка», «ускорение», «гласность», под шелест газет, которые тогда читали, будто проглатывали.

Детство Грядкина пришлось на разгар советского кризиса, так что про хорошую жизнь он узнавал лишь из ностальгических рассказов взрослых. Сам же помнил лишь конфеты по прозвищу «Дунькина радость» – карамель нельзя было раскусить, проще было бросить в горячий чай и размешать – получался чай с молоком или что-то вроде этого. Ну да, пряники в магазине стоили гроши, но почему они всегда были каменные? К хорошей жизни не привык, но очень о ней мечтал. Из отцовского воспитания запали слова «мужик должен» и «заработать».

В 14 лет Николай решил заработать отцу на подарок деньги. Было лето, на каждом перекрестке стояли пацаны с ведрами и тряпками и мыли желающим машины. Николай присоединился к одной из таких компаний и неделю драил крылья, багажники, колеса. Будучи научен тому, что лучший подарок – книга, он именно книгу и купил: какой-то новоизданный том Хемингуэя, фамилия которого то и дело доносилась из кухни. Этим Хэмингуэем Николай и получил от отца по башке – отец откуда-то прознал, как заработал Николай деньги на подарок.

– Головой надо работать, головой! – сказал ему тогда отец. – Руками дураки работают, а ты белая кость! Ты еще как бабка твоя начни полы мыть!

Николай хоть и был с отцом совершенно не согласен, промолчал, и слезы проглотил. В следующий раз он решил и правда работать головой: с пацанами они покупали в одной из редакций газеты, а потом продавали их на улице, крича совсем как в кино: «Свежие газеты! Покупайте! Сенсации, разоблачения, кроссворд, астропрогноз!». Но и за эти деньги ему влетело от отца.

– Это не работа, это купи-продай! – кричал отец. – Ты не работяга, ты спекулянт!

Николаю было тогда уже больше 15 лет, поэтому он не промолчал.

– Папа, это всего-навсего рыночная экономика! – сказал он. Отец дал ему подзатыльник. Не то чтобы этот подзатыльник перевернул весь внутренний мир Николая. Но именно после этого отец все чаще стал казаться ему сварливым старичком – и это при том, что отцу было всего лишь за сорок.

К окончанию школы Николай имел что-то вроде небольшого бизнеса – он торговал автозапчастями. Кругом автомастерские специализировались на иномарках, и только Николай, едва ли не единственный, сделал ставку на отечественный автопром.

У отца был «Москвич-412» – когда-то новый и даже в какой-то степени модный, а ко второй половине 90-х дышащий на ладан. Глядя на него, Николай как-то раз подумал, что такая развалюха в городе далеко не одна, и их хозяева тоже хотят ездить. На запчастях для этого утиля он и зарабатывал.

Николай по-прежнему все заработанное отдавал матери – так был научен. Однако мать принимала деньги с таким испуганным лицом, будто участвовала в антиправительственном заговоре. Николай видел, что никакого хода эти деньги не имеют – ни еды, ни одежды мать не покупала, боясь, что отец начнет выяснять, с каких это доходов вдруг такая роскошь.

Жизнью с родителями Николай тяготился все больше. В последнем классе школы он понял, что из родного города надо уезжать. В одном из соседних городов оказался техникум, где учили на автомехаников. Кроме того, при техникуме имелось общежитие, там платили стипендию, а по утрам ученикам даже давали завтрак. Грядкин, впрочем, полагал, что и в этом городе есть старые «Москвичи», и на свой кусок хлеба он уж точно заработает.

Когда он заявил, что уезжает, дома был скандал. Мама плакала.

– Я тебе запрещаю, слышишь, запрещаю, даже думать об отъезде! – как-то картинно кричал отец. – В институт поступай, в институт! Если ты так любишь все эти железки, так иди в политех, кто же против. Но мозги должны работать, а не руки! Ты чего же, собираешься всю жизнь в этом, как его, солидоле возиться?!

– Пап, я собираюсь жить… – ответил Грядкин. – Просто жить. А для жизни нужны деньги. И я их заработаю.

– Как?! Как? – вскричал отец. – Что значит – заработаю? Опять торговать? Пойдешь в торгаши – чтобы ноги твоей в нашем доме не было!

Настала тишина. Отец то ли думал, не перегнул ли палку, то ли надеялся, что Николай сейчас одумается и начнет распаковывать чемодан. Но тут отец увидел, что у сына как-то странно загорелись глаза. Лицо у Николая вообще было странное – вроде ничего такого, но иногда он становился похож то ли на религиозного фанатика, то ли на мужика со старого советского плаката «Помоги голодающим!», на котором изможденный человек смотрит куда-то вдаль отчаянными глазами. С этими глазами он поднял с пола чемодан и сказал:

– Не будет.

После этого он вышел. Мать рванула было за ним, но отец схватил ее за пояс и держал так, пока шаги Николая не утихли, пока внизу не хлопнула входная дверь подъезда. И потом еще держал, чтобы наверняка…

Глава 4

В новом городе он обжился быстро – словно неприхотливое растение, которому для жизни хватает нескольких капель воды. В техникуме дали место в общаге.

После этого он поехал по городу – посмотрел автомагазины. Потом свел разные знакомства в больших гаражах и больших автопредприятиях. Через неделю ему казалось, будто он знает здесь всех.

Это был день в конце первой недели сентября, поздний вечер этого дня. Уже стемнело. На остановке Николай заметил женщину. Он подошел к ней и увидел усталое лицо редкой красоты. Он бы не смог сказать, что такого в этом лице, но знал, что красивее не видел никого. Женщина посмотрела на него в ответ. Потом отвернулась лицом туда, откуда должен был приехать автобус.

– Какой ждете? – спросил Николай.

– 107-й… – ответила она.

– Ого! – сказал он. – Это вам теперь уже до утра придется ждать. Вряд ли он приедет…

Она нахмурилась – видно и сама уже догадывалась.

– А вам куда? – спросил он. Она назвала один из отдаленных районов города.

– Слушайте… – сказал Николай. – Где-то через час у автобусников пойдет дежурка примерно в ту сторону. Я могу с ними договориться, они вас возьмут…

Она глянула на него с любопытством.

– А вы что, автобусник? – спросила она.

– Да нет, я просто прохожий… – ответил он. – Просто я знаю людей на этом маршруте. Ну так как?

Она подумала и кивнула:

– Договоритесь, если можно. Не на улице же мне ночевать…

– На улице холодно… – подтвердил он.

Они пошли к дежурке, он зашел внутрь, она видела его через окно. Он что-то говорил, ему что-то отвечали, он кивал, улыбался. «Совсем мальчишка…» – подумала она.

Он вышел.

– Все, возьмут вас и даже подвернут немного, чтобы вам меньше было идти… – сказал он.

– Спасибо… – ответила она. – Как вас зовут, просто прохожий?

– Николай зовут… – сказал он. – А вас?

– А меня Ирина… – сказала она. – Ирина Радостева.

– Ого, какая у вас фамилия! – изумился он.

– Это не моя… – сказала она, внимательно глядя, какое это на него произведет впечатление. – Это по мужу.

В глазах его что-то мелькнуло. «Расстроился?» – подумала Ирина, и это вдруг обрадовало ее. Она тут же подумала, что как-то нелепо ей строить планы на этого вчерашнего школьника, но все же было приятно, что этот парень расстроился, узнав, что она замужем.

– Ну все равно повезло… – сказал Николай. Известие о том, что понравившаяся ему девушка замужем, огорчило его. Он сам перед собой делал вид, что просто помогает человеку, но сам же перед собой признавался, что не просто так помогает. «Вот стояла бы тетка лет пятидесяти – так мимо прошел и даже не заметил бы…» – сам над собой посмеялся он.

В его 17 лет опыта общения с женским полом не было у него никакого – не считать же опытом просьбы списать контрольную или редкие медленные танцы на школьной дискотеке, во время которых Грядкин никогда не знал, что сказать. Была в их классе девочка, нравившаяся ему едва ли не с первого класса. О том, что он любит ее, знала и она, и весь класс. Чем старше они все становились, тем интереснее делалось всем вокруг – получится ли у Грядкина что-нибудь? Может, и девочка эта ждала от Грядкина каких-то действий, но так и не дождалась – уж слишком он оказался робок. В одном анекдоте говорится: чтобы выиграть в лотерее, надо как минимум купить лотерейный билет. Так и в любви: можно, конечно, ждать, что все за тебя сделает женщина, но лучше все же что-нибудь предпринять и самому. Когда Грядкин понял это, было уже поздно – у этой девочки уже был другой. Еще и поэтому уехал он из своего города.

Как он решился заговорить с незнакомкой на остановке, он и сам не знал, но каждый ее ответ прибавлял ему уверенности. То, что она была старше него, странным образом успокаивало – со сверстницей он бы наверняка проглотил язык. «Сколько ей?.. – гадал Грядкин. – Двадцать? Двадцать два?»…

Он вдруг с ужасом понял, что уже не знает, о чем говорить. Оставалась только соломинка ее фамилии, и он уцепился за нее.

– У вас, наверное, жизнь – сплошная радость? – спросил он, вымученно улыбаясь, понимая, что вопрос в общем-то идиотский – только что ведь про фамилию было говорено, и боясь, что она отделается сейчас какой-нибудь односложной фразой, обрывающей разговор.

– Как сказать… – усмехнулась она, и он понял, что – пронесло, не отвернулась. – Не так уж и много радости было у меня с ней.

– А что так? – спросил он. Они перебрасывались словами, как мячиком. Ирина вдруг подумала – почему бы и не поговорить? Это было как в поезде, когда случайному попутчику рассказывают то, что не рассказывают близким друзьям.

– Да так… – она мотнула головой. – Я совсем молодая была, когда мы с ним познакомились. Как говорит сейчас мой сын, крыша у меня и поехала…

«Так у нее и сын есть», – подумал Грядкин, и Ирина, сказавшая про сына с умыслом, снова с некоторым удовлетворением заметила, что глаза его погрустнели.

Ирине было 18 лет, когда она познакомилась с Александром. Он был на пять лет старше, и шел обычным путем простого советского человека: отслужил армию, поступил работать на завод, получал приличные деньги. Жил он при этом с матерью (отец помер давно) и сестрой. Самостоятельная жизнь откладывалась с года на год – у мамы-то и сготовлено все, и постирано, и поглажено. На Ирину, только приехавшую из деревни и учившуюся в ПТУ на швею, Александр при его почти двухметровом росте и широченных плечах произвел сильнейшее впечатление: она чувствовала себя с ним маленькой, чувствовала себя как за каменной стеной. Теперь она понимала, что это было очень по-женски, что женщина ищет в мужике крепость, в которой можно укрыться. Тогда ей нравилось в нем все то, что она с трудом переносила сейчас: его привычка к украинским песням и поговоркам (он служил на Украине), его легкое отношение к деньгам, его робость в отношениях с матерью.

– Он мне все обещал: «Подожди, вот сейчас заживем!»… – говорила Ирина, а Николай слушал, как завороженный. – Уже все жданки съели, а так и не зажили. Да еще и пить начал…

По первости казалось, что это не будет мешать жизни. Мать Александра, Нэлла Макаровна, даже ставила домашнее вино – лучше пей дома, чем на улице. Но он пил и дома (выпивал половину фляги еще пока вино зрело), и на улице.

– Нэлла Макаровна считала, что это все из-за меня… – грустно усмехнулась Ирина. – А это не из-за меня, это из-за водки. Водка уже была ему вкуснее женщины…

– Ну так что же вы с ним живете? – осторожно спросил Грядкин.

– Из-за сына… Из-за Мишки… – ответила она. – Куда я без него? А они ж вцепились в моего мальчика, не отдадут…

Тут она замолчала – рассказывать дальше не было сил. Да и стыдно было рассказывать, что пожениться Александр предложил только после того, как узнал, что Ирина беременна. Жили первое время все с той же вездесущей Нэллой Макаровной, она с самого начала совместной жизни лезла с советами, а когда родился сын, свекровь со словами «Мамка-то твоя ничего не умеет» и кормила его, и пеленала, и в больницу с ним ходила, так, что в больнице некоторые думали даже, что вот какая удивительная мамаша – в шестьдесят с лишним родила!

Ирине к тому же надо было работать, и поэтому сын оказался на бабке. Но в один страшный для себя день она вдруг обнаружила, что почти не занимает места в его душе. Она стала дарить ему подарки, задабривать, но и денег на это было немного, да и, поняла потом, сама стратегия эта ошибочная.

– Он у меня нынче в школу пошел… – медленно говорила Ирина, не замечая, как слезы текут по щекам, как одна висит на кончике носа. – Я купила ему ранец, копила на него, несла его домой, думая, как сыночек сейчас обрадуется, а оказалось, что Нэлла Макаровна уже купила ранец круче моего! С какой-то машиной, бутылочкой для воды, в общем – где уж нам при нашей-то бедности?! И главное, преподнесла Мишке: «Вот сынок, это тебе от папы и от бабушки». Он после этого на мой ранец даже не посмотрел. Я ему говорю: «Сынок, ты же моя радость». А он мне: «Не, я папкина радость. И бабулина!».

Она смахивала пальцами катившиеся по щекам слезы. Грядкин не знал, что делать. В фильмах герои обнимали плачущих женщин и целовали их в зареванные глаза. Но Грядкин боялся обидеть ее этим – тут было явно не кино. Но Ирина вдруг сама уткнулась головой ему в плечо. Тогда он поднял руку, помедлил, и, наконец, погладил ее по волосам.

Так они сидели до тех пор, пока не пришла дежурка. Потом Грядкин посадил ее в автобус, напоследок узнав, во сколько она будет здесь завтра. Когда она уехала, он пошел в общежитие пешком. Голова его горела. Он понимал, что влюблен, и что должен сделать эту женщину счастливой.

Глава 5

– Так что, у тебя и девчонки не было что ли? – вдруг спросила Ирина.

Грядкин густо покраснел и помотал головой – не было.

– Ого… – сказала она, и глаза ее заискрились. – А хочется?

Он посмотрел на нее – она явно дразнила его.

– Хочется? – еще раз спросила она.

Он молчал, глядя на нее во все глаза.

– А то ведь могу устроить… – сказала она. – Вот сейчас зайдем куда-нибудь за угол, в тихое место…

– Я не хочу за уголком, не хочу в тихом месте… – проговорил он. – Я хочу, чтобы все было по-человечески, красиво. И не надо мне таких подарков. Я хочу, чтобы ты любила меня, когда у нас с тобой это будет…

– Ну ты прямо девочка… – сказала она. – Это девочки думают, что трахаться (она специально выбрала это слово) можно только по любви. Правда, потом почему-то большинство из них лишаются девственности по пьянке.

– А ты? – спросил он, раз уж пошел такой разговор.

– И я… – легко ответила она. – Радостев меня и подпоил однажды. Потом только помню, что он меня куда-то несет. Утром проснулась рядом с ним. Голая. Говорю: «Было что-нибудь?» А он только ржет. Ну потом и я поняла, что было.

– Ты его любила? – спросил он. – Любишь?

Она молчала.

– Первое время голова от него кружилась… – нехотя ответила она. – Он такой большой, высокий, сильный. Поднимал меня, как пушинку. Но потом он все чаще стал стакан поднимать. В первый раз он сильно напился, когда сын родился. Приходил к роддому еле живой. Но мне даже моя мама говорила: «Да это ничего, это он радуется». Но сыну уже семь лет, а он все никак нарадоваться не может – каждый день кривой…

– А как так вышло, что ты засиделся в мальчиках? – вдруг спросила она.

– Ну… Так… – неохотно ответил он. – То негде, то не с кем…

Секрет был простой: мама контролировала его на все сто, она даже на выпускном ходила за ним по пятам. Грядкин уже потом понял, что мама опасается, что какая-нибудь Золушка решит, что он Принц, и возьмет ситуацию в свои руки, как когда-то мама взяла в свои руки ситуацию с отцом. «Все должно быть вовремя…» – иногда с горечью думал Грядкин, замечая, что не умеет общаться со сверстницами, не знает каких-то слов. Когда у них в техникуме отмечали дни рождения, как-то так выходило, что его друзья находили себе девчонок, и Грядкин даже понять не мог, когда и как они успели договориться?! Можно было, конечно, хоть на словах выдавать себя за Дон Жуана, но Грядкину и это было неудобно. Так что о его девственности знали в техникуме все.

Ирина смотрела на него с улыбкой. У нее и было в мыслях тут же найти укромный уголок и сделать то, о чем этот мальчик наверняка мечтает, но она тут же подумала, что так, пожалуй, можно и напугать его на всю жизнь. «Останется парень инвалидом!» – подумала она и едва не рассмеялась.

Они сидели в недорогом кафе у окна. На улице был уже поздний ноябрь. Два осенних месяца они «продружили» – этим словом, старомодным еще во времена ее молодости, Ирина сама про себя называла их отношения. Удивительным образом они еще даже не целовались. Не то чтобы Ирине хотелось этого – она, как взрослая женщина, просто удивлялась, почему этого не хочется ему.

«Такой молодой, а смотри-ка – сохнет…» – подумала она. Она в общем-то ни на что не претендовала и относилась к нему немного по-матерински – где-то в глубине души любовь Грядкина заменяла ей недостающую любовь сына.

– Какая ты красивая… – вдруг сказал Грядкин, не сводивший с нее глаз.

– Это ты меня еще молодую не видел. Вот тогда я была красивенькая… – сказала она, чувствуя, как горит лицо.

– Нет, ты и сейчас красивая… – сказал он. От этих слов жар окатил все ее тело.

– Слушай… – через силу сказала она. – Зачем я тебе? Я же старая. Иди, найди себе молодую, вон их сколько.

Он покачал головой. Глаза его горели, как у проповедника – Ирина видела такие глаза пару раз и они ее, прямо скажем, пугали.

– Мне ты нужна… – сказал Грядкин. – Уходи от мужа… Уходи ко мне…

Она посмотрела на него. Они долго сидели молча.

– Не нужна я тебе… – наконец, сказала она. – Это у тебя сейчас голова горит и в штанах все колом. А через два месяца совместной жизни голова остынет, в штанах успокоится – и что мы будем делать? Да и сына он мне не отдаст. А без сына мне не жизнь…

Они замолчали. Грядкин почувствовал, что какая-то пелена застилает ему глаза. И только когда ощутил, как рука Ирины гладит его лицо, он понял, что это были слезы.

Глава 6

– Младший лейтенант, говорите? К нам в военную прокуратуру? Добро пожаловать. Работа у нас не пыльная, но ответственная: ловим, сажаем… Ну давайте знакомиться, молодой человек! Старший следователь Прокопьев Анатолий Кириллович… – мужчина лет пятидесяти протянул Грядкину руку.

Грядкин пожал ее и сел напротив Прокопьева. После окончания техникума Николая призвали в армию и он не стал прятаться – так ему хотелось сбежать от неопределенности в отношениях с Ириной. Уже два года они так и держались за руку. Грядкин понимал, что это уже и не смешно. Он говорил себе, что никакого дискомфорта не чувствует, но потом сам себе возражал – так может, это и плохо, что не чувствует? Он уже боялся: вдруг Ирина скажет «Я твоя, возьми меня» – что же тогда делать? Он понимал, что сам себя загнал в нелепую ситуацию. Армия казалась ему каким-то выходом.

Сразу после призыва он написал заявление на курсы младших командиров, проучился полгода, получил погоны с одной звездочкой на каждом и теперь прибыл к новому месту службы – в военную прокуратуру округа. Не то чтобы ему хотелось быть офицером – просто он вдруг узнал, что офицерам, даже младшим лейтенантам, положено отдельное жилье, хоть какая-то, но отдельная комнатенка.

– Ну что, Николай Викторыч, пойдемте представляться начальству… – сказал просмотревший его документы Прокопьев. – Не пугайтесь, прокурор у нас суровый, но справедливый.

Когда они вошли, военный прокурор Юрий Семенович Ваганов, пятидесятилетний, коренастый, с очками на кончике носа, краснея от напряжения и пыхтя, пытался свернуть небольшим гаечным ключом гайку на каком-то странном устройстве. Прокопьев так и не понял, что это, но Грядкин-то сразу разглядел, что это зачем-то снятый супорт с переднего колеса легкового автомобиля.

Ваганов, увидев гостей, указал им на кресла перед своим столом, потом спрятал железку под стол, принял более-менее официальный вид и сказал:

– Ну-с, Анатолий Кириллович, это что ли наш новый кадр?!

При этом он в упор смотрел на Грядкина поверх очков. Грядкин вдруг понял, что прокурор – добрейший человек.

Прокопьев отдал бумаги. Ваганов просмотрел оценки, характеристики, спросил что-то, Грядкин ответил.

– Ну что… – сказал Ваганов. – Будете у нас мелким клерком – допросить, записать, отнести бумагу, принести кофе. Все так начинали, так, Анатолий Кириллович?!

Оба захохотали – степенно, как хохочут в таких ситуациях люди с полковничьими звездами на погонах.

– Да я и не против… – ответил Грядкин, осторожно раздвигая губы в улыбке.

Тут он подумал, что можно, пожалуй, и осмелеть.

– А разрешите вопрос, товарищ военный прокурор… – сказал он.

– Будьте, Николай Викторович, попроще, без этих вот церемоний. Юрий Семеныч, Юрий Семеныч я… – сказал прокурор.

– Хорошо… – кивнул Грядкин. – Юрий Семеныч, а это у вас там супорт что ли?

– Ну супорт… – ответил Ваганов, с гораздо большим интересом, чем за секунду до этого, уставившись на Грядкина.

– От «японки»? – спросил Грядкин.

– От «японки»… – с интересом – а что же дальше – ответил Ваганов. – А ты что же – разбираешься в железках, что ли?

– Ну… Так… – уклончиво ответил Грядкин, решив не давать больших авансов – а ну как и не получится у него ничего с этим супортом. – Давайте посмотрю…

Ваганов хмыкнул, залез в стол и выложил на газетке железку.

– Вот здесь, – показал он Грядкину, – видишь, должно ходить, а не ходит…

– Это бывает… – усмехнулся Грядкин с облегчением: проблема эта была для него как насморк для опытного врача. – Вы не ту гайку откручивали.

Ваганов достал из стола набор гаечных ключей, Грядкин вытащил один, начал что-то отворачивать. Ваганов наклонился, и они оба заговорили на полупонятном обычному человеку языке. Прокопьев удивленно посмотрел на это, потом пожал плечами, тихо встал и ушел.

«Ишь ты, – подумал он, затворяя за собой дверь. – Как он быстро к нашему начальнику гаечный ключик подобрал. Мне-то пришлось ведро коньяка старику выпоить, да и то иногда косится. А этот… Далеко пойдет…» Прокопьев усмехнулся, покрутил головой и пошел к себе.

Глава 7

Ирина открыла дверь своим ключом – на звонок почему-то никто не откликнулся. Пока отряхивала от снега пальто и сбивала грязь с ботинок, услышала в комнате голоса мужа и сына.

– Что ж вы мне не открыли? – спросила она. – Я звоню, звоню…

– А у тебя ключа нету что ли? – ответил муж. Наметанным глазом она определила, что он чуток навеселе, но не сильно. – У нас тут дела, отвлекаться нельзя.

Они рассматривали какую-то книгу. Ирина мельком глянула – опять про пушки. Александр служил в артиллерии и все никак не мог про это забыть. «А что еще ему вспоминать-то? – вдруг подумала Ирина. – После армии толком не работал, и сейчас на моей да на материной шее сидит»…

Сама она работала на одном из заводов, делали железобетон. Работа была не больно-то женская, но кто же сейчас ее, работу, разбирал? Да и как-то так выходило, что именно бабы, замечала Ирина, работали на ремонте путей, водили автобусы, таксовали – то есть делали то, чего еще лет десять назад никто от них не ожидал. «А куда деваться? – подумала Ирина. – Сына-то кормить надо, будешь и лопатой махать, и кирпичи класть».

С другими женщинами в подсобке они не раз говорили об этом – чего это их, женщин, везде становится все больше, а мужиков – все меньше? Чего это бабы шпалы таскают, а мужики охранниками в магазинах да школах сидят по графику один день дежуришь – три отдыхаешь? Приходили к выводу, что мужики нынче – не мужики. Для одного годятся – детей делать, да и это, говорили многие, у них получается все хуже.

Ирина с последним тезисом не соглашалась – ее сын, Мишка, был молодец: в школе успевал, ходил на хоккей. Кололо только то, что к ней, к матери своей, относился он холоднее, чем к чужой тетке.

Вот и сейчас, мазнув по ней взглядом, сын опять уткнулся в книжку.

– Вот это, сынок, гаубица Д-1, вот из таких папка стрелял целыми днями! – рассказывал Александр, водя пальцем по картинке. – Она, прикинь, весит больше трех тонн!

– Ого! – сказал сын. Глаза его горели.

– Ага! – ответил отец. – А звук от выстрела такой, что вечером друг друга в палатке не слышишь!

Ирина вдруг вспомнила, что те же слова «вечером друг друга в палатке не слышишь» он говорил и ей много лет назад, когда они только познакомились. «Застрял он в этой армии… – подумала она. – Или это он в детстве застрял? Все в солдатиков не наиграется…».

– Танки слева! – вдруг закричал муж, подхватывая Мишку и поднимая над головой. – Орудие к бою!

Мишка хохотал.

Ирина посмотрела на это и ушла на кухню – все равно она здесь лишняя.

«Ну хоть сыном занимается…» – говорила она себе, чистя картошку, морковку, пластая курицу большим, с широким лезвием и замотанной изолентой ручкой, ножом. Нож этот сделал Александр из какой-то специальной стали, когда недолго работал на одном из заводов. Он до сих пор, беря в руки этот нож, рассказывал, как его делал, как нашел нужный металл – выходило так, будто это было одно из главных дел его жизни.

В дверь позвонили.

– Бабуля! – закричал сын, спрыгнул с дивана и помчался открывать. У Ирины вдруг ком встал в горле. Когда-то, когда сын был еще маленький, читала она ему какую-то книжку про ледниковый период. Там мать, чтобы накормить сына, вырезала себе кусок мяса из бедра, и на эту наживку поймала рыбину. Ирина чувствовала, что и она не пожалела бы себя для сына – хоть кусками, хоть целиком. «Да только не надо ему от меня ничего…» – горестно подумала она.

Свекровь пришла не одна, а со своей дочерью Ольгой. Ольга Ирину просто не переваривала с самого первого знакомства, с того момента, как впервые они встретились глазами. Случается так – не принимает душа человека. Неприятие это бывает разным – можно и в душе носить неприязнь и хоть для виду, но улыбаться, однако Ольга не считала нужным любезничать со снохой. К тому же квартира, в которой сейчас жили Радостевы, была подарена им Нэллой Макаровной на свадьбу – это, как поняла Ирина, было для Ольги кровавой раной, Ольга-то думала, что квартира достанется ей. Ирина чувствовала, что Ольга смотрит на эти комнаты как на свои, ревнуя к цвету обоев, негодуя по поводу отскочившего кафеля, как негодуют квартирные хозяева на нерадивых квартирантов. Однажды мужа по пьянке прорвало, он кричал «Да ты и не любила меня никогда! Тебе квартира нужна была да устроиться в городе!». Ирина сразу поняла, откуда ветер дует – Ольга, все от Ольги. Надеялась, что протрезвеет Александр и все забудет, но он и не трезвел почти, да и версия о том, что любви и не было, очень скоро понравилась ему самому. Это было такое его оружие: когда Ирина говорила, что он пьет и не работает, из-за этого они живут кое-как, он отвечал ей, что она окрутила его ради квартиры и города, ну вот они и есть у нее – и квартира, и город, вот пусть теперь и терпит.

Ольга зашла на кухню, не поздоровавшись, поставила сумки и вышла. Тут же подоспела свекровь, начала из сумок доставать разные пакеты и кулечки. Мишка крутился рядом.

– Вот тебе, миленький, конфетки… – сказала Нэлла Макаровна. – Ну кто о тебе, кроме бабки-то, позаботится? Мамка вечно на работе, папка… (тут она осеклась)… занят, только бабуля про тебя и помнит.

Ирина уже давно не говорила ей, чтобы она не портила ребенка конфетами и разными сластями – бесполезно. Строжиться на Мишку тоже было невозможно – тут же все Радостевы поднимались на его защиту: «Да пусть ребенок балуется, детство же!». При этом, Ирина понимала, что перед свекровью они все же в какой-то степени в долгу: и квартира от нее, и продуктами на свою пенсию помогает (да еще ведь и одежду то и дело покупает и Мишке, и Александру), и на хоккей Мишку водит – куда бы они без нее? «Другие-то как-то обходятся…» – вдруг подумала она.

Свекровь захлопотала, быстро в три пары рук (Ольга старательно делала вид, что не замечает Ирину) приготовили ужин, накрыли на стол. Сели ужинать.

– Маманя… – с намеком протянул Александр.

– Ой не пил бы ты, Санька, не пил ее проклятую… – сказала Нэлла Макаровна, но при этом полезла в сервант и вытащила оттуда наполовину полный графин. – Возьмись за жизнь-то свою, возьмись! Ты работу-то нашел?

– Да вот завтра пойду, предлагают кое-что… – ответил Александр, тянувшийся со своего места за графином. За годы его 190 сантиметров роста обросли мясом и жиром, так что до графина он все никак не мог достать. – Ольга, подай!

Ольга придвинула графин.

– А что за работа-то? – спросила мать.

– Да так… – неопределенно ответил Александр. Ирина видела, с каким вниманием он наливает в свою рюмку: не просто вровень с краями, а так, чтобы «с горкой».

– Мамань, тебе налить? – спросил Александр.

Нэлла Макаровна махнула рукой – давай. Александр налил ей, Ольге, а про Ирину никто и не вспоминал. Она уже и привыкла к этому и тихо сидела на своем месте на углу стола.

Все выпили, Александр со стуком поставил рюмку на стол, зацепил вилкой из салатницы тянувшуюся как макароны капусту.

– Квашеная капуста – лучшая закуска: и на стол поставить не стыдно, и съедят – не жалко! – сказал он и все Радостевы засмеялись.

«Что за жизнь… Что за жизнь…» – думала Ирина, тоскливо глядя на них.

Она сегодня заехала на почтамт, куда Грядкин писал ей «до востребования». От него было как раз письмо: он писал, что курсы кончились, он теперь младший лейтенант, а главное – ему дали комнатушку. Звал на новоселье. И он, и она понимали, что если она поедет, это будет больше чем новоселье – это будет решение с необратимыми последствиями. Два года они прятались кое-как – Ирину удивляло, как же это их никто не видел, никто не донес. Да и то – она всегда старалась возвращаться домой с таким опозданием, которое можно оправдать пробками, авариями, переполненным транспортом, в котором ей два часа не находилось места. К Грядкину и обратно можно было бы обернуться и за день. Но она понимала, что он ждет от нее большего. Вопрос был только в том, готова ли она на это большее?

– А ты чего это притихла, а? – вдруг услышала она голос Александра. Она подняла голову – все Радостевы смотрели на нее, будто поймали на воровстве.

– Задумалась… – ответила она.

– Про мужа думать надо! – заявила свекровь. – Про то, как своему ненаглядному угодить. А ты в небесах витаешь. Вот посмотри, как твои мужики ходят! Что Мишка, что Санька – обновок никаких, квартира не обихожена, в ванной белье нестиранное. Что же ты за хозяйка?!

– У меня смена по 12 часов… – тихо сказала Ирина.

– У всех смена… – отрезала Ольга. – Бабье дело – успевать.

– Разбаловалась нынешняя молодежь! – заявила Нэлла Макаровна. – Я вот в пятьдесят четвертом году работать начала в колхозе, и тоже смена была 12 часов. И ничего – придешь, да еще в соседнее село на танцы пешком за десять верст. А обувки-то не было: ноги в грязи измажешь, чтобы издалека казалось, будто в калошках… До рассвета пляшешь, а с рассветом – назад. Час поспишь – и на работу. А ты мне – смена… Больно сытая у вас, молодых, жизнь!

И хоть сказала она «у вас», всем очевидно было, что имеет она в виду только Ирину. Все, даже Мишка, уставились на нее осуждающе.

«Что ж они так, нашли себе паршивую овцу…» – подумала Ирина, встала, и ушла в ванную – стирать. Машинка была старинная – бачок с мотором и ручной выжималкой. В комнате шумели о чем-то оставшиеся, наконец, своей семьей Радостевы, а Ирина стирала, полоскала, отжимала, собирала белье в таз. Когда она вышла из ванной, Александр уже спал в углу дивана, Нэлла Макаровна и Ольга смотрели телевизор, а Мишка рассматривал книжку. Ирина поняла, что и стол, и грязная посуда – все тоже на ней.

«И чего я так держусь за эту жизнь? – вдруг подумала она. – Я им в домработницы что ли нанялась?»

И с этой мыслью что-то случилось внутри, чувство свободы залило ее всю. Она поняла, что решилась, на все решилась. Она поняла, что уже изменила мужу – в голове, в душе, – но это куда важнее, чем изменить телом. В голове запрыгали мысли – сколько денег нужно на билет, что взять с собой, когда ехать. Она повеселела, и развешивая белье на лоджии, вдруг стала что-то напевать. Нэлла Макаровна, услышав это, подняла голову и удивленно переглянулась с Ольгой.

Глава 8

– Чего сияешь, Грядкин? – спросил Прокопьев, глядя на Николая.

– Гостей жду, Анатолий Кириллович… – ответил Грядкин, не сумев удержать широкую улыбку. Прокопьев присмотрелся и понял: гости – не просто гости.

– Это кого ж ты ждешь-то? – с намеком спросил он. – Уж наверняка не маму с папой…

– Уж наверняка… – подтвердил Грядкин.

– Женщину что ли? – поддел его Прокопьев.

– Ну… – Грядкин опустил голову и тут же поднял ее. Глаза его сияли. – Ну да. Приедет на Новый год.

– Ого! – сказал Прокопьев. – Ого! Да у тебя, смотрю, любовь.

Грядкин хотел подтвердить – «Да, любовь», но не смог протолкнуть эти слова через разом пересохшее горло. С утра, с того момента, как он в приемной прокуратуры взял конверт с ее письмом, у него горела голова. Он и воду пил, и на улицу ходил на мороз – не остывал.

Прокопьев с интересом смотрел на Грядкина. «Влюблен паренек или так, от перерыва в сексе лопнуть готов?» – подумал он. Но спрашивать ни о чем не стал. За те месяцы, что Грядкин работал в прокуратуре, Прокопьев привык к нему. Все порученное Грядкин делал безропотно, приятельские отношения с Вагановым использовать не пытался, бумаги оформлял аккуратно, дела прошивал так, будто занимался этим всю жизнь. Прокопьев с радостью спихнул на Грядкина допросы всяких дезертиров, самовольщиков, неуставников. Грядкин тянул и этот воз. Прокопьев уже давно оценил исполнительность младшего лейтенанта и теперь думал, что надо бы его чем-то поощрить.

– А приходите, Николай Викторыч, с вашей дамой к нам на Новый год… – сказал он. – Хотя что это… Вам-то поди наедине побыть хочется. Вас поди неделю из постели не вытащишь? Сколько не виделись-то?

– Полгода почти… – отвечал Грядкин. Лицо его стало багровым.

– Ого! – покачал головой Прокопьев. – Тогда и недели поди мало будет? Ну ладно, вот как выберетесь из постели, так сразу – к нам!

– Спасибо, Анатолий Кириллович… – ответил Грядкин. – Обязательно придем.

Он вышел из прокопьевского кабинета и пошел к себе. Там уселся за стол, обхватил горевшую голову руками и уставился куда-то в стену. Полуулыбка не сходила с его губ. Ирина должна была приехать послезавтра, 29 декабря. От предстоящих ему забот исходил пьянящий запах семейного счастья.

«Надо шампанского купить… Фруктов… – подумал Грядкин. – Икры… Будем ложками есть»…

Он вдруг подумал, что еще прежде надо купить ей подарок. Он уже не раз ходил вечерами по главным торговым улицам этого громадного города, глядя на залитые электрическим светом витрины с манекенами, в каждом из которых ему чудилась Ирина. Особо ярко он представлял Ирину вместо тех манекенов, на которых надето было женское белье. От этих мыслей кружилась голова.

В дверь постучали.

– Да… – крикнул Грядкин.

Вошел солдат с мешком руках.

– Товарищ лейтенант… – начал солдат (как и многие солдаты, он опускал слово «младший», логично предполагая, что этим вряд ли можно кого обидеть). – Вот это печати и документы по ликвидированным воинским частям.

– Вон в тот угол кидай… – распорядился Грядкин. В углу, на который он указал, уже лежала приличная куча этих мешков. В армии еще с девяностых годов шло сокращение, документы расформированных в/ч лежали в военной прокуратуре по всем углам. По первости, узнав, что в этих мешках, Грядкин удивился – а почему именно в прокуратуру их свозят?

– Видать, на нас последняя надежда… – пояснил ему тогда Ваганов. – Это же настоящие бланки, настоящие гербовые печати, настоящие счета. Представь, какие дела можно вертеть с такими документами! В одном месте взял товар, в другом продал, деньги себе, а тебя – ищи-свищи!

– Да кто ж просто так товар отдаст? – усомнился Грядкин.

– Так у тебя печати – гербовые. Ты – армия! – сказал Ваганов, подняв палец. – Любой председатель колхоза знает, что за тобой – Министерство обороны, а уж оно-то рассчитается по всем долгам. Армия на заводах и в колхозах – любимый клиент! Вот чтобы никто этими печатями и бланками не попользовался в своих корыстных целях, их в прокуратуру и сдают.

– А потом? – спросил Грядкин.

– Суп с котом… – отозвался Ваганов. – Вот завершится процесс ликвидации, и все это барахло по описи и под протокол будет уничтожено путем сожжения.

Солдат прошел, бросил мешок в угол, повернулся, и, поняв, что никаких указаний ему от этого странного младшины (так бойцы между собой называли младших лейтенантов) не будет, ушел.

Грядкин вытащил из кармана бумажник. Он был солидный – Грядкин долго его выбирал, с этого бумажника начиналась его настоящая взрослая жизнь, и он был для него как золотая монета, которую кидают в основание фундамента при закладке дома. Деньжата в бумажнике водились – после работы Грядкин и здесь освоился в шоферском мире и понемногу приторговывал запчастями. При виде толстенькой ровненькой пачки денег Грядкин улыбнулся. У него есть деньги, у него есть квартира, к нему приезжает любимая женщина. «Все будет хорошо… – подумал он. – Да все уже и так хорошо»…

Глава 9

Утром 29 декабря Грядкин вытанцовывал на автовокзале – ударил мороз, а он решил быть при параде, и оделся в шинель, аккуратные брючки и аккуратные ботиночки. Вся эта одежда тепла давала мало. Однако уйти внутрь автовокзала Грядкин не мог – вот приедет Ирина, где же она будет его искать? Он бросался к каждому приближающемуся автобусу, приглядывался к табличке, разбирал надпись и, огорченный, махал рукой – не то. Грядкин грел уши руками, потом пытался согреть руки в перчатках, но те, кожаные, давно уже стояли от мороза колом и тепла не давали.

– Младший лейтенант, а младший лейтенант… – вдруг пропел сзади него женский голос, и он, еще не обернувшись, уже знал, что это она.

Он обернулся. Они смотрели друг на друга и не знали, что делать – еще с тех, прежних времен, они опасались целоваться на улице, и даже теперь не могли через эту опаску переступить.

– Ну привет… – сказала она. – Просто прохожий Коля Грядкин.

– Привет… – сказал он.

Она приблизилась и поцеловала его в щеку.

– Да ты заледенел… – сказала она. – Как Деда Мороза целую. Пошли быстрее куда-нибудь тебя отогревать.

Он отобрал у нее сумку и они побежали к стоянке такси. Пока ехали, переглядывались и улыбались друг другу. Отогревшийся Грядкин показывал ей на высоченную нарядную елку, на большие памятники и громадные здания, мимо которых они ехали. Он был как мальчишка, который хвастается своими новыми игрушками. Ирина чувствовала, что он как мальчишка, и от этого на душе становилось особенно тепло.

В офицерском общежитии все было увешано гирляндами и бумажными снежинками. Дежурный поверх пилотки имел дед-морозовский колпак и к нему со смехом приложил руку. Грядкин засмеялся в ответ.

– С наступающим! – прокричал дежурный им вслед.

– Сейчас… Сейчас я покажу тебе мое… наше жилище… – сказал Грядкин, роясь в кармане и одновременно радуясь тому, что слово «наше», кажется, не обидело ее. Тут он нашел ключ, отпер дверь и распахнул ее перед Ириной.

– Входи первая… – сказал он. – Только подожди – я включу свет.

Она вошла. Он включил свет. Она огляделась. Комнатка была квадратной и удивительно маленькой. Из прихожей ей был виден диван. Когда разулись и прошли, оказалось, что еще здесь есть стол и небольшой холодильник. Шкаф заменяли гвозди, вбитые в стену – на них висела одежда. На стульях лежали книжки.

Ирина посмотрела на Грядкина. Он сиял.

– Ну да, не хоромы… – сказал он весело. – Но свой угол. Свой. Наш!

Она посмотрела на него и улыбнулась.

– Иди ко мне. Иди ко мне, Коля-Николай…

Глава 10

Грядкин потом пытался припомнить, как все у них было в первый раз, но оказалось, что не помнит. Помнит, какая была музыка, помнит, что было потом, а вот сама суть, те события, которые были самые главные – нет. Все было как в тумане. Но это только в первый раз. А ведь было еще и продолжение. Так что уже к вечеру этого дня Грядкин казался себе бывалым любовником. Когда стемнело, они сели, наконец, за стол. Грядкин выставил то, что, как он считал, должно быть на столе в такой момент – шампанское, припрятанные цветы, свечи. Хрусталя на было, но прекрасно вместо него звенели и граненые стаканы – Прокопьев уже обучил Грядкина разным способам чокаться. Теперь Грядкин учил им Ирину.

Согретые шампанским, они пошли на улице гулять. Погода резко сменила гнев на милость: было тепло, и огромными хлопьями шел снег.

– Настоящий Новый год! – воскликнула она, ловя снежинки на ладонь. – Смотри, смотри, я поймала.

Грядкин, глядя на нее, цепенел от любви.

На следующий день они пошли к Прокопьеву. Ирина не больно-то и хотела, но Грядкин настоял – он с удовольствием вживался в роль семейного человека. Прокопьев с женой усадили их за стол, переглядывались и от чего-то разрумянились, будто были на сватовстве. Прокопьев, хоть и заметил, что Ирина постарше будет Грядкина, но оценил ее редкую красоту и незаметно показал ему большой палец – молодец! После двух рюмок Прокопьев с женой, посмотрев друг на друга, без слов поняли, что думают об одном и том же – о том, как много прошло лет с тех пор, как и они были молоды. Прокопьев хотел было сказать Грядкину что-то вроде «Береги любовь, Коля!», но для таких разговоров и выпито было еще немного, да и понял Прокопьев, что это будет как-то по-стариковски. Вместо это он налил всем – мужикам водки, женщинам – вина, поднял свою рюмку, отпил из нее и, удивленно посмотрев на жену, сказал:

– Никак горько?!

Она улыбнулась, отхлебнула из бокала вина и подтвердила:

– И впрямь. Горько!

– Горько! – закричали они вместе.

Грядкин улыбался напряженно и счастливо. Ирина посмотрела на него и подумала – как же все запутывается. Ведь милые люди, а как все запутывают…

– Коля, ведь и мне горько… – сказала она, улыбаясь. В горле у нее и правда стоял комок, но она улыбалась.

Они встали и начали целоваться так, будто решили выиграть какой-то приз за продолжительность поцелуя. Прокопьевы поняли, что это что-то большее, чем поцелуй, но не могли понять – что: никто ведь не рассказал им, как Ирина и Грядкин шли к этому вечеру два года.

– Ну что, Коля, нашел ты свою грядку? – спросил знавший грядкинскую поговорку Прокопьев, когда молодые, наконец, оторвались друг от друга и сели.

– Нашел, Анатолий Кириллович, нашел… – ответил Грядкин. – Вот теперь буду расти и расти…

– А вот за рост тоже надо выпить! – заявил Прокопьев и все вокруг захохотали.

Совсем не так все прошло у родителей Грядкина. Сюда Ирина и вовсе боялась идти, но Грядкин считал, что все должно быть как у людей, хотя и сам подозревал, что все может пойти наперекосяк. Так и вышло. Еще в дверях, увидев, как вытянулись лица у родителей, Грядкин с тоской подумал, что зря он однако затеял все это знакомство.

Они прошли. Мать тут же под предлогом последних приготовлений увлекла Ирину на кухню. Отец с Николаем остались вдвоем.

– А помоложе-то на складе не было, сынок? – тихо спросил отец. – Ты уж меня извини, но она скорее для меня, чем для тебя…

Грядкин так посмотрел на отца, что тот осекся.

– Да в общем-то ладно, дело твое… – примирительно сказал отец. – Но красивая, не спорю. Тут одобряю, одобряю…

Мать тем временем на кухне краем глаза приглядывала за тем, как Ирина делает кухонную работу. У Ирины все получалось споро, быстро и хорошо, но это-то как раз и не нравилось грядкинской матери: в этом опыте она угадывала немалый возраст. «Лет тридцать пять…» – решила она, из материнской ревности накидывая Ирине четыре года.

Наконец, сели за стол. Грядкин надеялся, что вино смягчит родителей, хотя и понимал, что вряд ли – прежде не смягчало. Выпили за знакомство, начали раскладывать по тарелкам салаты.

– Ну как твое офицерство, как в прокуратуре? – спросил отец.

– Да все хорошо… – ответил Николай. – Ловим, сажаем.

– Хорошая у тебя работа, умственная, государственная! – одобрительно подчеркнул отец последнее слово. – Дети должны прыгать выше родителей! А он, вы представьте, Ирина, в детстве надумал машины мыть! А я ему говорю – руками деньги зарабатывают только дураки. А умные зарабатывают их умом!

Он обвел всех торжествующим взглядом.

– Вы как давно знакомы? – спросила Ирину мать как-то так, будто о неважном, но Грядкин чутьем понял – разведка началась.

– Мам, мы знакомы два года… – ответил он, опередив Ирину и сжимая ей под скатертью руку своей горячей рукой. – Ты не бойся, у нас все хорошо.

– А, хорошо… – сказала мать со страдальческим выражением лица.

– А родители-то ваши, Ирина, живы? – спросил отец. Грядкин тут же похолодел – он понял, каким будет следующий вопрос. И правда, следующий вопрос был про то, кем работают родители. Когда отец узнал, что родители Ирины в деревне простые крестьяне, да и она сама работает на заводе и делает железобетон, лицо у него вытянулось еще больше. Ирина оглянулась на Грядкина так, будто спрашивал – может, мы уже уйдем?

– Пап, ну так и мы не из князьев… – с вымученной улыбкой сказал он.

– Мы, сынок, из инженеров! На нас страна держится! – веско сказал отец.

– А на крестьянах можно подумать не держится! – разозлился Грядкин за Ирину и ее семью.

– Никто не отрицает, крестьянство – важный слой. Но курс страны, ее потенциал, ее будущее определяют инженеры! – сказал отец, покачивая значительно пальцем. – У вас, Ирина, как я понимаю, высшего образования нет?

– Почему же, есть… – ответила она. – Я модельер-конструктор.

Родители поразились. Грядкин видел, что лица у них просветлели: модельер-конструктор – это еще куда ни шло.

– А чего же, извините, вы на заводе бетон делаете? – спросил уже спокойнее отец.

– Да как в кризис перестал народ одежду заказывать, так до сих пор и не начал… – ответила Ирина. Про модельера-конструктора она немного подзагнула – диплом по этой специальности был у нее не вузовский, а пэтэушный. Но, с первых вопросов поняв, куда в грядкинской семье ветры дуют, она решила, что немного приврать – не грех.

– А что же вы шили? – спросила грядкинская мать.

– Я все умею. Но лично мне больше нравилась женская одежда… – ответила Ирина. Мать уже готова была сменить гнев на милость, но тут же одернула сама себя – ведь эта женщина, почти старуха, охотилась за ее сыном. Ирина уловила эту перемену и поняла, что ничего хорошего в этом вечере не будет, зря они сюда пошли.

Да еще ей было неуютно от того, что слишком много приходилось врать. Не скажешь ведь, что замужем, и что ребенок есть – а если к 30 годам замужем не была и без ребенка, так еще подозрительнее. Ирина видела, что мать Грядкина не сводит с нее глаз. «Подозревает… – подумала Ирина. – Чует материнским сердцем – что-то не так»… Она вдруг подумала: вот было бы хорошо, если бы когда-нибудь и Мишка вот так привел бы к ним в дом свою девушку, и вот так же, как Грядкин сейчас, ловил взгляд матери – одобрит или нет. «Поди и я бы за своего сыночка этой девке глаза выцарапать была бы готова… – внутренне усмехнулась Ирина. – Мать она и есть мать»… Тут же она подумала: что же, выходит и Нэлла Макаровна права в том, что до сих пор не отпускает от себя сына, не дает ему самостоятельно ни вздохнуть, ни чихнуть? С этими мыслями Ирина ушла в себя и мать Грядкина заметила это.

– Аферистка она… – говорила она потом, когда ужин этот кое-как кончился и Николай с Ириной ушли, мужу. – Видел, сколько ей лет. Проплясала свою молодость, порхала, как стрекоза, провыбиралась, а сейчас хоть за кого, лишь бы замуж! Вот помяни мое слово, сама они к Николаю в постель прыгнула, сама! Окрутит Колю…

Виктор Грядкин вспомнил, как много лет назад он впервые проснулся с ней в одной койке и как не мог в то утро вспомнить ее имени. «Ну и что? – подумал он вдруг. – Живем же. Как люди живем».

– Нина, брось… – вдруг сказал он. – Мальчик взрослеет. А она женщина неплохая, это же все равно видно. Лишнего не говорит, не напивается, песни не горланит – воспитание, хоть и из деревни. Привел бы Коля свою ровесницу, фиг бы ты дождалась, чтобы она тебе на кухне помогала, да потом еще посуду с тобой вместе мыла. Так?

– Ну… Так… – нехотя признала мать. – Но попомни мое слово – не доведет она Колю до добра…

В новогоднюю ночь они были одни. В полночь налили шампанское, чокнулись гранеными стаканами.

– Загадывай желание… – сказал Грядкин, когда куранты начали бить.

– И ты… – сказала она.

– А я уже… – ответил Грядкин. Он подумал: «Хочу, чтобы мы всегда были вместе, и чтобы у нас все было хорошо!».

– Ну и я сейчас загадаю… – сказала Ирина и задумалась – что же загадать? Она уехала из дома, как-то невразумительно пояснив Александру, что едет к матери в деревню. Александру в общем-то не было или почти не было дела до того, где его жена проведет Новый год, а вот Нэлла Макаровна и тем более Ольга, Ирина знала, хоть и не замечали ее, когда она была, зато отлично разглядят, что ее нет. От мыслей, что и как теперь будет, у Ирины сжималось сердце, как сжималось еще когда она была маленькой девчонкой и слушала страшные сказки. «Но в сказках-то гарантирован хороший конец… – невесело подумала она. – А тут – не поймешь».

– И я загадала… – сказала она, так ничего и не загадав. Тут же она подумала: «Хочу, чтобы все это как-нибудь – как угодно – но утряслось!». Но тут куранты перестали бить и Ирина так и не поняла – успела она или нет. Да стало и не до того – Грядкин поцеловал ее и все для них снова потонуло в жгучей волне желания…

Глава 11

– Зря, зря, Николай Викторыч, ты уезжаешь! Вот ты уже военной юстиции лейтенант, а послужишь еще годиков пять – уже, глядишь, большую звезду дадут… У нас, в военной прокуратуре, продвижение быстрое… – говорил Прокопьев Грядкину. Они сидели в прокопьевском кабинете вдвоем, в одних форменных рубашках, с отстегнутыми галстуками. На столе стоял коньяк, маленькие рюмочки для него и лимон в тарелке.

– Не мое это, Анатолий Кириллович, не мое… ответил Грядкин. – Получается, но душа не радуется. Я хочу быть сам себе хозяин. Сейчас вон – капитализм, зарабатывай, богатей!

– А, вон ты про что… – сказал Прокопьев. – Буржуинствовать захотел?

Он сказал это просто, без насмешки, и Грядкин почувствовал, что Прокопьеву и правда интересно – захотел буржуинствовать Коля Грядкин или нет.

– Захотел… – ответил Грядкин. – Мне нужны деньги. Много денег. Вот говорите – будет у меня через десять лет большая звезда. А квартира у меня какая будет, Анатолий Кириллович?

Прокопьев крякнул.

– Вот-вот… – сказал Грядкин. – Это в ваши годы квартиры государство давало. А нынче не дадут. Ладно, прожил я два года в комнате четыре на четыре. Так сколько мне еще в ней жить?

– Квартирный вопрос испортил их… – задумчиво сказал Прокопьев. – Наливай.

Они налили по полрюмки и выпили.

– И что же думаешь делать? – спросил Прокопьев, кривясь от горечи и кислоты лимона.

– Торговать… – ответил Грядкин, как о само собой разумеющемся. – Торговать.

– Чем?

– Запчастями автомобильными. Я же и торговал. До 18 часов я работал на государство, а после 18-ти – на себя.

– То-то я смотрю – круги у тебя под глазами… – хмыкнул Прокопьев. – Поначалу думал – может, подруга. Но потом смотрю – какая подруга может так человека загнать? А это, оказывается, все твои железки…

– Ну да, железки… – погрустнев, подтвердил Грядкин. Прокопьев пристально посмотрел на него и промолчал.

После того Нового года, Ирина, промаявшись у Грядкина еще три дня, все же уехала назад. Потом написала, что никто ничего в семье у нее ничего не понял, и что она пока не готова все вот так, резко разорвать. Это письмо огрело Грядкина как кувалда. Он не помнил, что написал ей тогда в ответ, но, видать, как-то уговорил – в следующем письме она объясняла, что не отказывается от него совсем, что просто надо потерпеть. С тех пор началась мука – она приезжала, иногда жила день, иногда два, иногда, будто решившись, говорила, что останется совсем, но через два-три дня все равно уезжала снова. О том, как живется ей там, в семье, Ирина не рассказывала, но по тому, как она иногда задумывалась, как плакала во сне, особенно потому, с каким лицом она садилась в автобус, уезжая от него, Грядкин понимал, что жизнь там хуже казни. Он видел один выход – заработать денег. И не только для того, чтобы купить квартиру. Грядкину как-то раз в голову пришло, что можно ведь дать Александру Радостеву денег – пусть откажется от сына, пусть отдаст его Ирине. Просто выкупить Мишку – Грядкин уверен был, что Радостев на это клюнет, а если деньги будут большие, так и Нэлла Макаровна с Ольгой (Грядкин знал уже про все Иринину родню) не возразят. Может, и неправ был Грядкин, но это был его план.

Грядкин знал, что Мишка не видит в Ирине мать, понимал, что дать денег Радостеву можно, но вот пойдет ли Мишка к матери и отчиму (так думал Грядкин о себе) это еще вопрос. Но над этим Грядкин решил подумать потом – когда заработает денег.

– Все хочу спросить… – начал Прокопьев. – Если не хочешь, не отвечай. Вот ты тогда к нам перед новым годом приходил с женщиной небесной красоты. А потом она куда делась?

Грядкин посмотрел на Прокопьева, наливаясь тоской. Поначалу хотел соврать что-нибудь, а потом передумал.

– Замужняя она, Анатолий Кириллович… – сказал Грядкин. – Вот к мужу и уехала.

Прокопьев ахнул. «Вот тебе и Коля-Николай, растет на грядке… – озадаченно подумал он. – Мы думали – живет себе маленький человек. А у него поди ж ты какие мексиканские сериалы кипят»…

– Ну уехала и уехала… – примирительно сказал он.

– Нет! – вдруг хлопнул по столу Грядкин. – Эта женщина моя. Все сделаю, все стенки лбом прошибу, но она будет со мной!

– Ого! – сказал Прокопьев. – Решительность и упорство – это хорошо. Но прошу тебя – когда будешь прошибать стенки, не нарушай уголовный кодекс.

– Да что вы, Анатолий Кириллович, я законы знаю! – ответил Грядкин. – Все в пределах дозволенного. – Я же хочу жить долго и счастливо.

– Вот именно… – сказал Прокопьев. – Вот именно.

Он налил снова. Тут на столе запищал вызов внутреннего телефона. Прокопьев взял трубку, послушал и коротко сказал:

– Ага, идем.

Он положил трубку и подмигнул Грядкину:

– Ваганов освободился, зовет к себе. Тоже старик с тобой проститься хочет. Может и не отпустит – кто же ему будет запчасти к его драндулету поставлять?

– Это вопрос решаемый… – усмехнулся Грядкин. – Это мы решим… Эх, Анатолий Кириллович, если бы вся жизнь состояла из таких вопросов, как легко было бы жить!

Они выпили, застегнулись, нацепили галстуки и пошли к военному прокурору.

Глава 12

– Я приехал… – сказал он в телефонную трубку.

– Ну и что? – ответила она.

– Мы встретимся? – спросил он.

– Когда?

– Сможешь сегодня?

– Эх ты, Коля-Николай… – сказала Ирина. – Сегодня не могу. У сына соревнования – пойдем всей семьей. Хоть он меня не особо и звал…

Они помолчали.

– Тогда завтра… – сказал он.

– Хорошо. Позвони мне.

– Хорошо… – сказал он. – Я тебя люблю.

Она промолчала.

– Я тебя люблю… – снова сказал он.

– Коля, давай не будем. Ты бы знал, как мне тошно… – проговорила она и повесила трубку.

Грядкин еще послушал гудки, будто было возможно, что сейчас в трубке снова зазвучит ее голос, а потом тоже повесил трубку. Он приехал в этот город две недели назад и за это время видел Ирину раза три почти мельком, по часу-два. Она будто избегала его. Грядкин не был психологом, но и без этого понимал, что попытки усидеть на двух стульях не только мучают Ирину, но и надоедают ей. Рано или поздно, понимал Грядкин, ей такая жизнь неминуемо надоест, и тогда, Грядкин надеялся, она, наконец, выберет его. При этом в глубине души он признавал, что она скорее выберет сына, а это значит – останется в семье.

То, что она до сих пор принадлежит Александру и на бумаге, и в постели, сводило его с ума. Иногда он не мог заставить себя прикоснуться к ее телу – ведь только недавно его касался другой, хозяйничал, делал все, что хотел. Грядкину мучительно хотелось спросить у Ирины, как именно у них с мужем все бывает – как долго, как часто, в каких позах. Он думал об этом и наедине, и пару раз мысли становились такими нестерпимыми, что он вскакивал с постели и убегал в ванну, где окатывал себе голову холодной водой.

Грядкин понимал, что долго не выдержит ни он, ни Ирина. Между тем, денег, заработанных прежде, не хватало даже на то, чтобы купить комнату, уж не говоря о том, чтобы выкупить у Радостевых Мишку. Грядкин еще ничего не говорил Ирине об этом своем плане – и боялся загадывать, и хотел, чтобы был сюрприз, подарок.

Приехав в свою комнату, он вытащил из тайника под подоконником пакет с деньгами и пересчитал. Было 400 тысяч. Сегодня Грядкину предложили выгодно купить десять тысяч маленьких железок, небольшую, но важную для каждого двигателя деталь. Вложившись, он мог увеличить свой капитал сразу почти в три раза. Грядкину еще никогда не приходилось так рисковать – до сих пор он накручивал понемногу, пристегивал копейку к копейке. «Однако, если так, по копейке, то когда же мне хватит на квартиру? – подумал он. – Надо рискнуть. Да и риска-то никакого нет».

…Когда через неделю он позвонил Ирине, мертвый его голос поразил ее.

– Что с тобой? – спросила она.

– Да так, не обращай внимания… – бодрился он.

– Говори… – потребовала она.

– Да так… – сказал он. – По работе проблемы.

– Большие?

– Ну так… – со смешком проговорил он, и вдруг, словно решившись, добавил: – Больше некуда. На 400 тысяч – на все деньги, которые у меня были…

Когда она приехала к нему, он сидел в комнате на диване, подобрав под себя ноги.

– Я им отомщу… Я им отомщу… – бормотал он, раскачиваясь, и глядя страшными глазами в одну точку.

Она стала гладить его по голове.

– Тише, тише… – говорила она. – Кому ты отомстишь? Что случилось?

– Представляешь, я вложился по-крупному… – сказал он, глядя на нее расширившимися глазами. – Думал, крутну сейчас деньги и нам с тобой комнату куплю.

«Нам с тобой… – подумала она. – Каким – „нам с тобой“?»…

– Купил плунжерные пары… – говорил между тем он. – Ну это такая деталька, распылитель. Вон они, в углу коробки стоят. 10 тысяч этих плунжерных пар. Посмотрел на них – вроде все в порядке. И главное, ведь продавца этого я почти не знал! Купился на то, что уж очень выгодная была покупка! Отдал 400 тысяч, а продать их можно было за миллион сто. Приехали покупатели. С ними инженер. Говорит: «Можно посмотреть?». Я говорю: «Да смотрите». Он распаковывает, вытаскивает этот распылитель, достает из него иглу, а она – неродная!!

При этих словах он посмотрел на Ирину с ужасом.

– Берет следующий распылитель – там тоже игла неродная, темная, нешлифованная. Они давай все проверять, а там все – брак!

Глаза его блестели в черных глазницах, как блестит вода на дне глубоких колодцев – черным зеркалом. Как и из темного колодца, казалось, из его глаз сейчас полезут чудовища. Ирине стало не по себе. Она подошла к куче коробок, и увидела, что все они вскрыты. Бумажные, похожие на пулеметные, ленты были распотрошены, и небольшие блестящие железки валялись под ногами.

– Все брак! 10 тысяч плунжерных пар! Их можно только как ремонтный фонд продать – по рублю за штуку…

На этих словах он засмеялся, закатил глаза к потолку и забормотал:

– Я им отомщу… Я им отомщу…

«Как ты отомстишь? – подумала Ирина. – Кому ты отомстишь? Мститель»… Она вдруг поняла, что Грядкин сейчас очень похож на ее сына Мишку – когда того однажды побили мальчишки во дворе, Мишка точно так же, уткнувшись ей в плечо, говорил: «Я им отомщу! Я им отомщу!». Это был едва ли не единственный в их жизни эпизод, когда он уткнулся в ее плечо. После этого Мишка и пошел в хоккей. Отомстил ли он потом своим обидчикам, не говорил – может, и не до них уже стало?

– Тебе бы отвлечься чем-нибудь… – вспомнив про хоккей, проговорила Ирина.

– Чем? – спросил с горечью Грядкин. – Запить на неделю?

– Ну не знаю… – нерешительно сказала она.

Оба помолчали.

– Останешься сегодня? – вдруг спросил он, взглядывая на нее.

– Останусь… – кивнула она, давно уже это решив. – Останусь.

Она чуть было не сказала «Маленький мой», но сдержалась. Только погладила его по голове и прижала к груди. Грядкин затих. И даже стиснутые пальцы разжались, расцепились, и он обнял Ирину так, как не обнимал никогда…

Глава 13

– Ну так как, Ирина Алексеевна, сознаваться будем? – спросил, позевывая, Бушуев. В открытое по причине ночной духоты окно залетел мотылек и стал биться о лампочку на потолке.

«Вот дурак, – подумала Ирина. – Сам за решетку прилетел».

Сколько времени шел допрос, она уже не знала. Адвокат приехал, но лучше от этого не стало – выяснив, что заплатить за его услуги Ирина не сможет, адвокат тут же ушел с Мельниковым курить. Потом он уходил курить с Бушуевым. Опера менялись, только Ирина была одна и та же. Мельников на нее кричал, Бушуев уговаривал и даже дал ей воды.

– Какая-то упорная попалась вам «трупова жена»… – сказал адвокат Мельникову во время одного из таких перекуров. – Чего вы с ней возитесь – посадили бы в камеру, пусть задумается о судьбе.

– Я-то что, я бы посадил… – ответил Мельников. – Это Бушуев чего-то завелся. Хотя я его понимаю – изобличающих улик-то нет. Мотив есть, а улик нет. Так хоть признание будет.

– Явка с повинной – царица доказательств? – кивнул адвокат на висевший в курилке потрет Дзержинского и надпись под ним «Если вы еще на свободе, то это не ваша заслуга, а наша недоработка!».

– Ага, она самая… – подтвердил Мельников. – Да и нечисто что-то в этом деле. Если бы он начал ее колотить, там вся квартира была вдребезги, а у нее вся рожа в синяках.

– То есть, ты думаешь – умышленное? – уточнил адвокат. – Подпоила, а как мужик расслабился – чик его ножиком.

– Может и так… – задумчиво сказал Мельников. – Но уж больно удар хорош. Меня ведь как учили: если женщина убивает, тем более, которая натерпелась, то она будет резать покойника за всю свою загубленную жизнь. У женщины рука слабая, она берет не качеством, а количеством. Двадцать ударов ножом, а смертельный – один.

– Ну да… – подтвердил адвокат. – Знакомая картина. Так убивают женщины и подростки.

– А тут-то удар один! – торжественно, словно предъявляя главную улику, заявил Мельников. – Зато какой! Там ведь и мужик-то – не мужик, а слон. Как может слабая женская рука пробить такой (он показал пальцами) слой жира и такой (снова показал пальцами) слой мяса?!

– То есть, она кого-то прикрывает? – уточнил адвокат.

– Может, и прикрывает… – пыхнул сигареткой Мельников. – А может и правда так давно об этом думала, что нынче перемкнуло и сила в руке появилась. С другой стороны, сынок-то говорит (к этому времени Мишка уже был допрошен), что мамка резала овощи да закуску, а папка на нее в этот момент бросился и вот со всего маху на ножик и напоролся.

– Так может быть? – спросил адвокат.

– Ну а чего ж? – жиганисто пожал плечами Мельников. – Такая туша. Он сам с размаху наделся на лезвие – запросто. Но что интересно, на ножике, который Бушуев нашел на кухне, следы крови есть, а отпечатков пальцев – нет. Случайно или нет, а вытер кто-то, хватило у кого-то мозгов!

– То есть, явно не состояние аффекта? – уточнил адвокат.

– Может, и не состояние аффекта. А может и состояние… – пожал плечами Мельников. – Нынче человек столько смотрит криминала в фильмах, в новостях, в разных дурацких программах, что, думаю, уже любая старушка знает, что грабить надо идти в перчатках и в маске, и что после убийства надо вытереть орудие убийства. Про то, что сморкаться надо в платок, люди нынче не помнят, а вот про то, что надо с ножика отпечатки стереть – помнят.

– Это да… – засмеялся адвокат. – Тут ты прав на все сто!

– В общем, понятно, что ничего не понятно… – подытожил Мельников. Они погасили окурки в большой пепельнице и пошли назад в кабинет.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Глава 1

Сидевший перед Грядкиным коммерческий директор строительной фирмы был тот еще жук. Внешне – человек как человек, серенький, с блеклыми глазами, в обычном пиджачке и неприметной рубашке. Но Грядкин еще в военной прокуратуре видел немало таких, и знал, что их всегда выдает какая-то деталь. Желание «намекнуть» на свою особенность неудержимо, и даже если для работы у такого гражданина есть специальный комплект старой заношенной одежды, то надо только присмотреться, и обязательно обнаружишь или несуразно дорогие часы, или заколку для галстука, которая, если не воровать, должна бы стоить этому директору годового дохода. У этого часы были как часы, а галстука не было вовсе. Но когда он взял поданные Грядкиным бумаги, на мизинце блеснул перстенек с тремя камушками. Глаза Грядкина тоже блеснули, как эти камушки. Мгновенно человек этот стал ему ясен как школьное расписание.

– И что у вас? – лениво и даже как-то брезгливо начал коммерческий директор. Грядкин знал эту игру, это было как на базаре, где продавец расхваливает свои помидоры, а покупатель говорит, что они какие-то мятые да и уж больно красные – уж не краской ли их наширяли через шприц, но не уходит. И из того, что не уходит, уже ясно, что все равно купит, а про шприц – это так, ритуал, да чтобы цену сбить.

– Стройматериалы, стекло – огромный ассортимент… – неторопливо, солидно сказал Грядкин.

– И что у вас из этого есть? – спросил директор, листая прейскурант.

– Все! – подчеркнуто ответил Грядкин. – Есть все.

– Дороговато… – протянул коммерческий директор, выпячивая губы. – Это что же у вас кирпич таких денег стоит?

– Побойтесь Бога, у нас кирпич на 10 копеек дешевле, чем у всех! – даже как-то укоризненно сказал Грядкин.

– Бросьте. Вон на кирпичном заводе в (он назвал городок) мы берем кирпич за (он назвал сумму)… – сказав это, он выжидательно уставился на Грядкина.

Грядкин знал этот кирзавод и знал, что таких цен там нет – директор привирал, чтобы сбить цену. «Что же, так и сказать ему, что он врет?» – подумал Грядкин, понимавший при этом, что соображать надо быстро.

– Слушайте, Вадим Борисыч… – начал он, лихорадочно в голове просчитывая разные варианты продолжения разговора. – Может, вы на этот завод уже не заезжали некоторое время. Нынче кирпич там стоит дороже моего…

Глаза директора блеснули. Грядкин понял: точно, знал директор про кирпич и без него. «Ну ладно…» – приободрился Грядкин. Хитрость директора показывала, что пока этот парный танец они оба танцуют верно. Они разговаривали, будто пазлы составляли. Оба уже поняли друг друга, раскусили, оба знали, к какому результату они хотят придти, и теперь легко, совсем чуть-чуть, словами, междометиями друг друга к этому результату подталкивали. При этом каждый понимал, что неверная интонация у одного может быть неправильно истолкована другим.

По подбадривающим интонациям директора Грядкин понял, что можно добавить в разговор ясности.

– Понимаете, нам надо товар срочно реализовать, предприятию уж больно деньги нужны… – заговорил Грядкин немного даже извиняющимся тоном. – Давайте мы цену поднимем…

– И что? – с любопытством уставился на него директор, глазами приглашая «ну ты договаривай, договаривай»…

– Ну… – на губах у Грядкина появилась улыбка, говорившая: «Вы же меня понимаете». – Ну… Там же будет разница… Между той ценой, за которую вы купите кирпич, и той, которая на бумаге.

– И что? – опять спросил директор.

– Да так, ничего… – ответил Грядкин. Рукой он при этом сделал жест – пополам.

– Это что у вас за театр мимики и жеста? – спросил директор.

Грядкин наклонился к нему и глядя заговорщицки в глаза тихо-тихо сказал:

– Уж будто не понимаете. Попилим разницу. Хотите, пополам. Хотите – вам шестьдесят процентов, мне – сорок.

Директор не сводил с него глаз. Человек был новый, и кто знает – можно ли ему доверять. С другой стороны, денег вперед не требовал, а это показывало, что товар, видимо, и правда есть. А то, что этот парень пытался накрутить немного и для себя казалось директору делом обычным: «не украдешь – не проживешь!» – философски думал директор.

– Заметьте… – так же тихо, как Грядкин, проговорил он. – Никто вас за язык не тянул. Шестьдесят на сорок – я согласен.

Они оба с облегчением отвалились на спинки своих кресел и протянули друг другу руки.

– Ну, что в бумагах-то будем писать? – спросил директор.

«А то ты не знаешь…» – подумал Грядкин.

Этому директору не стоило его, Грядкина, опасаться: будет ему и кирпич, и 60 процентов от разницы в цене. Суть грядкинской операции (он так и называл то, что сейчас делал – операция) состояла в другом: он продавал не свое, чужое.

С тех пор, как скопленные за несколько лет деньги сгорели при покупке тех самых плунжерных пар, прошло два года. Почти все это время Грядкин мыкался, пытаясь снова раскрутиться. Но времена уже были не те – накручивались копейки. Автомобильного утиля становилось все меньше, а менять рынок Грядкину было не с руки – в торговле запчастями для иномарок и без него было не протолкнуться, проще было наняться продавцом в магазин.

Безнадега все чаще овладевала им. Он вспоминал, как близко был от исполнения своей мечты, и ему становилось тоскливо. Ирина – он видел – жалеет его, а он жалости не хотел. Все чаще он с умилением вспоминал свою офицерскую квартирку – был же и у него рай. Те неустроенные дни сейчас казались ему счастьем. Нынче же кругом был беспросвет.

Еще три месяца назад он работал грузчиком – нанялся, надеясь, что это на время, но в глубине души боясь, что это уже навсегда. Как-то раз, придя домой поздно вечером, он долго отпаривал в тазу гудевшие от долгой ходьбы ноги. Потом заварил китайскую лапшу – по скудости средств только это себе и позволял. Потом заметил, что на рубашке пятно. В шкафу, он помнил, должна была еще оставаться одна чистая. «Возьму ее, а эту завтра постираю…» – подумал он, чувствуя, что сегодня ему на стирку не хватит сил. Он открыл шкаф. К ногам его вывалился серый мешок.

Сердце Грядкина екнуло. Он знал про этот мешок, помнил, все старался забыть, но все равно помнил. Он прихватил его, уходя из прокуратуры – один из мешков с бумагами и печатями ликвидированных воинских частей. Зачем он его взял, и сам себе объяснить не мог ни тогда, ни сейчас. Но сейчас он не сводил с него глаз. В том, что мешок упал ему прямо под ноги, Грядкину вдруг увидел знак.

Он сел прямо на пол, взял мешок, развязал его, сунул внутрь руку и вытащил горсть печатей и штампов. Они, с резными ручками, были похожи на шахматные фигурки. Он стал доставать их одну за другой, пытаясь делать оттиски, чтобы прочитать, что на них написано. Но чернила давно высохли. Он попытался прочитать так, наоборот. Это были печати финчастей, печати командования, печати разных служб. Он вынул бумаги – названия, ИНН, выписки из разных реестров – здесь было много чего. Холодея, он вспомнил слова Ваганов: «В одном месте взял товар, в другом продал, деньги себе, а тебя – ищи-свищи!».

Он в общем-то эти слова и не забывал. И печати уже перебирал не раз. После этого снова завязывал мешок и забрасывал его в шкаф поглубже, говоря себе: «Нельзя. Нельзя». Но теперь уж слишком долго продолжалась голодная жизнь. Почти все деньги уходили на оплату комнаты. Грядкин обносился. Да и ладно бы – на себя он внимания почти не обращал. Но нищета и безнадега осложняли его отношения с Ириной. Да уже и не осложняли – сводили на нет. Жалости от нее Грядкин не хотел, а уважать его, думал он, не за что. «Мужик должен…» – вспоминал Грядкин отцовские слова, чуть ли не единственные, за которыми он признавал правоту.

«Какого хрена!.. – подумал Грядкин. – Немного заработаю, а потом мешок в речку или закопаю. И хрен меня кто поймает – вон в стране какой бардак, все воруют наперегонки. Ну так другие-то миллиардами, а я буду таскать тысяч по пятьдесят – так и не заметят поди».

Так он уговаривал сам себя и конечно же уговорил. Он снова приехал в тот большой город, который считал себя одной из столиц страны. Рассуждал так: здесь и потеряться проще, и клиентов больше. На последние деньги снял себе комнату. Вычистил свою армейскую шинель.

Была середина осени, когда он решил, наконец, начинать. Решиться было нелегко.

«Так ведь ты не булку хлеба или беляш с прилавка стырить собираешься, ты вагонами воровать хочешь…» – говорил он сам себе. Но вместо стыда, или вместе со стыдом, он испытывал еще и странную гордость – все же вагонами тырить, не мелочь воровать!

Перед первым делом он почувствовал странное ощущение. В голове звенело. Он чувствовал себя как в тумане и удивлялся потом, как же этого у него все сложилось. Впрочем, понятно, как – не он один был заинтересован в результате.

Схема была проста: он приезжал на какое-нибудь предприятие, говорил, что из воинской части, брал прейскурант, обещал подумать. С этим прейскурантом он ехал уже в другую фирму, предлагал выбрать, что глянется. Для пущей привлекательности обещал коммерческому директору или еще кому процент. Не отказывался почти никто. И уже с готовым списком Грядкин снова ехал на предприятие и «покупал» товар, оформляя покупку на давно почившую в бозе воинскую часть. Продавцов гипнотизировали гербовые печати и бланки. Если кто вдруг просил телефон для связи, Грядкин говорил, что воинская часть в лесу, там коммутатор, в общем – не дозвонитесь. Да еще намекал, что воинская часть секретная.

Когда он получил деньги с первой сделки, то понял, как он отвык от денег, от больших денег. Он сделал несколько каких-то нелепых покупок – дорогое шампанское, вкус которого он даже не почувствовал, дорогое мясо. Зашел в магазин одежды, но тут же оробел от подскочивших к нему продавцов и, с трудом отделавшись от них, вышел на улицу куда более испуганный, чем уходил от облапошенного им директора.

Он позвонил Ирине. Она услышала ликование в его голосе и удивилась – таким она его уже и не помнила.

– Как твои дела? – спросила она.

– Лучше некуда… – не сдержавшись, ответил он.

– Ого! – сказала она с любопытством. – Ты ограбил банк?

– Чего же сразу грабить? – обиженно сказал он. – Заработал. Черная полоса кончилась.

– Рада за тебя… – сказала она.

– Приезжай… – попросил он.

Она молчала.

– Приезжай… – снова сказал он. – Чего тебе там? Отдохнешь у меня.

Ирина к этому времени уже давно махнула рукой на попытки удержать расползающееся в стороны полотно своей жизни. Прежние частые отлучки к Грядкину были, понятно, замечены – та же Ольга не уставала зудеть Александру в уши: мол, ни на какой работе не бывает такого графика! В своем доме Ирина жила как на квартире – с ней никто не разговаривал, Мишка считал ее кругом виноватой, говорил, что это из-за нее папка столько пьет. Душа Ирины онемела, как парализованная нога: ее колют иглой, а она не чувствует. Этим параличом чувств она и спасалась.

– Хорошо, приеду… – ответила она.

Собиралась на виду у всех – а чего уже скрывать? Александр с трудом понимал, чем это занята жена, а вот Мишка смотрел на нее круглыми глазами.

– Ты куда? – спросил он, хотя и не разговаривал с ней уже два дня (Ирина уже и забыла, по какой причине – так часты были эти мишкины на нее обиды).

– Да поеду, отдохну от вас… – ответила Ирина с вызовом.

– Куда это поедешь? – спросил Мишка.

– В деревню, к мамке, к бабке твоей… – ответила Ирина, в последний момент решив все же состорожничать, придумать легенду. Мать была еще жива, хотя уже давно пенсионерила. Жаловалась в письмах, что настали последние времена – деревенские алкоголики ходят у пенсионеров по домам, выпрашивают, вымогают, а то и просто отбирают деньги. От этих коротких воспоминаний Ирине стало и вовсе тошно – помочь матери ей было нечем, а она понимала, что мать помощи ждет.

– Поедешь со мной? – спросила она вдруг Мишку. – Поехали. А то уже лет десять, как у бабки не был.

Мишка брезгливо поморщился.

– Чего бы я в деревне забыл? Коровам хвосты крутить?

«Коровам хвосты крутить» – это было выражение Александра. Не то чтобы он кичился своим городским происхождением, но над ирининой деревней, науськанный матерью и сестрой, давно насмешничал.

– Хвосты крутить… – задумчиво сказала Ирина. «Сама же хотела городской жизни… – подумала она. – Вот и хлебай полной ложкой».

– Зачем ты так говоришь, сынок… – сказала она. – В деревне тоже люди живут.

– Ага! – насмешливо ответил он. – Свинопасы и алкаши.

– А в городе что, алкашей меньше? – спросила она.

Мишка дернулся – Александр во время этого разговора яркой иллюстрацией спал на диване, пуская слюну на подушку. Не найдя, что сказать, Мишка отошел от матери, всем видам показывая: «Да катись ты, куда хочешь»…

Ирина вздохнула. «За что же мне все это? – подумала она. – За что?». Можно было бы подумать, что за измену, но не выходило – жизнь пошла наперекосяк намного раньше, чем она изменила мужу. Так и не решив, она взяла сумку, посмотрела в мишкину спину и вышла из квартиры.

Глава 2

– А ты не сильно-то раздухарился? – вполголоса спросила Ирина Грядкина.

Они сидели в каком-то модном ресторане. По залу сновали официантки в коротких юбках цвета густого красного вина, и в белых фартуках. Грядкин заманил ее попробовать суши. Чтобы не опростоволоситься, он загодя сходил сюда один – на разведку. Но виду не подавал.

Им принесли меню.

– Ого! – сказала Ирина. – С картинками!

Она полистала страницы, почитала подписи под ними.

– Н-да… – протянула она. – Хоть и с картинками, а понятнее не стало.

– А чего тут понимать? – с видом здешнего завсегдатая сказал Грядкин. – Суши – это рис с разной рыбой. Рыба сырая.

– Сырая? – переспросила удивленно Ирина.

– Ну да… – отвечал Грядкин. – Самая модная нынче в нашем городе еда.

– Это кто же такое придумал? – спросила Ирина, с сомнением глядя на картинку в меню.

– Японцы. Это японская кухня… – ответил Грядкин.

– А кусок мяса – это не японская кухня? – спросила Ирина.

– Да ладно тебе… – засмеялся Грядкин. – Это вкусно.

Подошла официантка, они заказали. Настала тишина. Грядкин и Ирина смотрели друг на друга. Грядкин удивил ее – глаза у него сияли, как не сияли уже давно. Он встречал ее на вокзале с букетом цветов, на который оглядывались все вокруг. Комнатка его, правда, была убогая, но Ирину убогостью было не напугать. Умилил ее подарок – Грядкин подарил ей белье, она такого и не видела (давно не ходила не только по дорогим магазинам, а вообще ни по каким, покупала все на базаре). Правда, когда пошла в ванну переодеваться, оказалось, что с размером Грядкин не угадал – трусы были великоваты и топорщились на заднице. «Это за какую же толстуху он меня держит?» – чуть расстроенно подумала Ирина. Но потом решила и на это махнуть рукой – в конце концов, когда ей кто-то делал подарки?

Ночью все было будто в первый раз, так они отвыкли друг от друга. Потом Ирина все никак не могла заснуть – дома она уже давно спала отдельно от Александра, не переносила исходящей от него алкогольной вони. А тут рядом дышал человек. «Когда такое было, уж и не помню… – думала Ирина. – Спит как малое дитя. Зачем я ему? Забыл бы меня уж давно. А если бы забыл?».

Она поняла вдруг, что теперь он ей нужнее, чем она ему, а может, так всегда и было. Все эти годы она ждала его писем, телефонных звонков – они позволяли ей перемогаться, перетерпеть то, что ждало ее дома.

«Но если мне там так плохо, чего же я за это все держусь? – подумала она. – Мишка? Неужто и правда никогда не проснется в нем, что я мать? За что мне это все? Я что – бросила его на вокзале?»

По телевизору в одной из жалостливых передач недавно показывали, как сын ищет свою мать, отказавшуюся от него когда-то то ли по молодости, то ли еще по чему, в больнице. Как водится, телевизионщики ее нашли и привели в студию. Ревела она, ревел сын, ревели все, в том числе и Ирина у телевизора. Мишка был дома, и она хотела, чтобы он тоже на это посмотрел – может, и поймет, что мать главный человек. Но Мишка так и не оторвался от компьютера.

Ирина глядела в потолок, и представляла, что Мишка вдруг говорит: «Мама, я тебя люблю, как я тебя люблю – ты не представляешь!». От этих мыслей по щекам у нее потекли слезы. Ей почему-то хотелось верить, что когда-нибудь она услышит эти слова – надо только потерпеть. «Не может же так быть, ведь даже у зверей детеныш мамку признает…» – подумала она.

Она гладила Грядкина по голове, а представляла, будто это мишкина голова лежит у нее на плече и маленький Мишка сопит рядом с ней во сне. «Баю-баюшки-баю…» – беззвучно запела она, как пела Мишке когда-то, когда еще никто и подумать не мог, как повернется жизнь. Ирина не спала еще долго, то давясь слезами, то улыбаясь.

– О чем думаешь? – спросил Грядкин, и Ирина очнулась.

– Так, ни о чем… – ответила она.

Они снова уставились друг на друга.

– Так на чем ты разбогател? – спросила Ирина, лишь бы что-нибудь спросить.

– Торгую… – ответил Грядкин. – Торгую. Пошло дело.

Глаза его горели, на губах была улыбка, какой Ирина еще не видела: торжествующая улыбка победителя.

Тут им принесли суши. При них оказались палочки. Вот ради этих палочек Грядкин и привел сюда Ирину. Суши, не так давно появившиеся в городе, были почти для всех еще не столько еда, сколько аттракцион.

Они попросили официантку показать им, как держать палочки, а потом, хохоча, пытались поймать этими палочками ускользавшие суши. Они смеялись, как дети, и как дети же радовались, если удавалось все же зацепить «сушку», обмакнуть в соус, а потом, не уронив, донести до рта.

Когда выходили на улицу, солнце уже садилось. В витринах магазинов зажгли электричество. Они медленно шли по улице. Ирина что-то говорила, но Грядкин плохо слышал ее, отсчитывая шаги. В этой прогулке, в том, что они, выйдя из ресторана, повернули налево, а не направо, был его умысел – они шли к меховому магазину. Он знал, что Ирина зимой ходит в несерьезных пуховичках, и в душе уже давно решил купить ей шубу. Этим он хотел доказать и себе, и Ирине, и всему миру, что фортуна снова на его стороне.

– Зайдем? – предложил он, когда они поравнялись с сияющей витриной, в которой стояли облитые мехами манекены.

– Да ты что? – поразилась Ирина – никогда в таких магазинах не была. – Брось. Побереги деньги. У меня пуховичок еще вполне нормальный.

– Пошли… – сказал он. – Моя жена должна быть одета тепло и красиво.

Она хотела было сказать ему, что и не жена она ему вовсе, но понимала, что этим его обидит, и промолчала. Шуба эта только добавляла ей проблем – ее же куда-то надо было девать, не могла же она и вправду заявиться в ней домой. Но у Грядкина так горели глаза, что Ирина поняла – он уже все решил, да поди уже и ходил сюда, присматривая что-то.

Так и вышло – Ирина поняла по глазам продавцов, что Грядкин здесь не впервой. Она примеряла шубы у зеркала, пытаясь радоваться, но радость была отравлена. «Где я буду в этом ходить? – думала Ирина. – Мальчишка, мальчишка… Как он себе это представляет?»…

Шуба стоила столько, что Ирина внутренне ахнула – таких денег она не заработала бы и за два года. Она видела, как переглядываются продавцы, и понимала, что они потом будут гадать, кто она ему: старшая сестра? тетка? «Решат поди, что мама… – насмешливо подумала она, глядя на себя в зеркало и пытаясь разглядеть, много ли в ней, нынешней осталось ее той, молодой, за которую в деревне парни дрались стенка на стенку. – Ну что ж, для его мамочки я не так уж плохо сохранилась»…

Грядкин любовался ею, ему в и голову не приходило, что кто-то может шушукаться и посмеиваться за спиной над их очевидной разницей в возрасте, над той их одеждой, в которой они сюда пришли, выдававшей с головой их обычную жизнь. Грядкин жалел, что в этой шубе нельзя пойти на улицу прямо сейчас – все же хоть и осень стояла, а для шубы было еще тепло.

– Ты бы и себе купил что-то посолиднее… – сказала ему Ирина, когда они вышли на улицу с большим фирменным пакетом. – Дубленку какую…

– Да мне и так хорошо… Даже интересно: зайдешь в этой куртке в магазин – все косятся. А деньги достанешь, и всем уже не до моей куртки… – ответил счастливый Грядкин. – Ну, а еще чуток разбогатею, так куплю.

Они медленно пошли по улице.

– Коля… – начала нерешительно Ирина. – Ты не обижайся… Но шубу я с собой домой не возьму. Ее же там Александр сразу на куски изрежет, и свекровка с Ольгой ему помогут.

Он помолчал.

– А ты не уезжай… – наконец сказал он.

– Как это – не уезжай? – спросила она, холодея.

– Ну вот так… – ответил он. – Что тебе там делать? Чего тебе там ждать? Из-за сына ты там живешь – а сыну-то это надо?

Он подумал, что, похоже, сказал лишнего. Он вспомнил, как два года назад, перед тем, как прогореть, думал о том, что «выкупит» Мишку у Александра и подумал – сказать ли об этом Ирине? Сейчас, вместе с деньгами, у него снова появились эти мысли. Он в общем-то знал, что любовь Ирины к сыну безответная. Но сейчас это впервые напугало его – это взаимная любовь кончается через два года разводом и разделом имущества. А безответно можно любить всю жизнь. Потому что в этом случае любят не человека, а свою мечту о нем. Грядкин даже сам поразился, как это он вдруг все понял – никогда за собой таких открытий не замечал. «От любви… – подумал он. – От любви».

Тот путь, на который он вступил, уже изменил его внутренне. Он чувствовал себя охотником в лесу. Деньги были его оружием, и, как всякое оружие, придавали ему уверенности. Он с легкостью усваивал привычки, которые еще месяц назад не пришли бы ему в голову: ездил по городу на такси, ходил пить кофе по кофейням, бродил по магазинам, то и дело покупая себе всякую чепуху. (Именно тем, что это была чепуха, что не жаль ему на это денег, он доказывал сам себе, что денег у него много, что жизнь, наконец, прогнулась под него!).

Ирина горько посмотрела на него и Грядкин пожалел о сказанном.

– Извини… – сказал он.

– Да нет, чего уж, ты прав… – ответила она. – Мишка – папин сынок. Он думает, будто это из-за меня папка пьяница. Ему же не объяснишь. Чтобы объяснить, он должен захотеть меня слушать, а он не хочет. Да еще и переходный возраст у него как раз.

– Давай я с ним поговорю? – предложил Грядкин первое, что пришло в голову.

– И что ты ему скажешь? – усмехнулась Ирина. – «Здравствуй, Миша, я сплю с твоей мамой?»..

– Ну не так… – пожал плечами Грядкин.

– Он так-то парень вроде неплохой. Вроде не злой… – задумчиво заговорила Ирина. – Тут можно надеяться лишь на то, что он когда-нибудь все поймет. И я хочу, чтобы в этот момент я была рядом…

– А я? – угрюмо спросил Грядкин.

– Ты уже большой мальчик, Коля-Николай, должен понимать, что у тетенек бывают свои проблемы… – ответила она. – Ничего, подожди немного. Ты ведь еще не пенсионер, куда торопишься – наживемся мы еще вместе, успею я тебе надоесть.

– Я хочу от тебя детей! – с силой сказал он, и хотя фраза тут же оборвалась, она поняла недосказанное – хочу детей, пока ты еще можешь их родить.

– Ого! – сказала она. – Ого! Озадачил.

Она и правда не знала, что ему ответить. О детях от него она не думала – не было в голове места еще и для таких мыслей. Вообще же, где-то в глубине души она полагала, что однажды он встретит какую-нибудь молодую, и про нее, старушку, забудет – даже поди и позвонить, чтобы попрощаться, не соберется. Но он все не забывал. Ирина тоскливо посмотрела на людской поток, обтекавший их со всех сторон, на молодых девчонок.

«Девчонки, милые, заберите его от меня… – мысленно взмолилась она. – Да что же он вас не видит-то?! Что же он во мне разглядел?».

– Давай об этом потом поговорим… – сказала она.

– Когда? – с необычной для него требовательностью спросил он.

– Вот приеду в следующий раз, и поговорим… – ответила она, решив, что следующего раза не будет.

Он замкнулся. Они шли по улице рядом, но словно чужие.

Глава 3

– Ого, какой ты у нас, сынок! – воскликнула Нина Грядкина, глядя на стоящего в дверях Николая. – Какой ты у нас!

Грядкин счастливо улыбнулся – он только вчера купил себе новое пальто, новые туфли. Костюм тоже был новый, по моде, с отливом. Грядкин был в черной рубашке – почему-то это нравилось ему.

Однако на отца он радостного впечатления не произвел. Он брезгливо посмотрел на Николая, поморщился подарку – флакону дорогой туалетной воды, и отвернулся к телевизору, будто там показывали что-то интересное. Мать смутилась.

– Витя, ну ты чего? – проговорила она.

– А чего ты хотела, Нина? – резко проговорил отец. – Наш сын спекулянт! Не честным же трудом он заработал на этот костюм!

«Даа, папа, знал бы ты, как ты прав на этот раз…» – вдруг подумал Грядкин, но мысль эта странным образом только развеселила его. То, что он делал в течение последнего месяца, все больше нравилось ему. Имелся уже и навык, он понимал, в какой момент пора делать нескромные предложения, кто на какой процент согласится, а кому и процента не надо – сам почти все украдет. Некоторым оправданием перед собой служило еще и то, что он ведь обманывал не всех – только продавцов, а покупатели получали от него все согласно договору. Еще в самом начале он решил, что будет держать себя в узде: «По три сделки в городе, и переезжаю». Накануне как раз закончилась третья сделка в родном городе, надо было переезжать. Грядкин потому и кутнул – костюм, пальто себе, подарки отцу и матери. Матери он передал фирменный пакетик, который она теперь, после резких слов отца, боялась и отрывать.

Она пошла на кухню и знаком показала Николаю – иди за мной. Он пошел следом. Она плотно затворила дверь и, наконец, достала из пакета подарок. Грядкин все ломал голову, что же такое купить, спрашивал продавцов. Те порекомендовали ему духи, он и купил. Мама ахнула. Она открыла коробочку, пшикнула себе на запястье и, закрыв глаза, таяла от аромата. Грядкин смотрел на нее, улыбаясь.

– Спасибо, сынок… – сказала мать, но как-то так, что Грядкин не почувствовал в этих словах радости.

– Не нравится? – удивленно спросил он.

– Не в том дело… – ответила мама. – Вот когда ты работал в прокуратуре и был офицер, мы с отцом гордилась – какой у нас сынище! А теперь… Недавно одна подруга прознала, что ты торгуешь, подходит ко мне и говорит: «Вам теперь сказать могу. У меня-то сын – бармен!»..

Она пригорюнилась.

– Бармен и бармен, что же здесь такого? – поразился Грядкин. При всем консерватизме родителей такого он все же не ожидал. – Все торгуют, и что?

– Все воруют, вот что! – с силой сказала мать. – И ты воруешь?

Она посмотрела на него. Он смешался.

– Ты что, мам, у меня бизнес нормальный: в одном месте купил, в другом месте продал. Десять процентов мои, вот на них и живу…

Он с трудом растянул в улыбке пересохшие губы.

– Десять процентов… – проговорила мать. – Как ты заговорил…

Она еще раз понюхала духи, потом со вздохом закрыла коробку, положила ее в пакет и отдала опешившему Грядкину.

– Возьми. Все равно отец выкинет. А ему волноваться нельзя – у него сердце болеть начало.

Грядкин взял пакет, решив, что потом незаметно его куда-нибудь засунет – хоть под вешалку. Мама накрыла стол, сели пить чай. Отец все так же угрюмо молчал. Молчал и Грядкин, совершенно уйдя в себя. Ему не давало покоя то, что вот сейчас пришлось соврать матери про бизнес. Врать Грядкин не любил, уж лучше не говорить всей правды, но не врать. А тут пришлось.

«Завязать? – подумал он. – Но как же? Только жизнь началась?»..

Он вспомнил про Ирину. Они теперь перезванивались почти ежевечерне – Грядкин купил ей сотовый телефон (сотовые были еще в новинку, их еще далеко не каждый имел). Они разговаривали по вечерам, писали друг другу смски. Грядкину казалось, что идея ухода из семьи кажется Ирине все менее страшной. Он надеялся, что однажды все же уговорит ее – и к этому моменту многое должно было быть готово.

Грядкин решил на «заработанные» деньги открыть бизнес, который давал бы хороший доход – вот хоть снова запчастями торговать, только уже не утилем и не по одной детали. В мечтах ему виделся магазин. Он уже и примеривался – где его открыть, да сколько это могло бы стоить? Получалось, что только на магазин надо заработать около трех миллионов. «А еще ведь надо где-то жить…» – думал Грядкин. Мысль о том, что можно, как когда-то, жить на шестнадцати квадратных метрах, сейчас казалась ему дикой. «Что ж я, не мужик?! – думал он. – Заработаю на приличное жилье!».

Выходило так, что все только началось. Грядкин боялся даже думать, чем все может закончиться. С другой стороны, придуманная им схема казалась ему неплохой. Он то и дело проверял ее – не дает ли где эта схема течи? «При определенном раскладе можно работать и работать…» – говорил он себе. Эти мысли то нравились ему, то пугали.

Кое-как, почти в полном молчании, они выпили чаю. Потом Николай еще посидел. Потом сделал вид, будто у него дела. В прихожую с ним вышла только мать. Он снова отдал ей пакетик, она прижала его к груди и смотрела на Николая большими горестными глазами.

– Ты прям как в армию меня провожаешь… – сказал Николай.

– В армию – это ладно! – сказал вдруг появившийся в дверном проеме отец. – А вот как бы нам не пришлось провожать тебя в тюрьму! Смотри! Попадешься – помогать не будем!

– Что ты говоришь, отец! – вскрикнула мама.

«Не попадусь!» – угрюмо подумал Грядкин и вышел без слов.

Глава 4

После этого он начал дробить сделки – чтобы суммы были меньше, тогда и статья в УК будет не та. Он и говорил себе, что все обойдется, а готовился к самому плохому. Он понимал, что схема будет работать хорошо, только если он будет с кем-то делиться – с ментами, с прокуратурой. Однако он не очень себе представлял, с кем именно надо делиться, а главное – не хотел отдавать кому-либо ни копейки своих денег. Нервозное состояние овладевало им тем сильнее, чем ближе была назначенная им самим сумма в три миллиона. Прошел ноябрь, настал декабрь. Ирина приехала к нему на новый год. Он снял лучший номер в гостинице, номер для молодоженов. Там была огромная кровать, полный бар разного алкоголя, розовые подушечки в виде сердечек и везде цветы.

Когда они вошли, он обвел все глазами, потом посмотрел на изумленную Ирину.

– Ну как? – торжествующе спросил он.

– Нет слов… – ответила она.

– Помнишь, как мы сидели в моей комнатенке четыре на четыре… – хохотнул он. Сейчас об этом было приятно и не стыдно вспоминать. – Я же тебе говорил, что у нас все будет хорошо!

Вечером они катались по городу на лимузине. Грядкин рдел, всем своим видом будто говоря: «Это все я! Это все я! И это все я сделал для тебя!». Ирина пила шампанское, но пьянела не от него. Голова туманилась от просившихся слез, от того, как все запуталось, и от того, как все, запутавшись, затягивается в нерасплетаемый узел. Они начали целоваться прямо в машине, и когда все у них закончилось, Ирина вдруг поняла, что они уже давно стоят на набережной, и вокруг поет, пляшет, пьет праздничная толпа.

Он снова говорил «Оставайся». Она снова молчала, и это означало «Не останусь». Вечером накануне отъезда он опять завел этот разговор. Она удивилась его напору – раньше он не был таким.

– У тебя сыну уже пятнадцатый год! – говорил Грядкин. – Он вот-вот станет самостоятельным и сам все поймет. Или же так и не станет самостоятельным никогда, будет сидеть как твой муж у юбки, и ничего не поймет. В обоих случаях не имеет значения, рядом ты с ними живешь или нет.

– Ты не понимаешь… – ответила она. – Это же сын. Как ты себе представляешь – как я уеду?

Он вдруг вскипел.

– А ты думаешь, мне легко тут каждый вечер представлять, что твой муж лапает тебя и трахает?! – зло спросил он. – Что за гарем в самом деле?!

От неожиданности она заплакала.

– Извини, извини… – заговорил он.

– Ты другой… – проговорила она. – Ты совсем другой. Где мой Коля-Николай?

– Здесь, здесь твой Коля-Николай… – ответил он. – Вот он я.

– Это не он. Ты злой. И не справедливый.

– Я просто уже не могу ждать. Ты только подумай – ведь мы вот так – хрен знает как! – живем уже семь лет! Люди с войны быстрей приходили, чем я тебя жду!

– Я твоя… – зашептала она. – Я же давно твоя, и ты это знаешь. Я душой твоя еще с того нового года. А тело… Какая разница? Да и он уже давно ни на что не способен.

Он молчал. Ему стало тоскливо. Разные предчувствия нахлынули на него, смешиваясь с мыслями о том, что вот сейчас она уедет, а там еще неизвестно, способен на что-то Радостев или нет. Он крепко сжал кулаки.

– Я устал… – сказал он. – Я устал…

– А я? – спросила она. – Я думаешь не устала?

– Ну так оставайся. Давай в нашей жизни хоть что-то решим.

После этого они долго молчали. Только под утро, на вокзале, садясь в поезд и глядя в его окаменевшее лицо, она вдруг сказала:

– Ладно, Коля, давай так. Я дела дома доделаю кое-какие и первого марта я приеду к тебе насовсем. Идет?

Он глядел на нее безумным взглядом.

– Идет? – снова спросила она.

Слезы потекли у него из глаз. Он кивнул.

– Идет… – сказал он.

– Ну и хорошо… – сказала она. – Обещаю, я приеду. И будем жить-поживать, добра наживать…

Когда поезд уехал и Грядкин шел по городу, эти слова стучали в нем, как барабаны: «Жить-поживать, добра наживать… Жить-поживать, добра наживать… Жить-поживать»…

До первого марта оставалось два месяца. Грядкин решил работать интенсивнее. Проблема, однако, была в том, что печатей в мешке было немного, и он уже почти все по разу использовал. У Грядкина теперь было много разных знакомств. Одним из его новых знакомых был некто Вячеслав Бобров – низенький, толстенький до такой степени, что все его подбородки укладывались прямо на грудь. При всем том, Бобров был чрезвычайно подвижен. Говорили, что Бобров решает любые («понимаете – любые!») проблемы. Грядкин как-то раз, встретив его в одном из ресторанов, предложил выпить хорошего виски. Бобров пытливо взглянул на него – понял, что Грядкину что-то надо. Час они пили и говорили ни о чем.

– Слушайте, молодой человек… – сказал, наконец, Бобров. – Такой виски я спокойно могу пить и еще час, а потом еще час. Так что вам дешевле будет изложить вашу просьбу сейчас…

Грядкин сказал: «Нужны печати». «Только-то? – разочарованно протянул Бобров. – По тому, как вы волновались, я думал, вам надо кого-нибудь убить».

Оба засмеялись, Грядкину смех давался трудно. Бобров написал на бумажке цену. Грядкин посмотрел на бумажку и кивнул – деваться-то было некуда.

Были у Грядкина и кроме Боброва знакомые, от которых его отец пришел бы в ярость. «Люди как люди…» – думал о них Грядкин, когда у него имелось время думать об этом. Времени, однако, было немного: самое главное – переговоры с покупателями, а еще пуще – с продавцами – он никому другому доверить не мог, и поэтому тонул в этих делах, как в проруби.

Он снова переехал в очередной сибирский город – последний в его графике. За январь он провел уже две сделки. Но ему хотелось заработать еще. Тут один из его клиентов, директор большого хозяйства, обмолвился, что готов купить на миллион шин для комбайнов. «Миллион! – зажглось у Грядкина в голове. – Миллион!»

В городе был шинный завод. Оставалось только поехать туда с военными печатями и «купить». Вот он миллион – нагнись и подними. Эта сделка и манила, и пугала Грядкина. Он помнил, как в один момент остался ни с чем, вложившись в те проклятые плунжерные пары – до сих пор его передергивало при этом названии или при их виде. Как бы не обжечься и здесь. Но миллион был слишком манящей цифрой. Он уже заработал миллион – но это за несколько месяцев. А тут можно было сделать столько же одной сделкой! Против воли он представлял, что с такими деньгами можно уже из «бизнеса» и уйти. Да и города, где он еще не был, уже все равно кончались. «Провернуть это дело и на покой… – думал Грядкин. – Куплю себе магазин, буду понемногу крутиться. Заживем с Ириной»…

Эту операцию он готовил, как игрок готовится к большой игре в казино. На шинный завод Грядкин не пошел. Выбрал одну из конторок, через которые завод продавал шины. В конторе оказались одни женщины. Грядкин подумал: «Вот и хорошо!». Начался разговор.

– Я представитель воинской части… Нам нужны колеса большими партиями, и ваш прайс-лист нас удовлетворяет… – начал он.

Сидевшая напротив него женщина лет сорока одобрительно кивала – удовлетворяет так удовлетворяет. Грядкин спросил, смогут ли они поставить сразу большую партию, на миллион двести тысячи.

– Ну а чего ж… – ответила женщина. – От завода торгуем, наберем.

Грядкин и по привычке, и для виду покочевряжился по поводу цены – сбросить бы?

– Ну а чего ж… – опять сказала женщина. – Подвинемся чуток.

Грядкин просиял. Выспросил, какие бумаги надо оформлять, договорился о сроках. Когда пошел такой – без хитростей и ловкостей, чисто технический – разговор, ему стало легче. Он решил, что самое главное позади.

Был уже февраль. Грядкин радовался и тому, что до 1 марта осталось совсем чуть-чуть, и тому, что год нынче не високосный: в прошлом году разлука была на день длинней.

Глава 5

… А в феврале он пропал. Ирина вдруг вспомнила, как звонила ему раз за разом по всем его номерам – у него их почему-то было три. Все номера молчали. Она хотела было уже ехать искать его, но тут подумала – куда? В последнее время он то и дело переезжал. Лежа сейчас на нарах, вдыхая тяжелый воздух камеры, запах многих потных тел, она вспоминала свои страшные мысли, приходившие ей в голову полгода назад – неужто убили? Заявить в милицию – а в какую? Да и кто он ей, а она – ему? В те дни слезы то и дело заливали ее лицо. Даже Мишка однажды вечером подошел к ней, сел рядом и сказал:

– Мам, ты чего? Ты из-за отца, да? Да ты уж наплюй, его не переделать…

Она сквозь слезы по одному своему мужчине вгляделась вдруг в другого – неужто он возвращается к ней? Неужто не зря она его ждала?! Робея, она протянула руку, погладила его по голове и он не отстранился.

В марте вдруг что-то толкнуло ее – она зашла на главпочтамт и как когда-то спросила в отделе «до востребования», нет ли ей писем. Работница посмотрела среди конвертов и вдруг достала из них один.

– Вот… – сказала она.

– Спасибо… – помертвевшими губами проговорила Ирина.

– Не за что… – ответила ей работница.

Едва отойдя от окошка Ирина разорвала конверт. Листок был маленький, мятый, от него исходил даже какой-то странный запах – теперь-то она поняла, чем так пахло то письмо: тюрьмой! Ирину удивило, что буквы оказались меньше обычного – но почти сразу она догадалась: это для того, чтобы больше влезло.

Она усмехнулась, вспоминая, как читала это письмо, как начала понимать, откуда это все – шубы, лимузины, номер для новобрачных. Грядкин, ее Коля-Николай, мальчик с горящими глазами, оказался вором. Он, понятно, об этом не писал – говорил лишь, что сидит сейчас в СИЗО того самого города, где они встречали Новый год, что обвиняют его по разным статьям, писал даже, что он ни в чем не виноват. Но она как-то сразу поняла, что виноват, на все сто. «Как он мог!» – подумала она, и вдруг поняла – это же все ради нее! «Это же он для меня, дурак… – вдруг внутренне ахнула она, прижимая руки к лицу. – Господи, какой дурак».

Она спросила тут же листок и села писать ему ответ. Написала, что уже потеряла его и рада уже тому хотя бы, что он живой. Написала, что любит. «А что я еще могла написать? – думала она сейчас. – Попался и сиди? Ради меня мальчишка жизнь загубил»…

Она и тогда думала так же – загубил. Надеяться на то, что все это ошибка, не приходилось – уже одна только шуба доказывала, что все это чистая правда (шуба так и осталась у Николая – взять ее с собой Ирина не решилась).

В камеру ее отпустили после допроса, длившегося почти сутки. Она так и не признала ничего, и теперь сама не знала, хуже или лучше этим сделала себе. Первое, что поразило ее в камере – тяжелый дух, теснота, да еще то, что все женщины были в белье, а некоторые даже без лифчиков. Она поначалу не поняла, почему, но через какое-то время и ей захотелось скинуть с себя все лишнее – такая в камере стояла духота. Хоть и лето было, а в окнах стояли двойные рамы, а открыта была лишь маленькая форточка где-то в самом верху высокого окна. Под этой форточкой все время кто-нибудь стоял.

– За что? – спросила ее одна из женщин, совершенно седая.

Ирина смотрела на нее, не зная, как сказать, что ее обвиняют в убийстве собственного мужа – не выговаривалось это, это было не про нее.

– Ну? – поторопила ее женщина.

Ирина вдруг заплакала, так, будто решила отплакаться за все эти годы. Камера смотрела на нее, оцепенев: вроде и не истерика, а не останавливается. Когда рыдания Ирины перешли в тихий жалобный вой, все та же седая женщина подсела к ней и сказала:

– Полегчало? Сейчас мы тебе чаю сделаем, подбодрим. А вообще, ты, бабенка, силы береги. Слезами горю не поможешь и следователя не проймешь. Чего ж ты наделала-то?

Ирина подумала – сказать? Но с какого места начинать?

– Говорят, что я мужа убила… – проговорила она, вытирая слезы. Неожиданно для нее, этому почти никто не удивился.

– А что он – пил, бил? – уточнила, как об обыденном, седая женщина. Ирина кивнула.

– А ты своего чем? – вдруг подсела к столу вроде молодая, но с отечным лицом и мутными глазами, женщина. – Я вот своему всю голову топором разнесла!

При этих словах она захохотала. Ирина оторопело смотрела на нее.

– Надька, людей не пугай! – строго сказала седая женщина, и продолжила, обратившись к Ирине: – У нас полкамеры историй как твоя. Но плакала ты одна – некоторые бабы вон песни от радости поют: после такой жизни телу в тюрьме тяжело, а душе облегчение.

При этих словах Ирина прислушалась к себе. Нет, душе облегчения не было даже здесь. Она вздохнула. Седая женщина внимательно посмотрела на нее, но больше не спрашивала ничего.

Ирине отвели место на нарах. Чем-то она проняла женщин – ей определили лежать под форточкой, что, как сразу поняла Ирина, было большой привилегией. И теперь она лежала, вжатая между почти голых потных женских тел, и не могла уснуть от воспоминаний…

«Коля-Николай… Коля-Николай… – думала она, чувствуя, как слезы снова закипают в глазах. – Что же ты наделал?»..

Глава 6

Грядкина взяли еще в середине февраля – та женщина, с которой он оговаривал сделку, рассказала о ней своему начальнику, а тот возьми да удивись – зачем бы воинской части колеса для комбайнов, времена бартера вроде прошли. Начальник к тому же был из бывших кэгэбэшников – всех везде подозревал. Вот на свою бывшую работу он позвонил. Придя в торговавшую шинами фирму в следующий раз, Грядкин, сам о том не подозревая, обзавелся соглядатаем.

Ему еще дали получить товар – два КАМАЗа резины для комбайнов. Ничего не подозревавший Грядкин, решив на этом свернуть дело, ехал во главе этой колонны в нанятой машине. Пишущая машинка, мешок с печатями, больше двух миллионов рублей денег – все было при нем. Когда их остановили и начали проверять документы, он еще не волновался. А вот когда к нему подошел невысокий мужичок в гражданском и сказал: «Как же вы, Николай Викторович Грядкин, ухитрились работать в воинской части, которой уже пять лет как нету?», Грядкин почувствовал, что земля уходит у него из-под ног.

Весь остаток этого страшного дня он был как в тумане. Хотел даже сказать кому-то из сотрудников, что ему вообще-то некогда – к нему жена приедет. Потом опомнился. Голова включилась – он начала соображать, много ли известно сыщикам. Потребовал адвоката, сказал, что отказывается от дачи показаний. «Ну и ладно, – сказал один из сыщиков, – писанины меньше, а посадить мы тебя посадим и на основе имеющихся улик!».

Только поздним вечером его отвели, наконец, в камеру. Когда он вошел, в камере наступила тишина. Грядкин не сразу понял, в чем дело, потом оглядел себя и догадался: в своем пальто, шарфе, в брюках, которые еще не успели измяться, в лаковых туфлях он и правда смотрелся здесь как космический пришелец.

Камера выглядела как пещера. Пахло сыростью. Лампочка в камере горела тускло. Грядкин разглядел только, что камера маленькая, меньше даже той его первой комнатки. В камере был стол, скамейка и деревянный настил, на котором лежали люди.

– Добрый день… – сказал Грядкин, и вдруг одернул себя – «что я говорю?!».

– Извиняюсь… – поправился он. – Здравствуйте.

– Ну здравствуй, коли не шутишь… – ответил чей-то голос. – За что тебя?

– Да так… Ни за что… – Грядкин хоть и давно знал, на какой статье может погореть, все никак не мог привыкнуть, что вот, наконец, этот день настал – погорел. – 159-я статья УК РФ.

– Ого, мошенник! – изумился кто-то в темноте. – Крупный, или так, семечки у бабок воровал?

Грядкин промолчал, не зная, как ответить на этот вопрос – все же на допросе он своей вины еще не признал.

– Ну не хочешь – не говори… – сказал человек и сел на нарах, отчего его, наконец, стало видно в тусклом свете слабой электрической лампочки. Человек был толстенький и кругленький. Какие-то еще люди поднялись с нар, и даже из-под них, испугав Грядкина, вылез молодой парень.

– Вздрагиваешь? – усмехнулся кругленький человечек. – Да, в нашем пансионе все места заняты, даже под нарами и то тесно. Но тебе найдем уголок.

Тут и он, и другие разглядели одежду Грядкина.

– Ого! Ишь ты каков! Поворотись, сынку! – заговорил человечек, за рукав поворачивая Грядкина. Остальные смотрели на это с нар, похохатывали.

– Да, явно не семечки воровал! – воскликнул кто-то.

– А может, ты чиновник? – спросил другой.

– Да ну, их не сажают… – тут же ответил ему третий голос.

– Да ты поди банк взял, а нам лапшу вешаешь – мошенник, мошенник… – усмехаясь, сказал толстенький человечек. Тут он посмотрел на Грядкина и понял, что новичок едва стоит на ногах.

– Эй, Копченый, – обратился к кому-то толстенький человечек. – Дай ему хлеба. У тебя же всегда есть…

Грядкину и правда дали кусок оставшегося еще от обеда хлеба. Грядкин вдруг почувствовал, что проголодался: да и то – ел-то только утром. Хлеб был хороший, городской. Он отломил кусочек и стал потихоньку его жевать. «Ну что ж, – подумал Грядкин. – И здесь люди живут»…

Уже через пару дней он привык к камере так, что воля казалась ему сном. В крошечной камере он был пятым. Потом к ним добавили еще шестого, так что спать на нарах приходилось лежа на боку. Из сокамерников двое были молодыми парнями, первый раз залетевшими за решетку еще в юности и с тех пор ходившие в тюрьму, как на работу. Один поколотил кого-то по пьянке и теперь все гадал – останется ли этот побитый бедолага жив? Разница в этой лотерее составляла пять лет. Толстенький кругленький человечек оказался важной персоной и его отпустили уже на третьи грядкинские сутки. Зато подсадили сразу двоих – они были наркоманами и первые двое суток выли, кричали, бились головой в дверь и лезли на стены.

Если бы не наркоманы, в камере целыми днями стояла бы полная тишина. Люди молчали – у каждого была своя беда, никто не хотел чужого груза на свою измученную душу. Самыми тяжелыми днями были выходные – никого не вызывали на допрос, так что даже таких событий в эти дни не было. Выходные в камере звали «мертвыми» днями. Где-то было радио, но слышно его было лишь если играли скрипки, да еще доносился иногда сигнал точного времени. Часов при этом ни у кого не было. Обитатели камеры, ориентируясь на это «начало шестого сигнала», пытались высчитывать время, но скоро сбивались, а потом и вовсе махнули рукой.

После этой, первой, было много других камер – Грядкина возили из одного города в другой, по следам его «гастролей». В каждом городе он сидел под следствием, в каждом городе ждал суда. Еще тот толстенький человечек в самой первой камере пояснил ему доброту российского уголовного кодекса.

– Это ты в Америке получил бы девяносто лет… – сказал он. – А у нас больший срок поглощает меньшие, так что отделаешься легко!

Грядкин и сам знал про это – все же в прокуратуре работал. Но и шесть лет, «корячившиеся» ему, пугали его, казались громадным сроком. При этом он совершенно не думал о том, о чем, казалось, должен бы думать целыми днями: об Ирине, о том, как все у них сложилось и почему, о том, дождется ли она его. Мысли эти были заперты где-то в железном ящике сознания на большой замок. Иногда у него были лихорадочные приступы: ему казалось, что надо только подумать, и он сумеет обмануть всех – судью, прокурора, государство. Он придумывал какие-то уловки, готовил речи на последних клочках бумаги, составлял вопросы, разыгрывал в голове целые спектакли, на которых умело ставил в тупик и судью, и прокурора. Однако в жизни из этих спектаклей не получалось ничего: судьи говорил, что вопросы не существенны и к делу не относятся, прокуроры откровенно зевали, смотрели на часы. Грядкин понял, что участь его предопределена. Именно так и думал – участь предопределена (всплыло из какой-то читанной давным-давно книжки). Он говорил себе, что раз так, надо успокоиться и впасть в спячку, в анабиоз, переждать эти месяцы, годы. Иногда это удавалось. Но иногда на Грядкина накатывало: он снова начинал придумывать каверзные вопросы судье, просил встречи с адвокатом.

Весной его привезли в тот город, где они встречали с Ириной свой первый Новый год, где жили его родители. Грядкин думал, что надо им как-нибудь дать о себе знать. «А то думают поди, что помер… Или для них лучше, если бы я и правда помер?» – думал Грядкин: хоть и звенели до сих пор в ушах отцовские слова, но все же не верил он в них до конца. Когда его вызвали на первый в этом городе допрос, Грядкин вдруг понял, что лицо адвоката ему знакомо. Мало того – и адвокат смотрел на него круглыми глазами. Потом, правда, отвел взгляд, и делал вид, что видит Грядкина в первый раз, но Грядкин-то уже вспомнил: Прокопьев!

Когда допрос кончился, Прокопьев спросил у следователя, можно ли ему пообщаться с подзащитным. Следователь разрешил. Они остались одни.

– Дааа… – понизив голос, протянул Прокопьев, – вот уж кого не ожидал здесь увидеть, так это тебя, Николай Викторыч…

– А уж как я не ожидал себя здесь увидеть… – усмехнулся Грядкин.

– За что же тебя?

– Так в деле все написано…

– Ну да, ну да… Мошенничество. Покупали и не платили. Использование подложных бланков и печатей. Ишь ты… Бланков и печатей…

Тут Прокопьев поднял на Грядкина глаза. Грядкин слегка улыбнулся и кивнул. Они поняли друг друга. «Не утерпел, не утерпел…» – подумал Прокопьев.

– Я тебе могу чем-нибудь помочь? – спросил он.

– Съездите к родителям… – попросил Грядкин. – Скажите, что я здесь. Пусть хоть не теряют…

– Хорошо… – сказал Прокопьев. – Скажу.

Грядкин тут же написал родителям коротенькое письмо. Признавался, что в тюрьме, но уверял, что ни в чем не виноват.

Через два дня Грядкина вызвали из камеры для встречи с адвокатом. Уже по сочувственному его взгляду Грядкин понял, что хороших новостей нет.

– Ходил я к твоим родителям… – сказал Прокопьев.

– И что? – спросил Грядкин.

– Отец дал тебе 500 рублей и велел передать, что это – все… – значительно проговорил Прокопьев. – Знать он тебя не знает, видеть не хочет. Я попросил было собрать характеристики на тебя от соседей, но они сказали, что ничего такого делать не будут – не хотят позора. И велели больше мне к ним не приходить.

Грядкин молчал. Глаза его тускло мерцали на дне черных колодцев. Прокопьев посмотрел в эти глаза и вздохнул – ему было все же жаль этого парня.

– Вот возьми… – достал он из портфеля какой-то пакет. – Жена тебе собрала домашнего.

Он еще помолчал, а потом сказал:

– Не ту грядку ты выбрал, Коля, не ту…

– Ничего… – проговорил Грядкин. – Пробьюсь…

Глава 7

– Что это? Что это, а? Это ты кому, сука, пишешь такие слова – «Любимый, вся твоя»?! Что-то мне ты такого уж сколько лет не говорила! Что, проститутка, хахаля завела?!

Радостев бушевал. На столе лежал сотовый телефон, тот самый, который Грядкин как-то раз купил Ирине. Тут же лежало и его тюремное письмо. Ирина с тоской подумала, что незачем было приносить это все домой. Но прятать было негде – работа у Ирины была теперь такая, что ничего своего она там не оставляла, боялась – пропадет.

У стены, злорадно ухмыляясь, стояла Ольга. Ирина поняла, что сноха и отыскала телефон и письмо. Не велик, впрочем, был тайник – в ванной на полке, в дальнем углу, за старыми банками и емкостями с разной бытовой химией она положила этот пакетик. Чего Ольгу понесло туда? «Шарится, везде шарится, сволочь…» – с ненавистью подумала Ирина.

– Что это за «Коля-Николай» такой, а?! – свирипел Радостев.

– Тебе-то какое дело? – пока спокойно ответила она. – Ты чего вдруг всполошился? Я же жена, не бутылка, бутылку-то у тебя никто не отнимает, бутылка-то от тебя никуда не уйдет… А жена тебе уже лет десять не нужна.

– Да какая ты жена! – завопила гнусавым голосом Ольга.

– Ты-то вообще заткнись! – тут же ответила Ирина. – Иди к себе домой и горлопань на пару с мамочкой.

– Ах ты ж… – ахнула Ольга. – И что это он тебе пишет? – Радостев взял письмо. – «Любимая», «Целую все твои родинки!» Ты, блядь подзаборная, забыла все добро, которое я тебе сделал? Из какого говна я тебя достал?!

Ирина вспыхнула.

– Какое добро, какое? – закричала она, уже не сдерживаясь. – Ты пить начал чуть не сразу после свадьбы и не просыхаешь до сих пор. Ты на чьи деньги жрешь, скотина? На мои, на мои! Тебе котлетки-то чего-то поперек горла не встают, проскальзывают!

– Ах ты… – задохнулся Радостев и кинулся к ней. Ирина тут же метнулась прочь, на кухню. Уже оказавшись здесь, она поняла, что надо было бежать в коридор. Тут вломился Радостев и сразу ударил ее кулаком по голове. В голове Ирины зазвенело. Что-то кричала из комнаты Ольга. Ирина схватила что-то со стола и ударила Радостева в ответ. Это не произвело на него никакого впечатления: он двинул ей кулаком под дых, она согнулась и закашлялась.

– Что, блядища, не сладко?! – вопил Радостев. – Не сладко?!

Она толкнула его и он с грохотом повалился на стол. Она выскочила из кухни.

– Убью! – ревел ей вслед Радостев. – Убью!

– Это я тебя убью! – кричала Ирина сквозь слезы и боль. – Я тебя убью! Прирежу во сне! А ты меня уже убил давным-давно. Я уже не живу, я уже давно покойница, только еще тебе готовить надо и тебя, козла вонючего, обстирывать!

– Ох уж исстиралась! – опять влезла Ольга. – Дожилась – уже из тюрьмы ей пишут.

– А ну выметайся отсюда! – тихо сказала Ирина. – Быстро, быстро. Прихожая вон там. Шуруй! А то в окно выброшу, уж на тебя-то мне силы хватит!

Ольга струхнула. Что-то бормоча, она и впрямь рванула в прихожую, там схватила одежду и быстро ссыпалась по лестнице вниз.

– И чтобы ни твоей, ни твоей ебаной маманьки и ноги здесь не было! – вслед ей на весь подъезд кричала Ирина.

Она вернулась в квартиру. У Радостева, видать, прихватило сердце. Он стоял на кухне опираясь на стол.

– Как же ты могла, как же ты могла… – говорил он, пытаясь разозлиться, но не находя для этого в себе сил.

– Выпей… Полегчает… – зло сказала Ирина.

Она достала из холодильника бутылку водки и налила Радостеву целый стакан. Подумав, она взяла еще один стакан и налила его до половины. Радостев смотрел на нее с недоумением.

– А чего ж, будем теперь вдвоем пить, муженек! – подначила его Ирина. – Муж и жена – одна сатана, так ведь?

Она чокнулась стаканом о его стакан, который Радостев все не мог ухватить, и выпила свою водку залпом – тысячу раз видела, как Радостев это делает, и когда-то этот лихой жест нравился ей. Водка пролилась через горло неожиданно легко и быстро, горячо стало уже там, в желудке. От удара еще звенело в голове, но Ирине становилось уже все равно.

– Еще тронешь – в милицию сдам… – сказала она Радостеву.

– Слушай… – почти шепотом проговорил он. – Сердце болит. Сердце. Корвалол есть у нас?

– Допился! – сплюнула она и полезла в шкаф, где у них стояли лекарства.

Глава 8

«Не буду скрывать, да и не могу скрывать – дела у меня, Коля, хреновые. Ольга нашла телефон и твое письмо. Показала Радостеву. Он разбил телефон об стенку. А меня избил. Сейчас уже, правда, все зажило. Я вообще-то не думала, что он так бурно будет реагировать, а поди ж ты… Теперь не жизнь, а не понять что. Мишка вроде и начал оттаивать, а теперь снова нос воротит. Как же – мамка-то изменщица, мамка блядь! Хорошо хоть Ольга с Нэллой Макаровной к нам не ходят – они меня теперь боятся. Зато всем соседкам рассказали, что я на Радостева с ножом бросалась. Хотя я-то била его по башке разделочной доской. Представь – сломалась доска об его чугунную голову. Начинаю спиваться. Знаешь, а это оказывается прикольно. Выпил – и никаких проблем. Понимаю теперь Радостева: со мной-то ему одни огорчения, а с бутылкой – одна непрерывная радость. Ты бы меня теперь и не узнал, и если бы мы встретились сегодня, с дежуркой бы ради меня такой договариваться не стал»…

Грядкин перечитывал это письмо уже в который раз. По первости он не понимал, что в нем. Потом стало понемногу доходить. Тоска, страшная тоска заполнила его. Ему захотелось выть.

– Ты чего, Коля? – спросил его сосед по шконке Сергей Чугайнов, круглоголовый, с белыми ресницами. Глаза его от этого казались особенно детскими и наивными – кто бы поверил, что Чугайнов бывалый вор-домушник?

С Чугайновым они были соседями давно, с тех пор, как прибыв новичками в камеру, спали «в танке». Спать «в танке» означало спать под шконкой: днище у нее было железное, висело прямо над головой. Да еще и теснота – полное, в общем, ощущение, что ты в танке или в очень маленькой подводной лодке. Этот «танк» как-то связал их. Чугайнова, как и Грядкина, взяли зимой, и даже теперь, в августе, он ходил в зимних сапогах на меху, в толстой рубахе и тяжелой куртке.

– Херово… – ответил Грядкин. – Совсем херово, Серега…

Это был уже третий его город, третья тюрьма, третье следствие и уже прошел третий суд. Грядкин, Чугайнов и еще семнадцать человек, составлявшие население этой камеры, зависли между приговорами – первый они опротестовали, а второго еще не было. По какому-то странному обычаю для обитателей таких камер режим был снисходительнее – их даже водили на зарядку.

Грядкин был уже человек бывалый, за ним признавался кое-какой авторитет. К тому же, ведь не у людей воровал, а у государства, а это не считалось грехом ни в тюрьме, ни на воле. Грядкина спрашивали: «Ну ты хоть пожил?», и когда узнавали, что все-таки пожил – дорогое вино, красивые гостиницы, шикарные авто, – ему говорили: «Ну и не горюй». Некоторые, впрочем, пытались выспросить схему – как воровал, как оформлял. Грядкин рассказывал – не жаль, схему эту уже не повторить. Да и сложная она оказывалась для всех в камере: те, кто расспрашивал, скоро, досадливо крякнув, отходили.

– Мозги сломаешь! – сказал один из них. После этого уважение к Грядкину в камере резко возросло. К нему обращались за разными советами. Он советовал – это же слова, чего их жалеть. К тому же за этими разговорами, за этими мыслями проходило время, ими забивалась голова – так было легче.

Чугайнову он рассказывал кое-что: есть, мол, у него женщина на воле, думал устроить ей небо в алмазах, да вот погорел. В таком виде их с Ириной история выглядела обычной, в общем-то почти все в камере погорели из-за неба в алмазах. Но Грядкин думал: пусть так и будет. Может, и правда его история стоит не дороже других? Может, зря он думал, что его любовь к Ирине – единственная такая любовь на свете? Относился бы к жизни проще – жил бы на воле до сих пор, ездила бы она к нему время от времени и даже так они наверняка были бы куда счастливее, чем теперь.

Тоска не проходила. Он представлял, как Ирина и Радостев пьют водку. В голове от этого мутилось. Грядкин понимал, что это у него тюремный психоз: полгода уже по камерам, полгода ожидания своей участи, полгода надежд и разочарований. Однако именно поэтому он не мог себя контролировать: ему хотелось из тюрьмы достать Радостева. «Думаешь, сука, раз я за решеткой, так управы на тебя нет, думаешь, одна Ирина?! – свирипел Грядкин. – Нет, я и отсюда до тебя дотянусь»…

Он знал, что по камерам гуляют несколько сотовых телефонов. Позвонить стоило денег, но на один-два звонка они у Грядкина были – все тот же Прокопьев помог.

На телефоны в тюрьме была запись, как на воле к стоматологу. В грядкинскую камеру телефон попал только через три дня. Все эти дни он сначала решал, кому позвонить, а потом – что сказать.

– Алле… – сказали в трубке.

– Вячеслав, привет… – сказал Грядкин. – Это Николай Грядкин, помнишь меня?

– Ого, привет! – ответил ему Бобров. – Что-то давно тебя не видно, и разговоры ходят про тебя нехорошие. Верить разговорам-то?

– Верь, Вячеслав, верь.

– Так ты где сейчас? – спросил Бобров.

– В колчаковской столице… – ответил Грядкин. – В ПФРСИ. Но не об этом речь. Мне надо на воле вопрос решить с одним мужиком.

– Решить – это как? – с интересом спросил Бобров. Он уже вспомнил Грядкина, и весь вид того Грядкина, которого он помнил, не вязался с этими словами – «решить вопрос», с этими интонациями.

– До конца! – жестко сказал Грядкин. – До конца. Понимаешь, о чем речь? Он пьяница, дать ему спирту метилового и он умрет счастливым…

– Эй-эй-эй… – заговорил Бобров. – Такими делами я не занимаюсь. Седьмой раздел Уголовного кодекса – это не для меня…

«Что за седьмой раздел?» – удивился сначала Грядкин, но тут же вспомнил, что это преступления против личности.

– Значит, не поможешь? – потухая, спросил он.

– По седьмому разделу – не помогу! Мне такой геморрой не нужен… – категорично ответил Бобров. Помолчав, он с любопытством спросил: – А чем он тебе так насолил, этот мужик?

– Он муж моей женщины… – веско сказал Грядкин. – Сейчас он про меня узнал и теперь ее бьет. Она пить с горя начала. Что мне отсюда со всем этим делать?

– Даааа… – сказал в трубке Бобров. – Озадачил.

Он помолчал недолго и вдруг сказал:

– Слушай, если у тебя есть 100 тысяч, то могу тебе устроить с ней свидание.

– Чего? – не поверил своим ушам Грядкин.

– Свидание. Свидание. Отвезут тебя к ней домой в лучшем виде… – сказал Бобров. – Там и поговорите. Ну?

– Давай! – ответил Грядкин.

– Ну тогда жди, я сам тебя найду…

В трубке запикали короткие гудки. Грядкин привалился горячей головой к стене. Хоть он знал уже, что в тюрьме возможно все, но в то, что его могут отвезти к Ирине, даже сейчас не верил.

«Но ведь Бобров сказал, а он так просто не говорит… – подумал Грядкин. – Но что же я ей скажу?».

Когда-то, еще в начале своей аферы, он отдал Ирине 300 тысяч рублей на хранение. Эти деньги, Грядкин знал, и сейчас были у нее. Грядкин решил, что надо будет уговорить ее уйти от Радостева – в конце концов, денег хватит на то, чтобы снимать какое-то время квартиру. «А там, глядишь, меня выпустят условно-досрочно, жуликов всех выпускают… – подумал Грядкин. – Надо только ее убедить»…

Глава 9

– Эй ты, а ну выйти из строя! – прокричал Грядкину один из инспекторов. Грядкин удивленно посмотрел на него.

– Ты, ты! – подтвердил инспектор. – Ты разговаривал с заключенным. Сейчас в штрафной изолятор за разговорчики пойдешь!

Грядкин глянул на стоявшего рядом Чугайнова. Чугайнов смотрел на него недоуменно. Грядкин прикрыл глаза: «Все нормально».

Накануне его вызвал к себе один из здешних начальников. Когда он тщательно затворил за Грядкиным дверь, Николай понял – это привет от Боброва.

– Ты знаешь, зачем я тебя вызвал… – уверенно сказал офицер. – Это будет стоить 200 тысяч рублей. Если можешь, то завтра на этап без вещей.

«Эк у них цены растут!» – подумал Грядкин. Но за все время после разговора с Бобровым он так привык к мысли о том, что увидит Ирину, прикоснется к ней, обнимет, сможет вдохнуть ее запах, что деньги уже не значили для него ничего. Он кивнул.

Рано утром их камера вместе с другими вышла за зарядку, и вдруг этот инспектор.

Грядкин подумал – может, это уже Бобров вот так дает себя знать? Размышлять об этом было особо некогда.

Грядкина отвели в дежурку. Туда вошел вчерашний начальник, мельком глянул на Грядкина и сказал: «Я его сам отведу». Они прошли в штрафной изолятор, но там офицер только заполнил какие-то бумаги, а потом, ведя Грядкина под локоть, пошел вместе с ним через проход в контрольно-следовой полосе. Грядкин думал, а ну как закричит сейчас с вышки часовой, но тут же сказал себе, что все, видать, схвачено – часовой смотрел в другую сторону. «Ишь, на поток у них дело поставлено… – подумал Грядкин. – Еще бы, на 200 тысяч можно много ртов позатыкать».

Они вышли в какой-то проход, где стояла старенькая «Волга». «Экономика должна быть экономной… – развеселился Грядкин. – Могли бы что-нибудь приличнее подобрать». Возле машины он увидел Боброва. Тот критически посмотрел на Грядкина.

– Да, Коля, выглядишь ты не ахти… – сказал Бобров.

«Посиди с мое, посмотрю я на тебя…» – подумал Грядкин, но промолчал.

– Зато пять кило сбросил… – вместо этого сказал он. – Тебе, Слава, особо рекомендую.

– Упаси Бог! – испуганно воскликнул Бобров, мелко крестясь. – Упаси Бог меня от такой диеты.

Они забрались в машину. Водитель оглянулся на Грядкина недовольно – от Николая густо пахло тюрьмой. Водитель опустил стекло своего окна.

Они ехали сначала через этот огромный город, потом выскочили из него и помчались по трассе. Грядкин не мог насмотреться и надышаться. Он понял, как отвык от всего – от солнца, от травы, от воды, от их цветов, их блеска. В СИЗО прогулочные дворики были сверху забраны решетками, так что небо было не небо. Окна в камерах не мыли, видимо, никогда, они имели рыжий цвет, и сквозь них не видно было ничего. Тут на Грядкина хлынуло со всех сторон столько жизни, что он онемел. Круглыми глазами он смотрел на людей, на автобусы, на уличную суету. Он завидовал всем, даже бомжам, грязными пальцами ломавшим белый хлеб. Все они были на воле. Он привалился к стеклу головой и смотрел, смотрел, смотрел. Они проезжали города, деревни, реки и мосты, а Грядкин все смотрел, ничего не говоря. Бобров время от времени оглядывался на него. «Не спятил ли?» – думал Бобров. Впрочем, примерно так реагировали и другие, так что Бобров не очень волновался.

К семи вечера они приехали в город, где жила Ирина. Тут машина сломалась. Шофер, матерясь, полез ее чинить.

– Может, на такси? – спросил Грядкин Боброва.

– Не мельтеши, Коля… – отозвался тот. Грядкин впервые за всю поездку начал нервничать.

– Тебе-то что… – сказал он Боброву. – У тебя времени вагон, а у меня за каждую минуту золотом уплочено…

– Ишь ты… – фыркнул Бобров. – Золотом…

Он и правда раздумывал о том, что придется брать такси, но тут шофер починил «Волгу», и они поехали дальше. Грядкин показывал дорогу.

Глаза его расширились, когда они подъехали к дому Ирины. Это была обычная пятиэтажка на окраине. Едва машина остановилась, Грядкин вылез из нее.

– Саша, – сказал Бобров водителю, – сходи с ним деньги забери. Коля, даю тебе на все воркование два часа…

«Два часа… – билось в голове Грядкина. – Два часа»…

Он увидел заветную дверь. Постучал. За дверью слышались голоса. Потом дверь открылась. Грядкин не увидел (было темно), а понял, что в дверях стоит Ирина.

– Это я… Это я… – срывающимся голосом сказал он.

– Ох… – проговорила она.

Голоса в квартире стали громче. Грядкин понял вдруг, что в квартире пьянка. «Надо ее отсюда увезти…» – решил он.

– Э, парень, про деньжата не забудь… – сказал сзади водитель.

Грядкин и Ирина шагнули навстречу друг другу.

– Тебя выпустили? Выпустили, да? – спросила она, и это было так по-детски, что у Грядкина заныло сердце. «Как же я буду уезжать?!» – вдруг с ужасом подумал он. Он не знал, что сказать ей.

– На побывку его отпустили, дамочка… – внушительно сказал сзади водитель. – А за побывку надо заплатить…

– Ирина, я тебе деньги оставлял… – заговорил Грядкин, с трудом отрываясь от нее.

Она кивнула и быстро пошла в комнату. Ее вдруг шатнуло. «Пьяна что ли?» – удивленно подумал Грядкин и тут же все всплыло у него в голове – ее письмо, слова «Я кажется спиваюсь», и все, все остальное. Он почувствовал муку – как же он это все решит?!

Машинально он пошел следом за Ириной. Прихожка была невелика – двух шагов хватило, чтобы Грядкин оказался в освещенной большой комнате. Там стоял стол с тарелками, кастрюлями и бутылками. За столом сидели люди. Один из них, голый по пояс, при виде Грядкина начал вставать. Грядкин увидел, что это массивный мужик гигантского роста и понял – Радостев.

– Это что же, твой хахаль уже и в дом к нам пришел?! – наливался яростью Радостев, узнавший гостя по фотографиям, виденным в телефоне Ирины. – Постой! Да ведь он в тюрьме! Эй, ты, зэк, ты как здесь?!

Он выбрался из-за стола как раз в тот момент, когда в комнату из спальни вышла Ирина с пакетом.

– Я сейчас за участковым пойду! – зло и радостно кричал Радостев. – Сдадим тебя, пусть накинут тебе за побег лет пять!

Водитель, вошедший следом за Грядкиным, решил помочь и стал уговаривать Радостева как дитя. Грядкин тем временем мельком видел какого-то пацана лет пятнадцати, смотревшего на него во все глаза. «Мишка… – понял Грядкин и улыбнулся ему. – Черт, как все плохо получилось. Ну ничего, сейчас уедем, хоть поговорим»…

Он взял пакет у Ирины и ушел в прихожку. Там достал деньги и стал отсчитывать 200 тысяч. Но тут в прихожку ворвался Радостев. Увидев деньги, он схватил пакет и с ним рванул назад в комнату. Там уселся за стол и оттуда стал, словно обезьяна, корчить пьяные рожи.

– Отними! Отними! Шибздик! – кричал Радостев. – Ирина, ты где нашла этого задохлика?!

Кровь бросилась Грядкину в лицо. Он подошел к столу и, перегнувшись через него, сказал, стараясь, чтобы это звучало внушительно:

– Отдай! Отдай, это мои деньги.

Радостев перестал смеяться, лег грудью на стол и проговорил с издевкой:

– А ты сначала объясни, откуда они. Украл? Украл?!

Грядкин бросился на него, но стол был широкий, получалось черт знает что, а не драка. Радостев начал подниматься с дивана, но тут вмешалась Ирина, усадила его назад. У Грядкина горела голова, в глазах стоял туман. «Что я с ним сделаю? Что?» – думал он, чувствуя свое бессилие. То, что все это на глазах у Ирины, особо его жгло. Он вдруг бросился на кухню и вышел оттуда с ножом в руках. В комнате при этом была уже такая суматоха, что ножа никто не увидал. Грядкин одной рукой отодвинул стол, так, чтобы можно было подойти к Радостеву вплотную. Оказавшись перед ним, он приставил нож к груди Радостева и сказал:

– Отдай деньги!

– Сморчок! Батарея, к бою! – взревел Радостев и начал вставать. Диван от старости давно провалился, и чтобы встать, Радостеву потребовалось кинуть свое большое тело вперед. Грядкин остановившимися глазами смотрел, как Радостев сам наделся на лезвие ножа, почти до самой ручки. Почувствовав что-то в своей груди, Радостев осел на диван и откинулся на спинку. Нож, который Грядкин так и держал в руке, выскользнул из потной туши Радостева. У Грядкина пересохло в горле. От ужаса он уже ничего не понимал. Напоролся ли Радостев на нож или это ему только почудилось? Ведь если бы напоролся, так должен бы уже умереть? Но Радостев сидел на диване живой и, кажется, совершенно здоровый.

В комнате наступила тишина. Грядкин оглянулся. Ирина, Мишка, шофер, какой-то мужик, радостевский собутыльник, приведенный им сегодня со стройки, все это время так и не вставший из-за стола, – все смотрели на нож в его руках. Шофер охнул и выбежал. Грядкин еще глянул на Радостева. Тот сидел на диване и тяжело дышал. «Отпрыгался…» – вдруг со странным удовлетворением подумал Грядкин. Он пошел на кухню, вытер нож тряпочкой и сунул под грязную посуду в мойке. В голове его было пусто. Ему стало страшно, как не было никогда. Он повернул кран и стал брызгать себе в лицо холодной водой.

Глава 10

– Поножовщина! Поножовщина! – задыхающимся голосом проговорил шофер, подбегая к машине.

– Какая на хрен поножовщина?! – проговорил Бобров. – Где деньги?

– Какие к черту деньги! – разозлился шофер. – Там человека убили!

– Возьми себя в руки! – строго сказал Бобров. Что-то произошло, понял он. С удивительной быстротой выбравшись из машины, он так же быстро поднялся вверх по лестнице и ворвался в указанную шофером квартиру как шаровая молния. Бобров увидел белого Грядкина. «Этот жив… – подумал Бобров. – Слава Богу. А кого же порезали?».

Тут он увидел на диване большого раздетого мужика. Рядом с ним хлопотала женщина. «К ней что ли Грядкин ехал? – подумал Бобров, подходя и мельком взглядывая на нее. Он так и не понял, была ли она красива. – Крови нет».

– Так кто кого порезал? – спросил он шофера, уже надеясь, что тот, например, просто сбрендил.

– Вот его порезали… – сказал шофер, указывая на сидевшего на диване мужика. Бобров наклонился. С левой стороны под полной обвисшей грудью у мужика был широкий разрез. Бобров не был анатомом, но ножевая рана в области сердца – это его напугало. Правда, не настолько, чтобы он забыл о деньгах. Он мгновенно вспомнил, как Грядкин по дороге проговорился, что у него есть больше 300 тысяч. Быстро подошел к Грядкину и прошипел в ухо:

– Двести тысяч за такой бардак мало будет…

Грядкин мотнул головой. Бобров проследил направление и увидел валявшийся на полу пакет, из которого высыпались плотные пачки денег. Он тотчас подскочил к пакету и схватил его.

Радостев сидел на диване, то закрывая, то открывая глаза. Ирина стояла рядом, тихонько воя и боясь к нему прикоснуться.

– Слушайте, девушка… – заговорил Бобров быстро. – Берите все на себя. Я вам помогу. Даже в самом худшем случае (он не стал говорить, каким может быть этот самый худший случай) получите условно. Скажете, что он вас бил, и все квалифицируют как самооборону, может, даже без превышения. Глядишь, еще на предварительном следствии дело прекратят.

Ирина начала плакать. Грядкин с ужасом на все это смотрел.

– Я остаюсь… – сказал он Боброву. – Это что же, она за меня отвечать будет?!

Бобров мгновенно вспотел. «Охренел! – подумал он. – Да я тебя хоть мертвым, а увезу».

– Ничего ей не будет. Вишь, он ведь живой. Ну вызовут сейчас скорую, зашьют его, завтра опять будет пить в три горла! – бодрым голосом говорил Бобров. Он торопился – вид мужика на диване все меньше нравился ему.

– Езжай, Коля, зачем тебе лишнее? А то еще побег пришьют… – проговорила Ирина. – Езжай, прошу тебя…

Бобров боялся, что вот прямо сейчас этот мужик на диване умрет – тогда не уйдешь. Он схватил Грядкина за рукав и потащил.

– Идем! Идем! – торопил Бобров. Тут поднялся из-за стола приведенный Радостевым строитель – он, видимо, решил их удержать.

– Скорую! Скорую вызывай! – повелительно сказал ему Бобров, чем, видать, смешал всю программу – мужик оцепенел. Бобров бросился на выход, таща за собой Грядкина.

– Дай мне попрощаться! Дай мне попрощаться! – бормотал Грядкин.

– Ты уже попрощался! – зло ответил Бобров. – Уж теперь она тебя точно не забудет никогда!

Они сели в машину.

– Гони! – прокричал Бобров.

– Вылезайте на хер! – закричал шофер. – В какую историю вы меня втравили!

– Гони! – рассвирепев, зашипел Бобров. И это шипение, а особенно оледеневшие глаза Боброва напугали водителя больше, чем увиденное в квартире – он поехал.

Они летели по городу. Бобров взглядывал на Грядкина – тот то белел, то краснел.

– Останови! Останови! – заговорил Грядкин. Но его никто не слушал. Когда выехали за город, Грядкин стал хвататься за ручку, пытался открыть дверцу и выпрыгнуть. Бобров с трудом успокоил его.

– Не паникуй! – кричал Бобров. – Сейчас я позвоню, и выясню, как там.

Возле какого-то придорожного кафе они остановились, Бобров ушел звонить. Он поднес трубку к уху, постоял так, кивая головой, потом сказал в трубку какие-то слова, улыбнулся и бодрым шагом вернулся в машину.

– Живой этот хрен! – радостно сказал он. – Рана неопасная, обойдется все…

Грядкин подумал – кому же это звонил Бобров? «Может, в милицию, у него же везде связи..» – решил Грядкин. Проскочила у него вдруг мысль о том, что и не звонил Бобров никуда вовсе, но он ее от себя отогнал – так ему хотелось верить, что и правда все хорошо, ну или почти хорошо.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

Глава 1

Месяц за месяцем жила Ирина в тюрьме. Следствие шло ни шатко ни валко. Сокамерницы, расспросив Ирину, пояснили ей, что ничего особенного у следствия на нее нет.

– Что с того, что кроме тебя некому? – говорила ей Лариса Степановна, та самая седая женщина, позаботившаяся об Ирине в ее первый тюремный вечер. – Может он и правда сам напоролся. Может, он так решил покончить с собой – ну надоела ему его жизнь, и все. Прямых улик нет. Может, инопланетяне прилетали?

«Может, и прилетали…» – невесело подумала Ирина. О Грядкине она не рассказывала в камере никому.

Впрочем, обсуждать дела Ирины большой охоты не было – у самих дела были пострашнее любого уголовного романа.

На той же Ларисе Степановне висело убийство его собственного сына-наркомана. Он сначала курил, потом кололся. Ради дозы продавал из дома все подряд.

– Ковровые дорожки пришлось разрезать на куски, чтобы не имели товарного вида, а то он и их бы продал… – рассказывала Лариса Степановна, школьная учительница литературы. – Только они да книжки в доме остались – остальное продал. Я его запирала, так он по простыням с четвертого этажа спускался. Комнатка его была как собачья будка. Под себя ходил. Весь в язвах, нарывах, даже голова была не круглая, а какая-то… не понять… Он уже не человек был.

Когда Ирина впервые услышала эту историю, она поразилось, как просто и спокойно Лариса Степановна обо всем рассказывала. Та, заметив, пояснила:

– В душе я уже столько раз его и убила, и похоронила, что когда это произошло на самом деле, уже и не плакала. Вот я седая. А как думаешь, сколько мне лет? Сорок один. Не намного тебя старше. Эх, да что говорить, я с именем Лариса никого счастливых не встречала – у всех жизнь через пни да кочки…

Она зарезала сына и потом сидела с ним в квартире три дня, пока запах не поплыл по дому. Ирина думала, что Лариса Степановна все же не в себе. Однако даже если и так, то советы она давала дельные.

С того самого августовского дня, когда для Ирины кончилась свобода, не знала она ничего о Николае и о себе не давала знать – Бобров велел на время прервать переписку, да и не знала Ирина, куда писать – Грядкина-то поди опять перевезли. Она привыкала думать о нем, как о прошлом. Приучила себя к мысли, что он освободится и начнет новую жизнь – счастливее прежней. Ей казалось, что вот этим всем – даже смертью Радостева – судьба дала им выход, разрубила затянувшийся до предела узел их с Грядкиным отношений.

Насчет предстоящего суда в камере все сходились на том, что тут уж как повезет: если попадется судья, которую муж хоть один раз кулаком пригрел, то быть Ирине вольным человеком. Но если попадется баба небитая, а тем более мужик, так тут дело плохо…

Следствие кончилось в сентябре. Чтобы не лежать в камере целыми днями и не выть от своих мыслей, Ирина поступила в рабочую команду (рабочку) – работала в столовой, в ларьке, в комнате передач. Иногда посылали и в свинарник – это была работа тяжелая, но тем и хорошая: никаких сил не оставалось на разные окаянные мысли.

Утром одного из первых октябрьских дней она шла по территории СИЗО в столовую. У корпусов кучками стояли мужики. Краем глаза Ирина увидела, как из этой массы вдруг отделился кто-то и быстро подошел к ограде. Она чувствовала себя так, будто что-то жжет ей затылок. Удивленная, она оглянулась. Из-за забора безумным взглядом смотрел на нее Грядкин. Глаза их встретились. Оба молчали, инстинктом зэков поняв, что свое знакомство им показывать нельзя.

Ирина почувствовала, как сердце ее колотится возле горла. Она пошла дальше, спиной чувствуя на себе его взгляд.

Когда вечером она шла к себе в корпус, она уже знала, что он будет ждать ее у этой ограды. Он и правда стоял там. Она подошла так, будто ей надо что-то поправить в одежде. Грядкин смотрел на нее во все глаза. Она мельком взглянула на него и сказала в сторону:

– Не пришел твой товарищ, не помог.

Грядкин сразу понял эти слова – значит, Бобров пропал. Внутри у Грядкина заныло – он вспомнил, как надеялся на то, что все кончилось хорошо, как убеждал себя, что Бобров не соврал, позвонил, и как понимал с самого начала, что нет Боброву никакого дела ни до Ирины, ни до него, Грядкина.

– Я сейчас пойду и напишу явку с повинной… – сказал он, глядя безумными глазами на нее, на ее глаза, на ее лицо. Она казалась ему сейчас прекраснее, чем была в те дни, когда они познакомились, прекраснее, чем даже в ту первую их ночь.

– Прекрати… – проговорила она торопливо. – Может, еще оправдают меня по самообороне.

Она пошла дальше. В камере первой на ее странное лицо с блуждающей улыбкой обратила внимание Лариса Степановна.

– Ты чего это цветешь, девка? – спросила она с недоумением. – Вроде с ума не сошла, а цветешь…

– И правда, – заметил Надька, еще одна знакомица по первому тюремному дню, разрубившая по пьянке своему мужу голову, когда из этой головы, по ее словам, полезли змеи и тараканы. – Или вас там, в рабочке, мужики обслуживают?!

– Тьфу на тебя, Надька… – беззлобно отозвалась Ирина. – Только про мужиков и думаешь.

– А вот посидишь с мое, тоже только про них думать будешь! – твердо заявила Надька.

Вечером, когда камера угомонилась, Надька с Ларисой Степановной на правах старых подруг подсели пошептаться с Ириной. Она рассказала им коротко: так и так, привезли в СИЗО того парня, который на самом деле моего мужа убил. Обе ахнули.

– А я же чувствовала! – с легким торжеством сказала Лариса Степановна. – Я когда читала Агату Кристи, так на середине понимала, кто кого и за что убил. И здесь понимала, что ты кого-то прикрываешь. Только, уж извини, думала, что это сын мужа твоего зарезал…

– Заложи ты его, заложи! – горячо зашептала Надька. – Вон сколько горя из-за него принимаешь.

– Не могу… – покачала головой Ирина. – Его за мошенничество уже в третьем или четвертом городе судят. Это лет шесть, если не больше. Да убийство – лет десять.

– Ему многовато, а тебе что – в самый раз? – ехидно спросила Надька. – Вот в школе рассказывали нам про жен декабристов, которые за своими мужьями в Сибирь поперлись. А ты, выходит, решила вместо него сидеть.

– Ого! – сказала Лариса Степановна. – А ты в школе училась что ли?

– А то! – важно ответила Надька. – И ничего училась. Только задурила в девятом классе. И додурилась…

– Так поди не посадят еще… – сказала Ирина. – Да и не поверит ведь мне никто.

– Чего же не поверит? – удивилась Надька. – Ты же не одна его видела.

– Так у него алиби… – усмехнулась Ирина. – Железобетонное.

– Какое? – спросила Лариса Степановна.

– Он в день убийства в тюрьме сидел… – ответила Ирина, усмехаясь.

– Как это?! – поразилась Надька.

– Да вот так. За 200 тысяч его из тюрьмы ко мне домой привезли повидаться.

– Ого! – поразилась Лариса Степановна. – Разве так бывает?

– Если было, значит, бывает… – пожала плечами Ирина. – Он с февраля по тюрьмам, а в августе приехал. А муж-то про все знал – и что любовник у меня есть, и что в тюрьме он, и даже фотографии его видел.

Муж начал кипятиться, а Коля взял ножик и…

– Дааа… Агате Кристи такие сюжеты не снились… – проговорила Лариса Степановна.

– Пожила бы она в России, еще не то начало бы ей сниться! – авторитетно заявила Надька.

– Вот именно… – сказала Ирина. – А ведь не сам же он эту поездку устроил. Это ж сколько народу должно по шапке получить? Им проще будет нас с Колей живыми здесь под горой закопать.

– И закопают, раз такие дела! – твердо сказал Надька. Лариса Степановна с грустью смотрела на Ирину.

– И что же ты теперь делать будешь? – спросила Лариса Степановна.

– Суда ждать… – хмыкнула Ирина. – Ждать нашего самого справедливого суда…

Глава 2

Когда в октябре Ирину в первый раз повезли на заседание суда, она загадала – лишь бы женщина судила, лишь бы женщина! И увидев, что судья и правда женщина – завитая, обесцвеченная, в очках, со строго поджатыми губами – Ирина почувствовала облегчение. Она считала, что ее судьба уже почти решена, верила, что судья поверит в ее рассказ о самообороне и ее выпустят. Правда, не очень представляла, что будет тогда делать – Мишку забрали к себе Радостевы и она не сомневалась в том, какие они поют ему о ней песни. Ехать в деревню? Деревенская беспросветная жизнь пугала ее. Иногда она думала даже, что только в тюрьме и будет у нее крыша над головой.

Кроме этих надежд, была в ее жизни теперь и радость. Они переписывались – тюремная почта работала через трубы канализации. Да еще почти каждое утро удавалось им с Николаем встретиться: во время раздачи пищи они открывали люк для подачи еды, садились по разные стороны от двери и разговаривали. Девчонки делали за Ирину всю ее работу. Никто не ворчал. Разве что удивлялись – ишь ты, и здесь любовь случается…

Они рассказывали друг другу обо всем, лишь бы забыть, что вокруг – тюрьма. Он рассказал, как в школе влюбился в девочку, а она его не замечала.

– Я тогда решил: я стану великим и она еще пожалеет! – смеялся Грядкин.

– Ну и как, стал? – усмехалась Ирина.

– У каждого Наполеона есть свой остров Святой Елены! – развел Грядкин.

– Чего? – удивилась Ирина. – Ты где это понабрался?

– Ну так по камерам с февраля – поднаберешься… – ответил Николай. – Я теперь имею знания в самых разных областях. Да еще какие!

Она видела, что он оборвался, и штопала его вещи прямо тут, во время их разговоров. Они иногда целовались через этот люк. Грядкин замирал при этом так, словно целовался с ней в первый раз. Ирина стала даже готовиться к этим их свиданиям. С удивлением она чувствовала, что давно ей не было так хорошо. Она все не могла понять – откуда это чувство, но потом все же поняла: ей уже не надо было ничего выбирать, оставалось только принять то, что приготовила для нее судьба.

Она даже о том, как шел процесс, рассказывала легко – будто это не ее судили. Между тем, суд шел не так хорошо, как хотелось бы. Ольга Радостева припомнила, как во время ссоры из-за найденных письма и телефона Ирина кричала, что убьет Александра, прирежет во сне. Рассказывала так же, что Ирина гуляла, пила, и не раз кидалась на Радостева с кулаками. Момента убийства никто не видел, но так получалось, что кроме нее убить было некому. Иногда она со своего места в клетке перехватывала устремленный на нее взгляд Мишки. По этому взгляду она видела – он ждет, что она скажет про Грядкина. Но она все молчала. Взгляд у Мишки стал сначала недоуменным, потом – враждебным: он понял, что мать заодно с Грядкиным, заодно с убийцей. Ирина поняла, что сын не готов это все принять, что она потеряла его снова. Однако сам Мишка о Грядкине все равно не сказал.

Со временем Ирина стала замечать на себе взгляды судьи – сердитые, презрительные. Ирина поняла, что женская солидарность в этом случае стремится к нулю. Так как Ирина на всех стадиях следствия говорила разное, то судья решила придерживаться тех показаний, которые были даны в первый день. Ирина помнила, что и там она говорила много чего и с тревогой думала, что именно выберет судья. Прокурор в своей обвинительной речи просил девять лет. Ирина в последнем слове вину не признала и еще раз заявила, что это была самооборона. Приговор должны были объявить 29 декабря – в тот самый день, когда они с Грядкиным впервые были вместе. Они с Грядкиным гадали, хороший это знак или плохой. Сходились на том, что хороший – а как же иначе?

– Должна же когда-нибудь начаться белая полоса! – говорил Грядкин. – А то черного уже перебор.

Утром 30 декабря он по ее виду понял, что белая полоса не началась. Оказалось, накануне ей был объявлен приговор – десять лет. Она сказала ему об этом, когда они встретились все у того же оконца для раздачи еды. Грядкин не знал, что сказать. Ирина, разбитая этим приговором, даже не плакала.

«Сыну будет уже двадцать пять, он уже наверняка будет женат, с детьми. А мне будет глубоко за сорок… – думала она. – Бабушка-зэчка. „Здравствуйте, внучата, а показать вам мои наколки?“.. Господи… За что?»…

31 декабря она по тюремной почте прислала ему известие, что ей вынесли новый приговор – девять лет. «Если они будут по году в день сбрасывать, так я согласна…» – писала Ирина. Но и она, и Грядкин понимали, что никто больше ничего не скинет – и за этот прощенный кем-то почему-то год надо уже Богу кланяться.

Они знали, что в феврале ее неминуемо отправят по этапу и прощались друг с другом каждое утро. А потом наступил день, когда Ирина не пришла к их окошку.

– Все, Ромео, сказка кончилась! – сказала Грядкину какая-то женщина. – Джульетта ту-ту! Отбыла отбывать наказание. Вот. Велела тебе передать.

Это была записка. Грядкин почувствовал, что у него нет сил ее читать. Только вечером, кое-как прожив этот день, он развернул ее.

«Коля-Николай, прощай. Спасибо тебе за эти дни. Это было, конечно, не счастье – какое счастье в тюрьме? Но даже на воле мне не было так спокойно и так хорошо. И не вини себя. Это не ты его убила, это я. А может, это судьба – ведь зачем-то я пошла тогда на этот автобус? Не говорила тебе до сих пор: он же мне совсем не был нужен. В тот вечер будто что-то под руку толкнуло – и я пошла на эту остановку. Обычно-то я спокойно ездила на трамвае – он останавливался прямо напротив нашего дома. Так что это судьба. Не вини себя ни в чем. Найди себе другую. Не поминай лихом. Твоя Ирина».

Глава 3

Грядкин удивительным образом получил за все свои подвиги меньше пяти лет. Он понимал, что шансов получить максимум – шесть лет – велики, и потому этот свой снисходительный приговор толковал как знак: кто-то свыше явно благоволил к нему.

Приехав в колонию, он тут же написал явку с повинной. Но офицер, которому он эту явку вручил, прочитал, а потом порвал ее у Грядкина на глазах.

– И чтобы больше ты ко мне с такими бумагами не лез! – жестко сказал он.

Оставалось заработать УДО. Грядкин взялся за это дело так же системно, как когда-то воровал. Он понимал, что надо быть у начальства на хорошем счету. Стучать ему претило, оставалось придумать что-то новое. Как-то раз Грядкина озарило – а почему бы не учить зэков гражданской обороне? Эта идея устраивала в общем-то всех: начальник колонии оказывался в глазах своего начальства новатором, а зэки получали возможность во время занятий сидеть в теплом помещении. Про Грядкина с его новаторством написали в газетах: вот ведь, и за решеткой люди остаются людьми, стремятся к новому. Приезжало даже телевидение – снимали про его гражданскую оборону фильм.

К тому же, и у офицеров ломались машины. Грядкин устроился в гараж и ремонтировал автомобили офицеров колонии, их друзей, их жен. Он как-то раз поймал себя на мысли, что примерно так и жил ведь всю свою жизнь: днем копался в моторах, а на ночь ложился в неудобную койку и мечтал, что когда-нибудь все будет хорошо. Мечтал и сейчас. Чувство вины перед Ириной не проходило. Ее десять лет жгли ему душу. Если бы его срок был большим, он бы давно уже начал копать подкоп или сооружать аэроплан – рассказывали, что однажды зэки в одной колонии и правда почти построили что-то вроде самолета. «Почему нет? – думал иногда Грядкин. – Из автомастерской можно много чего стащить». Но срок его был относительно невелик – да ведь еще и отсиженное под следствием зачлось: отмотав два года, он в октябре вышел за ворота тюрьмы. Женская колония была в крае одна – Грядкин в тот же день поехал туда. Через два года после того, как они встретились в тюрьме, он снова ждал ее на свидание. Он говорил себе, что и это тоже знак. «Все будет хорошо!.. – думал он. – Все будет хорошо»…

Когда Ирину вызвали на свидание, она и не поняла – кто же это может быть? Сын к ней не рвался. Грядкин назвался другом семьи, ей так и сказали, и она по дороге все гадала – что же это за друг? Когда она вошла в комнату для свиданий и увидела его, растерялась.

– Вот, привет… – сказал он. – Выпустили меня…

Она посмотрела на него. С короткой тюремной стрижкой он был похож на пацана. В это время он смотрел на нее. Усталое лицо, горестно сложившиеся уголки глаз. Грядкину стало больно в груди – это была его женщина, и она страдала.

– А я и не думала, что ты объявишься… – сказала она. – Считала: молодой парень, освободишься, начнешь новую жизнь.

– Мне без тебя не жизнь… – ответил Грядкин.

– А со мной – жизнь? – вдруг хмуро спросила Ирина. – Ты вспомни – десять лет знакомы, а хоть пятнадцать минут счастья настоящего было у нас на круг? Вот такого, чтобы утайкой тут же слезы не глотать?

– Выходи за меня замуж… – сказал Грядкин.

Она молчала.

– Зачем я тебе такая? – наконец спросила она.

– Люблю… Просто люблю… – ответил он. – Выходи… Выйдешь?

Она молчала. Смотрела в его лицо и пыталась понять – что это? Отчего так влюблен в нее этот мальчик? Она к себе прислушивалась – может, это в ней что-то такое, может, она не знает себя? Потом она вспомнила слова про судьбу из своего же письма. «Раз судьба, так надо идти до конца…» – подумала она.

– Да… – ответила она. – Выйду…

Когда она вошла в спальню, лицо у нее было такое, что другие женщины и девчонки, вдруг замолчали, увидев.

– Ирина, ты чего?.. – спросила одна. – Ты умом часом не тронулась? Ты чего улыбаешься?

За эти годы никто не видел улыбки на ее лице.

– Замуж выхожу, девчонки! – ответила она.

– Точно, тронулась девка! – сказала Лариса Степановна, уже год как привезенная сюда же. – Это какой же замуж?! Это кто же объявился?

– Он объявился… – ответила Ирина. – Он.

Глава 4

Известие о том, что одна из них выходит замуж, мигом промчалось по всей женской зоне. Это в мужских зонах свадьбы не редкость, туда с воли приезжают подруги и заочницы, там специально подгадывают так, чтобы можно было сыграть разом две-три свадьбы.

В женской зоне по мужикам оставалось только тосковать. Из мужиков на свидания сюда ездили только цыгане – эти своих не бросали. Русские же мужья забывали своих жен-преступниц еще пока те сидели в СИЗО. Впрочем, большинство русских мужей и сами были зэками: свадьба и семейная жизнь, как и воля, были для них приключением.

На всех работах в лагере были только женщины, даже в кочегарке. Зэчки жили стерильным бабьим царством, видя из мужиков только офицеров да еще охранников на вышках. И те, и другие, были предметами нервного женского веселья, а иногда и игривого шутливого обожания – всегда безответного: офицеры и охрана всяких контактов с зэчками избегали – а ну как прознает про эти особые отношения отдел собственной безопасности, вылетишь с непыльной работы на пинках!

О том, что они женщины, оставалось только напоминать самим себе. Из-за этого в ларьке скупали дорогую косметику и дорогие модные журналы. Бушлаты, юбки и платки – это все было темное, одинаковое, зато можно было побаловать себя колготками и бельем. Время от времени над зоной проносились «эпидемии»: то целыми отрядами садились на диету, то так же целыми отрядами решали бегать по утрам трусцой. Начальницы отрядов хоть и постанывали от этих эпидемий, но разрешали – по-бабьи понимали.

Тоску тела кое-как утоляли здесь подручными средствами – вместо фаллоимитаторов использовали электрические лампочки, выкручивая их отовсюду. А вот от тоски душевной спастись было нечем, разве что верой. Многие начинали молиться, читали Библию, ходили в молельную комнату. Но на исповедь, когда приезжал батюшка, ходили единицы.

В женской зоне свадьбу предстояло играть впервые. Ни послужившие уже офицеры, ни посидевшие и поседевшие в тюрьмах зэчки не помнили такого – чтобы к зэчке приехал с воли жених.

Предводительница здешних цыганок Настя, дородная баба лет пятидесяти, с усами и волосами на подбородке, севшая за торговлю героином на много лет, имевшая на своей совести десятки загубленных наркоманских душ, пошла к начальнику колонии и выпросила у него разрешение петь цыганкам на свадьбе. Начальник сначала опасался – еще неизвестно, как расценят в управлении – но потом решился: «Бог с ним, люди же все-таки… – подумал он. – И потом – в первый раз такое, да поди и в последний – когда еще отыщется такой дурак».

Начальник после того, как доложили ему про свадьбу, посмотрел дело Ирины – сидеть ей было еще почти восемь лет. У него было с того дня странное чувство, он все не мог понять: зачем этому парню свадьба? Ждал бы так, а дождался бы – тогда и женись. Или, может, надеются они, что Ирина забеременеет, родит – а там глядишь и будет ей какая поблажка? Но двадцатипятилетний опыт работы за решеткой говорил начальнику, что уловка эта не действует – только тошнее становится бабе: ребенок-то на воле, а она в тюрьме. Начальник вызвал к себе Ирину.

– Доложили мне, что радость у тебя, Радостева… – начал он, усмехаясь получившемуся каламбуру.

– Так точно, гражданин начальник… – ответила Ирина, глядя на него своими глазами, странными и красивыми, с затянутыми к вискам уголками – только эти глаза и остались от всей ее красоты.

– Что ему – невтерпеж? – будто удивился начальник.

Ирина усмехнулась и пожала плечами – мол, мне-то откуда знать.

– Он меня позвал, чего же я буду отказываться. Я женщина холостая, а он говорит – люблю… – ответила она.

– А может, это у вас план такой? – спросил начальник. – Может, вы думаете, если ты забеременеешь, то тебе поблажка будет?

Она не ответила.

– Послушай меня, Радостева… – сказал начальник. – Возьми с собой на свидание противозачаточные таблетки. Забеременеешь, родишь – только тебе же будет тяжелее. Сдохнешь, о ребенке думая. Беременность в тюрьме – не выход, а вход, вход в куда большие проблемы.

Она слушала безучастно.

– Тебе, Радостева, сидеть еще восемь лет, выйдешь, а он уж школьник, и ты ему не мать, а тетка… – говорил он, глядя на Ирину и пытаясь разгадать ее. – Так что смотри, без фокусов. Поняла?

– Поняла… – ответила она. Ирина вспомнила, как была чужой для Мишки, и сердце начало саднить.

– Все равно замуж хочешь?

– Все равно… Не беспокойтесь вы насчет ребенка. Только ребенка нам сейчас и не хватает…

Она усмехнулась так горько, что начальник совсем перестал что-либо понимать. Теперь оставалось поверить только в силу любви.

– Ну давай… – обескураженно сказал он. – Совет вам тогда и любовь…

Офицеры колонии приходили смотреть на Ирину – это ж на ком решил жениться вольный мужик? Одна из женщин-офицеров, осмотрев Ирину, сказала, что принесет для нее платье.

– Ничего, будешь невеста на все сто! – сказала она. – Мало ли где настигает нас наше проклятое бабье счастье!

Свадьба была назначена на один из дней в начале ноября. Чем ближе было к нему, тем сильнее боялась Ирина. «Я в тюрьме, он только вышел из тюрьмы, а сейчас сует голову в петлю. Какая свадьба? – думала она ночью накануне свадьбы, глядя в потолок. – Это же через какое угольное ушко нам надо пройти, чтобы все кончилось хорошо?!». Ей было страшно. Платье белело на стене. Свет прожектора с вышки иногда падал на него. Ирина смотрела тогда на это чужое платье и сердце ее сжималось.

В день свадьбы она надела наконец это платье. Девчонки причесали ее. Нашлись туфельки.

– Принцесса! – сказала Лариса Степановна. – Как есть принцесса.

Хоть и не давал никто никому никаких поблажек, а весь лагерь высыпал к оградам своих отрядов – смотрели, как она по дорожке идет в клуб. Цыганки вышли из своего барака в цветных, неизвестно откуда взявшихся у них платках. Они запели какую-то свою свадебную песню и никто их не остановил. Может, на воле это была бы просто веселая песня, но тут голоса звучали отчаянно, как в последний раз. От этого, да еще и от соседства этой песни с решетками, колючкой, с вышками, с автоматчиками, от бушлатов, особо яркой помады, от всего этого вместе вдруг пробрало всех – бабы заревели в голос, офицеры – и мужчины и женщины – смахивали слезу.

Ирина шла, не замечая дорожки из-за слез. Грядкин был уже в клубе – в белой рубашке, застегнутой под самое горло. Рубашка эта осталась от мошеннических, «лучших», времен. Грядкин улыбался. Они встали рядом. Регистраторша прокашлялась и начала свою речь.

Глава 5

– Что у вас? – спросил дежурный в приемной прокуратуры.

– Явка с повинной… – сказал Грядкин.

– Ого! – сказал дежурный, но без энтузиазма.

Грядкин подал свою бумагу и сел. Дежурный начал читать. Грядкин составлял бумагу дома (снял на последние деньги комнату), и поэтому знал, что написано в каждой строчке. Следя за тем, как глаза этого человека бегают по строчкам, Грядкин пытался угадать, что же его ждет.

После свадьбы им с Ириной дали трехдневное свидание. До этого он думал, что трех дней будет мало, однако тут понял, что даже чересчур. Зона была через стенку от них, они не могли забыть о ней. А с этим осознанием и любовь была не любовь, а так – похоронный марш. Грядкин понял, что не может смотреть Ирине в глаза. Ему казалось, что она думает: «А, ты-то сейчас на волю, а я – в барак». Он думал, что лучше бы это он оставался в тюрьме, а она уходила на волю. Он давал ей обещания непременно вытащить ее отсюда, она говорила: «Хорошо», но он думал, что она все равно не верит ему. Когда свидание кончилось, он был этому даже рад.

Дежурный дочитал бумагу и поднял на Грядкина глаза.

– Хорошо… – сказал он без интонаций. – Разберемся. Вы идите.

– Как – идите? – поразился Грядкин. – Я человека убил.

– Это вы так говорите… – пожал плечами дежурный. – А может, вы наговариваете на себя?

– Зачем?! – поразился Грядкин.

– Да откуда я знаю? – удивился дежурный. – Сюда знаете, какие ходят… Что ж я буду над каждым задумываться? К нам однажды пришел генеральный секретарь компартии всех галактик. Сообщал о приписках хлопка на планете Сатурн. Вот это было да. А ваше заявление мы проверим и в установленные законом сроки сообщим о результатах.

– Да вы просто не хотите разбираться! – разозлился Грядкин. – Потому что тогда надо кому-то и взыскание объявить. Если я убил, то как же следствие велось, как шел суд?! Вы поэтому не хотите ничего делать – чтобы не дай Бог с кого-нибудь звезды не полетели. Но человек-то за так в тюрьме сидит! Это-то может поважнее звезд!

– А с чего вы взяли, что он сидит за так? – спросил дежурный. – И вообще, давайте без дискуссий. Там в коридоре еще полно народу, если с каждым вот так дискутировать, так у меня голова опухнет. Будьте добры, выйдите, а то охрану позову…

Грядкин вышел в бешенстве. Он шел по улице, не замечая, куда идет. Он понимал, что ничего по его явке сделано не будет – за убийство Радостева уже сидит человек и это всех очень даже устраивает.

«В газету пойду! – вдруг решил он. – В газету! Пусть напишут. Вот тогда вы, суки, забегаете!».

Он решил выбрать главную газету края – если уж там напишут, казалось Грядкину, эффект будет. В девятиэтажном здании Дома печати вахтерша пояснила ему, что если ему нужен эффект, так пусть идет в «Правду края», к корреспонденту Бесчетнову. Грядкин поднялся на пятый этаж, отыскал кабинет под нужным номером. Но на табличке там значилось лишь «Алексей Петрушкин». Грядкин помялся, но потом все же открыл дверь и заглянул.

В кабинете было четыре стола, но только за одним сидел смуглый темноволосый мужчина лет сорока и мял в руках сигарету. Грядкина при этом удивило, что еще одна сигарета была у мужчины за ухом.

– Что вам? – уставился мужчина на Грядкина.

– Бесчетнов… – Корреспондент Бесчетнов здесь? – вопросительно начал Грядкин.

– Это я… – кивнул головой мужчина. – Заходите.

Грядкин вошел и сел. Мужчина сунул сигарету за второе ухо и уставился на Грядкина, по-школьному сложив руки перед собой.

– А чего у вас на двери таблички нет? – неизвестно зачем спросил Грядкин.

– А как мне сделают табличку, так меня через неделю увольняют… – беспечно ответил Бесчетнов. – С трех работ так вылетел. И здесь сказал: «Табличек не надо». Вот уже девятый год работаю… Что у вас?

У Грядкина пересохло в горле.

– За мое преступление сидит человек, а меня никто не хочет слушать! – сказал он.

– А что, извиняюсь, за преступление? – полюбопытствовал Бесчетнов.

– Я человека убил… – тяжело сказал Грядкин, сверля журналиста взглядом.

– Ого! – сказал Бесчетнов. – То есть, вы ходите, пишете всем явки с повинной, а вас в тюрьму не берут?

– Ну да… – отвечал, пожав плечами, Грядкин.

– Разве так бывает? – поинтересовался Бесчетнов. «Чего это он меня взглядом прожигает?» – подумал он при этом.

– Так у них по отчетности все сходится… – ответил Грядкин. – За это преступление уже сидит человек, им других не надо. Иначе получится, как же они невиновного посадили? Как они расследовали, чем доказывали вину, как судья судил?

– Ну так-то да… – кивнул головой Бесчетнов. – Всю эту машину вспять повернуть… А кто сидит?

– Моя жена… – отвечает Грядкин. – Убил я, а сидит она.

– А кого, извиняюсь, порешили? – спросил Бесчетнов.

– Ее тогдашнего мужа… – ответил гость.

– Дааа. Мексиканский сериал… – сказал Бесчетнов. – Вы убили, а посадили ее?

Грядкин кивнул.

– А когда убили-то? – спросил Бесчетнов.

– Да уже почти три года назад…

– Ого! – сказал Бесчетнов. – Это вы три года решиться не могли что ли?

– Нет, просто я сам в тюрьме сидел…

– Лихо закручен сюжет! – мотнул головой Бесчетнов. – То есть, теперь вы решили один воевать против целого мира? – уточнил Бесчетнов, и когда Грядкин, пожав плечами, кивнул, словно говоря «выходит, так», сказал: – Ну ладно. Заинтересовали. Садитесь и рассказывайте.

Грядкин рассказывал долго. Уже пришел и Петрушкин, вошла еще какая-то девушка. Они тихо садились на свои места, и начинали прислушиваться к горестному рассказу Грядкина. Бесчетнов время от времени спрашивал кое-что, и Грядкин не мог понять – верит ему он или нет.

Когда Грядкин наконец замолчал, Бесчетнов некоторое время покрутился на стуле, а потом спросил:

– И чего вы хотите?

– Напишите про это статью… – сказал Грядкин.

– Чтобы типа все прозрели? – уточнил Бесчетнов.

– Да.

– А если вы и правда все придумали?

– Нет, все так и есть.

– А кто может подтвердить эту историю? Вот этот Бобров – он где?

– Он в этом городе живет, я адрес знаю. Но… Я не ходил туда… – с трудом проговорил Грядкин. – Если идти, значит, надо что-то делать…

Бесчетнов посмотрел на него и понял – что-то делать – это или убить, или изувечить, или надавать Боброву по голове так, чтобы можно было потом на веревке, как быка, притащить его в милицию, где бы Бобров написал свое признание. «Видать, Бобров раза в два шире и выше… – внутренне усмехнулся Бесчетнов, хоть и жаль ему было Грядкина. – Даст ему Бобров по голове и все».

– Телефон его недоступен… – сказал Грядкин. – Я подходил к дому, смотрел…

Глаза у него в этот момент были дикие. «Если бы был сейчас перед ним Бобров, так кинулся бы и загрыз»… – подумал Бесчетнов.

– Ладно, возьмусь я за ваше безнадежное дело… – сказал Бесчетнов. – Идите, и позвоните мне послезавтра с утра.

Грядкин встал. Ему казалось, что надо еще что-то сказать, но он не знал, что. Он тихо вышел и затворил за собой дверь.

Бесчетнов дождался, пока его шаги не затихнут, повернулся на кресле к Петрушкину и спросил:

– Ну что, Леха, как тебе кажется – врет или не врет?

– Врет или нет, не знаю, но шансов у него мало… – заявил Петрушкин.

– Да это понятно… – сказал Бесчетнов. – Но за кем правда-то?

– Ну ты спросил! – хохотнул Петрушкин.

– А я ему верю! – заявила девушка. Это была Наташа Зощенко. От рассказа Грядкина на глазах ее были слезы. – Даже если он врет, то для спасения любимой.

– А я вот думаю, не в любви дело! – бухнул Петрушкин, вообще скептически относившийся к идее существования любви.

– А в чем? – спросил Бесчетнов.

– Денег он хочет, денег!

– Это как же? – удивился Бесчетнов.

– А вот так! – Петрушкин увлекся. – Если он отстоит свою позицию, она выходит, потом она подает в суд на всю уголовно-исполнительную систему и выигрывает кучу денег, а там уже они делят!

– Дааа… – протянул Бесчетнов, отваливаясь на спинку кресла. – Какие жирные тараканы у тебя в голове! Чем кормишь? Или ты фильмов про Америку насмотрелся? Этому бедолаге, чтобы его жена вышла из тюрьмы, надо положить полжизни. А чтобы выжать из УФСИНа деньги, жизни может и не хватить.

– Вот именно! – поддержала его Наташа. – Почему люди не могут отнестись к подобным ситуациям просто с уважением?

– Если не деньги, то тогда зачем это ему? – ехидно спросил Петрушкин.

– Великая сила любви! – развел руками Бесчетнов.

– Да брось! – махнул рукой Петрушкин.

– Ничего не брось! Это любовь! – вскипела Наташа.

– А других объяснений нет… – поддержал Бесчетнов.

– Ну а что это за любовь? Кому он сделает лучше? Ее выпустят, а его посадят! – сказал Петрушкин. – Вот так и будут друг друга из зоны ждать.

– Не скажи… – покачал пальцем Бесчетнов. – Вот я недавно писал про убийство в деревне. Там была пьянка, дочка зарезала своего сожителя, а менты взяли ее отца, да на него всю вину и взвалили. Он в крови был, вот они его и взяли, по голове побили, он все и подписал. А потом дочка созналась. А у ментов крыть нечем – они даже с ножа отпечатки пальцев не сняли и нож с места убийства не изъяли. В общем, дело развалилось. Отца выпустили, а дочку не посадили – доказательств-то нет. И здесь может быть также.

– А он сам-то за что сидел? – спросил Петрушкин, пропустивший эту часть рассказа Грядкина.

– Мошенничество. Схему разработал, в одном месте брал товар, в другом продавал, а деньги себе… – ответил Бесчетнов.

– Хитрый… – с уважением сказал Петрушкин.

– Дурной… – не поддержал его Бесчетнов. – Я ему говорю: «Вы на что надеялись-то?!». А он мне: «Ну, при определенном раскладе…». То есть, он думал, что его могут еще и не поймать…

– Ну ведь могли и не поймать? – заинтересованно спросил Петрушкин.

– Ну могли. Если бы он украл миллиард или если бы делился с кем-нибудь… – ответил на это Бесчетнов. – Но он же работал чисто на себя. Вот на таких себе милиция и делает план раскрытий. Вот ты мне поясни, Леха, откуда эта надежда на «определенный расклад»?

– А ты чего хочешь? – пожал плечами Петрушкин. – Люди с утра до вечера смотрят про то, как кто-то ворует. У нас поговорки какие? «Не украдешь – не проживешь». Это как бы шутка. Имеется в виду, что на самом-то деле мы люди честные, просто юмор у нас такой. Это мы с тобой, люди взрослые, еще помним другие шутки. А этот парень только на таких и вырос.

– Вот иногда ты дело говоришь, Леха… – сказал Бесчетнов. – Уважаю.

– А то! – польщенно отозвался Петрушкин. – Нынче же если человека милиция забирает за воровство или мошенничество, человек искренне не понимает – за что? Он же всего-навсего жил как все. Он не воровал – он «крутился»… Ну и опять же: почему всем можно, а мне нельзя?

– Ну да… – хмыкнул Бесчетнов. – Раньше на красный свет ездили только «Ленд-Круизеры», а теперь и дедки на «Москвичах». И как быть?

– Совесть должна быть у человека! – убежденно ответил Петрушкин.

– Так она у этого парня есть… – сказал Бесчетнов.

– А тут как в театре: реплики надо вовремя подавать! – пояснил Петрушкин, иногда писавший про театр. – Когда он воровал, она у него молчала. А проснулась в тот момент, когда от нее всем одно только расстройство: и ему самому, и этой его бабе. Да и ладно бы хоть им. Но ведь еще куча разных следователей, прокуроров и судей сейчас желают ему провалиться пропадом. Люди за это время на повышение пошли, звездочки на погоны новые нацепили, а тут он со своей совестью нарисовался!

– И что думаешь? – спросил Бесчетнов, становясь хмурым.

– Да ничего хорошего… – ответил Петрушкин. – Помяни мое слово – найдут у него наркотиков килограмм. Скоро не он жену из колонии ждать будет, а она его.

– Типун вам на язык! – сказала Наташа, до сих пор молчавшая. Петрушкин только пожал в ответ плечами. Бесчетнов нахмурился еще сильнее, достал из пачки еще одну сигарету и начал мять ее желтыми пальцами.

Глава 6

– Закрутила ты свою жизнь, как роман… – сказала Лариса Степановна Ирине, когда та вернулась в барак после трехдневного свидания с Грядкиным. – Чисто «Анна Каренина»… Только для нас, бедных.

– Какая там «Анна Каренина», – отмахнулась Ирина, смутно помнившая эту историю, скорее даже не по книге, а по фильму. – Они вон как жили. Я бы тоже так пострадала – с прислугой-то, да с их деньгами…

– А я вот не помню, какая такая Анна Каренина, расскажите, Лариса Степановна! – закричала Елена, небольшая юркая девчонка еще школьных лет, сидевшая за наркотики. Тут же и цыганки (в их отряде было несколько молодых цыганок, некоторые из них даже грамоты не знали и ходили в тюремной школе в первый класс) закричали, что хотят про Анну Каренину. Лариса Семеновна нередко рассказывала подругам по несчастью книги. Эти истории гипнотизировали женщин. В тюрьме, как в любом другом месте, где на человека давит невероятное напряжение, складывающееся из неволи, одиночества на людях, нервной и физической усталости, необходимости постоянно контролировать себя, восприятие обострено до предела. Воображению людей в неволе позавидует любой импрессионист: мозг додумывает и разукрашивает любую историю самыми удивительными красками. Анна Каренина сама по себе не впечатлила девчонок – было бы из-за чего под поезд бросаться! Но, сошлись все, сходство этой истории с историей Ирины имелось.

– Вот этот твой, Грядкин, сбил тебя, Ирина, с панталыку, как этот, как его, Вронский… – заявила Елена. – Вот сейчас он еще и женился на тебе – уж извини, все равно не пойму – зачем…

– Нет, девочки, это как раз понятно… – ответила Лариса Степановна. Все прислушались, а первой Ирина, которая и сама не понимала, зачем Грядкину эта свадьба. – Он и для нее это делает – показывает, что, мол, я с тобой, не брошу. И для себя: чтобы посильнее себя к ней привязать. Он теперь женатый человек. Должен свою жену из беды выручать. Ну и чисто практически – теперь он может приезжать к ней на долгосрочные свидания.

– А правда, Ирина, что он написал заяву, будто это не ты мужа зарезала, а он? – вдруг высунулась из-за женщин Настя, бывшая студентка, бывшая манекенщица (она-то и подбивала то и дело девчонок бегать по утрам).

– Ну написал… – нехотя ответила Ирина.

– Ого! – зашумели бабы – все же хоть и не нравился им Грядкин заочно, но за такой поступок они уже готовы были многое ему простить.

– И что ж теперь будет? – спросила Настя. Глаза ее горели от любопытства: еще бы, это тебе не Анна Каренина, это жизнь.

– Да кто же знает… – ответила Ирина. – Главное, я не понимаю – зачем? Чего уж теперь?

– Есть такое слово – самоуважение… – сказала Лариса Степановна. – Твой Грядкин готов в тюрьму сесть, только бы доказать, что он человек.

– Вот он себе докажет, а Ирине хуже сделает… – убежденно сказала Настя.

Женщины погудели еще и разошлись.

На следующий день Ирина, улучив момент, пошла в библиотеку и спросила там «Анну Каренину». Книжка оказалась такой толстой, что Ирина засомневалась – как же такое читать? Потом начала. Уже первые строчки – про то, что каждая несчастная семья несчастлива по-своему – показались ей странными. «Чего ж там… – подумала она. – Наркотики и пьянка – вот тебе и несчастная семья, у всех одно»… Но потом книжка увлекла ее. Во Вронском было мало от Грядкина, а сравнивая Каренина и Радостева Ирина и вовсе смеялась – уж так не похож был ее муж на этого чопорного старика. «А поди ж ты, Каренин-то простил Анну… – вдруг подумала она при этом. – А Сашка-то скорее убил бы меня. Да и сам по пьянке не понял бы, что убил. Может, только в тюрьме бы и протрезвел…».

«Вронский бегал за ней долго, так и Коля вокруг меня вон сколько танцы танцевал… Анна с Вронским по Европам путешествуют, а мы с Колей – по Сибири…» – подумала она, вспомнив, как Грядкин колесил по разным городам, как жили они по красивым гостиницам и ходили по дорогим магазинам.

Зато про Анну и Сережу она читала, едва видя страницы от слез. Ее поразило, что Сереже в момент встречи Анны и Вронского было восемь лет – почти как Мишке. Ее потрясло, что Анна, приехав, чтобы увидеться с сыном, представляет его себе маленьким, и вдруг видит его повзрослевшим. «И я ведь так же – уже какой год Мишку-то помню пятнадцати лет. А ему, выйду, будет уже двадцать четыре». Сережа любил Анну, Мишка же за все эти годы ни разу не приехал на свидание, и прислал только два коротких – в пять строк – письма.

То, что Вронский в книжке сам устал от Анны и стал отдаляться от нее, напугало Ирину, но не очень. «Если жизнь такая, что бьет тебя каждый день молотком по голове, так надо быть и к тому готовой, что надоест это мужику…» – вдруг подумала она.

Ей стало интересно – вдруг да ответит ей эта книжка на вопрос – как быть? Однако в конце Анна вдруг бросилась под поезд – как показалось Ирине, ни с того, ни с сего.

«Не знала горя баба… – подумала она. – Не хлебала его нашей деревянной ложкой».

Зачем в романе нужен Левин и его жена Кити, Ирина не очень-то поняла – уж слишком они были счастливы в жизни, так счастливы, что из знакомых ей людей Ирине и сравнить их было не с кем. Ирина решила, что таких людей и в те времена не было, и писатель просто их придумал, чтобы роман был толще, и после этого страницы с Левиными перелистывала.

Глава 7

Через несколько дней начальница отряда, та самая, что принесла на свадьбу платье, после утреннего построения вдруг отозвала Ирину в сторону.

– Слушай, Радостева… – начала она.

– Грядкина я теперь… – усмехнулась Ирина.

– А, да. Грядкина… – поправилась начальница. – Твой-то не утих… – эти слова она сказала как-то и удивленно, и одобрительно. – Звонили сегодня из управления, на днях приедут журналисты. Главный повод – про учреждение наше рассказать, как вы тут живете. Но и к тебе журналисты подойдут. На жалость давить будут. Так что ты подумай, что и как им говорить. И смотри, используй это на все сто. Других возможностей не будет. Нам и так за такие штуки может влететь всем, снизу доверху…

Начальница пошла прочь. Ирина удивленно смотрела ей вслед. Она уже давно переставала понимать этот мир. Вот вроде и в тюрьме – а людей она встречала здесь получше тех, что были на воле. И начальнице этой – какое вроде бы дело до бабы-зэчки? «Или и на них действует тюрьма? – подумала Ирина, имея в виду охрану и офицеров. – С нами же вместе сидят, только ночуют дома».

Через несколько дней журналистов и правда привезли. Ирина была на своей работе в пекарне. Из окна она видела, как большая толпа разного народу прошла мимо пекарни. «Пронесло…» – подумала она, не зная, огорчаться ей или радоваться. Но тут дверь пекарни открылась и вошел один из офицеров колонии. С ним был еще один незнакомый Ирине офицер, полненький, краснолицый, с усами подковой, а сзади них – мужчина лет сорока, с темным лицом и темными волосами.

– Вот это Ирина Радостева… – сказал офицер колонии. – Вернее, уже Грядкина.

– Хорошо… – сказал темнолицый мужчина и глянул на Ирину быстро, но очень внимательно, так, словно пробуравил ее насквозь.

– Я Юрий Бесчетнов из газеты «Правда края»… – быстро проговорил он. – Ваш муж пришел к нам, рассказал свою историю. Теперь хотелось бы с вами поговорить…

– Ну давайте, поговорим…

Тут офицер, тот, который был Ирине незнаком, подошел к журналисту и быстро сказал:

– Юра, вообще-то при беседе должен кто-то из сотрудников присутствовать…

– Не вопрос… – ответил Бесчетнов.

Офицер помялся, но все же вышел из пекарни и стоял теперь в дверях.

«Как на шухере…» – внутренне усмехнулась Ирина.

– Как вам здесь? – спросил Бесчетнов.

– Как всем… – пожала плечами Ирина. – Надоело. Хочется домой. Хотя привыкла.

– Вы помните тот день, когда был убит муж? Тот момент? – спросил Бесчетнов.

– Да… – ответила она.

– Вы видели, что это Грядкин держал нож?

– Да.

– А почему суд не поверил в самооборону? Было же время хорошенько подумать, как говорить…

– Я видно так говорила, что все запутала. Я же была в таком состоянии…

Она усмехнулась…

«Да… – подумал Бесчетнов. – Какое там время. Привезли в РОВД и давай ломать через коленку. Она спьяну и наплела всего подряд»… Он вдруг подумал, что в самой по себе криминальной истории вряд ли выяснится что-то новое. «Надо за любовь поговорить…» – решил он.

– Расскажите, как вы познакомились с Грядкиным…

– Мы случайно с ним познакомились. В 1997 году. С 2004 года начались близкие отношения… – сказала она. «А Грядкин-то говорил, что с 2002-го…» – подумал Бесчетнов.

– А от мужа чего не ушли?

– Не знаю… – она пожала плечами, подумала и добавила: – Из-за сына.

– Сын к вам не ездит?

– Нет. Писала ему. Но… Пару раз он отвечал: «Здравствуй, мама, у меня все хорошо».

После каждой фразы она умолкала и тени воспоминаний пробегали по ее лицу.

Обычно Бесчетнов давал паузе повисеть – вдруг да скажет человек еще чего-нибудь. Но тут в голове у него тикал секундомер.

– Когда Николай зарабатывал большие деньги, понимали, что это от мошенничества?

– Нет. Думала – коммерция хорошо идет. Когда он попался, я удивилась.

– Не было мысли – пусть сидит? Забыть про него?

– Нет.

– С какого момента муж начал догадываться, что у вас кто-то есть?

– Думаю, с 2005 года. До этого я и не думала, что он так бурно будет реагировать. Он меня никогда не ревновал. Я жила как хотела. Бутылка ему нравилась больше меня. Потом я собралась ехать к Николаю, и он узнал, что Николай сидит. Он меня бил. Я обращалась в милицию. Мне говорили: «Разбирайтесь сами». Ну вот и разобрались.

– Как вы восприняли, когда Грядкин вам жениться предложил? – спросил Бесчетнов. Ему хотелось добыть красок для своего материала, но женщина напротив него оказалась немногословная – краски не выдавливались.

– Еще в СИЗО хотели расписаться. Я думала, он отсидит – забудет. Я удивилась, когда он приехал. Думала, молодой парень, освободится – начнет новую жизнь.

– Когда предложил, долго думали?

– Сначала сказала «да», а потом думала долго. Говорила: «Зачем я тебе такая?». Он говорит: «Люблю».

– Любит? – спросил Бесчетнов. Он чувствовал, что вокруг настала необыкновенная тишина. Какая-то бабка, еще одна работница пекарни, горестно смотрела на Ирину. Стоявший в дверях усатый офицер замер, ловя каждое слово и одновременно сторожа – не начали ли их искать?

– Наверно, да… – ответила Ирина.

– А вы?

– Наверно, тоже.

Они помолчали. Бесчетнов смотрел на нее, пытаясь понять, как толковать это «наверное». «Может, уже боится и верить в хорошее-то? – думал он. – Черт, некогда психологию разводить».

– Как вы думаете, затеянный вашим мужем новый процесс чем кончится?

– Даже не знаю… – пожала она плечами.

– Пошли, пошли… – забормотал сзади усатый офицер. – Идут уже сюда!

– Держитесь… – сказал Ирине Бесчетнов. Удачи он желал только тем, к кому относился плохо – после его пожеланий удачи с человеком обычно случались неприятности. С этой же бабенки, видел Бесчетнов, неприятностей уже хватит.

С усатым офицером они быстро вышли на улицу.

– Пойдем, быстрее… – торопил офицер, пресс-секретарь краевого управления Иван Коржавин. Уже когда они влились в стайку журналистов, он пояснил: – Это ж мы контрабандой. Мне ж никто не разрешил. Если бы просто любовь-морковь, это одно. Но этот парень заявление написал, из-за которого головы могут полететь.

– Так не в вашем же ведомстве… – сказал ему Бесчетнов.

– Э, нет… – поморщился Коржавин. – Он же говорит, что и в колонии писал явку с повинной, а ее не приняли. Так что и у нас рыльце в пушку…

– Как думаешь, чем кончится? – спросил его Бесчетнов.

Коржавин пожал плечами.

– По большому счету, ей лучше бы ждать УДО… – сказал он. – УДО по ее статье будет по двум третям – а это еще почти три года сидеть. Много, конечно, но вернее. А вот это заявление… Кто знает, как к нему отнесутся. Вот начнут ей сейчас взыскания каждые две недели объявлять – и не будет ей никакого УДО…

Они прошли еще. Зэчки смотрели на журналистов из-за заборов. Бесчетнов сумрачно посмотрел на них. Как всегда в колонии, ему стало тоскливо.

– Слушай, Юра… – заговорил Коржавин. – А ты когда с ним, с Грядкиным, разговаривал, спросил, почему он не хочет дождаться ее УДО?

– Ага… – ответил Бесчетнов.

– И что он сказал?

– Говорит: «А как я тогда буду ей в глаза смотреть?»..

– Ишь ты… – покрутил головой Коржавин. – Совесть, значит. Вот и загремят они оба с этой его совестью…

«Загремят… – сумрачно подумал Бесчетнов. – Загремят»…

Глава 8

– Да… – сказал мужской голос в трубке. – Добрый день, я Юрий Бесчетнов, корреспондент газеты «Правда края»… – быстро проговорил Бесчетнов. – Мне нужен Игорь Бушуев, начальник уголовного розыска.

– У аппарата… – ответил голос.

«А, так это ты и есть…» – подумал Бесчетнов.

– Вот по такому поводу беспокою… – начал он. – К нам обратился гражданин Грядкин Николай Викторыч. Говорит, что он убил гражданина Радостева.

– Ну и что? – спросил голос.

– Ну так-то ничего… – ответил Бесчетнов. – Только вы за это другого человека посадили.

– Я никого не сажаю… – ответил голос.

– Да я не против… – сказал Бесчетнов. – Вы следствие ведете. И вы так его провели, что посадили не того.

– Слушайте, у меня столько дел, вы думаете я помню, о чем речь? Грядкин, не Грядкин… Радостев…

«Как же, не помнишь… – злорадно подумал Бесчетнов. – После грядкинского заявления поди уже бегаешь по этажам, как ужаленный таракан!».

– А вас что, по заявлению Грядкина не вызывали? – с деланным удивлением спросил он.

В трубке помолчали.

– Ну вызывали… – нехотя ответил голос.

– Ну вот… – удовлетворенно сказал Бесчетнов. – Думаю, вам там все напомнили – и Грядкина, и Радостева, и Ирину Радостеву, которую вы упекли на девять лет.

– Повторяю, не упек! – раздраженно отозвался голос. – Не я. Я вел следствие.

– А вот мне это тоже интересно… – начал Бесчетнов. – Как вы его вели? На ноже отпечатков нет, показания очевидцев расходятся. Почему вы решили, что это вообще она?

– А кто? – поразился Бушуев.

– Ну там же был еще один мужик, тот строитель, которого притащил с собой Радостев…

– Да он был еле живой… – отмахнулся Бушуев. – Где ему?

– Ну так и Радостевой – вы почему решили, что у нее хватило бы сил всадить своему мужику ножик по самую рукоять?

Бушуев замолк. Он помнил, что этот вопрос еще тогда, почти три года назад, беспокоил его. Ножик-то был ого-го, с лезвием длиной сантиметров в тридцать. Бушуев помнил, что и так и эдак примеривал он этот кинжал к Ирине, но никак не верилось, что она способна одним ударом вогнать его в обросшую жиром тушу.

– И вот такой еще вопрос – а следственный эксперимент-то проводили? – как-то ехидно, с издевкой, поинтересовался журналист. – На манекене. Чтобы Радостева показала, как резала, куда ножиком тыкала…

Бушуев угрюмо молчал. Следственного эксперимента он не проводил. Делал перед самим собой и перед другими вид, что и не нужен здесь эксперимент – дело, мол, очевидное. Но если по правде, то понимал он, что в случае с экспериментом провалится все.

– А вам-то какое дело?! – вскипел он. – Суд-то признал.

Бесчетнов на миг онемел. При всей своей многолетней практике он ожидал от следователя чего-нибудь похитрей. Он даже думал, что, может, не всю правду изложил ему Грядкин (Бесчетнов привык, что в подобных ситуациях люди рассказывают только то, что делает их белыми и пушистыми), есть наверняка какая-нибудь деталь, от которой вся история Грядкина поблекнет или хотя бы станет сомнительной. И вот оказывается – нету у Бушуева ничего за душой!

– Суд признал?! – задохнулся Бесчетнов. – Суд? Да при чем здесь суд? Это ты Радостеву посадил на девять лет, ты. Ни хрена из того, что должен был сделать, не сделал, и посадил. Что – суд? Может, судья в этот день с похмелья была или ей у Радостевой не понравился цвет волос. Судья за свое ответит. А вот ты – ты как мог такое дело сдать?

Бушуев смешался – чего это какой-то журналист его жизни учит?

– Да какое уже дело? – заговорил Бушуев. – Баба сама дура – любовника своего выгораживала. Сказала бы, как есть.

– Так ты бы расследовал, как надо, и сам бы все нашел… – ответил ему Бесчетнов. – Бабок бы соседских опросил – уж они-то точно видели, что к Радостевым кто-то приезжал.

Бушуев с тоской подумал, что да – соседей они в тот день опрашивали спустя рукава.

– Если ты чего напишешь, я на тебя в суд подам! – зло сказал Бушуев.

– Ох ты, напугал! – засмеялся Бесчетнов. – Я вот прямо сейчас твою фамилию в газете пропечатаю, да объявлю, чтобы все, кого ты вот так в тюрьму посадил, дали от себе знать. И думаю, у меня через месяц будет материалов тебе лет на десять! Повоюем?

Бушуев бросил трубку. Он смотрел на телефонный аппарат тоскливыми глазами. В голове было пусто. Хотелось напиться.

Бесчетнов, услышав в трубке гудки, захохотал.

– Трубку бросил! – сообщил он смотревшим на него Петрушкину и Наташе.

– И что он тебе сказал? – спросил Петрушкин.

– Да говорит: «Я-то ни при чем, суд признал»… – ответил Бесчетнов.

– Вот гад! – воскликнула Наташа.

– Это да! – поддержал ее Бесчетнов. – Ни хрена, как я понял, во время следствия не сделал, упек тетку в тюрьму и судом теперь прикрывается.

– И что теперь будешь делать? – спросил его Петрушкин.

– Да фиг знает… – озабоченно сказал Бесчетнов и погрузился в свои мысли.

В прокуратуре после заявления Грядкина возбудили дело, и оно, судя по нервному Бушуеву, кое-как, но двигалось. А вот Бобров, которого Бесчетнов попробовал найти по названному Грядкиным адресу, оказалось, помер давно, задолго до того, как ездил с Грядкиным из тюрьмы к Ирины.

«По всему получается, не Бобров это был, а просто жил кто-то по его документам… – думал Бесчетнов. – И поди найди теперь этого толстяка…».

Строитель, которого в тот роковой день привел Радостев, уже и сам сидел за что-то в тюрьме. По плохому знанию русского языка он считал, что сидит как раз за это убийство, что оговорили его проклятые русские, повесили на него чужой грех. «Захочет ли он говорить правду? Да и какая она, правда, теперь у него в голове?» – размышлял Бесчетнов. Оставался еще Мишка, но Бесчетнов думал, что идти к нему уже, пожалуй, бесполезно: все эти годы Мишка жил у Радостевых, и что у него нынче на уме, захочет ли он спасать мать – кто знает?..

Глава 9

– Я тебе говорю: Грядкин – герой нашего времени! – заявил Бесчетнов Коржавину. – Герой!

Они стояли у узкого, протянутого вдоль стены, столика пивнушки. Сама пивнушка представляла собой крашеный синим вагончик, установленный на базарчике недалеко от редакции. В пивнушку эту и Бесчетнов, и Коржавин захаживали не раз. Работавшие здесь по очереди женщины, Татьяна и Вика, знали их, иногда наливали в долг.

Нынче в пивной было пусто. Коржавин зашел под конец рабочего дня к Бесчетнову и выманил его в пивную – идти один не хотел. За первой кружкой пошла вторая, потом третья. Заговорили о Грядкине. Коржавин рассказал, что ему все-таки влетело от начальства за то, что устраивал журналистам беседы с Ириной. Коржавин немного печалился этим нагоняем – он опасался, как бы не погнали со службы. Ему было уже за пятьдесят, судьба его не раз давала крутые повороты, но тогда он был моложе, сильнее. Очередной поворот был не так уж и давно – в девяностые годы Коржавина с женой поперли из районной газеты, где они начали резать правду-матку про районное начальство. Из деревни пришлось уехать. Правда, в городе, к удивлению Коржавина, они устроились даже лучше. Но еще одного виража не хотел.

В конце концов неминуемо заговорили о Грядкине. Тут Бесчетнов и заявил, что Николай – герой нашего времени.

– Аргументируй! – отозвался Коржавин.

– А что тут аргументировать? – удивился Бесчетнов. – Какое время – такие и герои! Главная проблема Грядкина – он не знает, что такое хорошо, а что такое плохо. Ну так никто не знает! Вернее, многие знают, но помалкивают и делают вид, что забыли. А почему?

– И почему? – спросил Коржавин, знавший, что Бесчетнов в любой дискуссии предпочитает монологи.

– Когда восстанавливали экономику, никто не подумал, что надо и душу восстанавливать! – сказал Бесчетнов. – Ей-то, душе человеческой, досталось больше, чем экономике. Миллионы людей писали доносы, миллионы предавали, миллионы по этим доносам шли в тюрьму… Но все думали только про колбасу. Думали – рынок все направит. Ан нет – не все. Вот после 1991 года, когда душа у бывшего советского человека была как чистый лист, надо было на этом листе и писать: не убий, не укради, не делай ближнему своему того, чего не хочешь, чтобы сделали тебе. Но нет – все пустили на самотек. А сейчас столько всего в душе начиркано, что приди Иисус Христос, так даже для Его слова места чистого не найдется…

– Эк ты хватил… – сказал Коржавин.

– Как надо, так и хватил. Ну да, да, сейчас многие ходят в церковь. Спроси человека: «Бог есть?», скажет: «Видимо, есть». «Веришь в Бога?», скажет: «Ну, верю». Но если Бог есть, то есть и вся остальная цепочка: Страшный суд, ад и рай, наказание и награда. А главное – есть бессмертие души. А значит, за грехи в нашей в общем-то короткой жизни душе придется отвечать вечно. Вот этого не говорят детям даже самые мудрые учителя. А зря. Без этого – никак. Без этого даже из самых лучших людей получается Грядкин. Он ведь, с одной стороны, – упорный, трудолюбивый, совестливый. А с другой – мошенник и убийца.

– И что же надо было делать? – спросил Коржавин.

– Надо было с 1991 года Закон Божий в школах учить. Говорить детишкам, что все равны перед Богом – все, и генералы, и губернаторы. Что воровать стыдно. Что надо делать добро – только ради добра стоит жить. А им про что говорят?

– Ну про что-то говорят… – сказал Коржавин, которому был не так уж и интересен этот разговор. – Есть ведь и хорошие учителя.

– Ну да. Только затуркали нынче учителей. Теперь одни слово пискнуть боятся, а других еще самих учить и учить… – ответил Бесчетнов. – Если Бога нет, то все можно и ни за что не стыдно. Вот этот Грядкин – почему он так легко пошел на мошенничество? Потому что никто не сказал ему: нельзя. У нас же как – если все так делают, то можно. Но почему никто не говорит себе: пусть все делают, а я не буду?!

– Боятся тогда не успеть… – засмеялся Коржавин.

– А чего ты хочешь, Юра… – заговорила от прилавка Татьяна, уже давно с интересом прислушивавшаяся к разговору. – По телевидению – то криминал, то суд. Вот я когда в школе училась, так у нас в классе висел стенд «Моральный кодекс строителя коммунизма»: кто не работает, тот не ест; каждый за всех, все за одного; человек человеку друг, товарищ и брат. Нет-нет да и прочитаешь.

– Вот именно… – сказал Бесчетнов. – А сейчас общественность (он выговорил это слово как-то особо издевательски) спорит, можно ли в школе преподавать Закон Божий. То есть можно ли в школе говорить детям: «Не убий, не укради, возлюби ближнего своего как самого себя»? Про жуликов – в лучшее время, а о божественном митрополит Кирилл – раз в неделю, в субботу, в 8 утра, когда самый сон…

– Так это поди рейтинги… – сказал Коржавин.

– При советской власти отличные рейтинги были у ливерной колбасы – потому что другой не было! – внушительно проговорил Бесчетнов, и все засмеялись.

– Это да… – покрутил головой Коржавин.

– Может, если бы народу показывали что-нибудь хорошее, так ему бы и понравилось? – предположил Бесчетнов.

– А ты думаешь, наш народ еще можно перевоспитать? – вдруг серьезно спросил его Коржавин.

Бесчетнов усмехнулся.

– Знаешь, про что была моя первая заметка в газете? – спросил он. Коржавин помотал головой – откуда?

– В конце советских времен ехал я в автобусе, и залезла тетка с полными сумками колбасы. А времена были уже голодные! Ее спрашивают: откуда, мол, такое добро? А она так беззаботно: да вот через забор с мясокомбината перебросили. Я говорю: так вы же, тетенька, украли! Она как взвилась: ты, мол, молодой еще, меня жизни учить. И что меня удивило – остальные-то стояли молчком. А постарше меня были. Вот в школе учили нас, что при советской власти создан будет человек нового типа. И создали. Это человек такой: он не думает, не спрашивает, не бузит, не митингует, ничего для себя не требует. Он привык жить на самообеспечении: чуток заработает, чуток украдет. Но советская власть кончилась, а советские люди-то остались!

– Чем же тебе Грядкин советский человек? – спросил удивленный Коржавин. – Что-то я тебя тут не пойму…

– Да тем, что привык жить в стаде. Куда отара, туда и он… – грустно ответил Бесчетнов. – Да и не о нем ведь одном речь. Все – стадо. Всем – по фиг. Тот же Бушуев: подумал бы – ведь по человеку на танке катается. Но нет, он знает, что за нераскрытое преступление с него премию снимут. И вот, чтобы он получил рублей сто, Радостеву посадили на девять лет. Он бы подумал – стоит жизнь человеческая этих ста рублей?

– И что делать? – грустно спросил Коржавин.

– Что делать, что делать… – пробормотал Бесчетнов. – Надо поставить наконец все на свои места. Судить и сажать надо за честность!

Коржавин только крякнул. Татьяна у прилавка засмеялась.

– А что? – спросил их Бесчетнов, будто даже и удивленный их реакцией. – Это ведь логично: преступление – это нарушение общественных норм, а про наши нормы уже как-то неудобно говорить. Сказки, где добро побеждает зло, сжечь. Разговоры о морали, совести, нравственности запретить как вредные, разлагающие молодое поколение. А то вот услышит пацан в промежутке между радио «Шансон» и сериалом «Зона» слова «душа обязана трудиться» да и вдруг задумается – кака така душа? А если задумается не он один? И главное, понимают ведь и начальники наши, что совесть нужна.

– Думаешь, понимают? – спросил Коржавин.

– Понимают… – покачал желтым от табака пальцем Бесчетнов. – Если все на деньгах, так всегда найдется тот, кто предложит больше. Человека должно держать еще что-то, кроме денег. Вот сейчас говорят – патриотизм. Надо, мол, родину любить.

– А ты думаешь – не надо? – с любопытством спросил Коржавин.

– А пусть она меня сначала полюбит! – ответил Бесчетнов, слегка даже стукнув по столику ладонью. – И вон того Грядкина. И тебя. И Татьяну. Ты, Татьяна, сколько уже гражданство оформить не можешь?

– Да уж пять лет… – со вздохом ответила Татьяна, несколько лет назад переехавшая в Россию из Казахстана и с тех пор кое-как мыкавшаяся по разным углам. – Ни статуса переселенца не дают, ни гражданства.

– Вооот! – протянул Бесчетнов, снова подняв над головой палец. – Любовь-то должна быть взаимной. Помнят те, кто наверху, про совесть, знают, что она нужна человеку, да одновременно страшно ее боятся. А ну как проснется завтра совесть у всех россиян – как же они будут терпеть то, что сейчас в стране творится?

– Сложно с тобой пить… – грустно сказал Коржавин. – А если я сейчас над своей жизнью задумаюсь? Пиво-то поперек горла и встанет…

– Брось, все нормально у тебя в жизни…

– сказал Бесчетнов, знавший историю Коржавина и даже помогавший ему устроиться в городе.

– Вот почему такие вопросы решают в пивнушках, а не на телевидении, например? – спросил Коржавин.

– Да потому, что когда человек выпьет, его отпускает, и маска с него слезает… – ответил Бесчетнов. – Вот выпьет человек, и понимает: так жить нельзя. А протрезвеет, и сразу думает: да нет, можно. Опять же, кредиты, ипотеки – столько всего, разогнуться некогда. Чтобы о смысле жизни задумываться, время нужно. А у кого оно сейчас есть? Потому и книжки сейчас тонкие – что книжку читать, что в носу ковыряться, по времени одинаково. А вот «Война и мир» у Толстого – четыре тома. Представь, сколько у людей было времени на разные мысли ….

– Ну и не больно-то им это помогло – заметил Коржавин. – Вон ведь чем кончилось в 17-м году.

– Тогда – не кончилось… – сказал Бесчетнов. – Это сейчас кончается. Можно было после 91-го года повернуть вспять, а не повернули. Как писал Довлатов: «Рожденный ползать летать не хочет!». Оскотинился человек, а признавать этого не желает. Не охота нынче человеку быть человеком.

– Эк ты загнул! – сказал Коржавин.

– А что – нет? – спросил Бесчетнов. – Сам говоришь – влетело тебе за то, что мне и телевизионщикам встречу с Радостевой организовал. Вроде и малость требовалась от твоих генералов – закрой глаза, сделай вид, что не заметил, а даже на это духу не хватило.

– Это да… – поцокал языком Коржавин, снова переживая нагоняй от генерала. – Это да… Как он на меня кричал…

– Забей! – сказал ему Бесчетнов. – Ты сделал доброе дело, и тебе это зачтется!

– Ну ладно, коли так… – со вздохом сказал Коржавин.

Глава 10

Грядкин остановившимися глазами смотрел в окно. За окном шел весенний дождь, но Грядкин не видел его. За его спиной была комната, которую он снял еще на те деньги, что заплатили ему при освобождении. Комната была в поделенной на коммуналку квартире. Когда Грядкин зашел сюда в первый раз, его поразили вылезавшие из разных закутков старушки.

Они были иссохшиеся, как тараканьи трупы. Грядкина первое время передергивало от них, от их запаха, от их шарканья. Потом стало все равно.

Он пытался найти в городе работу. Ходил по автомастерским, но машин, с которыми он был знаком – советских «Жигулей» и «Москвичей» – оставалось все меньше, и те, кто на них еще ездил, были уже отборный народ, и в деле ремонта зачастую дали бы фору любой мастерской. Иномарки же Грядкин не знал, а учить его никто не собирался.

Кое-как он зарабатывал какие-то гроши на перепродаже запчастей. Жил впроголодь – едва ли не с одним куском хлеба в день. Каждый свой грош он откладывал на передачу для Ирины. Сегодня с утра, собрав то, на что хватило денег, он поехал к ней в колонию. Надеялся, что им дадут свидание. Свидание не дали – инспектор сказал, что Ирина в штрафном изоляторе.

Грядкин, который за все эти месяцы не получил от закона ни одного ответа на свое заявление, понял, что вот это и есть ответ. «С нее начали, а мной закончат… – думал Грядкин, глядя в окно невидящими глазами. – Ей еще семь лет сидеть, что же с ней будет, если они ее теперь будут по ШИЗО таскать?!».. Ему стало страшно и больно. Грядкин заплакал и не почувствовал это. Он видел свое отражение в стекле, но ему казалось, что это не слезы текут по щекам – это капли дождя стекают по его отражению.

«Ничего не вышло… Ничего…» – подумал он. Он вдруг осмелился и начал мечтать – о том, как все могло бы быть хорошо: Ирина, их дом, их дети. «Еще собаку завели бы… – подумал он, улыбаясь незаметно для себя. – Да дети еще и кошек попросили бы, дети всегда котят таскают… Я бы с пацанами в машине копался, а Ирина учила бы девчонок шить». В мечтах у Грядкина была большая семья – он и сам не мог сосчитать, сколько детей с криками и смехом бегают по воображаемой им лужайке перед воображаемым им домом. Но вдруг картинка пропала и осталась только смертная тоска.

«Одно горе ей от меня… – подумал Грядкин. – „Было ли у нас хоть пятнадцать минут счастья на круг?!“ – вспомнил он ее слова. – Было, любимая, было, было и больше. Не зарываться бы мне, не торопиться. Жил бы спокойно. Куда я торопился? Зачем за деньгами бегал? Вот башку и расшиб. И хорошо бы только себе. Но еще и ей».

Он вдруг подумал – сколько же он всего натворил? Он, ни разу в жизни никому не хотевший зла, ни разу никому не сделал добра… От этой мысли ему стало физически больно. «Отец умер, мать на таблетках, Радостев убит, Ирина в тюрьме, Мишке жизнь сломал, сам как бомж… – с ужасом думал он. – Как так вышло? Если бы я по городу бегал с топором, и то не успел бы столько натворить».

Он медленно оделся, взял большую клетчатую сумку с неотданной ирининой передачей, и вышел из дома. Он пошел на вокзал – благо до него было рукой подать. На вокзале он отыскал каких-то бомжей и отдал им сумку. Потом вошел в здание вокзала, купил в ларьке ручку, тетрадку и конверт и долго писал письмо. Потом он сбросил его в почтовый ящик, а затем вышел на тянувшийся над путями пешеходный мост и еще долго стоял на нем, глядя на поезда, слушая скрежет вагонов. Когда начало темнеть, он приметил не спеша двигавшийся по путям поезд, быстро спустился вниз и лег головой на рельсу.

Глава 11

В кармане у Бесчетнова зазвонил телефон.

– Серега, я тут через вокзал домой иду, на путях человек без головы лежит! – весело кричал в трубку Петрушкин.

– Афигеть! – сказал Бесчетнов. – Так ты спустись, посмотри, что там.

– Да мне некогда… – ответил Петрушкин. – Дома ждут. Но ты успеешь – здесь еще даже ментов нет.

Бесчетнов вскочил и начал одевать куртку.

– Ты куда? – спросила его Наташа.

– Да на вокзале кого-то зарезало на путях… – ответил Бесчетнов, проверяя по карманам, при нем ли блокнот и ручка.

– А можно с тобой? – спросила Наташа.

– Что за странная любовь к покойникам? – поддразнил ее Бесчетнов. – Ну поехали.

Втроем с фотографом Трофимовым они быстро доехали до вокзала на редакционной машине, прошли через вокзал и вышли на перрон. В начинавшихся уже сумерках Бесчетнов увидел возле будки людей в оранжевых жилетах и пошел к ним. Инстинкт не обманул его – путейские рабочие как раз курили, глядя на покойника и поджидая ментов.

Тело в черной куртке лежало вплотную к рельсам. Вся кровь ушла под грудь. Между рельсами на щебенке стояла на шее отрезанная голова. Наташа, как увидела голову, ахнула и зажала ладонью рот.

– Я же говорил, Наташечка… – насмешливо проговорил Бесчетнов. Тут он прошел так, что увидел лицо. Страшные глаза Грядкина смотрели на него в упор.

– Твою мать… – сказал Бесчетнов. – Твою мать… Трофим, снимай все!

– А ты чего, его знаешь? – удивленно спросил фотограф.

– Да это же тот, который ходил к нам, говорил, что это он убил, а жена за это убийство сидит!

– Да не, не похож! – покрутил головой Трофим.

– Ты уж извини, но если тебе поезд башку отрежет, ты тоже вряд ли будешь на себя похож…

– Сплюнь, скажешь тоже! – заплевался Трофим. Он присел на корточки прямо перед лицом несчастного Грядкина и фотографировал его в упор: если бы Грядкин был жив, он бы неминуемо моргнул от вспышки. – А ты как думаешь – он сам?

– Ну трудно предположить, что его вот выложили и держали здесь… – ответил Бесчетнов. «Пережевала тебя, Коля Грядкин, наша хренова страна, и выплюнула… – думал Бесчетнов, глядя в мертвые глаза. – Ты уж извини меня. Не помог я тебе. Не помог…». Статью он написал, она вышла, но никакой реакции не было – как в песок.

– Могли напоить и положить. Могли по башке дать и положить. Вариантов куча… – сказал фотограф.

– Могли… – сказал Бесчетнов. – А скорее, понял он, что ничего у него не выйдет, и сам себя приговорил.

– За убийство того алкаша?

– Да алкаш-то, думаю, ему побоку. За любовь. За любовь… – сказал Бесчетнов.

– Выпьем за любовь… – с усмешкой сказал Трофим, пристраиваясь фотографировать тело и жалея, что кровь из-под него не вытекла на щебенку – с кровью снимок был бы эффектнее. Через пути пробирались линейные милиционеры, и девушка в джинсах из транспортной прокуратуры…

Глава 12

«Ирина, прости меня, ничего у меня не вышло. Я сел не в свою грядку и не прижился. Я виноват перед тобой и отвечу по самой высшей мерке. Я загубил твою жизнь, а моя мне без тебя не нужна. Я причина всех твоих проблем, думаю, без меня все от тебя отцепятся, и будет тебе УДО. Ты забудь меня, вот сразу после этого письма. В конце концов, я и правда всего лишь глупый пацан, все время витавший в облаках и строивший воздушные замки. Мне не для кого жить, кроме тебя, а тебе я причиняю только горе. Желаю тебе счастья, ты еще молодая и оно у тебя будет. А я чувствую себя стариком, которому уже незачем жить на свете. Прощай. Разлюби меня и забудь. Просто прохожий Коля Грядкин»…

Ирина читала это, глотала слезы.

– Ты чего, подруга? – спросила ее Елена.

– Коля… Коля… Письмо прислал… – ответила Ирина.

– И чего? Говорит: все, мол, не нужна ты мне больше, нашел молодую? Ну я так и знала! – сказала Елена. – Только по штрафным изоляторам из-за этого говнюка тебя мытарят. Наплюй. У тебя этих мужиков будет…

– Нету Коли… – сказала Ирина. – Нету.

Она протянула письмо. Елена читала, глядя на него расширяющимися от ужаса глазами.

– Вот ни фига себе, вот учудил Коля-Николай… – сказала она. – Ты думаешь, не пошутил?

– Думаю, не пошутил… – сказала Ирина.

Через два дня ее известили, что ее муж, Николай Грядкин, попал под поезд.

В колонии покончить с собой можно, но нелегко. Сначала Ирине это не удалось, а потом уже не было сил. Из нее будто вынули что-то. Она и сама не знала, жила ли она эти годы. Дни проскальзывали за днями. Она летела сквозь время, не замечая его, лишь иногда, по снегу, понимая, что наступила зима, а по цветкам на клумбах – что пришло лето. Она была поглощена своими мыслями – о Коле, о себе, о себе и Коле. Она вроде и не сошла с ума, но забыла, что он умер, и вместе с тем знала, что он не придет. При этом у нее не было на него обиды – она откуда-то знала, что он не может придти.

То ли в высших сферах, а то ли просто в управлении решили, видать, что с нее хватит: ее выпустили условно-досрочно. Однажды летом она вышла за ворота колонии с чемоданчиком и некоторым количеством денег в кармане. Коля почему-то не встречал ее, но она не обиделась – подумала, что встретит. Она поехала в город. Какая-то сила вела ее, и вдруг Ирина увидела себя на железнодорожном вокзале, чувствуя, что ей здесь что-то надо найти, но не помня – что. Она стояла на перроне, оглядываясь. Люди текли мимо нее, удивленно глядя на эту женщину, выглядевшую, словно потерявшийся ребенок. В конце концов к ней подошел милиционер, спросил документы, и, узнав, что из документов у нее есть только справка об освобождении, велел валить отсюда подальше.

Она помнила, что у нее есть еще дело. Она поехала к сыну. Мишка все эти годы жил у Ольги Радостевой. Когда Ирина позвонила в дверь, именно Ольга открыла ей.

– Ого! – сказала Ольга. – Какие люди! И у тебя еще хватает наглости сюда заявляться?!

– Здравствуй, Оля… – ответила Ирина, этим обращением поразив сноху. – Позови Мишу, будь добра.

Но Мишка уже и сам вышел.

– Теть Оль, пусть войдет… – сказал он.

Ольга, что-то ворча, посторонилась.

Ирина вошла. Перед ней стоял молодой парень, высокий, длинноволосый, синеглазый. Она с трудом поняла, что это и есть Мишка – в ее памяти он все эти годы был хоть и пятнадцатилетним, но ребенком, а тут перед ней стоял другой, взрослый, человек.

– Здравствуйте… – сказал Мишка и протянул ей руку. Он явно не знал, как себя вести. Совершенно не понимала этого и Ирина. Ольга, махнув рукой, велела всем идти на кухню и сказала, что сейчас поставит чай.

– Как ты живешь, Мишенька? – спрашивала Ирина.

– Хорошо. Все нормально у меня… – отвечал Мишка. Он тоже смотрел на нее и не узнавал. В его сознании мама была другая – веселая и молодая. Здесь же сидела усталая женщина непонятного возраста, улыбавшаяся странной улыбкой. Она гладила его по волосам и Мишка делал усилие, чтобы не отдернуть голову. Он чувствовал с удивлением, что ему не по себе.

– Ты учишься, работаешь?

– И учусь, и работаю… – ответил он.

– А где?

– В институте на рекламе. А работаю в имиджевом агентстве…

– В каком агентстве? – удивилась она.

– В имиджевом… – ответил Мишка. Беседа все больше томила его.

– Хорошая должно быть работа… – медленно сказала она. – Чистая…

– Да уж, – не утерпела Ольга. – Под забором мальчишку не оставили!

Но Ирина только посмотрела на нее и ничего не ответила.

– А что это – имидж? – спросила она сына.

– Мам, не притворяйся, будто тебе это интересно… – сказал Мишка.

– Я не притворяюсь. Мне все про тебя интересно. Все же четыре года не виделись… Поговори со мной, сынок…

– О чем? – удивленно спросил он, помолчал и вдруг со смешком спросил: – Как в тюрьме кормят? Как в камере – не обижали?

Она дернулась.

– В камере-то не обижали… – ответила она, разом замкнувшись.

– Ладно, хватит, – сказала Ольга. – Видишь, не нужна ты ему. Иди, иди, все, что ты могла, ты уже сделала…

– За что ты ненавидишь меня? – спросила Ирина. – За то, что я посмела полюбить? За то, что этот мальчик любил меня?

– Полюбить? – вдруг оскалилась Ольга. – Это ты называешь – полюбить? Да трахаться тебе хотелось, молодого мяса попробовать! Как моего брата в койку затащила, так потом и этого несчастного пацана. Полюбить! В тюрьме набралась?! Вы там, знаю, друг другу жалостливые истории рассказываете – и ты, поди, какую-нибудь придумала?! Какая любовь могла быть – у тебя сыну было семь лет! Уж тогда уходила бы что ли – и Сашка был бы жив, и сама бы в тюрьме не сидела. Ты на скольких стульях пыталась усидеть? Ты на сколько караваев рот раззявила?! Полюбить!

Ирина слушала ее молча. Потом так же молча встала, запахнула платок и пошла. Была в ней крошечная, размером с блоху, надежда, что сын выйдет следом и скажет ей хоть что-то, после чего появится надежда на лучшее. Но сын не вышел, хотя шла она так медленно, как только можно идти три метра по «хрущевке». Потом так же медленно она шла по лестнице. Потом она вышла из подъезда и стояла у входных дверей. Никто не выходил.

Она ушла и с тех пор ее не видели здесь больше никогда и ничего о ней не слышали. Умерла ли, сгинула ли, или просто живет где-нибудь в каком-нибудь уголке – никто об этом не знал. Да никому и в голову не приходило интересоваться…

29.08.2011-10.09.2011

Content

Сергей Тепляков
Двуллер-2: Коля-Николай

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12